облако и лунный луч не обратят в таинственное видение? С тяжелой душой ожидала я чуда; дотоле я видела как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, теперь же увижу лицом к лицу. Я вся подалась вперед; я смотрела. - Идет! - крикнул Жозеф Эманюель. Все расступились, пропуская долгожданную Жюстин Мари. В эту минуту как раз мимо проносили светильник; пламя его, затмив бледный месяц, отчетливо высветило решительную сцену. Верно, стоявшие рядом со мной тоже ощущали нетерпенье, хоть и не в такой степени, как я. Верно, даже самые сдержанные тут затаили дыханье. У меня же все оборвалось внутри. Все кончено. Монахиня пришла. Свершилось. Факел горит совсем рядом в руке у служителя; длинный язык пламени чуть не лижет фигуру пришелицы. Какое у нее лицо? В каком она наряде? Кто она такая? В парке нынче столько масок, часы бегут и всеми до того овладел дух веселья и тайны, что объяви я, будто она оказалась вылитой монахиней с чердака, что на ней черная юбка, а на голове белый покров, что она похожа на видение из потустороннего мира - объяви я такое, и вы бы мне поверили, не так ли, любезный читатель? Но к чему уловки? Мы не станем к ним прибегать. Будемте же и далее честно придерживаться бесхитростной правды. Слово "бесхитростная" тут, однако, и не очень подходит. Моим глазам открылось зрелище не совсем простое. Вот она - юная жительница Виллета, девушка только что из пансиона. Она хороша собой и похожа на множество других здешних девиц. Она пышнотела, откормлена, свежа, у нее круглые щеки, добрые глазки, густые волосы. На ней обдуманный наряд. Она не одна; ее свита состоит из трех человек, двое из них стары, и к ним она обращается "mon oncle", "ma tante"*. Она смеется, она щебечет; резвая, веселая, цветущая - она, что называется, настоящая буржуазная красотка. -------------- * Дядюшка, тетушка (фр.). И довольно о "Жюстин Мари"; довольно о призраках и тайне; не то чтоб я разгадала эту последнюю; девушка эта безусловно не моя монахиня; та, кого я видела на чердаке и в саду, была на голову выше ее ростом. Мы насмотрелись на городскую красотку; мы с любопытством взглянули на почтенных тетушку и дядюшку. Не пора ли бросить взор на третье лицо в ее свите? Не пора ли удостоить его внимания? Займемся же им, мой читатель; он имеет на то права; нам с вами встречать его не впервой. Я изо всех сил сжала руки и глубоко заглотнула воздух; я сдержала крик, так и рвавшийся из моей груди; я молчала, как каменная; но я его узнала; хоть глаза мои плохо видели после стольких пролитых слез, я узнала его. Говорили, что он отплывает на "Антиге". Мадам Бек так говорила. Она солгала или сказала в свое время правду, но когда обстоятельства переменились, не удосужилась о том сообщить. "Антига" ушла, а Поль Эманюель стоял тут как тут. Обрадовалась ли я? У меня словно гора с плеч свалилась. Но стоило ли мне радоваться? Не знаю. Какими обстоятельствами вызвана эта оттяжка? Из-за меня ли отсрочил он свой отъезд? А вдруг из-за кого-то другого? Да, но кто же такая, однако, Жюстин Мари? Вы уже знакомы с ней, мой читатель, я видывала ее и прежде; она посещает улицу Фоссет; она частый гость на воскресных приемах у мадам Бек.Она родственница и ей и Уолревенсам; окрестили ее в честь святой монахини, которая, будь она жива, стала бы ей всего лишь тетушкой; фамилия ее Совер; она сирота и наследница большого состояния, а мосье Эманюель ее опекун; говорят, он вдобавок ее крестный. Семейная хунта прочит ее замуж за своего же - но за кого? Вопрос насущный - за кого? Как же я теперь обрадовалась, что снадобье, подмешанное в сладкое питье, возбудило меня и выгнало вон из дому. Всегда, всю жизнь мою я любила правду; я безбоязненно вхожу к ней в храм, я бесстрашно встречаю ее грозный взгляд. О могучая богиня! Облик твой, неясно различимый под покровами, часто пугает нас неопределенностью, но приоткрой свои черты, покажи свое лицо, слепящее безжалостной искренностью, - и мы задохнемся в несказанном ужасе, а задохнувшись, припадем к истокам твоей чистоты; сердца наши содрогнутся, кровь застынет в жилах, но мы сделаемся сильней. Увидеть и узнать худшее - значит победить Страх. Компания, умножась в числе, совсем развеселилась. Мужчины принесли из киоска вина и закуски, все уселись на траве под деревьями; провозглашались тосты; смеялись, острили. Шутили над мосье Эманюелем, больше добродушно, но кое-кто и зло, особенно мадам Бек. Я скоро поняла, что путешествие отложено по собственной его воле, без согласия и даже против желания друзей; "Антига" ушла, и он заказал билет на "Поля и Виргинию", который отправится только через две недели. Они, труня, пытались выведать у него причину задержки, которую он обозначил весьма туманно, как "одно дело, очень для него важное". Но что за дело? Этого не знал никто. Впрочем, одно лицо, кажется, было в него посвящено, хотя бы отчасти. Мосье Поль обменивался значительными взглядами с Жюстин Мари. - La petite va m'aider-n'est ce pas?* - спросил он. -------------- * Малышка мне поможет, правда ведь? (фр.) О господи, и с какой готовностью она ему ответила: - Mais oui, je vous aiderai de tout mon coeur. Vous ferez de moi tout ce que vous voudrez, mon parrain*. -------------- * Конечно, я с радостью вам помогу. Располагайте мною, как вам будет угодно, крестный (фр.). И милый "parrain" взял ее ручку и поднес к своим губам. Я заметила, что юному тевтонцу Генриху Миллеру сцена эта не очень понравилась. Он даже проворчал несколько жалких слов, но мосье Эманюель засмеялся ему в лицо и с безжалостным торжеством победителя притянул к себе свою крестницу. Мосье Эманюель в ту ночь веселился вовсю. Казалось, будущие перемены нисколько не заботили его и не тяготили. Он был душой общества; пожалуй, он даже тиранически направлял других в развлечениях, как и в трудах, но ему охотно уступали пальму первенства. Он всех острее шутил, всех смешней рассказывал забавные случаи, всех заразительней смеялся. Он лез из кожи вон, чтобы всех развлечь, всем угодить; но - о господи! - я заметила, для кого он особенно старался, я видела, у чьих ног лежал он на траве, я видела, чьи плечи он заботливо кутал в шаль, защищая от ночного холода, кого он охранял, лелеял, берег как зеницу ока. Намеки все сыпались, и наконец я поняла, что покуда мосье Поль будет вдалеке, трудясь на благо других, другие, не чуждые благодарности, будут стеречь сокровище, оставляемое им в Европе. Пусть привезет он им из Индии золотые россыпи; в ответ он получит юную невесту с богатым приданым. Что же до святых обетов и постоянства - это позади: цветущее милое Настоящее восторжествовало над Прошлым; и монахиня ведь в конце концов действительно погребена. Да, вот оно как все разрешилось. Предчувствие меня не обмануло; есть предчувствия, какие нас никогда не обманывают; просто сама я ошиблась было в расчетах; не поняв предсказаний оракула, я подумала, что речь в них идет о провидении, тогда как они касались жизни действительной. Я могла бы и дольше наблюдать это зрелище; я могла бы помедлить, покуда не сделаю точных выводов. Иная, пожалуй, сочла бы посылки сомнительными, доказательства скудными; иной скептический ум отнесся бы с недоверием к намеренью человека бедного, бескорыстного и немолодого жениться на своей собственной богатой и юной крестнице; но прочь сомнения, прочь трусливые уловки. Довольно! Пора покориться всесильному факту, единственному нашему властелину, и склонить голову перед неопровержимой Истиной. Я поспешила довериться своим выводам. Я даже судорожно уцепилась за них, как сраженный на поле боя солдат цепляется за рухнувшее рядом с ним знамя. Я отгоняла сомненья, призывала уверенность, и, когда она острыми гвоздями вонзилась мне в сердце, я поднялась, как показалось мне, совершенно обессиленная. Я твердила в ослеплении: "Правда, - ты добрая госпожа для верных своих слуг! Покуда меня угнетала Ложь, как же я страдала! Даже когда притворство сладко льстило моему воображению, и то я казнилась всечасной пыткой. Тешась мыслью, что завоевала его привязанность, я не могла избавиться от ужаса, что вот-вот ее потеряю. Но вот Правда прогнала Притворство, и Лесть, и Надежды, и, наконец-то, я снова свободна!" Свободной женщине оставалось только отправиться к себе, потащить домой свою свободу и начать думать о том, как этой свободой распорядиться. Комедию пока не сыграли до конца. Можно было бы еще полюбоваться на эти милые сельские радости, на нежности в тени дерев. Воображенье мое в тот час работало щедро, напряженно и живо и нарисовало картину самой горячей любви там, где иной, быть может, вообще ничего бы не заметил. Больше я смотреть не хотела.Ясобрала всю свою решимость иболее не собиралась себя переламывать. К тому же сердце мне когтил такой страшный коршун, что я уже не могла оставаться на людях. До той поры, думаю, я не изведала ревности. Я закрывала глаза и затыкала уши, чтобы не наблюдать любви Джона и Полины, но все равно не могла не признать в ней прелести и гармонии. Нынешнее же зрелище оскорбляло меня. Любовь, рожденная лишь красотою, - не по моей части; я ее не понимаю; все это просто не касается до меня; но иная любовь, робко пробудившаяся кжизни после долгой дружбы,закаленная болью, сплавленная с чистой и прочной привязанностью, отчеканенная постоянством, подчинившаяся уму и его законам и достигшая безупречной полноты, Любовь, насмеявшаяся над быстрой и переменчивой Страстью, - такая любовь мне дорога; и я не могу оставаться безучастным свидетелем ни торжества ее, ни того, как ее попирают. Я покинула общество под деревьями, веселую компанию. Было далеко за полночь, концерт окончился, толпа редела. Я вместе с другими направилась к выходу. Оставив озаренный огнями парк и залитый светом Верхний город (до того светлый, будто в Виллете настали белые ночи), я углубилась в темную улочку. Она была даже не совсем темная, ибо ясная луна, такая незаметная среди огней, здесь снова щедро изливала ласковое сияние. Она плыла в высоком небе и спокойно светила оттуда. Музыка и веселье праздника, пламя факелов и блеск фонарей заглушили было ее и затмили, но вот тихость лунного лика вновь восторжествовала над сверканьем и гамом. Гасли фонари; а она, как белая парка{449}, смеялась в вышине. Барабаны и трубы отдудели, отгремели свое, и о них забыли; она же вычерчивала по небу острым лучом свою вечную повесть. Она даеще звезды вдруг показались мне единственными свидетелями и провозвестниками Правды.Ночные небеса озаряли ее царство;неспешно вращались они, медленно приближая ее торжество, и движенье это всегда было, есть и пребудет отныне и до века. Узкие улочки словно замерли; я радуюсь тишине и покою. Время от времени меня обгоняют направляющиеся по домам горожане, но они идут пешком, без грохота и скоро проходят. Ночной пустынный Виллет так нравится мне, что впору и не спешить под крышу, однако же мне надо незаметно лечь в постель до возвращения мадам Бек. Вот всего одна улочка отделяет меня от улицы Фоссет; я сворачиваю в нее, и тут впервые грохот колес нарушает глубокий мирный сон квартала. Карета катит очень быстро. Как громко стучат колеса по булыжной мостовой! Улица узкая, и я осторожно жмусь к стене. Карета мчит мимо, но что же я вижу - или мне это почудилось? Но нет, что-то белое, и точно, мелькнуло в окошке, словно из кареты помахали платочком. Не мне ли предназначался этот привет? Значит, меня узнали? Но кто же мог узнать меня? Это карета ни мосье де Бассомпьера, ни миссис Бреттон; да и улица Крести и "Терраса" совсем в другой стороне, далеко отсюда. Впрочем, у меня уже нет времени строить догадки; надо спешить домой. Я добралась до улицы Фоссет, до пансиона; все тихо; мадам Бек с Дезире еще не вернулись. Я оставила незапертой входную дверь, а вдруг ее заперли? Вдруг ее захлопнуло ветром и щеколда защелкнулась? Тогда уж ничего не поделаешь, тогда - полный провал. Я легонько толкнула дверь; подается ли она? Да, и она подалась, беззвучно, послушно, словно благие силы только и дожидались моего возвращения. Затаив дыханье, я сняла туфли и бесшумно поднялась по лестнице, вошла в спальню и направилась к своей постели. Ах! Я направилась к ней и чуть не вскрикнула - но сдержалась, слава богу! В спальне, во всем доме в тот час царила мертвая тишина. Все спали, и даже дыханья не было слышно. На девятнадцати постелях лежало девятнадцать тел, простертых, недвижных. На моей - двадцатой по счету - никому бы не следовало лежать; я оставила ее пустой и пустой намеревалась найти. Но что же увидела я в тусклом луче, пробивавшемся сквозь плохо задернутые шторы? Что за существо - длинное, плоское, странное - нагло заняло мое ложе? Не грабитель ли пробрался с улицы и затаился, выжидая удобного часа? Черное что-то и - кажется, - даже непохожее на человека! Уж не бродячая ли собака забрела к нам ненароком? Сейчас вскочит, залает на меня! Подойду-ка я. Смелее! Но тут голова у меня закружилась, ибо в свете ночника я различила на своей кровати образ монахини. Крик в ту минуту погубил бы меня. Что бы ни случилось, мне нельзя было ужасаться, кричать, падать в обморок. Я овладела собой; да и нервы мои закалились после последних событий. Еще разгоряченная музыкой, огнями, шумом толпы и подстегнутая новым испытанием, я смело двинулась к призраку. Не проронив ни звука, я бросилась к своей постели; загадочное существо не вскочило, не прыгнуло, не шелохнулось; шевелилась, двигалась и чувствовала лишь одна я, это вдруг подсказал мне безошибочный инстинкт. Я схватила ее - инкубу{451}! Я стащила ее с постели - ведьму! Я тряхнула ее - тайну! И она рухнула на пол и рассыпалась лоскутами и клочьями, и вот уже я попирала ее ногами. Ну полюбуйтесь-ка, опять - голое дерево, Росинант, выведенный из стойла; и обрывки облаков, зыбкий лунный луч. Высокая монахиня оказалась длинным бруском, окутанным длинной черной робой и искусно украшенным белой вуалью. Одежда, как ни странно, была подлинная монашеская одежда, и чья-то ловкая рука хитро приладила ее на брусе, обманывая взоры. Откуда взялась эта одежда? Кто все подстроил? Я терялась в догадках. К вуали был пришпилен листок бумаги, на котором чье-то насмешливое перо вывело следующие слова: "Монахиня с чердака завещает Люси Сноу свой гардероб. Больше ее на улице Фоссет не увидят". Но кто же такая была она, мучившая мое воображенье? Кого трижды видела я воочию? Ни одна из знакомых мне женщин не обладала столь высоким ростом. Рост был не женский. И ни одного из знакомых мне мужчин я не могла заподозрить в подобном коварстве. Все еще теряясь в догадках, но внезапно полностью освободясь от мистических и суеверных мыслей, положив за благо не ломать себе голову над глупой да и неразрешимой тайной, я, не долго думая, собрала робу и вуаль, сунула их под подушку, легла в постель и, когда услышала скрип колес воротившейся кареты мадам Бек, повернулась на другой бок и, истомленная многими бессонными ночами и, возможно, сраженная наконец-то злополучным зельем, крепко заснула. Глава XL СЧАСТЛИВАЯ ЧЕТА День, последовавший за этой фантастической ночью, тоже был днем необычным. Я не хочу сказать, что он принес великие знаменья с неба и чудеса земные; я не намекаю и на потрясения метеорологические - бури, вихри, потопы, ураганы. Напротив того, солнце сияло весело, как ему и подобает сиять в июле. Заря украсилась рубинами, набрала полный подол роз и сыпала их оттуда, как из рога изобилия; часы, свежие, словно нимфы, излили на ранние холмы чаши росы и, стряхнув с себя туманы, лазоревые, яркие, светлые, повлекли колесницу Феба по безмятежным вышним просторам. Короче говоря, стоял ясный летний день, прекрасный, лучше и пожелать нельзя; но боюсь, что кроме меня на улице Фоссет ни одна душа этого даже не заметила. Всех занимали другие мысли; я тоже не совсем осталась им чужда; но коль скоро они не содержали для меня той неожиданности,новизны и странности, а главное таинственности, какою ошеломили других обитателей пансиона, я одна и могла предаваться побочным рассужденьям. Однако ж, гуляя по саду, любуясь солнцем и цветами, я невольно думала о занимавшем всех в доме происшествии. Каком же? Да вот о каком. Когда читали утренние молитвы, одно место среди молельщиц оказалось незанятым.Когда отзавтракали, на столе осталась нетронутая чашка кофе.Когда служанка стелила постели, в одной она обнаружила брус, одетый в ночную рубашку и чепчик; а когда учительница музыки пришла, как всегда в ранний час, дать урок Джиневре Фэншо, ей отнюдь не удалось обнаружить присутствия этой многообещающей и блистательной особы. Мисс Джиневру Фэншо искали повсюду; обшарили весь дом; тщетно; ни следа, ни знака, нигде не нашли даже записки; прелестная нимфа исчезла, пропала прошлой ночью, словно падучая звезда, растаявшая во тьме. Классные дамы ужасались, еще более ужасалась оплошавшая директриса. Никогда не видывала я мадам Бек столь бледной и потерянной. Ее задели за живое, ее интересам нанесли урон. Как могла произойти такая нелепица? Как удалось ускользнуть беглянке? Окна все закрыты, не разбиты стекла, двери надежно заперты! Мадам Бек и по сей день не удалось разрешить эту загадку, да и никто ее не разгадал, если не считать некоей Люси Сноу, которая не забыла, каким образом ради одного предприятия парадная дверь была отворена, а затем тщательно прикрыта, но уж какое там надежно заперта! Тут кстати вспоминалась и грохочущая карета, запряженная парой, и нежданное приветствие - взмах платочка из окна. Из этих и еще двух-трех посылок, недоступных никому, кроме меня, я делала единственный вывод. Джиневра сбежала с женихом. Будучи в этом уверена и видя глубокое недоуменье мадам Бек, я в конце концов поделилась с ней своими соображениями. Коснувшись сватовства мосье де Амаля, я убедилась, как и ожидала, что мадам Бек знала о нем сама. Она давно уже обсуждала событие с миссис Чамли и переложила всю ответственность за дальнейшее на плечи сей почтенной особы. И сейчас она бросилась за помощью к миссис Чамли и мосье де Бассомпьеру. В особняке Креси уже обо всем было известно. Джиневра написала к кузине Полли, туманно намекая на свои брачные виды; семейство Амаль подняло тревогу; мосье де Бассомпьер взялся поймать беглецов. Но он настиг их слишком поздно. Через неделю почтальон доставил мне письмо. Приведу его полностью; оно на многое проливает свет: "Милый старый Тим (сокращенное от Тимон), - как видите, я - того - исчезла. Мы с Альфредом почти с самого начала решили улепетнуть; пусть других окручивают по всем правилам; Альфред не такой дурак, да и я - грех жаловаться, кажется, тоже. Между прочим, Альфред, который прежде называл Вас "Дуэньей", в последнее время так часто видел Вас, что от души к Вам привязался. Он надеется, Вы не будете слишком страдать от разлуки с ним; он просит у Вас прощенья, если невольно чем-нибудь Вам досадил. Он боится, что некстати нагрянул к Вам на чердак, когда Вы читали посланье, кажется, для Вас весьма важное; но уж очень ему хотелось Вас напугать в ту минуту, когда Вы забыли обо всем на свете, кроме автора письма. Правда, и вы нагнали на него страху, когда вбежали за платьем, или шалью, словом, за каким-то тряпьем, а он как раз зажег свет и собрался уютно подымить сигарой, пока я не вернусь домой. Начали ли Вы наконец постигать, что граф де Амаль и есть монахиня с чердака и что он навещал Вашу покорную слугу? Сейчас расскажу, как он все это устроил. Понимаете ли, он вхож в Атеней, где обучается кое-кто из его племянников, сыновья его старшей сестры, мадам де Мельси. А двор Атенея расположен по другую сторону стены, высящейся вдоль allee defendue, где Вы так любите прогуливаться. Альфред взбирается на высокие стены с той же ловкостью, с какой он танцует и дерется на шпагах; он штурмовал наш пансион, сперва взбираясь на стену, затем с помощью большого грушевого дерева, развесившего ветви над betceau и упирающегося сучьями в нижний этаж нашего дома, он проникал в старший класс и в столовую. Между прочим, как-то ночью он свалился с этой груши, сломал ветки и чуть не сломал себе шею, и потом, удирая, до смерти перепугался потому, что чуть не попался в лапы к мадам Бек и мосье Эманюелю, которые шли по аллее. Ну, а уж из столовой проще простого забраться этажом выше и наконец на чердак; стеклянную крышу, сами знаете, из-за духоты не закрывают ни днем ни ночью; через нее-то он и влезал. Примерно год назад я передала ему россказни про монахиню; и у него родилась романтическая затея загробного маскарада, которую, согласитесь, он очень мило осуществил. Если б не черная роба и не белая вуаль, его бы уж давно сцапали Вы или этот жуткий иезуит мосье Поль. Вас обоих он считает тонкими спиритами и отдает должное Вашей отваге. Я-то лично дивлюсь не столько Вашей храбрости, сколько скрытности. Как это Вы сносили посещенье длинного призрака и ни разу себя не выдали, никому ничего не сказали, не подняли на ноги весь дом? Ну, а понравилась ли Вам монахиня в постели? Тут уж я сама ее нарядила. Что Вы на это скажете, а? Небось закричали, когда ее увидели? Я бы на Вашем месте просто рехнулась! Ну, да ведь у Вас какие нервы! Железные нервы. Вы, верно, вообще ничегошеньки не ощущаете. Разве можно Вашу чувствительность сравнить, например, с моей? Вы, по-моему, не знаете ни боли, ни страха, ни печали. Вы настоящий старик Диоген. Ну хорошо, ходячая добродетель! Надеюсь, Вы не очень сердитесь, что я выкинула такую штуку? Уверяю Вас, мы отлично позабавились, я вдобавок насолила несносной жеманнице Полине и глупому увальню доктору Джону; я доказала им, что напрасно они дерут нос, я не хуже них могу замуж выйти! Мосье де Бассомпьер сперва почему-то ужасно рассвирепел; кричал на Альфреда, грозился поднять дело о "detournement de mineur"* и бог знает чем еще грозился; словом, такую трагедию разыграл, что мне пришлось тоже к нему подлаживаться, падать на колени, плакать, рыдать, выжимать три носовых платка. Разумеется, "mon oncle"** скоро сдался; да и что толку поднимать шум! Я замужем - и баста. Он мне толкует, что брак незаконный, потому что я, мол, слишком молода, вот умора! Я замужем, и какая разница, сколько мне лет! К тому же мы еще раз поженимся, и я получу свое trousseau***, и миссис Чамли им распорядится; надо надеяться, мосье де Бассомпьер меня не обделит, да и как же иначе, ведь у бедняжки Альфреда за душой ничего, кроме знатности, родословной и жалованья.Если бы дядюшка повел себя,наконец, как благородный человек! А то, представьте, он требует от Альфреда письменного обещанья не притрагиваться к картам с того дня, как он выдаст мне приданое. Моего ангела обвиняют в пристрастии к картам; я про это ничего не знаю, зато знаю, что он чудо как мил. -------------- * Развращении малолетних (фр.). ** Дядюшка (фр.). *** Приданое (фр.). У меня не хватает слов достойно описать изобретательность де Амаля при нашем побеге. Какой он умница, что выбрал праздничную ночь, когда мадам (а он ее обычаи знает) не могла не отправиться в парк. Ну, а Вы, верно, ее сопровождали. Часов в одиннадцать Вы встали и вышли из спальни. Не пойму только, отчего Вы вернулись пешком и одна. Ведь это Вас встретили мы на узкой старой улочке святого Иоанна? Видали Вы, как я помахала Вам платочком? Adieu! Порадуйтесь же моей удаче; поздравьте меня с совершеннейшим счастьем и, милый циник и мизантроп, примите мои искренние и нежные пожеланья. Ваша Джиневра Лаура де Амаль, урожденная Фэншо. P.S. Не забудьте, я теперь графиня. Как обрадуются папа, мама и девчонки! "Моя дочь графиня! Моя сестра графиня!" Браво! звучит получше, чем миссис Бреттон, hein?"* -------------- * Ну как? (фр.). Приближаясь к концу жизнеописания мисс Фэншо, читатель, без сомненья, ждет, когда же она горько расплатится за беспечные грехи юности. Разумеется, не весь путь ее усеян розами. То, что мне известно о дальнейшей ее участи, можно пересказать в немногих словах. Я увидела ее в конце ее медового месяца. Она посетила мадам Бек и вызвала меня в гостиную. Она с хохотом бросилась ко мне в объятья. Выглядела она премило; еще длинней стали локоны, еще ярче румянец; белая шапочка и вуаль из фламандских кружев, флердоранж и подвенечное платье послужили ей к украшенью. - Я получила свою долю! - тотчас выпалила она. (Джиневра всегда тяготела к существенному; по-моему, она отличалась коммерческим складом ума, несмотря на все свое презрение к "буржуазии".) - Дядя де Бассомпьер совершенно смирился. Пусть его называет Альфреда лоботрясом, это он от грубого шотландского воспитания; Полина, верно, мне завидует, доктор Джон умирает от ревности, того гляди, пустит себе пулю в лоб - а я так счастлива! Больше мне и желать нечего, разве что карету, но ах - я же Вам еще не представила "mon mari"*. Альфред, поди-ка сюда! -------------- * Моего мужа (фр.). И Альфред явился в дверях задней гостиной, где он беседовал с мадам Бек, осыпавшей его поздравленьями и упреками вместе. Меня рекомендовали ему под разными именами - Дуэньи, Диогена, Тимона. Юный полковник держался весьма любезно. Он принес мне учтивейшие и ловкие извиненья за монахиню и прочее, заключив свои слова жестом в сторону молодой жены и восклицаньем: "Кто, глядя на нее, не простит мне моих прегрешений!" Затем молодая жена отослала его снова к мадам Бек, а сама завладела мною и обрушила на меня безудержные описания своих настроений и прочий пустой девичий вздор. Она хвасталась своим кольцом, она называла себя госпожой графиней де Амаль и сто раз спрашивала, каково это на слух. Я больше молчала. С ней я держалась сурово. Не беда; она и не ждала от меня ласковостей, мои колкости доставляли ей удовольствие, и чем моя мина делалась натянутей и скучней, тем безмятежней хохотала Джиневра. Вскоре после женитьбы мосье деАмаля,чтобы отлучить егоот сомнительных связей и привычек, убедили выйти в отставку; ему доставили место атташе, и они с женой отправились за границу. Я думала, что теперь она, наконец, забудет обо мне, но не тут-то было. Много лет она время от времени ни с того ни с сего вдруг посылала мне письма. Первые года два речь в них шла лишь о ней самой и об Альфреде; затем Альфред отступил в тень; осталась она и некая новая особа; Альфред Фэншо де Бассомпьер де Амаль прочно воцарился на месте отца; она на все лады превозносила это близкое ей лицо; пространно живописала проявленные им чудеса сообразительности и осыпала меня пылкими укоризнами, когда я в ответ отваживалась выражать скромные сомненья. Я-де не понимаю, "что такое любовь к ребенку", я, мол, "бесчувственное существо и радости материнства для меня китайская грамота" и прочее.Сей юный господин подвергался,разумеется, всем испытаньям, положенным ребенку природой, - у него резались зубки, он болел корью и коклюшем; но чего только в ту пору не претерпела я, бедная. Письма любящей маменьки стали просто сигналами бедствия; ни на одну женщину не сыпались такие невзгоды; никто никогда так не нуждался в сочувствии; скоро я, однако же, поняла, что не так страшен черт, как его малюют, и погрязла в своей обычной сухой бесчувственности. А юный страдалец каждую бурю сносил как герой. Пять раз был этот несчастный "in articulo mortis"* и чудом выжил все пять раз. -------------- * На краю гибели (лат.). Через несколько лет началось недовольство Альфредом Первым; мосье де Бассомпьеру приходилось вмешиваться,платить долги, из которых часть принадлежала к числу давящих и сомнительных "долгов чести"; сетованья и затрудненья все учащались. И каковы бы ни были ее неприятности, Джиневра, как и встарь, истово взывала о помощи и поддержке. Ей и в голову не приходило самой бороться с волнами житейского моря. Она знала, что так или иначе своего добьется, загребала жар чужими руками и продолжала жить припеваючи, как никто. Глава XLI ПРЕДМЕСТЪЕ "КЛОТИЛЬДА" Не пора ли, однако, вернуться к Духам Свободы и Обновленья, обретенным мной в ту праздничную ночь? Не пора ли рассказать о том, как сложились дальнейшие мои отношения с двумя этими дюжими приятелями, которых я привела с собой из парка? На другой день я стала испытывать их верность. Они громко хвастались своей силой, когда спасали меня от любви и ее уз, но стоило мне потребовать с них дел, а не слов, свидетельств облегченья и удобства новой вольной жизни - как Дух Свободы извинился тем, что несколько поиздержался, иссяк и помочь мне не в состоянии; Дух же Обновленья вообще молчал; ночью он скоропостижно скончался. Мне ничего не оставалось, как втайне предполагать, что выводы мои, быть может, и чересчур поспешны, и вновь перебирать доводы иссушающей ревности. После недолгой и тщетной борьбы я снова оказалась на дыбе, где меня терзали смутные надежды и вопросы. Увижу ли я его перед разлукой? Вспомнит ли он обо мне? Намеревается ли прийти? А вдруг он явится нынче, тотчас? Или опять меня ждет пытка долгого ожидания, щемящая тоска разлада и нестерпимая боль оттого, что сомнение и надежду вырывают из сердца одновременно? И руку, учиняющую эту жестокость, не смягчить и не разжалобить, ибо она далеко! Было успенье; классов, разумеется, не было. Учителя и пансионерки, отстояв долгую службу, отправились на загородную прогулку, с тем чтобы позавтракать или пообедать где-нибудь на лоне природы. Я с ними не пошла, потому что оставалось всего двое суток до отплытия "Поля и Виргинии", и я хваталась за последнюю надежду, как утопающий за соломинку. В старшем классе вели плотницкие работы - чинили то ли столы, то ли скамьи; выходные дни часто использовали для подобных предприятий, каким мешает шумное присутствие учениц. Я одиноко сидела у стола и собиралась выйти в сад, но уныло это откладывала, когда услыхала шаги. Здешние мастеровые и слуги все делают сообща; наверное, чтобы забить гвоздь, и то понадобилось бы двое лабаскурских плотников. Надевая капор, до тех пор праздно свисавший на лентах с моего локтя, я невольно подивилась тому, что слышу шаги всего одного "ouvrier"*. Я заметила еще (так узник в темнице досуже замечает всякие мелочи), что на пришедшем не сабо, а туфли; я заключила, что, верно, это подрядчик хочет сперва поглядеть, какую работу задать поденщикам. Я закуталась в шаль. Он приближался; он отворил дверь; я сидела к ней спиной; и вдруг я вздрогнула, меня охватило странное, безотчетное волнение. Я встала и обернулась к "подрядчику"; взглянув на дверь, я увидела в ее проеме мужскую фигуру, и глаза мои тотчас запечатлели в моем мозгу изображенье мосье Поля. Сотни молитв возносим мы к небесам, и они не сбываются. И вдруг золотой дар негаданно падает к нам с высоты - полное, яркое и безупречное благо. -------------- * Рабочего (фр.). Мосье Эманюель приоделся, верно, уже для путешествия - на нем был сюртук с бархатными отворотами; мне казалось, что он совсем собрался ехать, однако ж я помнила, что до отхода "Поля и Виргинии" осталось целых два дня. Он выглядел свежим и довольным. Приветливый взгляд светился добротой; порывисто переступил он порог; он чуть не бегом подбежал ко мне; он был само дружелюбие. Верно, мысль о невесте так его ободряла. Чему бы он ни радовался, я не хотела смущать его веселость. Я не хотела портить последнюю нашу встречу нарочитым принужденьем. Я любила его, я очень его любила и не могла позволить даже самой Ревности испортить доброе прощанье. Одного сердечного слова, одного ласкового взгляда его мне достало бы на всю мою дальнейшую жизнь; ими утешалась бы я в теснинах моей оставленности; я готовилась испить блаженную чашу до дна и не дать гордости расплескать драгоценную влагу. Конечно, свиданье наше будет коротким; он скажет мне в точности то же, что говорил каждой из провожавших его учениц; он пожмет мне руку; он коснется губами моей щеки в первый, последний, единственный раз - и ничего больше. А дальше - последнее расставанье, дальше разлука, пропасть между нами, которую мне уж не перейти и через которую он на меня не оглянется. Одной рукой он взял меня за руку, а другою сдвинул мне на затылок капор; он смотрел мне в лицо; улыбка сошла с его губ, губы его сложились в жалостную гримаску, почти как у матери, видящей, что ребенок ее внезапно исхудал, занемог или ему грозит беда. Но тут нам помешали. - Поль, Поль! - раздался откуда-то сзади задыхающийся женский голос. - Поль, пойдемте-ка в гостиную; мне столько всего нужно вам сказать - на целый день разговору хватит - и Виктор тоже хочет вас видеть; и Жозеф. Идемте же, Поль, вас ждут друзья. Мадам Бек, руководимая чутьем или бдительностью, оказалась совсем рядом, едва не бросилась между мосье Эманюелем и мной. - Идемте, Поль! - повторила она, и глаза ее так и вонзились в меня. Она метнулась к своему родственнику. Он, кажется, отступил; я решила, что он сейчас уйдет. Осмелев от нестерпимой муки, я перестала сдерживаться и крикнула: - У меня сердце разорвется! Мне казалось, что у меня в буквальном смысле слова сейчас будет разрыв сердца; но тут я услышала шепот мосье Поля "положитесь на меня", и рухнули плотины, разверзлись хляби, я не могла унять слез, я всхлипывала, меня бил озноб - но я почувствовала облегченье. - Оставьте ее со мной; это кризис; я дам ей сердечные капли, и все пройдет, - спокойно произнесла мадам Бек. Остаться с ней и с ее сердечными каплями было для меня все равно что остаться наедине с отравителем и отравленной склянкой. Когда мосье Поль отвечал глухо, хрипло и коротко: "Laissez moi!"* - его ответ прозвучал для меня как странная, напряженная, но жизнетворная музыка. -------------- * Оставьте меня! (фр.) - Laissez moi! - повторил он, и ноздри у него раздулись и в лице задрожала каждая жилка. - Нет, это не дело, - строго сказала мадам. Но родственник ее возразил еще строже: - Sortez d'ici!* -------------- * Уходите вон отсюда! (фр.) - Я пошлю за отцом Силасом; я сейчас же за ним пошлю, - упрямо грозилась она. - Femme! - закричал профессор, голосом уже не глухим, но срывающимся и пронзительным. - Femme! Sortez a l'instant!* -------------- * Женщина! Женщина, немедленно убирайтесь! (фр.) Он был сам не свой от гнева, и в эту минуту я любила его как никогда. - Вы поступаете неправильно, - продолжала мадам, - так всегда поступают мужчины вашего склада, неосновательные фантазеры; необдуманный, нелепый, ни с чем не сообразный шаг; поступок досадный и недостойный уважения в глазах людей более положительных и твердых. - Что знаете вы о моей положительности и твердости? - сказал он. - Но вы еще в них убедитесь; вы увидите их на деле. Модеста, - продолжал он несколько смягчаясь,-постарайтесь быть доброй, отзывчивой, будьте женщиной; посмотрите на ее несчастное лицо и сжальтесь. Вы знаете, я вам друг и друг вашим друзьям; при всех ваших колкостях, вы прекрасно знаете, что на меня можно положиться. Я легко бы пожертвовал собой, но сердце во мне обрывается от того, что я вижу; этому пора положить конец. Оставьте меня! На сей раз это "оставьте меня" было столь горько и повелительно, что я даже от самой мадам Бек ожидала немедленного повиновения; но она не двинулась; она неустрашимо смотрела на него; она гордо встретила его неумолимый взгляд. Она уже открыла рот для ответа; но тут лицо мосье Поля озарилось странным огнем; не могу точно обозначить пылавшее на нем чувство; то не был гнев, в чертах сохранялась даже учтивость; он протянул руку, он едва коснулся мадам Бек; но она побежала, она выбежала вон из комнаты, хлопнув дверью. Мосье Поль тотчас пришел в себя. Он улыбнулся и велел мне утереть слезы; он терпеливо ждал, пока я успокоюсь, время от времени роняя добрые утешительные слова. Скоро я уже сидела с ним рядом, почти овладев собой - уже не вздрагивала, не рыдала; уже не чувствовала отвращенья к жизни, бездны одиночества, уже не мечтала умереть. - Значит, вам жаль было терять друга? - спросил он. - Меня убивало, что я забыта, мосье, - отвечала я. - Все эти трудные дни я не слышала от вас ни слова и страдала от подозрения, выраставшего в уверенность, что вы можете уехать, не простясь со мной! - Повторить вам то же, что я говорил и Модесте Бек, - что вы не знаете меня? Показать вам свой характер, объяснить вам его? Вам доказательств надобно, что я друг верный? Без неопровержимых доказательств эта рука не станет покоиться в моей руке, не обопрется о мое плечо, как на надежную опору? Хорошо же. Вам будут доказательства. Я оправдаюсь. - Говорите, объясняйте, оправдывайтесь, мосье. Я вас слушаю. - Но сперва вы должны отправиться вместе со мной довольно далеко в город. Я нарочно пришел за вами. Не задавая ему никаких вопросов, ничего не выпытывая и не противясь даже для виду, я завязала капор и приготовилась сопровождать мосье Поля. Он пошел бульварами; несколько раз он останавливался и усаживал меня на скамейку под липами; он не спрашивал, устала ли я, он только смотрел на меня и делал собственные выводы. - Все эти трудные дни, - повторил он мои слова нежно, мягко, подражая моему голосу ииностранному акценту;он не впервые так надо мною подтрунивал,но яникогда не обижалась,даже если звукоподражание сопровождалось увереньями, что, как бы отлично ни писала я на его языке, говорить я всегда буду неверно и нетвердо. - "Все эти трудные дни" я ни на минуту не забывал вас. Верная женщина вечно заблуждается, полагая, что только она, единственная из всех божьих тварей, способна сохранять верность. Честно глядя правде в глаза, до недавнего времени и я не чаял в ком-то встретить преданные чувства. Но взгляните же на меня. Я подняла к нему счастливое лицо. Конечно, счастливое, иначе оно не отражало бы моей души. - Да, - сказал он, после того как несколько минут пристально меня рассматривал. - Подпись подлинна; это почерк верности; у ней железное перо; она пишет с нажимом; вам не больно? - Очень больно, - искренно отвечала я. - Отведите ее руку, мосье; я более не в силах сносить этот нажим. - Elle est toute pale, - пробормотал он про себя, - cette figure-la me fait mal*. -------------- * Как она бледна. Мне больно смотреть на это лицо (фр.). - Ах, так на меня неприятно смотреть?.. Я не сдержалась; слова вырвались у меня против воли; меня никогда не оставляла навязчивая мысль о том, насколько велико несовершенство моей внешности; в ту минуту мысль эта особенно меня мучила. Черты его выразили бесконечную нежность; фиалковые глаза увлажнились и заблестели под густыми испанскими ресницами; он вскочил. - Пойдемте. - Я совсем не радую вашего взгляда? - осмелилась я допытываться; от его ответа слишком многое для меня зависело. Он остановился и ответил коротко и твердо; ответ его усмирил и глубоко утешил меня. С тех самых пор я поняла, что я значу для него, а что я значу для всех прочих, мне тотчас стало решительно безразлично. Не трусость ли, не малодушие - так бояться впечатления, производимого твоим лицом? Быть может, и трусость. Но в тот день мною двигала не простая трусость. Я, признаюсь, испытывала великий страх, что не понравлюсь, и огромное желание понравиться мосье Полю! Я шла с ним рядом, не разбирая дороги. Мы шли долго, а пришли быстро; путь был приятен,погода прекрасна. Мосье Эманюель говорил о своем путешествии - он собирался провести в дальних краях три года. По возвращении из Гваделупы он надеялся избавиться от всех долгов и начать свободную жизнь; а как я думаю жить во время его отсутствия? - спросил он. Он напомнил мне, что однажды я поделилась с ним намерением обрести независимость и устроить свою собственную школу, - не оставила ли я эту мысль? ...Нет, отчего же. Я стараюсь изо всех сил копить деньги, чтобы осуществить свое намерение. ...Ему не хочется оставлять меня на улице Фоссет; он боится, что я буду слишком по нему скучать, буду тосковать, печалиться. Все это было верно. Но я пообещала ему, что постараюсь с собою сладить. - И все же, - сказал он, понизив голос, - есть и еще причина, отчего вам лучше переехать в другое место. Мне бы хотелось изредка к вам писать; и не хотелось бы сомневаться в том, дойдут ли письма по назначению; а на улице Фоссет... словом, наши католические правила кое в чем - вообще извинительные и разумные -иногда,при особых обстоятельствах, могут быть ложно истолкованы и ведут к злоупотреблениям. - Но если вы будете писать, - сказала я, - я должна получить ваши письма непременно, и я получу их, и никакие наставники и директрисы не отнимут их у меня. Я протестантка, мне эти правила не подходят, слышите, мосье? - Doucement - doucement*, - возразил он. - Мы разработаем план; у нас есть кое-какие возможности. Soyez tranquille**. -------------- * Тихо, тихо (фр.). ** Будьте покойны (фр.). С этими словами он остановился. Мы шли уже долго. Теперь мы оказались посреди чистенького предместья, застроенного милыми домиками. Перед белым крыльцом одного такого домика и остановился мосье Поль. - Я сюда зайду, - сказал он. Он не стал стучать, но достал из кармана ключ, открыл дверь и тотчас вошел. Пригласив войти и меня, он закрыл за нами дверь. Служанка не вышла нас встретить. Прихожая была небольшая, под стать всему домику, но приятно выкрашена свежей краской; с другой стороны ее была другая дверь, стеклянная, увитая виноградом, и зеленые листики и усики ласково тыкались в стекло. В жилище царила тишина. Из прихожей мосье Поль ввел меня в гостиную - крошечную, но, как мне показалось, премилую. Стены были розового, словно нежный румянец, цвета, лоснился вощеный пол; ковер ярким пятном лежал посередке; круглый столик сверкал так же ярко, как зеркало над камином; стояла тут и кушетка и шифоньерка, и в ней, за обтянутой красным шелком полуоткрытой дверцей, виднелась красивая посуда; лампа, французские часы; фигурки из матового фарфора; в нише большого единственного окна стояла зеленая жардиньерка, а на ней три зеленых цветочных горшка, и в каждом - цветущие растения; в углу помещался gueridon* с мраморной столешницей, а на нем корзинка с шитьем и фиалки в стакане. Окно было отворено; в него врывался свежий ветерок; фиалки благоухали. -------------- * Круглый столик на одной ножке (фр.). - Как тут уютно! - сказала я. Мосье Поль улыбнулся, видя мою радость. - Нельзя ли нам тут посидеть? - спросила я шепотом, потому что глубокая тишина во всем доме нагнала на меня странную робость. - Сперва нам надо еще кое-куда заглянуть, - отвечал он. - ...Могу ли я взять на себя смелость пройти по всему дому? - осведомилась я. - Отчего же нет, - отвечал он спокойно. Он пошел впереди. Мне была показана кухонька, в ней печка и плита, уставленная немногочисленной, но сверкающей утварью, стол и два стула. В шкафчике стояла крошечная, но удобная глиняная посуда. - В гостиной есть еще фарфоровый кофейный сервиз, - заметил мосье Поль, когда я стала разглядывать шесть зеленых с белым тарелок, и к ним четыре блюда, чашки и кружки. Он провел меня по узкой чистенькой лестнице,и я увидела две хорошеньких спальни; потом мы вернулись вниз и торжественно остановились перед дверью побольше. Мосье Эманюель извлек из кармана второй ключ и вставил в замочную скважину, отпер дверь и пропустил меня вперед. - Voici!* - воскликнул он. -------------- * Ну вот! (фр.) Я очутилась в просторном помещении, очень чистом, но пустом в сравнении с остальной частью дома. На тщательно вымытом полу не было ковра; здесь в два ряда стояли столы и скамьи, и меж них проход вел к помосту, на котором стоял стол и стул для учителя, а рядом висела доска. По стенам висели две карты; на окнах цвели зимостойкие цветы; словом, я попала в класс - настоящий класс. - Стало быть, тут школа? - спросила я. - И чья? Я и не слыхала, что в этом предместье школа есть. - Не будете ли вы добры принять от меня несколько проспектов для распространения в пользу одного моего друга? - спросил он, извлек из кармана сюртука несколько визитных карточек и сунул мне в руку. Я взглянула и прочла отпечатанную красивыми буквами надпись: "Externat de demoiselles. Numero 7. Faubourg Clotilde, Directrice Mademoiselle Lucie Snowe"*. -------------- * Пансион для девиц. Предместье Клотильды, д. 7. Директриса мадемуазель Люси Сноу (фр.). И что же сказала я мосье Полю Эманюелю? Кое-какие обстоятельства жизни упрямо ускользают из нашей памяти. Кое-какие повороты, некоторые чувства, радости, печали, сильные потрясения по прошествии времени вспоминаются нам неясно и смутно, словно стертые, мелькающие очертания быстро вертящегося колеса. О том, что я думала и что говорила в те десять минут, которые последовали за прочтеньем визитной карточки, я помню не более, чем о самом первом моем младенчестве; помню только, что потом я вдруг очень быстро затараторила: - Это все вы устроили, мосье Поль? Это ваш дом? Вы его обставили? Вы заказали карточки? Это вы обо мне? Это я-то директриса? Может быть, есть еще другая Люси Сноу? Скажите. Ну говорите же. Он молчал. Но я заметила, наконец, его улыбку, опущенный взгляд, довольное лицо. - Но как же это? Я должна все, все знать, - закричала я. Карточки упали на пол. Он протянул к ним руку, но я схватила ее, забыв обо всем на свете. - Ах! А вы еще говорите, я забыл вас в эти трудные дни, - сказал он. - Бедняга Эманюель! Вот какую благодарность получил он за то, что целых три недели бегал от обойщика к маляру, от столяра к уборщице и только и думал, что о Люси и ее жилище! Я не знала что делать. Я погладила мягкий бархат его манжеты, а потом и запястье. Доброта, его молчаливая, живая, деятельная доброта открылась мне неопровержимо. Его неусыпная забота излилась на меня как свет небесный; его - теперь уж я осмелюсь это сказать - нежный, ласковый взгляд невыразимо трогал меня. И все же я принудила себя вспомнить о практической стороне дела. - Сколько трудов! - закричала я. - А расходы! У вас разве есть деньги, мосье Поль? - Куча денег, - отвечал он простодушно. - Широкие связи в кругах учителей обеспечили мне кругленькую сумму; часть ее я решил употребить на себя и доставить себе самое большое удовольствие, какое позволял себе в жизни. Я обдумывал свой план день и ночь. Я не мог показаться вам на глаза, чтобы вдруг все не испортить. Скрытность не принадлежит к числу ни добродетелей моих, ни пороков. Если б я предстал пред вами, вы бы одолели меня вопросительными взорами или бы вопросы посыпались с ваших уст: "Где вы были, мосье Поль?", "Что делали?", "Что у вас от меня за тайны?". И тогда бы мне не удержать своего первого и последнего секрета. А теперь, - продолжал он, - вы будете тут жить и у вас будет школа; у вас будет занятие, пока я буду далеко, иной раз вы и обо мне вспомянете; вы будете беречь свое здоровье и покой ради меня, а когда я вернусь... Он оставил эту фразу незаконченной. Я обещала исполнить все его просьбы. Обещала, что буду работать неустанно и с радостью. - Я буду вашим ревностным служителем, - сказала я. - По возвращении вашем я вам во всем отчитаюсь. Мосье, вы слишком, слишком добры! Так отчаянно пыталась я выразить обуревавшие меня чувства, усилия мои были тщетны; слова ничего не передавали; голос мой дрожал и не слушался. Мосье Поль смотрел на меня; потом он тихонько поднял руку и погладил меня по волосам; вот его рука случайно коснулась моих губ; я прижалась к ней, я уплатила ему дань преданности. Он был царь мой; царствен был дар его души, и я засвидетельствовала свое преклоненье с радостью и по чувству долга. День угас, и тихие сумерки настали в спокойном предместье. Мосье Поль попросил моего гостеприимства; с утра он был на ногах и теперь нуждался в отдыхе; он объявил, что с удовольствием выпил бы шоколаду из моего китайского, белого с золотом сервиза. Он отправился в ресторан по соседству и доставил оттуда все необходимое; он поставил gueridon и два стула на балкончике за стеклянной дверью под завесой винограда. И с каким же счастьем исполняла я роль хозяйки и потчевала своего гостя и благодетеля. Балкончик этот был в задней части дома, и с него открывался вид на сады предместья и расстилавшиеся за ними поля. Воздух был тих, свеж и тонок. Над тополями, лаврами, кипарисами и розами безмятежно сияла улыбчивая луна и веселила сердце; рядом с нею горела одинокая звезда, посылая нам кроткий луч чистой любви. В соседнем саду бил фонтан, и бледная статуя склонялась над его струями. Мосье Поль говорил. Голос его вливался в серебристый хор той вечерней службы, которую служили журчащий фонтан, вздыхающий ветер и шепчущаяся листва. Блаженный час - остановись, мгновенье! Отдохни, упокой биенье крыл; склонись к моему челу, чистое чело Неба! Белый Ангел! Подожди, не гаси твоего ясного света; пусть подольше разгоняет он неминуемо грядущие тучи; пусть ляжет отблеск его на тоскливую тьму, которой суждено его сменить. Угощенье было нехитрое: шоколад, булочки, да еще вишни и клубника, уложенные на блюде на зеленых листьях, - вот и все; но нам обоим этот ужин показался роскошней самого пышного пира, а я вдобавок с несказанной радостью ухаживала за мосье Полем. Я спросила, знают ли его друзья, отец Силас и мадам Бек о том, что он сделал, видели ли они мой дом? - Mon amie*, - сказал он, - об этом никто, кроме нас с вами, не знает: это только наша с вами, ни с кем не разделенная радость. По правде говоря, в самом секрете для меня особенно тонкое наслаждение, и гласность бы все испортила. К тому же (здесь он улыбнулся) я хотел еще доказать Люси Сноу, что умею держать язык за зубами. Как часто трунила она над недостатком во мне сдержанности и осторожности! Как часто она дерзко намекала мне на то, что все предприятия мои - секрет Полишинеля! -------------- * Друг мой (фр.). Онговорил чистую правду;янещадно высмеивала егоизлишнюю откровенность,да и не только ее одну.Великодушный,возвышенный, благородный, милый, смешной чудак! Ты заслужил искренность, и уж я-то тебе в ней никогда не отказывала. Я продолжала допытываться, мне хотелось знать, кому принадлежит дом, и кто мой домовладелец, и какова арендная плата. Он тотчас представил мне письменные расчеты, он все предвидел и предусмотрел. Дом не принадлежал мосье Полю - об этом я догадалась; на роль собственника он не очень годился; я подозревала в нем плачевный недостаток бережливости; заработать-то он еще мог, но не скопить; ему нужен был казначей. Итак, дом принадлежал жителю Нижнего города, по словам мосье Поля, человеку состоятельному; и он поразил меня, вдруг присовокупив: "вашему другу, мисс Люси, лицу, которое относится к вам с большим почтением". К приятному моему удивлению выяснилось, что лицо это не кто иной, как мосье Мире, вспыльчивый и добросердечный книготорговец, столь любезно отыскавший для меня удобное место незабвенной ночью в парке. Кажется, мосье Мире был столь же уважаем, сколь богат, и владел не одним домом в предместье; плата оказалась весьма умеренная; за такой дом ближе к центру Виллета запросили бы по крайней мере против нее вдвое. - А потом, - заметил мосье Поль, - если даже фортуна вам не улыбнется - я-то надеюсь на лучшее, - я утешусь мыслью, что вы попали в хорошие руки; мосье Мире не станет вас притеснять. На первый год вы уже скопили денег; а дальше пусть мисс Люси положится на себя и на божью помощь. Ну, так как же думаете вы обзавестись ученицами? - Надо распространять карточки. - Верно! И не теряя времени, я уже вчера одну вручил мосье Мире. Ведь вы не станете возражать против трех мещаночек, дочек мосье Мире для начала? Они к вашим услугам. - Мосье, вы ничего не забыли; вы просто прелесть, мосье. Возражать? Этого недоставало! Я и не рассчитываю собрать в своей школе созвездье аристократок; да и бог с ними совсем. Я счастлива буду принять дочек мосье Мире. - А кроме них, - продолжал он, - к вам просится еще ученица, она хочет приходить ежедневно и брать уроки английского, она богата, так что платить может хорошо. Я имею в виду мою крестницу и воспитанницу Жюстин Мари Совер. Что имя? Три каких-то слова? До этого мига я слушала его с живой радостью - я отвечала на вопросы тотчас и весело; имя заморозило меня; от этих трех слов я онемела. Я не могла скрыть своих чувств, да и не хотела, пожалуй. - Что с вами? - спросил мосье Поль. - Ничего. - Ничего! Да вы побледнели. У вас глаза изменились. Ничего! Вы, верно, заболели; что случилось? Отвечайте. Мне нечего было ответить. Он подвинул свой стул поближе ко мне. Он не рассердился, хотя я по-прежнему хранила ледяное молчание. Он старался выжать из меня хоть слово; он был кроток и терпелив. - Жюстин Мари - хорошая девочка, - сказал он, - послушная и ласковая, не очень смышленая, но вам она придется по душе. - Вряд ли. Полагаю, она сюда не явится. Таков был мой ответ. - Вы, я вижу, решили меня удивить? Разве вы ее знаете? Нет, как хотите, а тут что-то кроется. Вот вы опять стали бледная, как статуя. Положитесь на Поля Карлоса; доверьте мне свою печаль. Стул его коснулся моего стула; он тихонько протянул руку и повернул к себе мое лицо. - Вы знаете Жюстин Мари? - повторил он. Лучше бы ему не произносить этого имени. Я не могу описать, что сделалось со мной. Я пришла в страшное волненье, сердце во мне замерло, мне вдруг вспомнились часы острых мучений, дни и ночи несказанной душевной боли. Вот он сидел так близко, он так тесно связал свою жизнь с моей жизнью, мы так породнились, так сблизились с ним - и одна мысль о разлуке наших сердец приводила меня в отчаянье, и когда он произнес имя Жюстин Мари, я не сдержала гнева, глаза и щеки у меня вспыхнули, я больше не могла молчать, и думаю, любая повела бы себя так на моем месте. - Я хочу вам кое-что рассказать, - начала я. - Я расскажу вам все. - Говорите, Люси; подите сюда; говорите. Кто еще ценит вас так, как я? Кто друг ваш ближе Эманюеля? Говорите! Я заговорила. Я высказала ему все; слова теперь свободно и безудержно потекли с моих губ; я говорила и говорила. Я вернулась к той ночи в парке; я упомянула о сонном питье - о том, почему мне его дали - о неожиданном его воздействии - как я лишилась покоя, покинула постель и устремилась за странной мечтой - на лоно уединенной летней ночи, на траву, под сень деревьев, к берегу глубокого, прохладного пруда; я рассказала о том, что я на самом деле увидела; о толпе, о масках, музыке, о фонарях, огнях и дальнем грохоте пушек, и перезвоне колоколов в вышине. Обо всем, что видела я тогда, я ему рассказала, и обо всем, что я услышала; и о том, как я вдруг заметила в толпе его; и как я стала слушать, и что я услышала, что из этого заключила; словом, доверила ему всю свою правдивую, точную, жгучую, горькую повесть. Он же не останавливал меня, но просил продолжать; он подбадривал меня то улыбкой, то жестом, то словом. Я не успела еще кончить, а уже он взял обе мои руки в свои и пристально, испытующе заглянул мне в глаза; в лице его не выражалось стремленья меня усмирить; он забыл про все свои наставленья, забыл о том, что в известных случаях лучшим средством воздействия считал строгость. Я заслужила хорошую выволочку; но когда получаем мы по заслугам? Ко мне следовало бы отнестись сурово; взгляд его выражал снисходительность. Я сама себе казалась неразумной и надменной, отказывая в приеме бедняжке Жюстин Мари; но его улыбка сияла восхищеньем. Я и не знала до сих пор, что могу быть такой ревнивой, высокомерной и несдержанной; ему во мне все нравилось. Оказалось, что я полна пороков; он полюбил меня такой, какая я есть. Мой мятежнейший порыв он встретил предложением самого глубокого мира. - Люси, примите любовь мою. Разделите когда-нибудь мою жизнь. Станьте моей самой дорогой, самой близкой. Назад к улице Фоссет мы брели в лунном свете - такая луна сияла, верно, в раю, освещая предвечный сад и прихотливо золотя тропу для благих шагов божества. Раз в жизни иным мужчинам и женщинам дано вернуться к радости родителя нашего и праматери, вкусить свежесть первой росы и того великого утра. По дороге он рассказал мне, что всегда относился к Жюстин Мари как к дочери, что с согласия мосье Поля она несколько месяцев назад обручилась с Генрихом Мюллером, молодым богатым купцом из немцев, и в этом году состоится их свадьба. Кое-кто из родни и близких мосье Поля, кажется, и точно, прочил ее за него самого, чтобы богатство осталось в семье; его же возмущал этот план и коробило от этой затеи. Мы дошли до дверей мадам Бек. Часы на башне Иоанна Крестителя пробили девять. В этот же самый час, в этом же доме полтора года назад склонился надо мной этот человек, заглянул мне в лицо и определил мою судьбу. И вот он снова склонился, посмотрел, решил. Но как переменился его взгляд и как переменился мой жребий! Он понял, что я рождена под его звездой; он будто распростер надо мною ее лучи, как знамя. Когда-то, не зная его и не любя, я полагала его резким и странным; невысокий, угловатый, щуплый, он мне не нравился. Теперь же я поняла всю силу его привязанности, обаянье ума и доброту сердца, и он стал мне дороже всех на свете. Мы расстались; он объяснился и простился со мной. Мы расстались; наутро он уехал. Глава XLII КОНЕЦ Нам не дано предсказывать будущее. Любовь не оракул. У страха глаза велики. О, годы разлуки! Как пугали они меня! Я не сомневалась в том, что они будут печальны. Я заранее рисовала себе пытки, какими они чреваты. Джаггернаут{471}, конечно, заготовил мрачный груз для неумолимой своей колесницы. Я чуяла ее приближенье и - простертая в пыли жрица - с трепетом слышала заранее скрип безжалостных колес. Удивительно - и однако ж, это чистая правда, и тому есть в жизни немало других примеров, - но само мучительное ожидание беды оказалось чуть ли не хуже всего. Джаггернаут мчался в вышине громко и грозно. Он пронесся как гром среди ясного неба. На меня повеяло холодом. И только. Я подняла глаза. Колесница промчалась мимо; жрица осталась в живых. Сотъезда мосье Эманюеля прошло три года.Читатель,то были счастливейшие годы в моей жизни. Вы с презреньем отвергаете нелепый парадокс? Нет, вы лучше послушайте. Я работала в собственной школе; я работала много. Я себя полагала как бы его управляющим и собиралась с божьей помощью хорошенько перед ним отчитаться. Являлись ученицы - сперва из мещанок, а потом и из лучшего общества. Через полтора года в мои руки неожиданно попали еще сто фунтов; в один прекрасный день я получила эту сумму из Англии в сопровождении письма. Отправитель, мистер Марчмонт, кузен и наследник моей дорогой покойной госпожи, только что оправлялся после тяжелой болезни; посылая мне деньги, он задабривал собственную совесть, которую задели уж не знаю какие бумаги, оставшиеся после его родственницы и касавшиеся до Люси Сноу. Миссис Баррет сообщила ему мой адрес. Насколько погрешил он против собственной совести, я не спрашивала. Я не задавала вообще никаких вопросов, но деньги приняла и употребила с пользой. Располагая этой сотней фунтов, я отважилась снять еще и соседний дом. Мне не хотелось оставлять жилище, присмотренное для меня мосье Полем, где он оставил меня и рассчитывал найти по возвращении. Школа моя стала пансионом; пансион процветал. Успехи мои объяснялись вовсе не моими дарованьями и вообще зависели не от меня самой, но от переменившихся обстоятельств и бодрости моего духа. Источник моей энергии находился далеко за морем, на острове в Индии. При разлуке мне оставили в наследство столько попечений о настоящем, столько веры в будущее, столько побуждений к упорству и выносливости - что я не могла унывать. Меня теперь мало что задевало; мало что раздражало, огорчало или пугало меня; мне все нравилось, в любой мелочи открывалась своя прелесть. Не думайте, однако, будто огонь моей души горел без подкормки лишь на завещанной надежде и прощальных обетах. Мне щедро поставлялось изобильное топливо. Меня избавили от озноба и холода; я не боялась, что пламя загаснет; меня не терзали муки ожидания. С каждым рейсом он отправлял мне письма; он писал так, как привык он дарить и любить - щедро, от полноты сердца. Он писал потому,что ему нравилось писать; он ничего не сокращал, не перебеливал, не вымарывал. Он садился, брал перо и бумагу, потому что любил Люси и ему многое надо было ей сказать; потому что он был верен и заботлив, нежен и честен; ни притворства, ни пустой болтовни, ни раздутого воображения не было в нем. Никогда не пускался он извиняться, не прибегал к трусливым уловкам; он не бросал камень и не оправдывал, не бичевал и не разочаровывал; письма его были истинной пищей, которая насыщала живой водой, которая утоляла жажду. Была ли я благодарна ему? Думаю, каждый, о ком так заботятся, кого так поддерживают,кому помогают с таким постоянством, не может не быть благодарен до гробовой доски. Преданный собственной религии (легкие отступники скроены совсем иначе), он оставил мне мою веру. Он не дразнил и не испытывал меня. Он говорил: "Оставайтесь протестанткой. Милая моя англичанка-пуританочка, я в вас люблю самый ваш протестантизм. Я признаю его строгое очарованье. Кое-что в обычаях ваших мне не подходит, но для "Люси" - это вера единственная". Сам папа римский не превратил бы его в ханжу, все силы католичества не сделали бы из него подлинного иезуита.Он родился честным,ане лживым, чистосердечным, а не лукавым, - свободный человек, не раб. Тонкость делала его податливым в руках священника,пристрастье, преданность, истовая увлеченность частозастили егодобрый взор,заставляли забывать о справедливости и служить чужим коварным и себялюбивым целям; но недостатки эти столь редки и так дорого обходятся обладателю, что едва ли не будут ? 1 ; 2 , , . ; 3 . 4 - ! - . 5 , . 6 ; , , 7 . , 8 , , . , 9 . . 10 . . . 11 ; 12 . ? ? 13 ? 14 , 15 , , 16 , , , 17 - , , 18 , ? 19 ? . 20 . 21 " " , , . 22 . - , 23 . 24 . , , , , 25 , . . ; 26 , , " 27 " , " " * . , ; , , - 28 , , . 29 - - - - - - - - - - - - - - 30 * , ( . ) . 31 32 " " ; ; 33 ; ; , 34 , . 35 ; 36 . 37 ? ? , ; 38 ; . 39 ; , 40 ; , ; ; 41 , . , 42 " " . . 43 , , . 44 " " , . 45 ? . 46 ? . ? - 47 ? - - ? 48 , , , ? , 49 , ; ; 50 . 51 ; , , , 52 ; ; 53 , ; , 54 . - ? 55 - ? 56 , , 57 , . , 58 ; , 59 . ! , , 60 , , , 61 , - , 62 , ; , 63 , . - 64 . 65 , , . 66 , ; 67 ; , . , , 68 - , . , 69 , ; " " 70 , " " , 71 . , , , 72 , " , " . 73 ? . , , , 74 , . 75 . 76 - ' - ' ? * - . 77 - - - - - - - - - - - - - - 78 * , ? ( . ) 79 80 , : 81 - , . 82 , * . 83 - - - - - - - - - - - - - - 84 * , . , 85 , ( . ) . 86 87 " " . , 88 . 89 , 90 . 91 . , 92 . ; , 93 , , 94 . , 95 , . , 96 , ; - ! - , 97 , , , , 98 , , , 99 , . 100 , , 101 , , , , 102 , . 103 ; . 104 - : 105 ; 106 . 107 , . ; 108 , ; 109 ; , , 110 , . 111 ; , 112 . , , , 113 ; 114 , 115 ; , 116 . ! , 117 , . 118 . 119 , 120 . , , , 121 , , , 122 . 123 : " , - 124 ! , ! 125 , . 126 , , , 127 - . , , , 128 , - , ! " 129 , 130 , . 131 . 132 , . 133 , 134 , , , . 135 . 136 . , 137 . , , . 138 , , 139 . 140 . , , - 141 ; ; ; , 142 , , 143 , , 144 , , 145 , - ; 146 , , 147 . , . 148 , , . 149 . 150 ( , ) , 151 . 152 , , 153 , . 154 . , 155 , 156 . ; , 157 , . , , 158 ; . 159 160 . ; 161 , , , 162 . 163 ; . 164 , , 165 . , 166 , 167 . 168 ; 169 , . 170 . ! 171 , . , 172 - ? , - , , , 173 . ? 174 , ? ? 175 , ; " " 176 , . , 177 ; . 178 , ; ; 179 . , ? 180 ? 181 , - . ; 182 ? , , , , 183 . , 184 , . 185 ! - , 186 ! 187 , . , 188 . 189 , , . - - 190 ; . 191 , ? 192 - , , - ? 193 , ? 194 - - , - ! 195 ? , ! - . 196 ! 197 , 198 . 199 . , 200 , , . ; 201 . , , 202 , . 203 , ; 204 , , ; , 205 , . - 206 ! - ! - ! 207 , 208 . - , - , , 209 ; , . 210 , 211 . , , , - 212 , . 213 ? ? . 214 , - : 215 " . 216 " . 217 , ? 218 ? . 219 . 220 . 221 , 222 , 223 , , , , 224 , , 225 , , 226 , , - 227 , . 228 229 230 231 232 233 234 235 236 , , 237 . , 238 ; - , , 239 , . , , 240 . , 241 , ; , , , 242 , , , , , 243 . 244 , , , 245 ; , 246 . ; ; 247 , 248 , , 249 , . 250 , , , 251 . 252 ? 253 . , 254 . , 255 . , 256 , ; 257 , , , 258 . 259 ; ; ; 260 , , ; , 261 , , . 262 , . 263 . 264 , . ? 265 ? , , 266 ! , 267 , , 268 , , 269 , ! 270 , , 271 - . 272 - , , , 273 . . 274 , 275 . , , 276 , . 277 278 . 279 . 280 . 281 , ; 282 ; . 283 . 284 . ; 285 : 286 287 " ( ) , - , - - 288 . ; 289 ; , - 290 , , . , , 291 " " , , 292 . , ; 293 , - . , 294 , , , 295 ; , 296 , . , 297 , , , , - 298 , , 299 . 300 , 301 ? , 302 . , , - 303 , , . 304 , , 305 . 306 , ; , 307 , , 308 309 , . , - 310 , , , 311 , , 312 , . , 313 ; , , 314 - ; - . 315 ; 316 , , , 317 . 318 , 319 . 320 . - , 321 . 322 , , ? 323 , ? . 324 , ? , ? 325 ! , ! . , 326 , . 327 , , ? , - , , , 328 . . 329 , ! , , 330 ? , , 331 ; 332 , , ! 333 - ; , 334 " " * 335 ; , , 336 , , , , 337 . , " " * * ; 338 ! - . , , , 339 , , ! , , ! 340 , * * * , 341 ; , , 342 , , , 343 . , , 344 ! , , 345 , . 346 ; , 347 , . 348 - - - - - - - - - - - - - - 349 * ( . ) . 350 * * ( . ) . 351 * * * ( . ) . 352 353 354 . , , ( 355 ) . , , , 356 . . 357 , . 358 ? , ? 359 ! ; 360 , , 361 . , . 362 363 . . , . , 364 ! " ! ! " ! , 365 , ? " * 366 - - - - - - - - - - - - - - 367 * ? ( . ) . 368 369 , , , 370 , . , 371 . 372 , , 373 . 374 . 375 . . 376 ; , ; 377 , 378 . 379 - ! - . ( 380 ; - , , 381 " " . ) - 382 . , 383 ; , , , 384 , , - ! 385 , , - 386 " " * . , - ! 387 - - - - - - - - - - - - - - 388 * ( . ) . 389 390 , 391 , . 392 - , , . 393 . 394 , : 395 " , , ! " 396 , 397 398 . , 399 , . 400 . . ; 401 , , 402 , . 403 , 404 , ; 405 , . , 406 , , , - . 407 . 408 ; ; 409 ; 410 ; 411 ; 412 , 413 . - , " " , , , 414 " " 415 . , , , 416 , - , 417 ; , . 418 ; 419 ; ; , 420 , , , , 421 . 422 . " " * 423 . 424 - - - - - - - - - - - - - - 425 * ( . ) . 426 427 ; 428 , , 429 " " ; 430 . , , 431 , . 432 . , 433 , 434 , . 435 436 437 438 439 " " 440 441 , , , 442 ? , 443 , 444 ? 445 . 446 , , 447 , , 448 - , , 449 ; ; 450 . 451 , , , 452 , , . 453 , 454 . 455 ? ? 456 ? , ? 457 , , 458 ? , , 459 , ! 460 ; , , . , 461 , , 462 - . , 463 " " , 464 , . 465 - , 466 ; , 467 . 468 , , . 469 ; , 470 , . , 471 , 472 , " " * . ( 473 ) , , ; 474 , , , , 475 . . ; ; 476 ; , , 477 . " " ; 478 , , 479 . , 480 . - 481 , . 482 - - - - - - - - - - - - - - 483 * ( . ) . 484 485 , , - 486 ; , , 487 , " " . 488 . ; 489 ; ; 490 . , . 491 , . 492 . , 493 . 494 , 495 ; ; 496 497 . 498 , ; , 499 ; ; 500 , , - 501 . - , , 502 , . 503 , 504 ; ; , 505 , , , 506 , . . 507 - , ! - - . - 508 , - ; - 509 - ; . , 510 , . 511 , , 512 , . 513 - , ! - , . 514 . , , ; , 515 . , 516 : 517 - ! 518 , 519 ; " " , 520 , , , , 521 - . 522 - ; ; , 523 , - . 524 525 . 526 , : " ! " * - 527 , , . 528 - - - - - - - - - - - - - - 529 * ! ( . ) 530 531 - ! - , 532 . 533 - , , - . 534 : 535 - ' ! * 536 - - - - - - - - - - - - - - 537 * ! ( . ) 538 539 - ; , - 540 . 541 - ! - , , 542 . - ! ' ! * 543 - - - - - - - - - - - - - - 544 * ! , ! ( . ) 545 546 , . 547 - , - , - 548 , ; , , 549 ; 550 . 551 - ? - . - 552 ; . , - 553 , - , , 554 ; . , 555 ; , , 556 . , 557 , ; . ! 558 " " , 559 ; 560 ; ; 561 . ; 562 ; ; 563 , ; , 564 ; , , 565 . 566 . 567 ; , , 568 . , - 569 , ; , 570 , . 571 - , ? - . 572 - , , , - . - 573 , 574 , , ! 575 - , , - 576 ? , ? 577 , ? 578 , , 579 ? . . . 580 - , , , . . 581 - 582 . . 583 , 584 , . 585 ; 586 ; , , 587 . 588 - , - , , 589 ; 590 , , 591 , , , 592 . - " " 593 . , , 594 , , . 595 , - 596 . . 597 . , , 598 . 599 - , - , 600 . - ; ; ; 601 ; ? 602 - , - . - , ; 603 . 604 - , - , - - 605 * . 606 - - - - - - - - - - - - - - 607 * . ( . ) . 608 609 - , ? . . 610 ; ; 611 , 612 ; . 613 ; 614 ; . 615 - . 616 - ? - ; 617 . 618 ; 619 . , , 620 , . , 621 - , ? , 622 . . , , 623 , , 624 ! 625 , . , ; 626 , . 627 - . 628 ; 629 ? - . , 630 631 , - ? 632 . . . , . , 633 . 634 . . . ; , 635 , , . 636 . , . 637 - , - , , - , 638 . ; 639 , ; 640 . . . , - 641 - , , 642 . 643 - , - , - 644 , , 645 . , , , 646 ? 647 - - * , - . - ; 648 - . * * . 649 - - - - - - - - - - - - - - 650 * , ( . ) . 651 * * ( . ) . 652 653 . 654 . , 655 . 656 . 657 - , - . 658 , , 659 . , . 660 . , , 661 ; , , 662 , . 663 . 664 - , , 665 , . , , , 666 ; ; 667 , ; 668 , , , 669 ; , ; 670 ; , 671 , - ; 672 * , 673 . ; ; 674 . 675 - - - - - - - - - - - - - - 676 * ( . ) . 677 678 - ! - . , . 679 - ? - , 680 . 681 - - , - . 682 - . . . ? - 683 . 684 - , - . 685 . , , 686 , , . 687 , . 688 - , - , 689 , 690 , . 691 , 692 ; 693 . 694 695 , . 696 - ! * - . 697 - - - - - - - - - - - - - - 698 * ! ( . ) 699 700 , , 701 . ; 702 , , 703 , . 704 ; ; , - 705 . 706 - , ? - . - ? , 707 . 708 - 709 ? - , 710 . 711 : 712 713 " . . , 714 " * . 715 - - - - - - - - - - - - - - 716 * . , . . 717 ( . ) . 718 719 ? 720 - . 721 - , , , , 722 , , 723 . 724 , , 725 , , 726 ; , 727 : 728 - , ? ? ? 729 ? ? - ? , 730 ? . . 731 . , , , , 732 . 733 - ? , , - . 734 . , , 735 . 736 - ! , , - . - 737 ! , 738 , , 739 ! 740 . , 741 . , , , 742 . ; 743 - - , 744 . 745 . 746 - ! - . - ! , 747 ? 748 - , - . - 749 ; 750 , 751 . . , 752 . 753 , . , 754 : " 755 , ? " , " ? " , " ? " . 756 . , - 757 , - ; , 758 , ; 759 , . . . 760 . 761 . , 762 . 763 - , - . - 764 . , , ! 765 , 766 ; ; . 767 ; 768 ; ; , 769 . ; , 770 . 771 772 773 , . 774 ; 775 ; , 776 , . 777 ; 778 . 779 . 780 , 781 . , . 782 , , 783 ; , 784 . , 785 . 786 . 787 , , 788 . 789 - , ! , ; 790 , ! ! , 791 ; ; 792 , . 793 : , , , 794 , - ; 795 , 796 . , , 797 , , ? 798 - * , - , - , , : 799 , . , 800 , 801 . ( ) , 802 . 803 ! , 804 - ! 805 - - - - - - - - - - - - - - 806 * ( . ) . 807 808 ; 809 , . , , 810 , , ! , - 811 . 812 , , , 813 , . 814 , . 815 - ; 816 ; 817 ; - , ; 818 . , , , 819 ; , : " 820 , , , " . 821 , , 822 , , 823 . , 824 , , ; 825 ; 826 . 827 - , - , - - 828 - , - , ; 829 . ; 830 . , 831 ? 832 - . 833 - ! , . 834 , ? 835 . 836 - , ; , . ? 837 ! 838 ; . 839 . 840 - , - , - , 841 , , 842 . . 843 ? - ? 844 - ; ; 845 . , , 846 . 847 - ? - . 848 - . 849 - ! . . ! , , 850 ; ? . 851 . 852 . , 853 - . ; 854 . 855 - - , - , - , 856 , . 857 - . , . 858 . 859 - , , ? ? , , 860 - . , . 861 ; . 862 ; 863 . 864 - ? - . 865 . , 866 . , , 867 , . 868 , , 869 , - 870 , , 871 , , , 872 , . 873 - - , - . - . 874 - , ; ; . , ? 875 ? ! 876 . ; 877 ; . ; 878 - , - 879 - , 880 - , , 881 , , ; , 882 ; , , , , 883 , . , , 884 , , ; , 885 ; , , 886 ; , , , , 887 . 888 , ; 889 , , . , 890 , ; 891 ; , 892 , 893 . ; ? 894 ; . 895 , 896 ; . , 897 , ; 898 . , ; , 899 . . 900 - , . - . 901 , . 902 - , , 903 , 904 . 905 , 906 . 907 , 908 , 909 , , 910 . - , , , 911 , ; 912 . 913 . 914 . , 915 , . 916 , , . 917 ! 918 , ; 919 , . - , , 920 ; , , , . 921 , , 922 . 923 ; . 924 ; . 925 926 927 928 929 930 931 932 933 . . 934 . , ! ! , 935 . , . 936 , , 937 . - - 938 . 939 - , , 940 , - 941 . . 942 . . . . 943 ; . 944 . , 945 . 946 ? , . 947 ; . 948 949 . - , 950 . ; 951 . 952 , , 953 , ; , 954 , , 955 . 956 . , 957 . , 958 . 959 , . 960 , , 961 . ; 962 . 963 964 , . 965 , . 966 , 967 , - 968 . ; , 969 ; , 970 . 971 , , 972 . 973 . ; , ; 974 . ; 975 , - , . 976 , ; , 977 , . , , 978 ; , 979 ; , , 980 . , 981 ; , ; 982 , , 983 . 984 ? , , , 985 , , 986 . 987 ( ) , 988 . . : 989 990 " . - , 991 . . - 992 , " " - " . 993 , 994 . , , 995 , , - , . 996 , , , 997 , 998 ; 999 , 1000