- Это где Люси служит. У мадам Бек.
- Мисс Сноу служит в школе?
- Я учительница, - сказала я и обрадовалась, что мне представилась
такая возможность. Я уже начинала чувствовать себя неловко. Миссис Бреттон и
сын ее знали мои обстоятельства, но граф с дочерью их не знали. Их сердечное
расположение ко мне могло перемениться при известии о том, каково мое место
на общественной лестнице. Я сообщила о нем с готовностью; но тотчас в голове
моей закружился рой нежданных и непрошеных мыслей, от которых я даже
невольно вздохнула. Мистер Хоум минуты две не поднимал взгляда от тарелки и
молчал; быть может, он не находил слов, быть может, полагал, что простая
вежливость требует молчанья в ответ на откровение такого рода; всем известна
пресловутая гордость шотландцев, и как бы ни был прост мистер Хоум во вкусах
и обращении, я давно подозревала, что он не чужд этого национального
свойства. Была ли то спесь? Или подлинное достоинство? Не берусь, однако,
судить о нем так вольно. Сама я всегда наблюдала в нем лишь свойства самые
благородные.
Он был склонен предаваться чувствам иразмышленьям;чувства и
размышления его овевались легким облачком грусти. Не всегда легким: при
огорченьях и трудностях облачко тотчас сгущалось и делалось грозовою тучей.
Он не много знал о Люси Сноу; да и то, что знал, понимал не вполне верно;
заблужденья его на мой счет часто вызывали у меня улыбку; но он видел, что
путь мой не усыпан розами; он отдавал должное моим стараньям честно пройти
отмеренное мне поприще; он помог бы мне, если б то было в его власти, и, не
будучи в силах мне помочь, он все же желал мне добра. Когда он поднял на
меня глаза, в них было тепло; когда заговорил, голос звучал благожелательно.
- Да, - сказал он. - Поприще ваше нелегкое. Желаю вам здоровья и силы
достигнуть на нем... м-м, успеха.
Прелестная дочь его встретила мое сообщение, далеко не так сдержанно:
она устремила на меня взор, полный удивленья - почти ужаса.
- Вы учительница? - воскликнула она и, еще раз обдумав эту неприятную
мысль, добавила: - Я ведь и не знала и не спрашивала, кто вы; для меня вы
всегда были Люси Сноу.
- Ну, а сейчас? - не удержалась я от вопроса.
- И сейчас. Но вы правда учите? Здесь, в Виллете?
- Правда.
- И нравится вам?
- Не всегда.
- Отчего же вам это не бросить?
Отец взглянул на нее, и я испугалась, как бы он не задал ей нагоняй. Но
он сказал только:
- Так-то, Полли, продолжай свой допрос. Покажи лишний раз, какая ты у
меня разумница. Ну, смешайся мисс Сноу, покрасней, я б тотчас приказал тебе
попридержать язычок, и нам пришлось бы удалиться с позором. Но она только
улыбается, а посему не стесняйся, расспрашивай! Да, мисс Сноу, отчего же вам
это не бросить? Зачем вы учительствуете?
- Главным образом, увы, из-за денег.
- Стало быть, не из чистой филантропии? А мы-то с Полли сочли бы такое
предположенье единственным оправданьем вашего странного чудачества.
- Нет. Нет, сэр. Скорей ради крова над головою и ради отрады, какую
доставляет мне мысль о том, что я сама зарабатываю себе на хлеб, никому не
будучи в тягость.
- Вы как хотите, папа, а мне жаль Люси.
- Берегите эту жалость, мисс де Бассомпьер. Береги ее, дочка, охраняй,
как неоперившегося птенца в теплом гнездышке твоего сердца.И если
когда-нибудь тебе придется на собственном опыте убедиться, как неверны
земные блата, я хотел бы, чтоб ты последовала примеру Люси: сама бы работала
и никого не обременяла.
- Да, папа, - сказала она задумчиво и покорно. - Но бедняжка Люси! Я-то
думала, что она богатая дама и у нее богатые друзья.
- Вольно ж тебе, дурочка, было так думать! Я никогда так не думал.
Когда я размышлял об ее поведении, а случалось это не часто, я приходил к
выводу, что она не из тех, у кого в жизни есть надежная опора, что она
должна действовать сама и помощи ниоткуда не ждет, но за такую судьбу она,
если доживет до почтенной старости, верно, лишь возблагодарит Провидение.
Да, так насчет этой школы, - продолжал он, переходя снова на легкий тон, -
как вы думаете, мисс Люси, примет мадам Бек мою дочь?
Я сказала, что надо просто спросить самое мадам; думаю, что примет, она
любит учениц-англичанок.
- Стоит вам, сэр, - добавила я, - посадить мисс де Бассомпьер в карету,
сегодня же к нам отправиться, и привратница Розина, я не сомневаюсь, не
замедлит отворить дверь на ваш звонок, а мадам, бесспорно, натянет самые
лучшие свои перчатки и выйдет в гостиную вас встретить.
- В таком случае, - ответил мистер Хоум, - зачем же откладывать дело в
долгий ящик? Пусть миссис Херст отправит за юной леди ее пожитки, Полли
нынче же засядет за букварь, а вы, мисс Люси, я полагаю, не откажете в
любезности за нею присматривать и время от времени подавать мне о ней вести.
Надеюсь, вы одобряете мой план, графиня де Бассомпьер?
Графиня мялась и не сразу нашлась с ответом.
- А я-то думала, - наконец сказала она, - что мне уже нечему учиться...
- Это говорит лишь о том, как тяжко мы порой можем заблуждаться. Я
придерживаюсь мнения совсем иного, и его разделил бы всякий, кто послушал бы
тебя сегодня и убедился в твоем глубоком знании жизни. Ах, дочь моя, тебе
еще многому надобно учиться, бедный твой отец, увы, мало в чем тебя
наставил! Делать нечего, придется проситься к мадам Бек. Да и погода,
кажется, разгулялась, и я уж позавтракал.
- Но, папа!
- Да?
- Я вижу одно препятствие.
- А я - так не вижу никакого.
- Огромное препятствие, папа; неодолимое; оно больше того сугроба,
какой вы вчера принесли на своих плечах!
- И, подобно всякому сугробу, может растаять?
- Никогда! Оно чересчур - ну, чересчур плотное! Это вы сами, папенька!
Мисс Люси, упредите мадам Бек, чтоб меня не принимала, потому что ей тогда
придется принять и папу. О, я много могу про него порассказать! Миссис
Бреттон, вы только послушайте. Слушайте все! Пять лет назад, когда мне
исполнилось двенадцать, папа забрал себе в голову, будто он меня совсем
разбаловал,испортил,что мне придется в жизни туго, и прочее, и
единственный выход - отдать меня в школу. Я плакала, молила, но мосье де
Бассомпьер оказался тверд и неколебим, как скала, и пришлось мне идти в
школу. И что же? Папа тоже поступил в школу! Чуть не каждый день он туда
являлся проведать меня. Мадам Эгреду ворчала, но без толку. И наконец нас с
папой, так сказать, исключили. Пусть Люси расскажет мадам Бек про эту милую
подробность. Нечестно было б ее утаивать.
Миссис Бреттон спросила у мистера Хоума, что он может сказать в свое
оправданье. А коль скоро он не нашелся, ему вынесли обвинительный приговор,
и Полли восторжествовала.
Но не всегда была она лукавой и наивной. После завтрака, когда старшие
удалились - верно, потолковать о делах миссис Бреттон, - и предоставили нас
с доктором Бреттоном и графиней самим себе, она тотчас повзрослела. С нами,
почти сверстниками, она превратилась вдруг в светскую даму, даже лицо у нее
переменилось; открытый взгляд, улыбка, с какой она смотрела на отца и от
которой лицо ее делалось таким округлым, живым, переменчивым, уступили место
строгости, определенности и меньшей подвижности черт.
Грэм, без сомненья, не хуже меня заметил перемену. Несколько минут он
постоял у окна, глядя на снег; потом подошел к камину и затеял разговор, но
без всегдашней своей непринужденности; он, казалось, не сразу нашел тему;
перебирал в уме одну за другой и не очень счастливо остановил выбор на
Виллете - завел речь о его обитателях, живописных видах и строеньях. Мисс де
Бассомпьер отвечала емусовзрослым достоинством иумно,правда,
какая-нибудь нотка, взор или движенье, скорее быстрое и порывистое, нежели
сдержанное и тихое, вдруг выдавали прежнюю Полли.
И все же эти ее черточки смягчались такой непринужденной изысканностью,
таким спокойным изяществом, что человек менее чуткий, чем Грэм, не догадался
бы усмотреть в них надежду на отношения более короткие.
Доктор же Бреттон,оставаясь сдержанным и не по своему обычаю
степенным, однако, не утратил своей наблюдательности. От него не укрылись ни
один ее невольный порыв, ни одна оплошность. Он не пропустил ни одного
характерного ее жеста, ни одной заминки, ни одного шепеляво произнесенного
слога. Она, когда говорила быстро, иногда шепелявила; и всякий раз при таком
огрехе краснела и старательно и трогательно повторяла - уже правильно
произнося - слово, в котором сделала ошибку.
И всякий раз доктор Бреттон улыбался. Понемногу в обоих стала исчезать
натянутость; продлись их беседа, я думаю, она и вовсе сделалась бы
сердечной; уже на губах Полины заиграла прежняя улыбка и вернулись ямочки на
щеках; уже она произнесла слово шепеляво и не поправилась. Что до доктора
Джона, я не могу сказать, в чем была перемена, но перемена была. Он не
развеселился - лицо его не отражало ни легкости, ни веселья, но он
заговорил, пожалуй, уверенней, проще и мягче. Десять лет назад эти двое
могли часами болтать друг с дружкой без умолку; протекшие годы не сделали их
обоих ни скучней, ни глупей; но есть натуры, для которых важно видеться
непрестанно, и чем больше они говорят, тем больше у них находится, что еще
сообщить; в беседах рождается привязанность, а из нее полная общность.
Но Грэму пришлось нас оставить: ремесло его не терпело небрежения и
оттяжек. Он вышел из комнаты, но, прежде чем уйти из дому, воротился. Думаю,
он воротился не за бумагой и не за визитной карточкой, какие якобы ему
понадобились, а чтобы бросить еще один взгляд на Полину и удостовериться, та
ли она, какой он уносит ее в памяти, не украсил ли он ненароком ее облик
своим пристрастием, не ввела ли его в заблужденье собственная нежная
склонность. Нет! Впечатление подтвердилось, от проверки скорее окрепло, чем
рассеялось, - Грэм унес с собой прощальный взор, робкий, нежный и такой
прелестный и доверчивый,какой мог бы бросить олененок из зарослей
папоротника или овечка с пушистого луга.
Наедине мы с Полиной сперва помолчали; обе достали шитье и принялись за
кропотливый труд. Белый деревянный ящичек былых дней сменила шкатулка,
украшенная драгоценными инкрустациями и выложенная золотом;крошечные
пальчики,прежде едва державшие иголку, хоть и остались крошечными,
сделались проворными и быстрыми; но так же точно, как в детстве, она
озабоченно морщила лоб и с той же милой повадкой то и дело поправляла
взбившийся локон либосмахивала сшелковой юбки воображаемую пыль,
приставшую тоненькую ниточку.
В то утро разговаривать мне не хотелось; меня пугала и гнала злобная
зимняя буря; неистовство января никак не утихало; ветер выл, ревел и не
думал угомониться. Будь со мной сейчас в гостиной Джиневра Фэншо, она бы не
дала мне тихо посидеть и подумать. Только что ушедший непременно сделался бы
темой ее речей - и как бы взялась она переливать из пустого в порожнее! Как
замучила быонаменя расспросами идогадками,какистерзала бы
откровенностями, от которых я б не знала куда деться!
Полина Мэри разок-другой бросила на меня спокойный, но проникающий взор
из-под густых ресниц; губы ее приоткрылись, словно готовясь произнести
слово; но она заметила и тотчас поняла мое желание помолчать.
Нет, думала я про себя, долго это не продлится; ибо я не привыкла
встречать в женщинах и девушках уменье властвовать собой, себя обуздывать.
Насколько я изучила их, они редко могут отказать себе в удовольствии излить
в болтовне свои тайны, обычно пустые, и свои чувства, порою вздорные и
глупые.
Графиня, кажется, составляла исключенье. Она шила, а наскуча шитьем,
взялась за книгу.
По воле случая вниманье ее привлекла одна из тех полок, где стояли
книги доктора Бреттона; и она тотчас нашла знакомую книгу - иллюстрированный
том по естественной истории. Часто видела я Полли рядом с Грэмом, на коленях
у которого лежал этот том; он учил ее читать; а окончив урок, она молила в
награду рассказать ей про все, что изображено на картинках. Я стала
пристально на нее смотреть; настал час проверить хваленую память; верны ли
окажутся ее воспоминанья?
Верны ли? В том не было сомненья. Она листала страницы, а лицо ее
принимало разные выраженья, но за всеми ними видно было, как дорого ей
Прошлое. Вот она открыла книгу на титульном листе и вгляделась в имя,
написанное школьным, мальчишеским почерком. Она смотрела на него долго, но
этим не удовольствовалась; она чуть тронула буквы пальчиком и невольно
улыбнулась, тем обратив свое прикосновенье в нежную ласку. Прошлое было ей
дорого; но вся особенность этой сценки состояла в том, что Полина не
проронила ни слова, она умела чувствовать, не изливая своих чувств потоками
речей.
Чуть не час целый перебирала она книги на полках, вынимала том за томом
и обновляла свое с ними знакомство. Покончив с этим занятием, она села на
низенький стул, оперлась щекой о кулачок и, по-прежнему не нарушая молчанья,
задумалась.
Но вот снизу раздался стук отворяемой двери, пахнуло холодом и
послышался голос ее отца, адресовавшегося к миссис Бреттон. Полина тотчас
вскочила, и через минуту она была уже внизу.
- Папа, папа, вы уходите?
- Мне нужно в город, милая.
- Папа, но сейчас так... так холодно!
Далее я услышала, как мосье де Бассомпьер доказывает ей, что достаточно
защищен от холода, обещает ехать в карете, где ему будет тепло и уютно, и
уверяет ее, что ей не следует за него тревожиться.
- Но вы обещаетесь вернуться еще засветло? И доктор Бреттон тоже пусть
вернется. И в карете оба. Верхом теперь нельзя.
- Хорошо. Если увижу доктора Бреттона, я передам, что некая дама
приказала ему беречь свое драгоценное здоровье и воротиться в карете под
моим водительством.
- Верно, так и скажите, что некая дама велела, он решит, будто речь
идет о миссис Бреттон, и послушается. Папа, только не запаздывайте, я очень
буду ждать.
Дверь захлопнулась, и карета мягко покатила по снегу, а графиня
вернулась, тревожная и задумчивая.
Она и правда очень ждала весь день, но по-прежнему была тиха и бесшумно
бродила взад-вперед по гостиной. Время от времени она замирала, наклоняла
голову и вслушивалась в вечерние шумы, или, вернее сказать, в вечернюю
тишину, ибо ветер наконец-то улегся. Небо очистилось от вихревых туч и
висело голое и бледное; сквозь нагие ветки мы хорошо видели его и холодный
блеск новогоднего месяца, блиставшего на нем белым, льдистым кругом. А
потом, не очень поздно, мы увидели и воротившуюся карету.
На сей раз Полина не стала прыгать от радости, встречая графа. Она даже
почти сурово завладела отцом, как только он переступил порог гостиной,
тотчас по-хозяйски взяла его за руку, подвела к стулу, осыпая, однако же,
похвалами за то, что он так скоро воротился. Взрослый, крепкий человек
безропотно повиновался хрупкому созданью, верно, с радостью признавая власть
слабого существа, сильного лишь своей любовью.
Грэм показался только несколько минут спустя. Полина едва обернулась на
звук его шагов; они обменялись всего двумя-тремя фразами, их пальцы едва
соединились в рукопожатье. Полина не отходила от отца; Грэм сел в кресло в
дальнем углу.
Хорошо еще, что миссис Бреттон с мистером Хоумом разговаривали без
умолку, без конца перебирая старые воспоминанья; не то, я думаю, нам выпал
бы очень уж тихий вечер.
После чая проворная игла Полины и быстрый золотой наперсток так и
замелькали в свете лампы, но она не разжимала губ и почти не поднимала век.
Грэм тоже, кажется, устал от дневных трудов - он послушно внимал речам
старших, сам больше молчал, а наперсток завораживал его взгляд, будто то
порхала налегких крыльях яркая бабочка или мелькала головка юркой
золотистой змейки.
Глава XXVI
ПОХОРОНЫ
С этого дня в жизни моей не было недостатка в разнообразии; я много
выезжала, с полного согласия мадам Бек, которая одобряла мои знакомства.
Достойная директриса и всегда обращалась со мной уважительно, а когда
узнала, что меня то и дело приглашают в замок и в "отель", стала и вовсе
почтительной.
Она, разумеется, передо мной не лебезила; охотница до мирских благ,
мадам ни в чем не проявляла слабости; она всегда гонялась за собственной
выгодой, никогда не теряя разума и чувства меры; она хватала добычу, не
лишаясь спокойствия и осторожности; не вызывая моего презренья суетностью и
подхалимством, мадам умела подчеркнуть, что рада, если люди, связанные с ее
заведеньем, вращаются в таком кругу, где их могут ободрить и наставить, а не
в таком, где их, того гляди, испортят и уничижат. Она не расхваливала ни
меня, ни моих друзей; и лишь однажды, когда она грелась на солнышке в саду,
прихлебывая кофе и читая газету, а я вышла к ней отпроситься на вечер, она
объяснилась в следующих любезных выраженьях:
- Oui, oui, ma bonne amie, je vous donne la permission de coeur et de
gre. Votre travail dans ma maison a toujours ete admirable, rempli de zele
et de discretion: vous avez bien le droit de vous amuser. Sortez donc tant
que vous voudrez. Quant a votre choix de connaissances, j'en suis content;
c'est sage, digne, laudable*.
--------------
* Да, да, друг мой, разумеется, я вас отпускаю. Вы всегда работали в
моем доме прекрасно - старательно и скромно. Вы заслужили право развлечься.
Выходите, когда вам вздумается. Что до выбора ваших знакомств, я им довольна
- ваш выбор разумен, достоен, похвален (фр.).
Она сомкнула уста и вновь устремила взор в газету.
Читателю не следует слишком строго судить о том обстоятельстве, что в
это же приблизительно время бережно охраняемый мною пакет с пятью письмами
исчез из бюро. Первым моим впечатлением от печального открытия был холодный
ужас; но я тотчас ободрилась.
- Терпенье! - шепнула я про себя. - Остается лишь молчать и смиренно
ждать, письма вернутся на свое место.
Так оно и вышло; письма вернулись; они только погостили немного в
спальне у мадам и после тщательной проверки вернулись целыми и невредимыми;
уже на другой день я обнаружила их в бюро.
Интересно, какое мнение составила мадам о моей корреспонденции? Какое
вынесла она сужденье об эпистолярном даре доктора Джона Бреттона? Как
отнеслась она к его мыслям, порою резким, всегда здравым, к его сужденьям,
иной раз странным, всегда вдохновенно и легко преданным бумаге? Как оценила
она его искренность, его шутливость, столь тешившие мое сердце? Что подумала
она о нежных словах, блистающих здесь и там, не изобильно, как рассыпаны
бриллианты по долине Синдбада, но редко - как встречаются драгоценности в
краях иных, невымышленных? О мадам Бек! Как вам все это понравилось?
Думаю, что мадам Бек не вовсе осталась безучастна к достоинствам пяти
писем. Однажды, после того как она их взяла у меня взаймы (говоря о
благородной особе, и слова надобно выбирать благородные), я поймала на себе
ее взгляд, слегка озадаченный, но скорей благосклонный. То было во время
короткого перерыва междууроков,когдаученицывысыпали водвор
проветриться; мы с нею остались в старшем классе наедине; я встретила ее
взгляд, а с губ ее уже срывались слова.
- Il у а, - сказала она, - quelque chose de bien remarquable dans le
caractere anglais*.
--------------
* В английском характере есть кое-что удивительное (фр.).
- Как это, мадам?
Она усмехнулась, подхватывая мой вопрос по-английски.
- Je ne saurais vous dire "как это"; mais, enfin, les Anglais ont des
idees a eux, en amitie, en amour en tout. Mais au moins il n'est pas besoin
de les surveiller*, - заключила она, встала и затрусила прочь, как лошадка
пони.
--------------
* Не могу объяснить, "как это", но у англичан свои понятия о дружбе, о
любви, обо всем. Но за ними, по крайней мере, хоть не надо следить (фр.).
- В таком случае, надеюсь, - пробормотала я про себя, - вы впредь не
тронете моих писем.
Увы! У меня потемнело в глазах, и я перестала видеть класс, сад, яркое
зимнее солнце, как только вспомнила, что никогда уже не получу письма,
подобного ею читанным. С этим покончено. Благодатная река, у берегов которой
я пребывала, чья влага живила меня, та река свернула в новое русло; она
оставила мою хижину на сухом песке, далеко в стороне катя бурные воды. Что
поделать - справедливая, естественная перемена; тут ничего не скажешь. Но я
полюбила свой Рейн, свой Нил, я едва ли не боготворила свой Ганг и горевала,
что этот вольный поток меня минует, исчезнет, как пустой мираж. Я крепилась,
но я не герой; по рукам моим на парту закапали капли - соленым недолгим
дождем.
Но скоро я сказала себе: "Надежда, которую я оплакиваю, погибла и
причинила мне многие страданья; она умерла лишь тогда, когда давно пришел ее
срок; после столь томительных мук смерть - избавленье, она желанная гостья".
И я постаралась достойно встретить желанную гостью. Долгая боль
приучила меня к терпенью. И вот я закрыла глаза усопшей Надежде, закрыла ей
лик и спокойно положила ее во гроб.
Письма же следовало убрать подальше; тот, кто понес утрату, всегда
ревниво прячет от собственных взоров все то, что может о ней напомнить;
нельзя, чтоб сердце всечасно ранили уколы бесплодных сожалений.
Однажды в свободный вечер (в четверг) я собралась взглянуть на свое
сокровище и решить, наконец, как обойтись с ним дальше. Каково же было мое
огорченье, когда я обнаружила, что письма опять кто-то трогал: пакет остался
на месте, но ленточку развязывали и снова завязали; я заметила и по другим
приметам, что кто-то совал нос в мое бюро.
Это, пожалуй, было уж слишком. Сама мадам Бек была воплощенная
осмотрительность и к тому же наделена здравостью ума и суждений, как редко
кто из смертных; то, что она знакома с содержимым моего ящика, меня не
ободряло, но и не убивало; мастерица козней и каверз, она, однако, умела
оценить вещи в правильном свете и понять их истинную суть. Но мысль о том,
что она посмела поделиться с кем-то сведениями, добытыми с помощью таких
средств, что она, быть может, развлекалась с кем-то вместе чтением строк,
дорогих моему сердцу, глубоко меня уязвила. А у меня были основания этого
опасаться, и я даже догадывалась уже, кто ее наперсник. Родственник ее,
мосье Поль Эманюель накануне провел с нею вечер. Она имела обыкновение с ним
советоваться и делилась с ним соображеньями, каких никому более не доверила
бы. А нынче утром в классе сей господин подарил меня взглядом, словно
заимствованным у Вашти, актрисы; я тогда не поняла, что выразилось в угрюмом
блеске его злых, хоть и синих глаз, теперь же мне все сделалось ясно. Уж
он-то, разумеется, не мог отнестись ко мне со снисхождением и терпимостью; я
всегда знала его за человека мрачного и подозрительного; догадка о том, что
письма, всего лишь дружеские письма, побывали у него в руках и, может
статься, еще побывают, - надрывала мне душу.
Что мне делать? Как предотвратить такое? Найдется ли в этом доме
надежное, укромное местечко, где мое сокровище оградит ключ, защитит замок?
Чердак? Но нет, о чердаке мне не хотелось и думать. Да к тому же все
почти ящики там сгнили и не запирались. И крысы прогрызли себе ходы в
трухлявом дереве, а кое-где обосновались мыши. Мои бесценные письма (все еще
бесценные, хоть на конвертах у них и стояло "Ихавод"{298}) сделаются добычей
червей, а еще того раньше строки расплывутся от сырости. Нет, чердак место
неподходящее. Но куда же мне их спрятать?
Раздумывая над этой задачей, я сидела на подоконнике в спальне. Стоял
ясный морозный вечер; зимнее солнце уже клонилось к закату и бледно озаряло
кусты в "allee defendue". Большое грушевое дерево - "груша монахини" -
стояло скелетом дриады -нагое, серое, тощее. Мне пришла в голову
неожиданная идея, одна из тех причудливых идей, какие нередко посещают
одинокую душу. Я надела капор и салоп и отправилась в город.
Завернув в исторический квартал города, куда меня всегда, если я бывала
не в духе, влек унылый призрак седой старины, я бродила из улицы в улицу,
покуда не вышла кзаброшенному скверу и не очутилась перед лавкой
старьевщика.
Среди множества старых вещей мне захотелось найти ящичек, который можно
было бы запаять, либо кружку или бутылку, какую можно было бы запечатать. Я
порылась в ворохах всякого хлама и нашла бутылку.
Потом я свернула письма, обернула их тонкой клеенкой, перевязала
бечевкой, засунула в бутылку, а еврея-старьевщика попросила запечатать
горлышко. Он исполнял мою просьбу, а сам искоса разглядывал меня из-под
выцветших ресниц, верно, заподозрив во мне злые умыслы. Я же испытывала -
нет, не удовольствие, но унылую отраду. Такие же приблизительно побужденья
однажды толкнули меня в исповедальню. Быстрым шагом пошла я домой и пришла к
пансиону, когда уже стемнело и подавали обед.
В семь часов взошел месяц. В половине восьмого, когда начались вечерние
классы, мадам Бек с матерью и детьми устроилась в столовой, приходящие
разошлись по домам, а Розина удалилась из вестибюля и все затихло, я
накинула шаль и, взявши запечатанную бутылку, проскользнула через дверь
старшего класса в berceau, а оттуда в "allee defendue".
Грушевое дерево Мафусаил стояло в конце аллеи, возвышаясь неясной серой
тенью над молодой порослью вокруг. Старое-престарое, оно еще сохраняло
крепость, и только внизу, у самых корней его было глубокое дупло. Я знала
про это дупло, упрятанное под густым плющом, и там-то надумала я упокоить
мое сокровище, там-то решила я похоронить мое горе. Горе, которое я оплакала
и закутала в саван, надлежало, наконец, предать погребенью.
И вот я отодвинула плющ и отыскала дупло; бутылка без труда в нем
помещалась, и я подальше засунула ее вовнутрь. В глубине сада стоял сарай, и
каменщики, недавно поправлявшие кладку, оставили там кое-какие орудия. Я
взяла там аспидную доску и немного известки, прикрыла дупло доской,
закрепила ее, сверху все засыпала землей, а плющ расправила. А потом еще
постояла, прислонясь к дереву, как всякий, понесший утрату, стоит над свежей
могилой.
Ночь была тихая, но туманная, и свет месяца пробивался сквозь дымку. То
ли в самом ночном воздухе, то ли в этом тумане что-то странное -
электричество, быть может, - действовало на меня удивительным образом. Так
однажды давно, в Англии, ночь застигла меня в одиноких полях, и, увидев, как
на небо взошла Северная Аврора, я очарованно следила за сбором войск под
всеми флагами, за дрожью сомкнутых копий и за стремительным бегом гонцов
снизу, к темному еще замковому камню небесного свода. Я тогда не испытала
радости, - какое! - но ощущала прилив свежих сил.
Если жизнь - вечная битва, то мне, верно, судьба судила вести ее в
одиночку. Я стала раздумывать, как бы мне сбежать с зимней квартиры, как бы
удрать из лагеря, где недоставало еды и фуража. Быть может, во имя перемен
придется вести еще одно генеральное сражение с фортуной; что ж, терять мне
нечего, и может статься, господь даст мне силы победить. Но по какому
маршруту двигаться? Какой разработать план?
Я все еще размышляла над этими вопросами, когда месяц, прежде такой
тусклый, вдруг засветил как будто бы ярче; в глазах у меня засиял белый луч,
и, ясная и отчетливая, пролегла тень. Я вгляделась пристальней, чтобы узнать
причину вдруг разыгравшейся в темной аллее борьбы контрастов; они с каждым
мигом делались резче, и вот в трех ярдах от меня очутилась женщина в черном,
скрывавшая под белой вуалью свое лицо.
Прошло пять минут. Я не двигалась с места. Она застыла. Наконец я
обратилась к ней:
- Кто вы такая? И зачем явились ко мне?
Она молчала. Лица у нее не было - не было черт - все скрывалось под
белой тканью; но были глаза - и они смотрели на меня.
Я не расхрабрилась, - я отчаялась; а отчаяние порой заменяет храбрость.
Я сделала шаг к темной фигуре. Я вытянула руку, чтобы ее коснуться. Она
отступила. Я сделала еще шаг, потом еще. Она, все так же молча, обратилась в
бегство. Кусты остролиста, тиса и лавра отделили меня от преследуемой цели.
Когда я обошла препятствие, я не увидела ничего. Я стала ждать. Я сказала:
- Если тебе чего-то надобно от людей, вернись и попроси.
Ответом мне были пустота и молчанье.
На сей раз я не могла прибегнуть к утешеньям доктора Джона. И мне
некому уже было шепнуть: "Я опять видела монахиню".
Полина Мэри часто посылала за мною. В старые дни, в Бреттоне, она,
правда, не признавалась в своей привязанности, но так ко мне привыкла, что
постоянно нуждалась в моем обществе. Стоило мне уйти в свою комнату, она
тотчас туда бежала, отворяла дверь и тоном, не терпящим возражений,
требовала:
- Идемте вниз. Отчего вы одна тут сидите? Идемте со мной в гостиную.
Точно таким же тоном убеждала она меня теперь:
- Уходите с улицы Фоссет и живите у нас. Папа будет вам гораздо больше
платить, чем мадам Бек.
Сам мистер Хоум тоже предлагал мне солидную сумму - втрое против
нынешнего моего жалованья, - если я соглашусь быть компаньонкой при его
дочери. Я отказалась. Я отказалась бы, будь я даже еще бедней, будь моя
дальнейшая судьба еще темней и безвестней. Я не создана компаньонкой. Я умею
учить, давать уроки. Но ни на роль гувернантки, ни на роль компаньонки я не
гожусь. Скорей уж я нанялась бы в служанки, не боялась бы черной работы,
мела бы комнаты и лестницы, чистила бы замки и печи, только бы меня
предоставили самой себе. Лучше быть нищей швеей, чем компаньонкой.
Я - не тень блистательной леди - хотя бы то была даже мисс де
Бассомпьер. Мне свойственно уступать первое место, отступать в сторонку - но
лишь собственной охотой. Я могу покорно сидеть за столом среди прирученных
воспитанниц в старшем классе заведения мадам Бек; или на скамье, прозванной
моею, у нее в саду; или на своей постели в спальне ее же заведенья. Но
какова бы я ни была, я не умею приноравливаться к чуждым обстоятельствам и
по заказу меняться, каковы бы ни были мои скромные способности - они никогда
не послужат оправой ни для какого перла, не станут дополненьем чужой
красоты,принадлежностью чужого величия. Мы с мадам Бек, отнюдь не
сближаясь, сумели понять друг друга. Уж ее-то компаньонкой я не стала, как и
гувернанткой ее детей; она предоставила мне свободу и ничем ее не связывала.
Однажды болезнь близкой родственницы принудила ее на две недели покинуть
улицу Фоссет, и она исходила тревогой, как бы в ее отсутствие дела не пошли
прахом; найдя по возвращении своем все по-прежнему, как всегда, она всем
учителям сделала подарки в благодарность за верную службу. Ко мне же она
подошла в полночь, когда я уже легла спать, и сказала, что для меня у нее
нет подарка.
- Ямогу вознаградить верность Сен-Пьер,ноприди мнемысль
вознаградить вашу верность, это повлекло бы недоразумение и даже разрыв.
Одно, во всяком случае, я могу для вас сделать и сделаю - я предоставлю вам
полную свободу.
И она сдержала слово. Если и прежде были легки налагаемые ею на меня
оковы, теперь она их вовсе сняла. Так досталось мне удовольствие добровольно
следовать ее правилам, честь посвящать воспитанницам вдвое больше времени
против прежнего и радость отдавать им вдвое больше трудов.
Что касается до мисс де Бассомпьер, я охотно к ней ездила, но жить с
нею я не хотела. Я чувствовала, что даже и без коротких, добровольных
визитов моих она в скором времени научится обходиться. Сам же мосье де
Бассомпьер оставался слеп к такой возможности и не сознавал ее, как дитя не
замечает вероятностей и знаков надвигающегося события, сулящего огорченья.
Я нередко размышляла о том, будет ли он в самом деле огорчаться или,
напротив,обрадуется.Я затруднялась ответом.Научные интересы его
поглощали; он упрямо и даже люто отстаивал их, в житейских же будничных
делах был прост и доверчив; насколько я заметила, дочь свою он считал всего
лишь ребенком и не догадывался, что другие могут видеть ее в ином свете; он
любил поговорить о том, как Полли вырастет и станет взрослой женщиной, а
"Полли", стоя у его кресла, частенько при этом улыбалась, охватывала
ладошками его почтенную голову, целовала в седые кудри, а то надувала губки
и пожимала плечиками; но ни разу она не сказала: "Папа, да ведь я уже
взрослая".
С разными людьми она бывала разная. С отцом она и впрямь оставалась
ребенком, нежным, живым, веселым. Со мной представала она серьезной и
делилась мыслями и чувствами, отнюдь не ребяческими. С миссис Бреттон она
делалась послушна, мягка, но на откровенности не отваживалась. С Грэмом она
теперь держалась робко, очень робко; иногда напускала на себя холодность,
иногда его избегала. Она вздрагивала от звука его шагов, краснела, когда он
входил в комнату, на вопросы его отвечала с запинкой, а когда он прощался,
оставалась смущенной ирассеянной.Даже отец заметил странность ее
поведенья.
- Полли, - сказал он однажды. - Ты ведешь жизнь слишком уединенную.
Если у тебя и у взрослой будут такие робкие манеры, что скажут про тебя в
свете? С доктором Бреттоном ты говоришь, как с чужим. Отчего? Неужели ты
забыла, как ты в детстве была к нему привязана?
- Привязана, папа, - подхватила она суховато, но просто и тихо.
- Что ж теперь он тебе не нравится? Что он сделал плохого?
- Ничего. Да нет, отчего же, он очень мил. Только мы друг от друга
отвыкли.
- А ты это перебори.Вспомни старое и перестань его дичиться,
разговаривай с ним побольше, когда он приходит.
- Он и сам-то не много разговаривает. Боится он меня, что ли, папа?
- Ох, да если ты все молчишь. Ты хоть на кого нагонишь страху.
- А ты бы сказал ему, что это ничего, если я молчу. Сказал бы, что у
меня привычка такая, что я люблю молчать и молчу вовсе не со зла.
- Привычка! Это у тебя-то! Ну нет, маленькая моя трещотка, никакая не
привычка, а просто твой каприз.
- Ах, папа, я исправлюсь!
И на другой день она очень мило силилась сдержать слово. Она старалась
любезно беседовать с Грэмом на общие темы; ее вниманье, видимо, льстило
гостю; он отвечал ей обдуманно, осторожно и мягко, словно боялся, слишком
глубоко вздохнув, порвать ненароком тонкий тенетник счастья, повисший в
воздухе. В самом деле, ее робкая, но серьезная попытка завязать с ним
прежнюю дружбу была трогательна и полна прелести.
Когда доктор откланялся, она подошла к отцовскому креслу.
- Сдержала я слово? Я лучше себя вела?
- Моя дочь вела себя как королева. Если так и дальше продолжится, я
смогу ею гордиться. Моя дочь скоро научится принимать гостей спокойно и
величаво. Нам с мисс Люси придется немало потрудиться над улучшением наших
манер и постоянно быть начеку, чтоб ты нас не затмила. И все же, должен тебе
заметить, ты иногда запинаешься, заикаешься, а то и шепелявишь, как
шепелявила когда-то давно, еще шестилетней девочкой.
- Нет, папа, - перебила она его с негодованием. - Этого быть не может!
- Спросим у мисс Люси. Правда ли, мисс Люси, что, отвечая на вопросы
доктора Бреттона, Полли дважды произнесла "ражумеется"?
- Папа, папа, ну как вам не совестно, какой вы злой! Я не хуже вашего
могу произнесть любую букву алфавита. Но вот вы объясните: отчего вам важно,
чтоб я была учтива с доктором Бреттоном? Вам-то он нравится?
- Конечно, он мне нравится, я ведь так давно его знаю, и он хороший
сын, и добрый малый, и мастер своего дела, и не шепелявит, и говорит без
шотландского акцента,ивоспитан,словом,не нуждается в уроках,
наставлениях и руководстве мисс Сноу, как ты или я.
Мнение мосье де Бассомпьера о "мисс Сноу" не в первый раз навело меня
на странные мысли. До чего же разное впечатление оставляем мы в людях,
различных меж собою! Мадам Бек считала меня синим чулком; мисс Фэншо
находила меня едкой, иронической, резкой; мистер Хоум видел во мне примерную
учительницу, пусть немного ограниченную и чересчур дотошную, но все же
воплощенье сдержанности и положительности, необходимых гувернантке; в то
время как еще один человек - профессор Поль Эманюель не упускал случая
высказать свое суждение о моем характере - горячем, неуемном, непокорном и
дерзком. Все эти взгляды были мне смешны. Если кто и понял меня правильно,
то одна только маленькая Полина Мэри.
Платной компаньонкой ее я не сделалась, общество ее день ото дня
становилось мне приятней, а потому я согласилась, когда она предложила мне,
чтобы почаще видеться, брать вместе какие-нибудь уроки; она выбрала занятия
немецким языком, который, как и мне, казался ей трудным. Мы договорились
ходить к одной учительнице на улице Креси, а значит, каждую неделю несколько
часов проводить друг с другом.Мосье де Бассомпьер, кажется, очень
обрадовался, что мадам Серьезность будет отныне делить часть своего досуга с
его прелестной любимой дочерью.
Нельзя сказать этого о моем непрошеном наставнике, профессоре с улицы
Фоссет. Тайно выследив меня и узнавши, что я более не сижу безвылазно в
пансионе, но в известные дни и в известные часы его покидаю, он взял на себя
добровольный труд надзирать за мною. Говорят, мосье Эманюель воспитывался у
иезуитов.Ябыскорее этому поверила,будь его действия удачней
замаскированы. Его же поведенье не подтверждало этих слухов. Никогда еще не
видывала я человека столь неискусного в плетении интриг, столь неопытного в
составлении коварных планов; он сам пустился разбирать собственные замыслы и
хвастаться своей прозорливостью; не знаю, рассердил ли он меня или скорей
позабавил, когда подошел ко мне однажды утром и важно шепнул, что "он за
мною присматривает", что он решил исполнить свой дружеский долг и более не
оставит меня во власти моих прихотей, что мое поведение ему представляется
странным, и он, право, не знает, как ему со мной поступить, и напрасно
кузина его, мадам Бек, закрывает глаза на мой столь легкомысленный образ
жизни, и он не понимает, как особа, выбравшая высокое призвание воспитывать
других, может порхать по отелям и замкам, вращаться среди графов и графинь?
По его мнению, я совершенно "en l'air"*. Ведь я шесть дней на неделе куда-то
езжу.
--------------
* Здесь: болтаюсь в воздухе (фр.).
Я ответила, что мосье преувеличивает. Мне, в самом деле, предоставили
возможность новых впечатлений,но не ранее чем они стали для меня
необходимы.
- Необходимы! Каким же образом?
Нет, он решительно не мог взять этого в толк. Необходимы новые
впечатления! Да полно, здорова ли я? Он советовал бы мне изучать жизнь
католических монахинь. Уж они-то не требуют новых впечатлений.
Я не могу судить о том, какое выражение приняло мое лицо во время его
речи, но его оно возмутило. Он назвал меня суетной, беспечной охотницей до
удовольствий, сказал, что я жадно гоняюсь за житейскими радостями и льну к
высшим кругам.В моей натуре,оказывается,нет "devouement"*, нет
"recueillement"**, нет чувства чести, благородства, жертвенности и смирения.
Полагая бесполезным отвечать на его нападки, я молча правила ошибки в стопке
тетрадей по английскому языку.
--------------
* Самопожертвования (фр.).
** Сосредоточенности (фр.).
Оказывается, я вовсе и не христианка. Я, как и многие протестанты,
погрязла в гордости и языческом своеволии.
Я слегка отвернулась от него, понадежней забиваясь под крылышко
молчанья.
Он издал какой-то странный звук. Что произнес он? Конечно, не juron*,
он слишком был религиозен для этого, но я ясно расслышала слово sacre**. Как
ни горестно в этом признаться, то же слово, да еще в сопровождении mille***
кое-чего, я услышала, когда обогнала его через два часа в коридоре,
отправляясь на свой урок немецкого языка. Милейший человек мосье Поль,
просто несравненный; но и несравненный, язвительнейший деспот.
--------------
* Брань, ругательство (фр.).
** Проклятый (фр.).
*** Тысячи (фр.).
Обучавшая наснемецкому языку фрейлейн Анна Браун была добрая,
достойная особа лет сорока пяти; судя по тому, какое количество пива и мяса
поглощала она за завтраком, ей следовало бы жить во времена королевы
Елизаветы; ее прямая и открытая немецкая душа жестоко страдала из-за нашей,
как называла она, английской чопорности; нам, правда, казалось, что мы с нею
держимся очень сердечно, но мы не хлопали ее по плечу, а если она
подставляла нам щеку для поцелуя, целовали ее тихо, спокойно, без смачного
чмоканья. Подобные упущенья немало ее удручали. Во всем же прочем мы
прекрасно ладили. Привыкши обучать иностранных девиц, не желающих ни думать,
ни заниматься, не удостаивающих претерпевать ради знаний ни малейших трудов,
она, кажется, поражалась нашим успехам, на мой взгляд, довольно скромным. В
ее глазах мы были немыслимыми, сверкающими звездами, гордыми, холодными,
невиданными.
Юная графиня и впрямь была немного горда, немного взыскательна; к тому
же, при тонкости ее и красоте, она, быть может, имела на это право; но
совершеннейшей ошибкой было приписывать мне подобные свойства. Я никогда не
избегала поцелуйного обряда при встрече, от которого Полина, если только
могла, уклонялась; в моем арсенале защитного оружия не было и холодного
презренья, тогда как Полли всегда держала его наготове и пускала в ход при
всякой грубой немецкой вылазке.
Честная Анна Браун в известной мере чувствовала это различие; и трепеща
Полины, боготворя ее, как прелестную нимфу, ундину, она искала поддержки во
мне, существе земном и смертном.
Больше всего мы любили читать с нею Шиллеровы баллады. Полина скоро
выучилась выразительно их читать. Фрейлин слушала ее с широкой блаженной
улыбкой и говорила, что голос у нее звучит словно музыка. Переводила она их
тоже очень свободно и бегло, с живым огнем вдохновенья: у нее тогда пылали
щеки, на губах играла дрожащая усмешка, а на глаза иногда даже набегали
слезы. Лучшие стихи она выучивала наизусть и часто повторяла их, когда мы с
нею оставались наедине. Особенно любила она "Des Madchens Klage"*; вернее,
она любила повторять слова, ее зачаровывали печальные звуки, смысл ей не
нравился. Однажды вечером, сидя рядом со мной у камина, она тихонько
мурлыкала:
--------------
* "Жалобу девушки" (нем.).
Du Heilige, rufe dein Kind zuruck,
Ich habe genossen das irdische Gluck,
Ich habe gelebt und geliebt*.
--------------
* Пора мне навек сочетаться с тобой,
Расстаться со счастьем, расстаться с землей,
Где я и жила и любила (нем.).
- Жила и любила! - сказала она. - Значит, предел земного счастья, цель
жизни - любить? Не думаю. Ведь это и самая горькая беда, и потеря времени, и
бесполезная пытка. Сказал бы Шиллер - "меня любили", вот тут бы он не
ошибся. Правда ведь, Люси, это совсем другое дело?
- Возможно. Только к чему пускаться в подобные рассужденья? Что знаете
вы о любви?
Она залилась краской стыда и раздраженья.
- Нет, Люси, - ответила она. - Зачем вы так? Пусть уж папа обращается
со мной как с малым ребенком. Мне даже лучше. Но вы-то должны понять, что
мне скоро восемнадцать лет!
- Да хоть бы и все двадцать восемь. Рассужденьями чувств не объяснишь.
О любви толковать нечего.
- Разумеется, - горячо подхватила она. - Вы можете затыкать мне рот,
сколько вам вздумается. Но я достаточно уже говорила о любви и достаточно о
ней наслушалась! И совсем недавно! И очень вредных рассуждений наслушалась,
вам бы они не понравились!
И она зло, торжествующе расхохоталась.
Я не могла понять, что имеет она в виду, и расспрашивать тоже не
решалась. Я была в замешательстве. Видя, однако, за дерзостью и упрямством
полное ее простодушие, я, наконец, спросила:
- Да кто же пускается с вами в эти вредные рассужденья? Кто посмел
вести с вами такие разговоры?
- Ах, Люси, - ответила она смягчаясь. - Эта особа чуть не до слез меня
доводит. Лучше бы мне не слышать ее!
- Да кто же это, Полина? Не томите меня.
- Это... это моя кузина Джиневра. Всякий раз, когда ее отпускают к
миссис Чамли, она является к нам, и всякий раз, когда застанет меня одну,
начинает рассказывать о своих обожателях. Да, любовь! Послушали бы вы, как
она рассуждает о любви!
- Да уж я слушала, - отозвалась я очень холодно. - Недурно, быть может,
что и вы ее слушали. Это вам не повредит. Джиневра не может на вас повлиять.
Вряд ли вас могут интересовать ее душа или образ мыслей.
- Нет, она очень на меня влияет. Она, как никто, умеет меня расстроить
и сбить с толку. Она умеет меня задеть, задевая самых дорогих мне людей и
самые дорогие мне чувства.
- Да что же она говорит, Полина? Мне надо знать. Надо же вас спасти от
скверного влияния.
- Она унижает тех, кого я давно и высоко чту. Она не щадит миссис
Бреттон. Она не щадит... Грэма.
- Полноте. И как же впутывает она их в свои чувства, в свою... любовь?
Ведь она их впутывает, не правда ли?
- Люси, она такая наглая. И она лгунья, я думаю. Вы же знаете доктора
Бреттона. Обе мы его знаем. Он бывает горд и небрежен, я верю; но неужто
может он быть низким, недостойным? А она твердит мне, что он ходит за ней по
пятам, ползает перед ней на коленях! Она отталкивает его, а он опять перед
ней унижается! Люси, неужто это правда! Неужто в этом есть хоть слово
правды?
- Когда-то она казалась ему красивой. Но она и теперь выдает его за
искателя?
- Она говорит, что в любой день может за него выйти. Он, дескать,
только и дожидается ее согласия.
- И эти-то россказни причина вашей холодности с Грэмом, которую и отец
ваш заметил?
- Разумеется, я стала к нему приглядываться. Конечно, на Джиневру
нельзя полностью полагаться. Конечно, она преувеличивает, возможно, и
сочиняет. Но насколько? Вот что хотела бы я знать.
- Давайте ее испытаем.Предоставим ей возможность показать свою
хваленую власть.
- Можно сделать это завтра же. Папа пригласил кой-кого на обед. Все
ученых. Грэм, которого даже папа начинает признавать за ученого, тоже
приглашен. Мне нелегко будет в таком обществе. Я совсем потеряюсь среди
важных господ, совсем провалюсь. Вы с мадам Бреттон должны прийти ко мне на
выручку. И Джиневра пусть тоже пожалует.
- Хорошо. Я передам ей ваше приглашение, и ей представится случай
доказать свою правдивость.
Глава XXVII
НА УЛИЦЕ КРЕСИ
Следующий день получился приятней и беспокойней, чем ожидали мы, по
крайней мере я. Кажется, был день рождения одного из молодых принцев
Лабаскура, по-моему, старшего, Дюка де Диндоно, - и в его честь устраивались
торжества во всех школах и, уж разумеется, в коллеже - в Атенее. Молодежь
этого заведения заготовила поздравительный адрес, и затевалось собрание в
актовом зале, где проходили ежегодные экзамены и раздавались награды. После
церемонии поздравления один из профессоров собирался сказать речь.
Ждали кое-кого из связанных с Атенеем ученых приятелей мосье де
Бассомпьера, должен был явиться и почтенный Виллетский муниципалитет,
бургомистр мосье Кавалер Стаас, и родители и близкие атенейцев. Друзья мосье
де Бассомпьера уговорили его тоже пойти; разумеется, его прелестная дочь
тоже собиралась на вечер и послала записку к нам с Джиневрой, прося нас
приехать пораньше, чтобы сесть рядом.
Мы с мисс Фэншо одевались в дортуаре на улице Фоссет, и вдруг она
расхохоталась.
- В чем дело?- осведомилась я, потому что она отвлеклась от
собственного туалета и уставилась на меня.
- Как странно, - сказала она с обычной своей наивной и вместе
оскорбительной откровенностью, - мы с вами так теперь сравнялись, что
приняты в одном обществе и у нас общие знакомые.
- Пожалуй, - сказала я. - Мне не очень нравились прежние ваши друзья:
общество миссис Чамли совершенно мне не подходит.
- Да кто вы такая, мисс Сноу? - спросила она с таким неподдельным и
простодушным любопытством, что я даже расхохоталась. - Обыкновенно вы
называете себя гувернанткою; когда вы в первый раз тут появились, вы и
вправду ходили за здешними детьми: я видела, как вы, словно няня, носили на
руках маленькую Жоржетту - не каждая гувернантка на такое согласится, - и
вот уже мадам Бек обходится с вами любезнее, чем с парижанкою Сен-Пьер; а
эта зазнайка, моя кузина, делает вас своей наперсницей!
- Поразительно! - согласилась я, полагая, что она просто меня дурачит,
и притом забавно. - В самом деле, кто я такая? Наверное, я прячусь под
маской. С виду я, увы, не похожа на героиню романа.
- По-моему, все это не слишком вам льстит, - продолжала она. - Вы
остаетесь странно хладнокровны. Если вы и впрямь никто, как я одно время
полагала, то вы довольно самонадеянная особа.
- Никто, как полагали вы одно время! - повторила я, и тут уж в лицо мне
бросилась краска; не стоит, однако, горячиться: что мне за дело до того, как
глупая девчонка употребляет слова "никто" и "кто-то"! Поэтому я только
заметила, что меня встречают с простою учтивостью, и спросила, почему, по ее
мнению, от простой учтивости надо приходить в смятенье или восторг.
- Кое-чему нельзя не удивляться, - настаивала она.
- Вы сами изобретаете всякие чудеса. Ну, готовы вы, наконец?
- Готова; дайте вашу руку.
- Не нужно; пойдемте рядом.
Беря меня под руку, она всегда повисала на мне всей тяжестью, и, не
будучи джентльменом и ее поклонником, я стремилась от этого уклониться.
- Ну вот опять! - воскликнула она. - Я предложила вам руку, чтобы
выразить одобренье вашему туалету и вообще наружности; я хотела вам
польстить.
- Неужто? То есть вы хотите сказать, что не стыдитесь появиться на
улице в моем обществе? И если миссис Чамли, играя с моськой у окна, или
полковник де Амаль, ковыряя в зубах на балконе, ненароком нас заметят, вы не
станете очень уж краснеть за свою спутницу?
- Да, - сказала она с той прямотою, что составляла главное ее
достоинство и даже лживым выдумкам ее сообщала честную безыскусственность и
была солью, главной скрепляющей чертою характера, который без нее бы просто
рассыпался.
Я предоставила отозваться на это "да" лишь моему выражению лица; а
точнее, выпятив нижнюю губу, избавила от работы язык; разумеется, взгляд,
которым я ее подарила, не выражал ни уважения, ни почтения.
- Несносное, надменное создание! - говорила она, покуда мы пересекали
широкую площадь и входили в тихий, милый парк, откуда рукой подать до улицы
Креси. - Со мной в жизни никто не обращался так высокомерно!
- Держите это про себя, а меня оставьте в покое; лучше опомнитесь, не
то мы расстанемся.
- Да разве можно с вами расстаться, когда вы такая особенная и
загадочная!
- Загадочность эта и особенность - плод вашего воображения, ваша
причуда - не более; сделайте милость, избавьте меня от них.
- Но неужели же вы и вправду - кто-то? - твердила она, силой беря меня
под руку; однако рука моя весьма негостеприимно прижалась к телу, отклоняя
непрошеное вторженье.
- Да, - сказала я, - я многообещающая особа: некогда компаньонка
пожилой дамы, потом гувернантка, и вот - школьная учительница.
- Нет, вы скажите, кто вы? Я не стану просить в другой раз, -
настойчиво повторяла она, с забавным упорством подозревая во мне инкогнито;
и она сжимала мне руку, получив ее, наконец, в полное свое распоряжение, и
ласкалась, и причитала, покуда я не остановилась с хохотом посреди парка. В
продолжение пути как только не обыгрывала она эту тему, утверждая с упрямой
наивностью (или подозрительностью), что она не в состоянии постичь, каким
образом может человек, не возвышенный происхождением или состоянием, без
поддержки,которую доставляют имяили связи,держаться спокойно и
независимо. Что до меня, то для душевного покоя мне вполне довольно, чтобы
меня знали там, где мне это важно; прочее меня мало заботит - родословие,
общественное положение и ловкие ухищренья наторевшего ума меня равно не
занимают: то постояльцы третьего разряда - им отвожу я только маленькую
гостиную да боковую спаленку; пусть столовая и зала пустуют, я никогда им их
не отворю, ибо им, по-моему, более пристало ютиться в тесноте. Знаю, что
свет держится другого мнения и, безусловно, прав, хотя думаю, что не так уж
не права и я.
Иных невысокое положение унижает нравственно, для них лишиться связей -
все равно что потерять к себе уважение; и легко можно извинить их, если они
дорожат обществом,которое служит им защитой от унижений. Если кто
чувствует, что станет себя презирать, когда будет известно, что предки его
люди простые, а не благородные, бедные, а не богатые, работники, а не
капиталисты, - неужто же следует судить его строго за желание утаить роковые
сведения, - за то, что он вздрагивает, мучится, ежится перед угрозой
случайного разоблачения? Чем дольше мы живем, тем больше у нас опыта; тем
менее склонны мы судить ближнего исомневаться в избитой мудрости:
защищается ли добродетель недотроги или безупречная честь человека светского
с помощью мелких оборонительных уловок - значит, в них есть нужда.
Мы подошли к особняку Креси; Полина ждала нас, с нею была миссис
Бреттон,и,сопровождаемые ею и мосье де Бассомпьером,мы вскоре
присоединились к собранию и заняли удобные места поближе к трибуне. Перед
нами выстраивали учащихся Атенея; муниципалитет и бургомистр сидели на
почетных местах; юные принцы со своими наставниками располагались на
возвышении; в зале было полно знати и видных граждан.
До сих пор меня не интересовало и не заботило, кто из профессоров
произнесет "discours". Я смутно ожидала, что какой-нибудь ученый встанет и
скажет официальную речь в назидание атенейцам и в угоду принцам.
Когда мы вошли, трибуна была еще пуста, но уже через десять минут она
заполнилась; над ярко-красной кафедрой вдруг выросла голова, плечи, руки. Я
узнала эту голову: ее форма, посадка, цвет были хорошо знакомы и мне и мисс
Фэншо; узкая темная маковка, широкий бледный лоб, синий и горячий взор так
укоренились в сознании и влекли сразу так много забавных воспоминаний, что
одним нежданным появленьем своим вызывали смех. Я, признаюсь, не смогла
удержаться и расхохоталась до слез; но я наклонилась, и только носовой
платок да опущенная вуаль были свидетелями моего веселья.
Все же я,кажется,обрадовалась, узнав мосье Поля; я не без
удовольствия увидела, как он, свирепый и открытый, мрачный и прямой,
вспыльчивый и бесстрашный, царственно завладел трибуной, будто привычной
классной кафедрой. Я очень удивилась, что он здесь; у меня и в мыслях не
было его встретить, хотя я и знала, что он ведет в коллеже изящную
словесность. Я сразу поняла, что если уж на трибуне он, мы избавлены и от
казенных наставлений, и от льстивых заверений; но к тому, что нас ожидало, к
тому, что вдруг стремительно и мощно обрушилось на наши головы, - признаюсь,
я не была готова.
Он обращался к принцам, к аристократам, магистрату и горожанам с тою же
непринужденностью, почти с тою же резкой пылкой серьезностью, с какой он
обыкновенно витийствовал в трех классах на улице Фоссет. Он обращался не к
школярам, но к будущим гражданам и патриотам. Тогда еще не предвидели мы той
судьбы, что готовилась Европе, и мне было странно слышать слова мосье
Эманюеля. Кто б мог подумать, что на плоской жирной почве Лабаскура
произрастают политические взгляды и национальные чувства, с такой силой
убежденья преподносимые нам сейчас? Не стану разбирать смысл его суждений;
но все же позволю себе заметить, что в словах этого маленького господина
была не только страсть, но и истина; при всей горячности он был точен и
строг; он нападал на утопические воззрения; он с презрением отвергал нелепые
мечты, но когда он смотрел в лицо тиранству, - о, тогда стоило поглядеть,
какой свет источал его взор; а когда он говорил о несправедливости - голос
его уже не звучал неверно, но напоминал мне звук оркестровой трубы, звенящей
в сумерках парка.
Не думаю, чтобы все его слушатели могли разделить его чистый пламень;
но иные загорелись, когда он ярко обрисовал им будущую их деятельность,
указал их долг перед родиной и Европой. Когда он кончил, его наградили
долгими, громкими, звонкими рукоплесканьями; при всей свирепости он был
любимый их профессор.
Он стоял у входа, когда наша компания покидала залу, он увидел меня и
узнал, приподнял шляпу, подал мне руку и произнес: "Qu'en dites-vous?"* -
вопрос характерный и даже в минуту его триумфа напоминавший мне о его
беспокойстве и несдержанности, об отсутствии необходимого, на мой взгляд,
самообладания, вовсе его не украшавшем. Ему не следовало тотчас добиваться
моего да и ничьего сужденья, но ему оно было важно, и, слишком простодушный,
он не мог этого скрыть, и, слишком порывистый, он не мог себя побороть. Что
ж! если я и осудила его нетерпение, мне все же нравилась его naivete**. Я бы
и похвалила его: в сердце моем было довольно похвал, но увы! Слов у меня не
нашлось. Да и у кого слова наготове в нужную минуту? Я выдавила несколько
неловких фраз, но искренне обрадовалась, когда другие, подходя и расточая
комплименты, возместили их избыточностью мою скудость.
--------------
* Ну что вы об этом скажете? (фр.)
** Наивность (фр.).
Кто-то представил его мосье де Бассомпьеру, и весьма польщенный граф
тотчас просил его отобедать в обществе друзей (почти все они были и друзьями
мосье Эманюеля) на улице Креси. Обедать он отказался, ибо всегда отклонял
ласки богачей: весь состав его пронизывала стойкая независимость - не
вызывающая, но скорее приятная для того, кто сумел узнать его характер; он,
однако, обещал зайти вечером со своим приятелем мосье N, французским ученым.
В тот день за обедом Джиневра и Полина обе выглядели прекрасно; быть
может, первая и затмевала вторую красотою черт, зато вторая сияла обаянием
тонким и духовным; всех покорял ясный взор, тонкая манера обхожденья,
пленительная игра лица. Пурпурное платье Джиневры удачно оттеняло светлые
локоны и шло к розовому румянцу. Наряд Полины - строгий, безукоризненно
сшитый из простой белой ткани - радовал взор, сочетаясь с нежным цветом ее
лица, с ее скрытым одушевленьем, с нежной глубиною глаз и щедрой пышностью
волос, - более темных, чем у ее саксонской кузины, как темнее были у ней и
брови, и ресницы, и сами глаза, и крупные, подвижные зрачки. Природа только
наметила черты мисс Фэншо небрежною рукою, тогда как в мисс де Бассомпьер
она довела их до высокой и изящной завершенности.
Полина робела ученых, но не теряла дара речи: она отвечала им скромно,
застенчиво, не без усилия, но с таким неподдельным очарованием, с такой
прелестной и проникновенной рассудительностью, что отец не раз прерывал
разговор, чтобы послушать ее, и задерживал на ней гордый и довольный взгляд.
Ееувлек беседой одинлюбезный француз,мосье N,человек весьма
образованный, но светский. Меня пленил ее французский; речь ее была
безупречна;правильные построения, настоящие обороты, чистый выговор;
Джиневра, проведя полжизни на континенте, ничем таким не блистала; не то
чтобы мисс Фэншо не находила слов, но ей недоставало истинной точности и
чистоты выражения, и вряд ли ей предстояло это наверстать. Мосье де
Бассомпьер сиял: к языку относился он взыскательно.
Был тут еще один слушатель и наблюдатель; задержавшись по служебной
надобности, он опоздал к началу обеда. Доктор Бреттон, садясь за стол,
украдкой оглядел обеих дам; и не раз потом тайком он на них поглядывал. Его
появление расшевелило мисс Фэншо, прежде безучастную; она заулыбалась, стала
приветлива и разговорилась - хотя она редко говорила впопад, - вернее,
убийственно не попадала в тон беседы. Ее легкая, несвязная болтовня
когда-то, кажется, тешила Грэма; быть может, она и теперь еще ему нравилась,
возможно, мне просто почудилось, что, в то время как он насыщал свой взор и
потчевал слух, вкус его, острое внимание и живой ум держались в стороне от
этих угощений. Одно можно сказать с уверенностью: его внимания неотвязно
требовали, и он уступал, не выказывая ни раздражения, ни холодности, -
Джиневра сидела с ним рядом, и в продолжение обеда он был занят почти
исключительно ею. Она, кажется, наслаждалась и перешла в гостиную в
прекрасном расположении духа.
Но едва мы там водворились, она снова сделалась скучна и безразлична,
бросившись на диван, она объявила и "discours" и обед вздором и спросила
кузину, как может она выносить общество этих прозаических "grosbonnets"*,
которыми ее отец себя окружает. Но вот послышались шаги мужчин, и брюзжание
ее прекратилось; она вскочила, подлетела к фортепьянам и с воодушевлением
стала играть. Доктор Бреттон вошел среди первых и стал подле нее. Мне
показалось, что он не надолго там задержится; я подозревала, что его
привлечет местечко подле камина; но он только взглянул в ту сторону, а пока
он присматривался, остальные не теряли времени. Обаяние и ум Полины
очаровали ученых-французов: ее прелесть, изысканность манер, несозревший, но
настоящий,прирожденный такт отвечали их национальному чувству;они
увивались около нее - не затем, разумеется, чтобы толковать о науках, что
лишило бы ее дара речи, но для того, чтобы коснуться до разнообразных
вопросов искусств, литературы и жизни, о которых, как вскоре стало ясно, она
и читала и размышляла. Я слушала. Не сомневаюсь, что хотя Грэм и стоял
поодаль, он тоже прислушивался: он обладал прекрасным слухом и зрением -
острым и схватчивым. Я знала, что он ловит каждое слово, и чувствовала, что
самыйстильразговора нравитсяему,доставляет удовольствие почти
болезненное.
--------------
* Важных персон (фр.).
В Полине было больше силы чувств и характера, чем полагали многие - чем
воображал даже Грэм - и чем видели те, кто не хотел этого понимать. По
правде говоря, читатель, ни выдающейся красоты, ни совершенного обаяния, ни
настоящей утонченности нет без силы,столь же выдающейся, столь же
совершенной и надежной. Искать прелести в слабой, вялой натуре все равно что
искать плодов и цветов на иссохшем, сломанном дереве. Ненадолго немощь может
украситься подобием цветущей красы, но она не перенесет и легких порывов
ветра и скоро увянет в самую ясную погоду. Грэм поразился бы, открой ему
некий услужливый дух,какие стойкие опоры поддерживают этуизящную
хрупкость; но я, помня ее ребенком, знала или догадывалась о добрых и
сильных корнях, удерживавших эту грацию на твердой почве действительности.
Выжидая возможности войти в магический круг счастливцев, Бреттон тем
временем беспокойно оглядывал комнату и случайно задержался взглядом на мне.
Я сидела в укромном уголке неподалеку от моей крестной и мосье де
Бассомпьера,каквсегда поглощенных тем,что мистер Хоум именовал
"каляканьем с глазу на глаз" и что граф предпочитал называть беседой
tete-a-tete. Грэм улыбнулся, пересек комнату, спросил меня о здоровье,
заметил, что я немного бледна. А я улыбнулась своим собственным мыслям:
прошло уже три месяца с тех пор, как Грэм говорил со мною, - но вряд ли он
это помнил. Он сел и умолк. Ему хотелось наблюдать, а не говорить. Джиневра
и Полина были теперь напротив него: он мог вдоволь насмотреться; он
разглядывал их, изучал выражения лиц.
После обеда в комнате появилось несколько новых гостей обоего пола, они
зашли поболтать, и между мужчинами, должна признаться, я тотчас выделила
строгий, темный профессорский облик, одиноко мелькавший по пустой зале в
глубине анфилады. Мосье Эманюель был тут знаком со многими господами, но не
знал никого из дам, исключая меня; бросив взгляд в сторону камина, он не мог
меня не заметить и уже сделал шаг, намереваясь ко мне подойти; но, увидев
доктора Бреттона, передумал и отступил. Если бы тем и кончилось, не было бы
причин ссориться; но он не довольствовался своим отступленьем, от досады
наморщил лоб, выпятил губу и стал так безобразен, что я отвела взор от
неприятного зрелища. Вместе со строгим братом явился и мосье Жозеф Эманюель
и тотчас заменил Джиневру за фортепьянами. Какая мастерская игра сменила ее
-
.
.
1
-
?
2
-
,
-
,
3
.
.
4
,
.
5
,
6
.
;
7
,
8
.
9
;
,
,
,
,
10
;
11
,
12
,
,
13
.
?
?
,
,
14
.
15
.
16
;
17
.
:
18
.
19
;
,
,
;
20
;
,
21
;
22
;
,
,
,
23
,
.
24
,
;
,
.
25
-
,
-
.
-
.
26
.
.
.
-
,
.
27
,
:
28
,
-
.
29
-
?
-
,
30
,
:
-
,
;
31
.
32
-
,
?
-
.
33
-
.
?
,
?
34
-
.
35
-
?
36
-
.
37
-
?
38
,
,
.
39
:
40
-
-
,
,
.
,
41
.
,
,
,
42
,
.
43
,
,
!
,
,
44
?
?
45
-
,
,
-
.
46
-
,
?
-
47
.
48
-
.
,
.
,
49
,
,
50
.
51
-
,
,
.
52
-
,
.
,
,
,
53
.
54
-
,
55
,
,
:
56
.
57
-
,
,
-
.
-
!
-
58
,
.
59
-
,
,
!
.
60
,
,
61
,
,
,
62
,
,
63
,
,
.
64
,
,
-
,
,
-
65
,
,
?
66
,
;
,
,
67
-
.
68
-
,
,
-
,
-
,
69
,
,
,
70
,
,
,
71
.
72
-
,
-
,
-
73
?
,
74
,
,
,
,
75
.
76
,
,
?
77
.
78
-
-
,
-
,
-
.
.
.
79
-
,
.
80
,
,
81
.
,
,
82
,
,
,
83
!
,
.
,
84
,
,
.
85
-
,
!
86
-
?
87
-
.
88
-
-
.
89
-
,
;
;
,
90
!
91
-
,
,
?
92
-
!
-
,
!
,
!
93
,
,
,
94
.
,
!
95
,
.
!
,
96
,
,
97
,
,
,
,
98
-
.
,
,
99
,
,
100
.
?
!
101
.
,
.
102
,
,
.
103
.
.
104
,
105
.
,
,
106
.
107
.
,
108
-
,
,
-
109
,
.
,
110
,
,
111
;
,
,
112
,
,
,
113
,
.
114
,
,
.
115
,
;
,
116
;
,
,
;
117
118
-
,
.
119
,
,
120
-
,
,
,
121
,
.
122
,
123
,
,
,
124
.
125
,
126
,
,
.
127
,
.
128
,
,
129
.
,
,
;
130
-
131
-
,
.
132
.
133
;
,
,
134
;
135
;
.
136
,
,
,
.
137
-
,
,
138
,
,
,
.
139
;
140
,
;
,
141
,
,
,
142
;
,
.
143
:
144
.
,
,
,
.
,
145
,
146
,
,
147
,
,
148
,
149
.
!
,
,
150
,
-
,
,
151
,
152
.
153
;
154
.
,
155
;
156
,
,
,
157
;
,
,
158
159
,
160
.
161
;
162
;
;
,
163
.
,
164
.
165
-
!
166
,
167
,
!
168
-
,
169
-
;
,
170
;
.
171
,
,
;
172
,
.
173
,
174
,
,
,
175
.
176
,
,
.
,
,
177
.
178
,
179
;
-
180
.
,
181
;
;
,
182
,
.
183
;
;
184
?
185
?
.
,
186
,
,
187
.
,
188
,
.
,
189
;
190
,
.
191
;
,
192
,
,
193
.
194
,
195
.
,
196
,
,
-
,
197
.
198
,
199
,
.
200
,
.
201
-
,
,
?
202
-
,
.
203
-
,
.
.
.
!
204
,
,
205
,
,
,
206
,
.
207
-
?
208
.
.
.
209
-
.
,
,
210
211
.
212
-
,
,
,
,
213
,
.
,
,
214
.
215
,
,
216
,
.
217
,
-
218
-
.
,
219
,
,
,
220
,
-
.
221
;
222
,
,
.
223
,
,
.
224
,
.
225
,
,
226
-
,
,
,
,
227
,
.
,
228
,
,
229
,
.
230
.
231
;
-
,
232
.
;
233
.
234
,
235
,
;
,
,
236
.
237
238
,
.
239
,
,
-
240
,
,
,
241
242
.
243
244
245
246
247
248
249
250
251
;
252
,
,
.
253
,
254
,
"
"
,
255
.
256
,
,
;
,
257
;
258
,
;
,
259
;
260
,
,
,
,
261
,
,
,
262
,
,
,
.
263
,
;
,
,
264
,
,
265
:
266
-
,
,
,
267
.
,
268
:
.
269
.
,
'
;
270
'
,
,
*
.
271
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
272
*
,
,
,
,
.
273
-
.
.
274
,
.
,
275
-
,
,
(
.
)
.
276
277
.
278
,
279
280
.
281
;
.
282
-
!
-
.
-
283
,
.
284
;
;
285
;
286
.
287
,
?
288
?
289
,
,
,
,
290
,
?
291
,
,
?
292
,
,
,
293
,
-
294
,
?
!
?
295
,
296
.
,
(
297
,
)
,
298
,
,
.
299
,
300
;
;
301
,
.
302
-
,
-
,
-
303
*
.
304
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
305
*
-
(
.
)
.
306
307
-
,
?
308
,
-
.
309
-
"
"
;
,
,
310
,
,
.
'
311
*
,
-
,
,
312
.
313
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
314
*
,
"
"
,
,
315
,
.
,
,
(
.
)
.
316
317
-
,
,
-
,
-
318
.
319
!
,
,
,
320
,
,
,
321
.
.
,
322
,
,
;
323
,
.
324
-
,
;
.
325
,
,
,
326
,
,
.
,
327
;
-
328
.
329
:
"
,
,
330
;
,
331
;
-
,
"
.
332
.
333
.
,
334
.
335
;
,
,
336
,
;
337
,
.
338
(
)
339
,
,
.
340
,
,
-
:
341
,
;
342
,
-
.
343
,
,
.
344
,
345
;
,
,
346
,
;
,
,
,
347
.
,
348
-
,
349
,
,
,
-
,
350
,
.
351
,
,
.
,
352
.
353
,
354
.
,
355
,
;
,
356
,
,
.
357
-
,
,
;
358
;
,
359
,
,
,
360
,
,
-
.
361
?
?
362
,
,
,
?
363
?
,
.
364
.
365
,
-
.
(
366
,
"
"
)
367
,
.
,
368
.
?
369
,
.
370
;
371
"
"
.
-
"
"
-
372
-
,
,
.
373
,
,
374
.
.
375
,
,
376
,
,
,
377
378
.
379
,
380
,
,
.
381
.
382
,
,
383
,
,
-
384
.
,
-
385
,
,
.
-
386
,
,
.
387
.
388
,
.
389
.
,
390
,
,
391
,
,
392
,
,
393
,
"
"
.
394
,
395
.
-
,
396
,
,
.
397
,
,
-
398
,
-
.
,
399
,
,
,
.
400
;
401
,
.
,
402
,
,
-
.
403
,
,
404
,
,
.
405
,
,
,
,
406
.
407
,
,
.
408
,
-
-
409
,
,
-
.
410
,
,
,
,
,
411
,
412
,
413
,
.
414
,
-
!
-
.
415
-
,
,
,
416
.
,
,
417
,
.
,
418
;
,
419
,
,
.
420
?
?
421
,
,
422
,
;
,
423
,
,
.
,
424
;
425
,
,
426
.
427
.
.
.
428
:
429
-
?
?
430
.
-
-
431
;
-
.
432
,
-
;
.
433
.
,
.
434
.
,
.
,
,
435
.
,
.
436
,
.
.
:
437
-
-
,
.
438
.
439
.
440
:
"
"
.
441
442
443
.
,
,
,
444
,
,
,
445
.
,
446
,
,
,
447
:
448
-
.
?
.
449
:
450
-
.
451
,
.
452
-
453
,
-
454
.
.
,
,
455
.
.
456
,
.
,
457
.
,
,
458
,
,
459
.
,
.
460
-
-
461
.
,
-
462
.
463
;
,
464
,
;
.
465
,
466
,
-
467
,
468
,
.
,
469
,
.
-
,
470
;
.
471
472
,
,
473
;
-
,
,
474
.
475
,
,
,
476
.
477
-
-
,
478
,
.
479
,
,
-
480
.
481
.
482
,
.
483
,
484
.
485
,
,
486
.
,
,
487
.
488
,
489
,
.
490
,
,
491
,
.
.
492
;
,
493
;
,
494
,
;
495
,
,
496
"
"
,
,
,
497
,
,
498
;
:
"
,
499
"
.
500
.
501
,
,
,
.
502
,
.
503
,
,
.
504
,
;
,
505
.
,
,
506
,
,
,
507
.
508
.
509
-
,
-
.
-
.
510
,
511
?
,
.
?
512
,
?
513
-
,
,
-
,
.
514
-
?
?
515
-
.
,
,
.
516
.
517
-
.
,
518
,
.
519
-
-
.
,
,
?
520
-
,
.
.
521
-
,
,
.
,
522
,
.
523
-
!
-
!
,
,
524
,
.
525
-
,
,
!
526
.
527
;
,
,
528
;
,
,
,
529
,
,
530
.
,
,
531
.
532
,
.
533
-
?
?
534
-
.
,
535
.
536
.
537
,
.
,
538
,
,
,
,
539
-
,
.
540
-
,
,
-
.
-
!
541
-
.
,
,
,
542
,
"
"
?
543
-
,
,
,
!
544
.
:
,
545
?
-
?
546
-
,
,
,
547
,
,
,
,
548
,
,
,
,
549
,
.
550
"
"
551
.
,
552
!
;
553
,
,
;
554
,
,
555
,
;
556
-
557
-
,
,
558
.
.
,
559
.
560
,
561
,
,
,
562
,
-
;
563
,
,
,
.
564
,
,
565
.
,
,
566
,
567
.
568
,
569
.
,
570
,
,
571
.
,
572
.
,
573
.
.
574
,
575
;
576
;
,
577
,
,
"
578
"
,
579
,
580
,
,
,
,
,
581
,
,
582
,
,
,
583
,
,
?
584
,
"
'
"
*
.
-
585
.
586
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
587
*
:
(
.
)
.
588
589
,
.
,
,
590
,
591
.
592
-
!
?
593
,
.
594
!
,
?
595
.
-
.
596
,
597
,
.
,
598
,
,
599
.
,
,
"
"
*
,
600
"
"
*
*
,
,
,
.
601
,
602
.
603
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
604
*
(
.
)
.
605
*
*
(
.
)
.
606
607
,
.
,
,
608
.
609
,
610
.
611
-
.
?
,
*
,
612
,
*
*
.
613
,
,
*
*
*
614
-
,
,
,
615
.
,
616
;
,
.
617
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
618
*
,
(
.
)
.
619
*
*
(
.
)
.
620
*
*
*
(
.
)
.
621
622
623
,
624
;
,
625
,
626
;
-
,
627
,
;
,
,
,
628
,
,
629
,
,
,
630
.
.
631
.
,
,
632
,
,
633
,
,
,
,
.
634
,
,
,
,
635
.
636
,
;
637
,
,
,
,
;
638
.
639
,
,
640
,
;
641
,
642
.
643
;
644
,
,
,
,
645
,
.
646
.
647
.
648
,
.
649
,
:
650
,
,
651
.
,
652
.
"
"
*
;
,
653
,
,
654
.
,
,
655
:
656
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
657
*
"
"
(
.
)
.
658
659
,
,
660
,
661
*
.
662
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
663
*
,
664
,
,
665
(
.
)
.
666
667
-
!
-
.
-
,
,
668
-
?
.
,
,
669
.
-
"
"
,
670
.
,
,
?
671
-
.
?
672
?
673
.
674
-
,
,
-
.
-
?
675
.
.
-
,
676
!
677
-
.
.
678
.
679
-
,
-
.
-
,
680
.
681
!
!
,
682
!
683
,
.
684
,
,
685
.
.
,
,
686
,
,
,
:
687
-
?
688
?
689
-
,
,
-
.
-
690
.
!
691
-
,
?
.
692
-
.
.
.
.
,
693
,
,
,
,
694
.
,
!
,
695
!
696
-
,
-
.
-
,
,
697
.
.
.
698
.
699
-
,
.
,
,
700
.
,
701
.
702
-
,
?
.
703
.
704
-
,
.
705
.
.
.
.
.
706
-
.
,
.
.
.
?
707
,
?
708
-
,
.
,
.
709
.
.
,
;
710
,
?
,
711
,
!
,
712
!
,
!
713
?
714
-
-
.
715
?
716
-
,
.
,
,
717
.
718
-
-
,
719
?
720
-
,
.
,
721
.
,
,
,
722
.
?
.
723
-
.
724
.
725
-
.
-
.
726
.
,
,
727
.
.
728
,
.
729
.
.
730
-
.
,
731
.
732
733
734
735
736
737
738
739
740
,
,
741
.
,
742
,
-
,
,
,
-
743
,
,
-
.
744
,
745
,
.
746
.
747
-
748
,
,
749
,
.
750
;
,
751
,
752
,
.
753
,
754
.
755
-
?
-
,
756
.
757
-
,
-
758
,
-
,
759
.
760
-
,
-
.
-
:
761
.
762
-
,
?
-
763
,
.
-
764
;
,
765
:
,
,
,
766
-
,
-
767
,
-
;
768
,
,
!
769
-
!
-
,
,
,
770
.
-
,
?
,
771
.
,
,
.
772
-
-
,
,
-
.
-
773
.
,
774
,
.
775
-
,
!
-
,
776
;
,
,
:
,
777
"
"
"
-
"
!
778
,
,
,
,
779
,
.
780
-
-
,
-
.
781
-
.
,
,
?
782
-
;
.
783
-
;
.
784
,
,
,
785
,
.
786
-
!
-
.
-
,
787
;
788
.
789
-
?
,
790
?
,
,
791
,
,
,
792
?
793
-
,
-
,
794
795
,
,
796
.
797
"
"
;
798
,
,
;
,
,
799
,
,
.
800
-
,
!
-
,
801
,
,
802
.
-
!
803
-
,
;
,
804
.
805
-
,
806
!
807
-
-
,
808
-
;
,
.
809
-
-
-
?
-
,
810
;
,
811
.
812
-
,
-
,
-
:
813
,
,
-
.
814
-
,
,
?
,
-
815
,
;
816
,
,
,
,
817
,
,
.
818
,
819
(
)
,
,
820
,
,
821
,
,
822
.
,
,
823
,
;
-
,
824
825
:
-
826
;
,
827
,
,
-
,
.
,
828
,
,
,
,
829
.
830
,
-
831
;
,
832
,
.
833
,
,
,
834
,
,
,
,
,
835
,
-
836
,
-
,
,
,
837
?
,
;
838
:
839
840
-
,
.
841
;
,
842
,
,
,
843
.
844
;
845
;
846
;
.
847
,
848
"
"
.
,
-
849
.
850
,
,
851
;
-
,
,
.
852
:
,
,
853
;
,
,
854
,
855
.
,
,
856
;
,
857
.
858
,
,
,
;
859
,
,
,
,
860
,
,
861
.
,
;
862
,
,
863
.
,
,
864
,
;
,
,
865
,
,
-
,
866
.
867
,
,
868
,
,
869
.
870
,
.
871
,
,
872
.
,
873
,
874
?
;
875
,
876
,
;
877
;
;
878
,
,
-
,
,
879
;
-
880
,
,
881
.
882
,
;
883
,
,
884
.
,
885
,
,
;
886
.
887
,
,
888
,
,
:
"
'
-
?
"
*
-
889
890
,
,
,
891
,
.
892
,
,
,
,
893
,
,
,
.
894
!
,
*
*
.
895
:
,
!
896
.
?
897
,
,
,
898
,
.
899
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
900
*
?
(
.
)
901
*
*
(
.
)
.
902
903
-
,
904
(
905
)
.
,
906
:
-
907
,
,
;
,
908
,
,
.
909
;
910
,
,
911
;
,
,
912
.
913
.
-
,
914
-
,
915
,
,
916
,
-
,
,
917
,
,
,
,
.
918
,
919
.
920
,
:
,
921
,
,
,
922
,
923
,
,
.
924
,
,
925
,
.
;
926
;
,
,
;
927
,
,
;
928
,
929
,
.
930
:
.
931
;
932
,
.
,
,
933
;
.
934
,
;
,
935
-
,
-
,
936
.
,
937
-
,
,
;
,
,
938
,
,
,
939
,
,
940
.
:
941
,
,
,
,
-
942
,
943
.
,
,
944
.
945
,
,
946
,
"
"
947
,
"
"
*
,
948
.
,
949
;
,
950
.
.
951
,
;
,
952
;
,
953
,
.
954
-
:
,
,
,
955
,
;
956
-
,
,
,
957
,
,
958
,
,
,
,
959
.
.
,
960
,
:
-
961
.
,
,
,
962
,
963
.
964
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
965
*
(
.
)
.
966
967
,
-
968
-
,
.
969
,
,
,
,
970
,
,
971
.
,
972
,
.
973
,
974
.
,
975
,
976
;
,
,
977
,
.
978
,
979
.
980
981
,
,
982
"
"
983
-
-
.
,
,
,
984
,
.
:
985
,
,
-
986
.
.
,
.
987
:
;
988
,
.
989
,
990
,
,
,
991
,
,
992
.
,
993
,
;
,
994
,
;
,
995
,
.
,
996
;
,
997
,
,
998
.
999
.
1000