сказала, что висели они как всегда. Что же до разбитого стекла на крыше, то
она утверждала, будто стекла там вечно бьются и трескаются; вдобавок,
недавно прошел ужасный ливень и град. Мадам с пристрастием допросила меня о
причине моего испуга, но я рассказала ей только про смутную фигуру в черном.
Слова "монахиня" я избегала тщательно, опасаясь, как бы оно тотчас не навело
ее на мысль о романтических бреднях. Она велела мне молчать о происшедшем,
ничего не говорить воспитанницам, учителям, служанкам; я удостоилась похвал
за то, что благоразумно явилась сразу к ней в гостиную, а не побежала в
столовую с ужасной вестью. На том и оставили разговоры о событии. Я же тайно
и грустно размышляла наедине сама с собою о том, явилось ли странное
существо из сего мира или из края вечного упокоенья; или оно и впрямь всего
лишь порожденье болезни, которой я стала жертвой.
Глава XXIII
ВАШТИ
Грустно размышляла, сказала я? Нет! Новые впечатления мною завладели и
прогнали мою грусть прочь. Вообразите овраг, глубоко упрятанный в лесной
чащобе; он таится в туманной мгле. Его покрывает сырой дерн, бледные, тощие
травы; но вот гроза или топор дровосека открывают простор меж дубов; свежий
ветерок залетает в овраг; туда заглядывает солнце; и грустный холодный овраг
оживает, и жаркое лето затопляет его сияньем блаженных небес, которых бедный
овраг прежде и не видывал.
Я перешла в новую веру - я поверила в счастье.
Три недели минуло с события на чердаке, а в мой ларец, мою шкатулку,
вернее, в ящик комода вдобавок к первому письму легли четыре ему подобных,
начертанные той же твердой рукой, запечатанные той же отчетливой печатью,
полные той же живой отрадой. Живой отрадой дарили они меня тогда; спустя
годы я перечла их; милые письма, приятные письма, ибо тому, кто писал их,
все было приятно в ту пору; два последних содержат несколько заключительных
строк полувеселых-полунежных, - "в них чувств тепло, но не огонь". Со
временем, любезный читатель, напиток сей отстоялся и стал весьма некрепким
питьем. Но когда я отведала его впервые из источника, столь дорогого моему
сердцу, он показался мне соком небесной лозы из кубка, который сама
Геба{263} наполнила на пиру богов.
Припомнив, о чем я говорила немного ранее, читатель, верно, захочет
узнать, как отвечала я на эти письма: повинуясь ли холодной строгой узде
Рассудка или свободному веленью Чувства?
Сказать по правде, я отдавала должное обоим. Я служила двум господам: я
поклонялась в доме Риммона{263} и возносила сердце к иной святыне. На каждое
письмо я писала два ответа: один - чтоб излить душу, второй - для глаз
Грэма.
Сначала мы вдвоем с Чувством изгоняли Рассудок за дверь, запирались от
него на все замки и засовы, садились, клали перед собой бумагу, макали в
чернильницу резвое перо и строчили о том, что лежало на сердце. Две страницы
наполнялись завереньями вистинной склонности,в глубокой,горячей
признательности (раз и навсегда замечу в скобках, что с презрением отвергаю
всякое подозрение в "пылких чувствах"; никакая женщина себе их не позволит,
ежели на всем протяжении знакомства ее никогда не разуверяли в том, что им
предаться было бы прямым безумием: никто не пускается в плаванье по морю
Любви, если только не различит или не вообразит звезды Надежды над его
бурными волнами); далее речь велась о трепетном почтении и привязанности,
готовой принять на себя все беды и напасти, уготованные судьбою ее предмету,
взвалить на себя все тяготы, лишь бы они миновали существо, достойное забот
самых горячих, - и вот тут-то Рассудок ломился в дверь, сбивал все замки и
засовы, мстительно хватал исписанные листы, читал, насмешничал, вымарывал,
рвал, переписывал заново, складывал, запечатывал и отправлял адресату
короткое, сдержанное посланье. И правильно делал.
Мне доставались не одни только письма; меня навещали, меня проведывали;
всякую неделю меня приглашали на "Террасу"; со мной носились. Доктор Бреттон
не преминул объяснить, отчего он так мил: "Чтоб прогнать монахиню". Он
взялся отвоевать у ней ее жертву. Ему, по его словам, она решительно не
нравилась, особенно из-за белого покрова на лице и холодных серых глаз; лишь
только он услыхал об отвратительных этих подробностях, он зажегся желаньем
ее побороть; он задался целью проверить, кто из них двоих умнее, он или она,
и мечтал лишь о том, чтоб она посетила меня в его присутствии; этого, однако
же, не случалось. Словом, я была для него пациенткой, предметом научного
интереса и средством проявить природное добродушие, заботливо и внимательно
пользуя больную.
Однажды, вечером первого декабря, я одна бродила по carre; было шесть
часов, двери классов стояли закрытые, но за ними воспитанницы, пользуясь
вечерней переменой, воссоздавали в миниатюре картину всемирного хаоса. Carre
тонуло во тьме, и лишь в камине сиял красный огонь; широкие стеклянные двери
и высокие окна все замерзли; то и дело острый звездный луч прорезал
выбеленную зимнюю завесть, расцвечивая бледные ее кружева и доказывая, что
ночь ясна, хоть и безлунна. Я спокойно оставалась одна в темноте, и стало
быть, нервы мои были уже не так расстроены; я думала о монахине, но ее не
боялась, хоть лестница рядом со мною ступенька за ступенькой вела в черной
слепой ночи на страшный чердак. Однако признаюсь, сердце во мне замерло и
кровь застучала в висках, когда я вдруг различила шелест, дыханье и,
обернувшись, увидела в густой тени лестницы тень еще более густую, и тень
эта двигалась и спускалась. На миг она замерла у двери класса и скользнула
мимо меня. И тотчас задребезжал колокольчик у входа; живой звук вернул меня
к жизни; смутная фигура была чересчур кругла и приземиста для моей
изможденной монахини; то мадам Бек спустилась исполнять свои обязанности.
- Мадемуазель Люси! - с таким криком Розина явилась из тьмы коридора с
лампой в руке. - on est la pour vous en salon*.
--------------
* Вас ждут в гостиной (фр.).
Мадам видела меня, я видела мадам, Розина видела нас обеих; взаимных
приветствий не последовало. Я бросилась в гостиную. Там нашла я того, кого,
признаюсь, и ожидала найти, - доктора Бреттона; но он был в вечернем
костюме.
- У дверей стоит карета, - объявил он. - Мама послала за вами везти вас
в театр; она сама туда собиралась, но к ней приехали гости; и она сказала
мне - возьми с собой Люси. Вы поедете?
- Сейчас? Но я не одета! - воскликнула я, невольно оглядывая свою
темную кофту.
- У вас остается еще целых полчаса. Я бы вас предупредил, да сам
надумал ехать только в пять часов, когда узнал, что спектакль ожидается
удивительный, с участием великой актрисы.
И он назвал имя, которое привело меня в трепет, которое в те дни
привело бы в трепет всякого. Теперь его замалчивают, утихло некогда
неугомонное его эхо, та, что его носила, давно лежит в земле, над ней давно
сомкнулись ночь и забвенье; но тогда солнце ее славы стояло в жарком зените.
- Я иду. Я через десять минут буду готова, - пообещала я. И я убежала,
даже и не подумавши о том, о чем, верно, подумали сейчас вы, мой читатель, -
что являться на люди с Грэмом без сопровождения мадам Бреттон мне, быть
может, и не следовало. Такая мысль не могла даже родиться у меня в голове,
тем более не могла я высказать ее Грэму, иначе бы я стала жертвой
собственного презренья, меня бы стал жечь огонь стыда, столь неугасимый и
пожирающий, что я бы его не вынесла. Да и крестной моей, знавшей меня,
знавшей своего сына, следить в роли дуэнья за братом и сестрой показалось бы
так же нелепо, как держать платного шпиона, стерегущего наш каждый шаг.
Нынешний случай был не такой, чтоб наряжаться в пух и прах; я решила
надеть мое дымчатое платье и стала искать его в дубовом шкафу в спальне, где
висело не меньше сорока вещей. Но в шкафу произвели реформы и нововведенья,
чья-то прилежная рука кропотливо расчистила ряды одежд и кое-что перенесла
на чердак, в том числе и мой наряд. Я отправилась туда. Я взяла ключ и пошла
наверх бесстрашно, почти бездумно. Я открыла дверь и вошла. И что же! Вы,
быть может, не поверите, мой читатель, но я нашла на чердаке не ту темноту,
какой ожидала. Откуда-то его озарял торжественный свет, словно от огромной
звезды. Он светил так ясно, что я различила глубокий альков, задернутый
красным линялым пологом; и вдруг, на глазах у меня, все исчезло - и звезда,
и полог, и альков; на чердаке сгустилась тьма; у меня не было ни времени, ни
охоты расследовать причины этого дива. Быстро сдернула я с крюка на стене
свое платье, дрожащей рукой заперла дверь и опрометью кинулась вниз, в
спальню.
Однако меня так трясло, что я не могла одеться сама. Такими руками не
уберешь волосы, не застегнешь крючки. Потому я призвала Розину и дала ей
взятку. Взятка пришлась по душе Розине, и уж она постаралась мне угодить:
расчесала и убрала мои волосы, не хуже любого парикмахера, кружевной ворот
приладила с математической точностью, красиво повязала бархотку - словом,
сделала свое дело, как проворная Филлида{265}, какой она умела стать, когда
пожелает. Дав мне в руки платочек и перчатки, она со свечой сопроводила меня
вниз; я позабыла шаль, она кинулась за нею; и вот мы с доктором Джоном
стояли внизу, ожидая ее.
- Что с вами, Люси? - спросил он, пристально в меня вглядываясь. -
Опять вам не по себе. О! Снова монахиня?
Я горячо отрицала его подозренья. Он уличал меня в том, что я снова
поддалась обману чувств, и раздосадовал меня. Он не хотел мне верить.
- Она приходила, клянусь, - сказал он. - Являясь к вам на глаза, она
оставляет в них отблеск, какой ни с чем не смешаешь.
- Но ее не было, - настаивала я; и ведь я не лгала.
- Вернулись прежние признаки болезни, - утверждал он, - особенная
бледность и то, что француз назвал бы "опрокинутое лицо".
Его было не переспорить, и я сочла за благо рассказать ему обо всем,
что увидела. Разумеется, он рассудил по-своему: мол, все порожденье тех же
причин, обман зренья, расстроенные нервы и прочее. Я ни на йоту ему не
поверила; но противоречить ему не решилась - доктора все такие упрямцы, так
неколебимы в своих сухих материалистических воззреньях.
Розина принесла шаль, и меня усадили в карету.
Театр был полон, набит битком, явилась придворная и знатная публика,
обитатели дворца и особняков хлынули в партер и кресла, заполняя зал
сдержанным говором. Я радовалась чести сидеть перед этим занавесом и ждала
увидеть существо, чья слава наполняла меня таким нетерпеньем. Оправдает ли
она мои надежды? Готовясь судить ее строго и беспристрастно, я, однако ж, не
могла оторвать глаз от сцены. Я еще не видывала людей столь необыкновенных и
хотела воочию удостовериться в том, что являет собой великая и яркая звезда.
Я ждала, когда же она взойдет.
Она взошла в девять часов в тот декабрьский вечер. Над горизонтом
засияли ее лучи. Свет их еще был полон ровной силы; но эта звезда уже
клонилась к закату; вблизи различались в ней признаки близкой погибели,
упадка. Так яркий костер еще догорает, но вот-вот рассыплется темной золой.
Мне говорили, будто эта женщина дурна собою, и я ожидала увидеть черты
грубые и резкие, нечто большое, угловатое, желтое. Увидела же я тень
царственной Вашти: королева, некогда прекрасная, как ясный день, потускнела,
как сумерки, истаяла, как восковая свеча.
Сперва, и даже долго, она мне казалась всего лишь женщиной, хоть и
удивительной женщиной, в силе и славе двигавшейся перед пестрым собраньем.
Скоро я поняла свое заблужденье. Как я ошиблась в ней! Я увидела перед собой
не женщину, вообще не человека; в обоих глазах сидело у ней по черту.
Исчадья тьмы питали ее слабые силы - ибо она была хрупким созданьем;
действие шло, росло волненье, и они все более сотрясали ее страстями
преисподней. Они начертали на ее высоком челе слово "Ад". Они придали голосу
ее мучительные звуки. Они обратили величавое лицо в сатанинскую маску. Они
сделали ее живым воплощеньем Ненависти, Безумия, Убийства.
Удивительный вид - тоска смотреть. На сцене творилось нечто низкое,
грубое, ужасное.
Пронзенный шпагой фехтовальщик, умирающий в своей крови на песке арены,
конь, вспоротый рогами быка, - не так возбуждали охочую до острых приправ
публику,как Вашти,одержимая сотней демонов -вопящих,ревущих,
неотступных.
Страданья осаждали царицу сцены; и она не покорялась им, не сдавалась,
ими не возмущалась, нет, - неуязвимая, она жаждала борьбы, ждала новых
ударов. Она стояла не в платье, но окутанная античным плащом, прямая и
стройная, подобно статуе. На пурпурном фоне задника и пола она выделялась,
белая, как алебастр, как серебро, - нет, как сама Смерть.
Где создатель Клеопатры? Пусть бы явился он сюда, сел и поглядел на
существо, столь непохожее на его творенье. Он не нашел бы в нем мощи, силы,
полнокровия, плоти, столь им боготворимой; пусть бы пришли все материалисты,
пусть бы полюбовались.
Я сказала, что муки ее не возмущают. Нет, слово это чересчур слабо,
неточно и оттого не выражает истины. Она словно видит источник скорбей и
готова тотчас ринуться с ними в бой, одолеть их, низвергнуть. Сама почти
бесплотная, она устремляется на войну с отвлеченностями. В борьбе с бедой
она тигрица, она рвет на себе напасти, как силок. Боль не ведет ее к добру,
слезы не приносят ей благой мудрости, на болезни, на самое смерть смотрит
она глазами мятежницы. Дурная, быть может, но сильная, она силой покорила
Красоту, одолела Грацию, и обе пленницы, прекрасные вне сравненья, столь же
несравненно ей послушны. Даже в минуты совершенного неистовства все движения
ее царственны, величавы, благородны. Волосы, растрепавшиеся, как у бражницы
или всадницы, - все же волосы ангела, сияющие под нимбом. Бунтующая,
поверженная, сраженная, она все же помнит небеса. Свет небес следует за нею
в изгнанье, проникает его пределы и озаряет их печальную оставленность.
Поставьте перед ней препятствием ту Клеопатру или иную ей подобную
особу, и она пройдет ее насквозь, как сабля Саладина вспарывает пуховую
подушку. Воскресите Пауля Петера Рубенса, поднимите из гроба, поставьте
перед нею вместе с полчищами пышнотелых жен - и она, этот слабый жезл
Моисеев, одаренный волшебной властью, освободит очарованные воды, и они
хлынут из берегов и затопят все их тяжкие сопмы.
Мне говорили, что Вашти недобра; и я уже сказала, что сама в этом
убедилась; хоть и дух, однако ж дух страшного Тофета{267}. Но коли ад
порождает нечестивую силу, такую могучую, не прольется ли однажды ей в ответ
столь же сильная благодать свыше?
Что думал о ней доктор Грэм? Я надолго забыла на него смотреть,
предлагать ему вопросы. Власть таланта вырвала меня из привычной орбиты;
подсолнух отвернулся от юга и повернулся к свету более яркому,не
солнечному, - к красной, раскаленной слепящей комете. Я и прежде видывала
актерскую игру, но не предполагала, что она может быть такой - так сбивать с
толку Надежду, так ставить в тупик Желанье, обгонять Порыв, затмевать
Догадку; вы не успели еще вообразить, что покажут вам через мгновенье, не
успели ощутить досаду, оттого что вам этого не показали, а уж душу вашу
захватил восторг, будто бурный поток низвергся шумным водопадом и подхватил
ее, словно легкий лист.
Мисс Фэншо с присущей ей зрелостью суждений объявила доктора Бреттона
человеком серьезным, чувствительным, слишком мрачным и слишком внушаемым.
Мне он никогда не являлся в таком свете, подобных недостатков я не могу ему
приписать.Он не склонен был ни кзадумчивости,ни к излияниям;
впечатлительный, как текучая вода, он почти как вода не был внушаем - легкий
ветерок мог его всколыхнуть и он мог выстоять в языках пламени.
Доктор Джон умел думать, и думать хорошо, но он был человек действия,
не мысли; он умел чувствовать, и чувствовать живо, но он не отдавался
порывам; глаза его и губы вбирали светлые, нежные, добрые впечатленья, как
летние облака вбирают багрец и серебро, зато все, что несет грозу, бурю,
пламя, опасность, оставляло его чуждым и безучастным. Когда я наконец-то
взглянула на него, я, к облегчению своему, обнаружила, что он следит за
мрачной, всесильной Вашти не с изумленьем, не с восхищеньем и не со страхом
даже, а лишь с большим любопытством. Ее муки его не задевали, ее стоны -
хуже всяких воплей -его не трогали, неистовство ее, пожалуй, его
отталкивало, но не внушало ему ужаса. Холодный юный бритт! Бледные скалы его
родного Альбиона не так спокойно смотрят в воды канала, как он смотрел
сейчас на жреческий огонь искусства!
Глядя на его лицо, я захотела узнать его точное сужденье и наконец
спросила, что он думает о Вашти. Звук моего голоса словно разбудил его ото
сна, ибо он глубоко погрузился в собственные думы.
- M-м, - был его первый, не вполне внятный, зато выразительный ответ; а
затем на губах его заиграла странная усмешка, холодная, почти бессердечная.
Полагаю, как подобным натурам он и был бессердечен. Несколькими сжатыми
фразами он высказал свое мнение о Вашти. Он судил о ней не как об актрисе,
но как о женщине, и приговор оказался безжалостным. Вечер уже был отмечен в
моей книге жизни не белым, но ярко-красным крестом. Но еще он не кончился;
ему суждено было навсегда остаться в моей памяти, запечатлеться в ней
неизгладимыми буквами благодаря еще одному важному событию.
Перед самой полуночью, когда трагедия подошла к финалу, к сцене смерти,
и все затаили дыханье, и даже Грэм закусил губу, наморщил лоб и затих, -
когда все замерли, и все глаза устремились в одну точку, уставясь на белую
фигуру, дрожащую в борьбе с: последним, ненавистным, одолевающим врагом,
когда все уши вслушивались в стоны, хрипы, все еще исполненные непокорства,
когда смерть на вызов и нежелание ее принять отвечала последним "нет" и
всесильным "покорись", - тогда-то по залу пронесся шорох, шелест и за сценой
раздался топот ног и гул голосов. "Что случилось?" - спрашивали все друг у
друга. И запах дыма был ответом на этот вопрос.
- Горим! - пронеслось по галерее. - Горим! - повторяли, кричали, орали
сотни голосов; и затем, с быстротой, за какой не поспеть моему перу, театр
охватило ужасное, жестокое и слепое волненье.
А что же доктор Джон? Читатель, я и теперь еще так и вижу его лицо,
спокойное и смелое.
- Я знаю, Люси, вы будете сидеть тихонько, - сказал он, глядя на меня с
точно той же ясной добротой и твердостью, какую я видела в нем, сидя в
уютной тишине у очага его матушки. С такой поддержкой я, верно, сидела бы
тихонько и под рушащейся скалой; тем более что и природа моя подсказывала
мне то же, я б не шелохнулась ни за что на свете, только б не нарушить его
волю, не ослушаться его, ему не помешать. Мы сидели в креслах, и через
несколько секунд нас уже отчаянно теснили.
- Как женщины напуганы! - сказал он. - Но если б мужчины им не
уподоблялись, легко было б сохранить порядок. Печальная картина - я вижу
пятьдесят себялюбивых грубиянов, не меньше, которых, будь я к ним поближе, я
с удовольствием бы вздул. Иные женщины смелей мужчин. Вон там, например... О
боже!
Покуда Грэм говорил, молодую девушку, спокойно державшуюся за локоть
седовласого господина неподалеку от нас, какой-то громила оттеснил от
спутника и повалил прямо под ноги толпе. Грэм, не теряя ни секунды, бросился
на выручку; вместе с седовласым господином они растолкали толпу, и Грэм
поднял пострадавшую. Голова ее откинулась ему на плечо, длинные волосы
разметались; она была, кажется, без памяти.
- Доверьте ее мне, я врач, - сказал доктор Джон.
- Если вы без дамы, будь по-вашему, - отвечал господин. - Несите ее, а
я расчищу дорогу; надо поскорей вынести ее на свежий воздух.
- Я с дамой, - сказал Грэм. - Но она не будет нам помехой.
Он взглядом подозвал меня к себе; толпа уже нас разделила. Я решительно
к нему устремилась и, как могла, то бочком, то чуть ли не ползком,
протиснулась сквозь толпу.
- Держитесь за меня покрепче, - приказал он, и я послушалась.
Вожатый наш оказался сильным и ловким; он клином врезался в людскую
гущу; с терпеньем и упорством он наконец прорубил живую скалу - горячую,
плотную, копошащуюся - и вывел нас под свежий, прохладный покров ночи.
- Вы англичанин! - обратился он к доктору Бреттону, едва мы очутились
на улице.
- Англичанин. И, верно, имею честь разговаривать с соотечественником? -
был ответ.
- Да. Прошу вас, побудьте здесь минутку, покуда я отыщу свою карету.
- Со мной ничего не случилось, - произнес девичий голос. - А где папа?
- Я ваш друг, а папа неподалеку.
- Скажите ему, что со мной ничего не случилось, только плечо болит. Ой!
На него наступили.
- Возможно, растяженье, - пробормотал доктор. - Надо надеяться, ничего
больше. Люси, дайте-ка руку.
Я помогла ему поудобней устроить девочку. Она сдерживала стоны и лежала
у него на руках тихо и послушно.
- Какая легонькая, - сказал Грэм, - совсем ребенок! - И он шепнул мне
на ухо: - Она еще маленькая, да, Люси? Вы не заметили, сколько ей лет?
- Вовсе я не ребенок, мне уже семнадцать лет, - с достоинством
возразила его пациентка. И тотчас добавила: - Пусть папа придет, мне без
него страшно.
Карета подъехала. Отец девочки сменил Грэма. Но передавая ее из рук в
руки, ей причинили боль, и она застонала.
- Милая моя, - сказал отец нежно. И обратился к Грэму: - Вы говорите,
сэр, что вы врач?
- Да. Доктор Бреттон с "Террасы".
- Не угодно ли сесть в мою карету?
- Меня ждет моя. Я пойду поищу ее и поеду следом.
- Сделайте милость. - И он назвал свой адрес: - Отель Креси на улице
Креси.
Мы отправились следом за ними. Кучер гнал. Мы с Грэмом оба молчали.
Начиналось необычайное приключение.
Мы не сразу нашли свою карету и добрались до "отеля" минут через десять
после незнакомцев. То был "отель" в здешнем понимании слова - целый квартал
жилых домов, не гостиница - просторные, высокие зданья, с огромной аркой над
воротами, ведущими крытым переходом во внутренний дворик.
Мы высадились, прошли по широким мраморным ступеням и вошли в номер
второй во втором этаже: бельэтаж, как объяснил мне Грэм, отвели какому-то
русскому князю. Мы снова позвонили в дверь и получили доступ к анфиладе
прекрасных покоев. Слуга в ливрее доложил о нас, и мы ступили в гостиную,
где по-английски горел камин, а на стенах сверкали чужеземные зеркала. У
камина теснилась группка - легкое созданьице тонуло в глубоком кресле, подле
хлопотали две женщины и стоял седой господин.
- Где Хариет? Пусть она придет ко мне! - слабо произнес девичий
голосок.
- Где миссис Херст? - нетерпеливо и строго осведомился седой господин у
доложившего о нас слуги.
- Барышня, на беду, сама отпустила ее до завтра.
- Да, верно. Я отпустила ее. Она поехала к сестре. Я отпустила ее,
теперь я вспомнила, - откликнулась барышня. - Так жаль. Манон и Луизон ни
слова моего не понимают и, сами того не желая, делают мне больно.
Доктор Джон и господин, обменявшись поклонами, принялись совещаться, а
я тем временем направилась к креслу и сделала все, о чем просила бедняжка. Я
еще помогала ей, когда подошел Грэм; столь же умелый костоправ, как и
врачеватель прочих недугов, осмотрев больную, он заключил, что случай
несложный, серьезных повреждений нет и он справится сам. Он велел горничным
отнести ее в спальню и шепнул мне на ухо:
- Идите и вы, Люси; они, кажется, бестолковые. Последите за ними, чтоб
не сделали ей больно. С ней надо обращаться очень осторожно.
Спальню затеняли тяжелые голубые шторы и дымка муслиновых занавесок;
постель показалась мне снежным сугробом или облаком, до того была она
воздушная, сверкающая, пушистая. Отстранив женщин, я раздела их госпожу без
их помощи, добронамеренной, но неловкой. Тогда мне было не до того, чтоб
замечать отдельные предметы ее одежды, но я вынесла общее впечатление
изысканности, утонченности, изящества, и уж потом, размышляя на досуге, я
дивилась тому, насколько непохоже все это на оснастку мисс Джиневры Фэншо.
Сама девушка была маленькая, хрупкая и сложена как статуя. Откинув ее
густые, легкие волосы, мягкие, сияющие и ароматные, я разглядела юное,
измученное, но благородное лицо, лоб, ясный и гладкий; тонкие, неяркие
брови, ниточками убегающие к вискам; природа подарила ей удивительные глаза;
огромные, глубокие, ясные, они словно господствовали над остальными чертами,
быть может, в иное время и значительными, но сейчас попросту жалкими. Кожа
была гладкая и нежная, шею и руки, словно цветочные лепестки, испещряли
нежные жилки; тонкий ледок гордости подернул эти черты, а изгиб рта, без
сомнения неосознанный, приведись мне увидеть его впервые в обстоятельствах
иных, более счастливых, показался бы мне непозволительным свидетельством
того, что юная особа чересчур о себе мнит.
Поведение ее, когда доктор Джон ее осматривал, сперва вызывало у меня
улыбку; она вела себя ребячески, но твердо, однако же вдруг обращалась к
нему со странной резкостью и требовала, чтоб он поосторожней ее трогал и не
мучил. Большие глаза то и дело устремлялись на его лицо, словно изумленный
взгляд милого ребенка. Не знаю, чувствовал ли Грэм, что она его изучает, но
если и чувствовал, но ничем себя не выдал и ни разу не спугнул ее ответным
взглядом. Он делал свое дело с редким тщанием и заботой, стараясь, сколько
возможно, не причинять ей боли, и был вознагражден произнесенным сквозь
зубы:
- Спасибо, покойной ночи, доктор.
Она едва пробормотала эти слова, однако же, скрепила их глубоким,
прямым взором, удивительно твердым и пристальным.
Повреждения оказались неопасны; отец ее встретил это заключенье с
улыбкой, такой благодарной и счастливой, что она тотчас меня к нему
расположила. Он принялся выказывать Грэму свою признательность, оставаясь,
разумеется, в рамках, какие положены англичанину в обращении к незнакомцу,
пусть и сослужившему ему добрую службу; он пригласил его завтра же прийти.
- Папа, - раздался голос из-за полога постели. - Поблагодари и даму.
Она еще здесь?
Я раздвинула полог и с улыбкой посмотрела на нее. Боль отпустила ее, и
она лежала спокойно, бледная, но хорошенькая. Тонкое ее лицо, верно, лишь с
первого взгляда казалось гордым и заносчивым; я уже начинала угадывать в нем
нежность.
- Я весьма признателен нашей новой знакомой, - откликнулся отец, - за
ее доброту к моей дочери. Уж и не знаю, как рассказать миссис Херст о том,
кто ее заменил; боюсь, как бы она не стала ревновать и стыдиться.
Полные самыхдружеских чувств,мыоткланялись,отказались от
гостеприимного приглашенья подкрепиться, сославшись на поздний час, и
покинули отель Креси.
На возвратном пути мы проезжали мимо театра. Он тонул во тьме. Стояла
мертвая тишина; ревущая, бурлящая толпа исчезла, будто не бывала; фонари
погасли, как и злополучное пламя. На другое утро газеты сообщали, что это
искра упала на обрывок декорации, он вспыхнул, но его тотчас погасили.
Глава XXIV
МОСЬЕ ДЕ БАССОМПЬЕР
Того, кто обречен жить в тиши, кому выпала жизнь в стенах школы или
другого отгороженного от мира прибежища, порой надолго забывают друзья,
обитатели шумного света. Вдруг, ни с того ни с сего, после особенно частых
встреч, которые сулили оживление, а не прекращение дружбы, - наступает
пауза, полное молчание, долгая пустота забвенья. Ничто не нарушает этой
пустоты, столь же полной, сколь и необъяснимой. Нет больше писем, прежде
приходивших то и дело; нет визитов, ставших уже привычными; почта не
приносит ни книг, ни бумаги, никаких вестей.
Всегда сыщутся причины этим перерывам, только они неведомы бедному
отшельнику. Покуда он томится в тесной келье, знакомцы его кружатся в вихре
света. Пустые дни катятся для него так медленно, что бескрылые часы едва
влекутся, словно унылые бродяги, не чающие добраться до межевого столба, а
то же самое время, быть может, для друзей его полно событий и летит, не
успевая оглядеться.
Отшельнику, ежели он отшельник разумный, - остается забыть обо всем, не
предаваться ни чувствам, ни мыслям и пережидать холод. Ему следует понять,
что Судьба судила ему уподобиться маленькому зверьку соне и не горевать о
себе, свернуться калачиком, забиться в норку, покориться и перезимовать во
льду.
Ему остается сказать себе: "Что поделать, чему быть, того не миновать".
И быть может, в один прекрасный день отворится ледяной склеп, повеет весною,
его согреет луч солнца и теплый ветерок; колыханье трав, птичий щебет и
пенье раскованных струй коснется его слуха, призывая к новой жизни. Это
может случиться, но может и не случиться. Сердце его может сковать мороз
так, что оно уж не оттает. Теплой веселой весной лишь косточки бедного сони
могут достаться ворону или сороке. Но даже и тогда - что поделать! С самого
начала ему следовало помнить о том, что он смертен и однажды пройдет путь
всякой плоти.
После того знаменательного вечера в театре для меня настали семь недель
пустых, как семь листов белой бумаги; ни слова не начерталось на них, ни
встречи, ни знака.
Когда прошла половина этого срока, я стала тревожиться, не случилось ли
чего с моими друзьями на "Террасе". Середина пустоты - всегда самое тяжкое
для затворника время: нервы напряжены долгим ожиданьем; страхи и сомненья,
которые он прежде отгонял, набирают силу и мстительно на него набрасываются
всею ордой. Даже ночь не несет ему покоя, сон бежит от него, ложе его
осаждают вражеские силы, полчища мрачных видений, с угрозой всеобщей
погибели во главе, смыкают свои ряды и на него наступают. Бедняга! Напрасно
тщится он их побороть, где ему выстоять против них, жалкому одиночке!
На последней из этих долгих семи недель я уступила мысли, в которой
целых шесть недель не хотела себе признаться, - что пустот таких не
избежать, что они следствие обстоятельств, указ судьбы, моя участь, и
главное - о причине их нечего и дознаваться, и винить решительно некого.
Разумеется, я не стала корить себя за то, что мучаюсь, слава богу, в моей
душе есть справедливость и она не допускала меня до подобной глупости, но
упрекать других за молчанье - для этого я слишком хорошо их знала, считала
безупречными, и здесь мой ум был с сердцем в ладу. Но на моем долгом и
тернистом пути я томилась по лучшим дням. Чего только я не перепробовала,
чтоб скоротать одинокие часы: затеяла плести мудреное кружево, корпела над
немецкими глаголами, перечла все самые толстые и скучные книжки, какие
отыскались на полках; и все это с большим прилежаньем. Быть может, я просто
выбирала занятия невпопад? Не знаю. Знаю только, что успех был такой же
точно, как если б я жевала оглоблю, чтобы насытиться, или пила рассол, чтобы
утолить жажду.
Час мучений наступал, когда ждали почту. Увы, я хорошо знала, когда ее
приносят, и тщетно старалась себя обмануть и отвлечь, страшась пытки
ожиданья и горечи обманутой надежды, ежедневно предварявших и сопровождавших
слишком знакомый звонок.
Думаю, звери, которых держат в клетках и кормят так скудно, что они
едва не гибнут с голоду, ждут кормежки с тем же нетерпеньем, с каким я
ожидала письма. Ох! Говоря по правде и отступая от притворно спокойного
тона, в каком уже нет сил продолжать больше, за семь недель я пережила
непереносимую боль и страх, мучилась догадками, не раз теряла всякую веру в
жизнь и делалась добычей отчаянья самого горького. Тоска камнем давила мне
на сердце, и оно даже билось с трудом, мучительно ее одолевая. Письмо, милое
письмо никак не приходило; а мне не было иной отрады.
Совершенно истомясь, я снова и снова прибегала к одному и тому же
средству: я перечитывала пять старых писем.
Как быстро пролетел блаженный месяц, свидетель пяти этих дивных чудес!
Я принималась за них всегда ночью и, не смея каждый вечер спрашивать свечу
на кухне, купила себе тоненькую свечку и спички, прокрадывалась с нею в
спальню и лакомилась черствой коркой на пиру Бармесидов{275}. Она меня не
насыщала. Я чахла и скоро исхудала, как тень. А ведь других болезней у меня
не было.
Однажды вечером яперечитывала письма уже небез досады,от
непрестанного мельканья в глазах их строки начинали терять значение и
прелесть; золото осыпалось сухой осенней листвой, и я горевала об его утрате
- как вдруг на лестнице раздались быстрые шаги. Я узнала походку мисс
Джиневры Фэншо. Верно, она ужинала в городе, теперь воротилась и собиралась
повесить в шкаф шаль или что-то еще. Так и есть. Она явилась, разодетая в
пестрые шелка, шаль сползла с плеч, локоны развились от сырости и небрежно
падали ей на плечи. Я едва успела спрятать и запереть свои сокровища, а она
уже стояла рядом со мной и была, кажется, в прескверном расположении духа.
- Какой глупый вечер. Какие они глупые, - начала она.
- Кто? Уж не миссис ли Чамли? А мне казалось, что вам очень нравится у
нее бывать.
- Я не была у миссис Чамли.
- Вот как? Вы еще с кем-то подружились?
- Приехал мой дядя де Бассомпьер.
- Дядя де Бассомпьер! И вы не рады? А я-то думала, что вы его обожаете.
- И неверно думали. Он несносен. Я его ненавижу.
- Оттого, что он иностранец? Или по какой-то еще столь же важной
причине?
- Вовсе он не иностранец. Он, слава богу, англичанин. И года три назад
еще прекрасно носил английскую фамилию. Но мать у него была иностранка, де
Бассомпьер, и кто-то у нее в семье умер и оставил ему титул, состояние и эту
фамилию; теперь он большой человек.
- Оттого-то вы и возненавидели его?
- А знаете, что про него мама говорит? Он мне не родной дядя, а муж
тетки. Мама его не выносит, она говорит, что он свел в могилу бедную тетю
Джиневру. Злючка, так волком и смотрит. Ужасный вечер! - продолжала она. -
Больше я не пойду к нему в отель. Вообразите - я вхожу в комнату, одна, а
старый пятидесятилетний дядя выходит ко мне, но, не поговорив со мной и пяти
минут, поворачивает мне спину, - и это буквально! - а потом вдруг выходит из
комнаты. Ну и манеры! Видно, его совесть мучит, ведь говорят, я вылитая тетя
Джиневра. Мама говорит, я до смешного на нее похожа.
- Вы были единственной гостьей?
- Единственной гостьей? Да. Потом пришла девчонка, моя кузина. Она
такая неженка, он так с нею носится.
- Значит, у мосье де Бассомпьера есть дочь?
- Да, да. Вы просто истерзали меня расспросами. Господи! Я так устала!
Она зевнула. Без всяких церемоний она растянулась на моей кровати и
добавила:
- Кажется, мадемуазель чуть не в кашу раздавили, когда была толкучка в
театре, месяца два тому назад.
- А вот оно что! Так они живут в большом отеле на улице Креси, да?
- Именно там. Откуда вы знаете?
- Я там была.
- Вы? Любопытно! Где только вы не бываете! Верно, вас повезла туда
матушка Бреттон. Они с эскулапом вхожи в отель. Кажется, "мой сын Джон"{276}
пользовал мамзель после несчастного случая. Несчастный случай! Вздор! Помяли
ее не больше, чем она того заслуживает за свое зазнайство! А теперь там
завязалась такая дружба! Я уж слышала и про "Товарища юных дней", и бог
знает про что еще. Ох, до чего же они все глупы!
- Все! Вы же, говорите, были единственной гостьей.
- Я так сказала? Ну, просто старуха с сыном не в счет.
- Доктор и миссис Бреттон тоже были у мосье де Бассомпьера?
- О! В натуральную величину; и мамзель разыгрывала из себя хозяйку.
Надутая кукла!
Мисс Фэншо вяло и равнодушно поведала о причинах своего изнеможенья. Ей
не курили фимиама, не расточали любезностей, кокетство ее не попадало в
цель, тщеславие потерпело крах. Она негодовала.
- Но теперь-то мисс де Бассомпьер уже здорова? - спросила я.
- Конечно, здорова, как мы с вами. Только она ужасная притворщица и
корчит из себя больную, чтоб с нею носились. И вы бы посмотрели, как старый
вдовец укладывает ее на софу, а "мой сын Джон" запрещает ей волноваться и
прочее. Отвратительное зрелище!
- Оно не было бы столь отвратительно, если б предмет забот изменился и
на месте мисс де Бассомпьер оказались вы.
- О! Ненавижу этого Джона! "Мой сын Джон".
- Да кого вы означаете этим именем? Мать доктора Бреттона никогда его
так не называет.
- И напрасно. Шут гороховый!
- Тут вы грешите против истины. Эта последняя капля переполняет чашу
моего терпенья, и я настоятельно вас прошу встать с моей кровати и удалиться
из комнаты.
- Какие страсти! А личико-то покраснело, как маков цвет! И отчего это
вы всегда так горячо заступаетесь за Джона? "Джон Андерсон, мой друг!"
Прелестное имя!
Кипя злостью, которой дать выход было бы прямым безумием, - как сладить
с этим невесомым перышком, легкокрылым мотыльком! - я задула свечу, заперла
стол и оставила Джиневру, раз уж она не захотела меня оставить. Всегдашняя
пустышка стала вдруг уморительно желчной.
Надругой день был четверг,так что классов почти небыло.
Отзавтракали; я забилась в дальний угол. Страшный час, час почты близился, и
я ждала его, как одержимый видениями ждет, верно, появления призрака. Письма
сегодня вряд ли следовало ждать, но, как ни старалась, я не могла отогнать
мысль о том, что прийти оно все-таки может.
Минуты бежали одна за другой, и страх и тревога терзали меня почти
непереносимо. Дул зимний восточный ветер, а я давно уж изучила свойства
ветров, такие незаметные, такие неважные для людей благополучных. Восточный
и северный влияют на нас дурно, все боли делают они вдвойне мучительней, все
горести вдвойне печальней. Южный ветер порой успокаивает, западный иногда
бодрит, если только не несет на своих крыльях грозовых туч, тяжелых,
гнетущих, давящих на всякую волю.
Помню, в тот серый, печальный январский день я выбежала за двери,
простоволосая, побежала в глубь сада и затаилась меж голых кустов, в унылой
надежде, что звонок почтальона не достигнет моего слуха и пощадит нервы,
измученные одной несчастной мечтой. Я пробыла там, сколько возможно было
пробыть, не привлекая внимания к своему отсутствию. Я закутала голову
передником и заткнула уши, страшась ужасного звонка, за которым, я знала,
последуют для меня пустота и молчанье. Наконец, я отважилась войти в класс,
куда по причине раннего часа ученицам входить еще запрещалось. И что же!
Первое, что увидела я, был белый предмет на черной столешнице, белый плоский
предмет. Почтальон приходил, и я его не слыхала. Розина посетила мою келью
и, подобно ангелу, оставила после себя сверкающий след своего прихода. На
столе сияло письмо, я ни с чем не могла его спутать, а коль скоро на всем
свете я имела одного-единственного корреспондента, то и прийти оно могло
только от него. Значит, он меня не забыл. И как благодарно забилось мое
сердце!
Подойдя поближе, нагнувшись к письму в отчаянной, но почти верной
надежде узнать знакомую руку, я, напротив того, увидела почерк совершенно
незнакомый - неясные женские каракули вместо твердых, мужских букв - и
подумала, что судьба ко мне слишком сурова. "Как жестоко!" - сказала я
вслух.
Но и эту боль я перенесла. Жизнь остается жизнью, как бы она нас ни
ранила: уши и глаза наши продолжают нам служить, как бы мало радости и
утешенья ни сулило то, что придется увидеть и услышать.
Я сломала печать, и тут уже я узнала знакомую руку. Письмо было
помечено "Терраса" и содержало следующее:
"Милая Люси, мне пришло в голову поинтересоваться, отчего я совсем не
слышала о Вас весь последний месяц! Думаю, вам нетрудно будет дать отчет о
своем времяпрепровождении. Наверное, вы были заняты и довольны не меньше,
чем мы тут на "Террасе". Что до Грэма, то спрос на него растет, его ищут,
его ценят, приглашают, и я боюсь, как бы он совсем не зазнался. Я стараюсь
быть хорошей матерью и умеряю его гордость. Вы сами знаете, лести он от меня
никогда не слышит. И однако же, Люси, до чего же он мил. Мое материнское
сердце при виде его так и прыгает. День целый проведя в хлопотах и заботах,
сразившись с сотней капризов, поборов сотню причуд, а иной раз насмотревшись
и на неподдельные муки - ведь и это иногда бывает, - он возвращается вечером
ко мне домой в таком добром, славном расположении духа, что я, право же,
делаюсь не как все люди, и когда всем пора спать, для меня словно наступает
ясное утро. И все же за ним надобно следить, поправлять его и наставлять, и
я оказываю ему такую добрую услугу; но мальчик очень жизнерадостен, и
раздосадовать его вполне мне не удается. Только я подумаю, что огорчила его,
а тут он в отместку и обрушит на меня град своих шуток. Но вы и сами
достаточно его знаете, и напрасно я, старая дура, посвящаю ему целое письмо.
Сама же я недавно виделась со своим бреттонским поверенным и теперь с
головой окунулась в дела. Мне бы отчаянно хотелось выхлопотать для Грэма
хоть часть отцовского состояния. Он посмеивается над моей заботой, призывает
меня понять, что он легко может обеспечить и себя и меня, спрашивает, чего
же еще мне угодно, намекает на "голубые тюрбаны", обвиняет меня в тщеславной
мечте красоваться в бриллиантах, держать ливрейных лакеев, купить роскошный
особняк и сделаться законодательницей моды среди англичанок Виллета.
Кстати о "голубых тюрбанах", как жаль, что вас не было со мною на этих
днях. Он вернулся усталый, я напоила его чаем, и он, как всегда не
церемонясь, рухнул в мое кресло. И к великому моему удовольствию, тотчас
заснул. (Сами знаете, как он трунит надо мной за мою якобы сонливость; это
надо мной-то, которая во всю жизнь свою днем ни разу не сомкнула глаз!)
Покуда он спал, я разглядывала его и пришла к выводу, что он у меня просто
красавец, Люси. Конечно, я глупа, но я не могу им не восхищаться. Укажите
мне, кто может сравниться с ним? Сколько б ни смотрела вокруг, я не нахожу
равного ему в Виллете. И вот я надумала над ним подшутить: принесла голубой
тюрбан и увенчала его чело сим украшением. Вышло, уверяю вас, вовсе недурно;
Грэм у меня не темный, но он стал выглядеть решительно по-восточному. Теперь
ведь никто уж не скажет, будто он рыжий, - волосы у него каштановые,
настоящие каштановые, блестящие и яркие. Но когда я вдобавок накинула на
него большую кашмировую шаль, он сделался такой вылитый паша или бей, что
лучше и не придумаешь. Я наслаждалась этим зрелищем; жаль только, что я была
одна, что вас со мною не было.
Наконец, мой повелитель пробудился. Зеркало над камином тотчас поведало
ему о том, как с ним поступили. Вы легко поймете, милая Люси, в каком страхе
отмщения я сейчас пребываю.
Но пора обратиться к главной цели моего посланья. Я знаю, в четверг у
вас на улице Фоссет почти совсем нет классов. Итак, приготовьтесь: в пять
часов пополудни, и не позднее, я пришлю за вами карету, и она повезет вас на
"Террасу". Не вздумайте уклониться. Здесь найдете вы старых знакомых.
Прощайте же, милая моя, разумная, храбрая крестница. От души преданная Вам
Луиза Бреттон".
Да, такое письмо хоть кого тотчас отрезвит! Печаль моя по прочтении его
не исчезла, но я успокоилась, веселей мне не стало, но стало легче. По
крайней мере, друзья мои здоровы и благополучны; Грэм не попал в беду, мадам
Бреттон не постигла болезнь - а ведь эти кошмары мучили меня ночами. Чувства
их ко мне тоже не переменились. Но подумать только, как непохожи семь недель
мадам Бреттон на недели, прожитые мною! Однако ж, ежели ты попал в
обстоятельства исключительные, всего умней держать язык за зубами и не
давать выхода своим обидам! Любой легко посочувствует мукам голода; но мало
кто может даже вообразить терзанья узника в одиночной камере. Исстрадавшийся
затворник делается одержимым или идиотом, но как утратил он способность
чувствовать, как нервы его, сперва воспалясь, терпят несказанные муки и
потом уж ни на что не откликаются, - это предмет слишком сложный и среднему
уму недоступный. Объяснять такое! Да лучше уж, бродя по шумным площадям
Европы, вещать на темном древнем наречии о той древней тоске, какую изливал
на смущенных халдеев угрюмый венценосец Навуходоносор! И долго, долго еще и
впредь редко кто поймет пытку оставленности и живо на нее отзовется. Долго
еще будут думать, будто лишенья телесные только и достойны жалости, а прочее
все - химеры и гиль. Когда мир был моложе и здоровей нынешнего, душевные
муки и вовсе оставались для всех загадкой, быть может, во всей земле
Израильской Саул{280} один и испытывал их, однако ж достало одного Давида,
чтоб его понять и утишить его печаль.
Крепкий утренний морозец к полудню сменился холодным ветром из России;
тяжкий, мрачный небосвод, обложенный снежными тучами, навис над выжидающей
Европой. А потом повалило. Я боялась, что никакая карета не рискнет
пробиваться сквозь бушующий белый вихрь. Но не такова моя крестная! Если уж
она кого пригласила, гость к ней непременно явится. Часов в шесть карета
доставила меня к заснеженному крыльцу.
Взбежав по лестнице в гостиную, я увидела там миссис Бреттон, сияющую
как ясная заря. Закоченей я еще пуще, меня бы и то отогрели ее горячее
объятье и нежный поцелуй. За долгое время я успела привыкнуть к голым столам
и черным скамьям, и голубая гостиная оттого показалась мне дворцовым покоем.
По-рождественски веселый огонь в камине меня ослепил.
Крестная моя сперва жала мне руки, болтала со мной, распекала меня за
то, что я похудела со времени нашей последней встречи, затем объявила, что
от пурги у меня растрепались волосы, и отослала меня наверх причесаться и
оставить там шаль.
В моей зеленой комнатке тоже ярко пылал камин и горели свечи; по обе
стороны большого зеркала стояло по свече; а между ними перед зеркалом
прихорашивалось какое-то существо - воздушное, светлое, белое, маленькое,
легкое - зимний дух.
Я, признаюсь, уж подумала было про Грэма, про мой "обман зренья".
Подозрительно разглядывала я новый призрак. Платье было белое в красную
крапинку,красный поясок, а в волосах блистал венок из остролиста.
Потустороннее или нет, существо это вовсе меня не напугало, и я подошла
поближе.
Огромные глаза из-под длинных ресниц взметнули взгляд на пришелицу;
ресницы, не только длинные, но и темные, оттеняли этот взгляд и делали его
бархатным.
- А, вот и вы наконец! - произнесла она тихим, нежным голосом и широко
улыбнулась, продолжая в меня всматриваться.
Теперь я узнала ее. Однажды увидев это тонкое лицо, эти черты, их уж
нельзя было не узнать.
- Мисс де Бассомпьер, - сказала я.
- Нет, - был ответ. - Для вас я не мисс Бассомпьер.
Я не стала ни о чем расспрашивать и ждала разъяснений.
- Вы переменились, и все же остались прежняя, - сказала она и подошла
ко мне вплотную. - Я хорошо вас помню, и ваш румянец, и цвет волос, и овал
лица...
Я наклонилась к камину, а она, стоя рядом, не отрывала от меня глаз; и
глаза ее все больше теплели от воспоминаний, пока, наконец, не затуманились.
- Я чуть не плачу, как вспомню те далекие дни. Только не подумайте,
будто мне грустно. Мне, напротив, хорошо и весело.
Я в замешательстве не знала, что говорить.
Она улыбнулась:
- Так вы, стало быть, забыли, как я сиживала у вас на коленях, как вы
брали меня на руки, как я делила даже с вами постель? Вы уже не помните, как
я прибежала к вам ночью, хныча, словно капризное дитя, каким и была тогда, а
вы меня успокаивали? Из памяти вашей изгладились те добрые слова, какими вы
утешали мои горести? Вспомните Бреттон. Вспомните мистера Хоума.
И вдруг я все поняла.
- Так вы маленькая Полли?
- Полина Мэри Хоум де Бассомпьер.
До чего же время все меняет! В бледном личике маленькой Полли, в его
живой игре уже был залог прелести; но как хороша стала Полина Мэри! Не той
поражающей красотою розы - пышной, яркой, завершенной; у нее не было ни
пунцовых щечек, ни золотистых кудрей кузины ее Джиневры; но ее семнадцатая
весна принесла ей очарованье, зависевшее не от цвета лица (хоть лицо у нее
было ясное и нежное), не от черт и сложенья (хоть черты были тонки, а
сложенье изящное); ее очарованье шло от пробивающейся наружу души. Не
чудесная ваза, пусть из самого драгоценного фарфора, но прозрачная лампа,
хранящая свое пламя и блюдущая для поклоненья живой огонь весталок. Мне не
хотелось бы ничего преувеличивать, говоря про ее обаянье, но, право же, оно
было неодолимо. Хоть и маленькая, фиалка эта источала такой аромат, который
делал ее заметней самой роскошной камелии,самой царственной далии,
когда-нибудь украшавшей землю.
- О! Так вы помните наши старые дни в Бреттоне?
- Лучше даже, - ответила она, - лучше, наверное, чем вы сами. Я помню
все подробности. Не только дни, но помню часы и минуты.
- Кое-что ведь позабылось, не правда ли?
- Очень немногое.
- Вы тогда были совсем маленькая и ужасно как переменчивы. Признайтесь,
вы давно выбросили из головы привязанности, лишенья, радости и беды,
приключившиеся десять лет назад?
- Вы, верно, думаете, я забыла, до чего сильно и кого именно я любила
тогда?
- Нет,незабыли,но воспоминанья ведь утратили отчетливость,
признайтесь?
- Нет, все, что тогда было, я хорошо помню.
И кажется, она не обманывалась. У кого такие глаза, тот умеет помнить;
у того детство не проходит как сон, юность не гаснет как солнечный луч.
Она-то не станет глотать жизнь небрежно и неразборчиво, кусками, и с каждым
новым годом забывать год минувший; она все сохранит и скопит в памяти; часто
возвращаясь мыслью к прошедшему, она, мужая душой, будет делаться все
постоянней. Однако ж я никак не могла поверить тому, что все картины,
теснившиеся в моей голове, могли и для нее быть так же живы и полны
значенья. Ее пристрастия, соревнования и споры с любимым товарищем детских
игр,нежное,преданное поклоненье детского сердца, страхи, приступы
скрытности, смешные невзгоды и, наконец, мучительная боль разлуки... Все это
я перебрала в уме и недоверчиво покачала головой. Она прочла мои мысли.
- Нет, правда, семилетний ребенок продолжает жить в человеке, когда ему
семнадцать лет.
- Вы души не чаяли в миссис Бреттон, - заметила я, поддразнивая. Она
тотчас меня поправила.
- Не то что души не чаяла, а она мне нравилась. Я почитала ее, как и
теперь почитаю. Она, кажется мне, почти не переменилась.
- Да, она все такая же, - подхватила я.
Мы помолчали. Потом она обвела глазами комнату и сказала:
- Тут много вещей, какие были еще в Бреттоне! Я это зеркало помню и
подушечку для булавок.
Как видно, она не заблуждалась несчет добрых свойств своей памяти.
- Стало быть, вы сразу узнали бы миссис Бреттон? - продолжала я.
- Я прекрасно ее запомнила. И черты, и смуглый цвет лица, и черные
волосы, рост, походку, голос.
- Ну, а доктора Бреттона - само собой. Но я же видела первую вашу
встречу, и, бьюсь об заклад, вы его приняли за незнакомца.
- Просто я совсем смешалась, - был ответ.
- Но как же потом вам удалось друг друга опознать?
- Они с папой обменялись визитными карточками. Прочли имена - Грэм
Бреттон и Хоум де Бассомпьер, ну и спохватились. Это на другой день уже
было. Но я еще раньше стала догадываться.
- Как это - догадываться?
- Да вот как, - начала она. - Ведь просто удивительно, до чего иные
люди не чуят правды. Не то что не видят, а не чуют! Доктор Бреттон навещал
меня раз, другой, сидел рядом, расспрашивал. И когда я разглядела его глаза,
выраженье губ, форму подбородка, посадку головы - словом, все, что нельзя не
разглядеть в человеке, который сидит с тобою рядом, - как же могла я не
вспомнить о Грэме Бреттоне? Грэм был тоньше, меньше ростом, лицо у него было
нежней, волосы светлей и длинней и голос не такой глубокий, почти девичий.
Но ведь он же Грэм, точно так же, как я - Полли, а вы Люси Сноу.
Я думала то же; но я подивилась тому, что мысли наши совпадают. Иным
мыслям так редко встречаешь отзыв, что чудом кажется, когда выпадает этот
случай.
- Вы с Грэмом очень дружили.
- Вы и это помните? - спросила она.
- И он тоже помнит, разумеется.
- Я его не спросила. Просто удивительно, если он помнит. Думаю, он все
так же весел и беспечен?
- Он вам таким казался? Вы таким его запомнили?
- Другим и не помню.Иногда он вдруг делался прилежен; иногда
веселился. Но углублялся ли он в чтенье или предавался игре - думал он
только о книге или об игре, - на окружающих же он мало обращал вниманья.
- Но к вам он был пристрастен.
- Пристрастен ко мне?О нет! У нею другие были товарищи, его
однокашники. Обо мне он вспоминал разве по воскресеньям. Он любил воскресные
дни. Помню, мы за руку с ним ходили в храм Пресвятой Девы, и он отыскивал
нужные места в моем молитвеннике; и какой же тихий и добрый бывал он по
воскресным вечерам! Как терпеливо сносил мои ошибки, когда я читала. И на
него всегда можно было положиться, воскресенья он всегда проводил дома; я
вечно боялась, что он примет какое-нибудь приглашенье и нас покинет; но нет,
такого не случалось, он и не стремился никуда. Теперь, верно, не то. Теперь
доктор Бреттон по воскресеньям ужинает в гостях, я думаю.
- Дети, спускайтесь! - раздался снизу голос миссис Бреттон. Полина
хотела еще помешкать, но я решила тотчас идти вниз, и мы спустились.
Глава XXV
ГРАФИНЮШКА
Как ни была весела от природы моя крестная, как ни старалась она нас
занять, все мы радовались несколько натянуто, покуда не различили сквозь вой
ночного ветра говор у крыльца. Женщинам и девушкам нередко случается сидеть
у камелька, в то время как сердце их блуждает по темным дорогам, бросается
навстречу непогоде, а воображенье влечет то к воротам, то к одинокой калитке
- вглядываться и вслушиваться, не идет ли домой отец, сын или муж.
Отец и сын наконец-то явились; доктора Бреттона сопровождал граф де
Бассомпьер. Уже не помню, кто из нас троих раньше услыхал голоса, и
немудрено, что все мы бросились вниз встречать двух всадников, прорвавшихся
сквозь такую бурю, однако ж они отстранили нас; оба были белы - два снеговых
сугроба; и потому миссис Бреттон тотчас препроводила их на кухню, строжайше
воспретив ступать на ковер лестницы, пока не скинут с себя обретенное ими
обличье Дедов Морозов.
Разумеется,мы последовали за ними на кухню - то была старая
голландская кухня, уютная и поместительная. Белая графинюшка скакала вокруг
столь же белого своего родителя, хлопала в ладоши и кричала:
- Ой, папа, вы совсем как белый медведь!
Медведь отряхнулся, и белый эльф метнулся прочь от ледяного душа. Но
тотчас она с хохотом снова к нему подбежала, чтобы помочь разоблачиться.
Граф уже высвободился из своего пальто и грозился обрушить его на дочь.
- Ой, папа, - крикнула она, уклоняясь и отбегая в сторону, как
проворная серна.
В движеньях ее была мягкость, бархатная грация кошечки; смех ее звенел
нежней серебряного и хрустального звона; когда она поднялась на цыпочки и
потянулась к губам отца за поцелуем, она вся засветилась радостью и любовью.
Строгий, почтенный сеньор глядел на нее так, как смотрят лишь на существо
самое дорогое на свете.
- Миссис Бреттон, - вздохнул он. - Научите, что мне делать с этой
егозой? Пора бы уж, кажется, и за ум взяться. Не правда ли, она сейчас такое
же дитя, как десять лет назад?
- Она не более дитя, чем мой взрослый ребенок, - ответила миссис
Бреттон, раздосадованная тем, что сын противился ее совету сменить одежду.
Он стоял, опершись на кухонный стол, смеялся и отстранял ее рукой.
- Полно, мама, - сказал он. - Чтоб согреться изнутри и снаружи,
выпьем-ка мы лучше в честь рождества и помянем прямо тут у очага нашу добрую
Старую Англию.
И покуда граф стоял у огня, а Полина Мэри танцевала, наслаждаясь
простором кухни, миссис Бреттон принялась наставлять Марту, как сдобрить и
разогреть питье, и затем его передали по кругу в серебряном сосуде, в
котором я опознала крестильную чащу Грэма.
- За счастье прежних дней! - сказал граф, поднимая сверкающую чашу. И
глянув на миссис Бреттон, он с чувством произнес:
За дружбу старую до дна,
За счастье прежних дней
С тобой мы выпьем, старина,
За счастье прежних дней.
Побольше кружки приготовь
И доверху налей.
Мы пьем за старую любовь
И дружбу прежних дней.{285}
- Шотландец! Папа у меня шотландец. Отчасти. Хоум и де Бассомпьер! Мы
галлы и каледонцы.
- И верно, ты, краса шотландских гор, сейчас танцуешь шотландский рил?
- спросил ее отец. - Я не удивлюсь, миссис Бреттон, ежели у вас посреди
кухни вдруг вырастет зеленый лучок. Уж она наколдует! Престранное созданье!
- Скажите, чтоб Люси тоже со мной танцевала. Папа, это Люси Сноу.
Мистер Хоум (сделавшись гордым графом де Бассомпьером, он остался
простым мистером Хоумом) протянул мне руку с любезным завереньем, что он
меня не забыл, а если б ему даже изменила собственная память, дочь его так
часто твердит мое имя и так много обо мне рассказывает, что я стала для него
близкой знакомой.
Все уже приложились к чаше, исключая Полину, ибо никому не приходило в
голову прерывать ее танцы ради такого прозаического напитка, однако ж она не
преминула потребовать свое.
- Дайте попробовать, - обратилась она к Грэму, который отставил чашу
подальше на полку.
Миссис Бреттон и доктор Хоум были увлечены беседой. От доктора Джона не
укрылось ни одно ее па. Он следил за танцем, и танец ему нравился. Не говоря
уж о мягкости и грации движений, отрадных для его жадного до красоты
взгляда, его пленяло, что она так свободно чувствует себя у его матери, и
самому ему оттого делалось легко и весело; он увидел в ней прежнего ребенка,
почти прежнюю подругу детских игр. Мне интересно было, как он с ней
заговорит; я пока еще не слышала их разговора; и первые же слова его
доказали, что нынешняя ее ребяческая простота воскресила былые времена у
него в памяти.
- Ваша светлость желает глоточек?
- Кажется, я достаточно ясно выразилась.
- Никоим образом не соглашусь на подобный шаг. Прошу прощенья, но я
буду тверд.
- Почему? Я же здорова. У меня ключица снова не сломается, плечо не
вывихнется. Это вино?
- Нет. Но и не роса.
- А я и не хочу росы; я не люблю росу. А что это?
- Эль. Крепкий эль. Рождественский. Его сварили, надо думать, еще когда
я родился.
- Любопытно. И хорош он?
- Превосходен.
Тут он снял чашу, снова угостился, лукавым взглядом выразил полное свое
удовлетворение и торжественно поместил чашу обратно на полку.
- Хоть бы попробовать дали, - протянула Полина. - Я никогда не
пробовала рождественского эля. Сладкий он?
- Убийственно сладкий.
Она все смотрела на чашу,словно ребенок,клянчащий запретное
лакомство. Наконец доктор смягчился, снял чашу и доставил себе удовольствие
поить Полли из собственных рук; глаза его, всегда живо отображающие приятные
чувства, сияя, подтвердили, что он и впрямь доволен; и он длил свое
удовольствие, норовя наклонить чашу таким образом, чтобы питье лишь по
каплям стекало с края к жадным розовым губам.
- Еще чуточку, еще чуточку, - молила она, нетерпеливо стуча по его руке
пальчиком. - Пахнет пряностями и сахаром, а я никак их не распробую, вы так
неудобно руку держите, скупец!
Он уступил ей, строго шепнув при этом:
- Только не говорите Люси и моей матушке. Они меня не похвалят.
- Да и я тоже, - ответила она, вдруг переменяя тон и манеру, будто
добрый глоток питья подействовал нанее как напиток,снявший чары
волшебника. - И ничего в нем нет сладкого. Горький, горячий - я просто
опомниться не могу! Мне и хотелось-то его только оттого, что вы запрещали.
Покорно благодарю, больше не надо!
И с поклоном небрежным, но столь же изящным, как ее танец, она
упорхнула от него прочь, к отцу.
Думаю, она сказала правду - в ней продолжал жить семилетний ребенок.
Грэм проводил ее взглядом растерянным, недоуменным; глаза его часто
останавливались на ней в продолжение вечера, но она, казалось, его не
замечала.
Когда мы спускались пить чай в гостиную, она взяла отца под руку; и
дальше она от него не отходила, она ловила каждое его слово. Он и миссис
Бреттон говорили больше других членов нашего тесного кружка, а Полина была
самой благодарной слушательницей и вставляла только просьбы повторить ту или
иную подробность.
- А где вы тогда были, папа? А что вы сказали? Нет, вы рас скажите
миссис Бреттон, как все вышло, - то и дело понукал она отца.
Теперь она уже не уступала порывам брызжущего веселья;детская
веселость выдохлась;она сделалась задумчива,нежна, послушна. Одно
удовольствие было смотреть, как она прощается на ночь; Грэму она поклонилась
с большим достоинством; в легкой улыбке, спокойных жестах сказалась графиня,
и ему ничего не оставалось, как тоже спокойно поклониться в ответ. Я видела,
что ему трудно свести воедино пляшущего бесенка и эту светскую даму.
Наутро, когда все мы собрались за завтраком, дрожа после холодных
омовений, миссис Бреттон объявила, что ни под каким видом никого нынче от
себя не отпустит.
В самом деле, дом так занесло, что и не выйти; снизу завалило все окна,
а выглянув наружу, вы видели мутную мгу, нахмуренное небо и снег, гонимый
безжалостным ветром. Хлопья уже не падали, но то, что успело насыпаться,
ветер отрывал от земли, кружил, взметал и взвихрял множеством престранных
фантомов.
Графиня поддержала миссис Бреттон.
- Папа никуда не пойдет, - сказала она, усаживаясь подле отцовского
кресла. - Уж я за ним пригляжу. Ведь вы не пойдете в город, папа, не правда
ли?
- Как сказать, - был ответ. - Если вы с миссис Бреттон будете ко мне
милы, внимательны, будете всячески мне угождать, холить меня и нежить, я,
возможно, и соглашусь посидеть часок-другой после завтрака и переждать,
покуда уляжется этот ужасный ветер. Но сама видишь - завтрака мне не дают, а
я просто умираю с голоду.
- Сейчас!Миссис Бреттон,вы, пожалуйста, налейте ему кофе, -
взмолилась Полина, а я снабжу графа всем прочим: он, только графом
заделался, стал ужасно какой привередливый.
Она отрезала и намазала ломтик булочки.
- Ну вот, папа, теперь вы во всеоружии, - сказала она. - Это то же
варенье, что было в Бреттоне, помните, вы еще говорили, что оно не хуже
шотландского?
- А ваше сиятельство выпрашивали его для моего сына, помните? -
вставила миссис Бреттон. - Бывало, станете, рядом, тронете меня за рукав и
шепнете: "Ну, пожалуйста, мэм, дайте Грэму сладкого - варенья, меда или
джема!"
- Нет, мама, - перебил ее с хохотом сильно, впрочем, покрасневший
доктор Джон. - Вряд ли это возможно: я же никогда не любил ни того, ни
другого, ни третьего.
- Любил он это все или нет, а, Полина?
- Любил, - подтвердила Полли.
- Не краснейте, Джон, - приободрил его мистер Хоум. - Я и сам,
признаюсь, до этих вещей большой охотник. А Полли умеет угодить друзьям в их
простых нуждах; мое хорошее воспитание, не скрою. Полли, передай-ка мне
кусочек вон того языка.
- Пожалуйста, папа. Но не забудьте, вам так угождают лишь на том
условии, что вы остаетесь на "Террасе".
- Миссис Бреттон, - сказал граф. - Вот я решил избавиться от дочки,
хочу отдать ее в школу. Не знаете ли тут школу хорошую?
,
.
,
1
,
;
,
2
.
3
,
.
4
"
"
,
,
5
.
,
6
,
,
;
7
,
,
8
.
.
9
,
10
;
11
,
.
12
13
14
15
16
17
18
19
20
,
?
!
21
.
,
22
;
.
,
,
23
;
;
24
;
;
25
,
,
26
.
27
-
.
28
,
,
,
29
,
,
30
,
,
31
.
;
32
;
,
,
,
,
33
;
34
-
,
-
"
,
"
.
35
,
,
36
.
,
37
,
,
38
.
39
,
,
,
,
40
,
:
41
?
42
,
.
:
43
.
44
:
-
,
-
45
.
46
,
47
,
,
,
48
,
.
49
,
,
50
(
,
51
"
"
;
,
52
,
53
:
54
,
55
)
;
,
56
,
,
57
,
,
58
,
-
-
,
59
,
,
,
,
,
60
,
,
,
61
,
.
.
62
;
,
;
63
"
"
;
.
64
,
:
"
"
.
65
.
,
,
66
,
-
;
67
,
68
;
,
,
,
69
,
;
,
70
,
.
,
,
71
,
72
.
73
,
,
;
74
,
,
,
75
,
.
76
,
;
77
;
78
,
,
79
,
.
,
80
,
;
,
81
,
82
.
,
83
,
,
,
84
,
,
85
.
86
.
;
87
;
88
;
.
89
-
!
-
90
.
-
*
.
91
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
92
*
(
.
)
.
93
94
,
,
;
95
.
.
,
,
96
,
,
-
;
97
.
98
-
,
-
.
-
99
;
,
;
100
-
.
?
101
-
?
!
-
,
102
.
103
-
.
,
104
,
,
105
,
.
106
,
,
107
.
,
108
,
,
,
,
109
;
.
110
-
.
,
-
.
,
111
,
,
,
,
,
-
112
,
113
,
.
,
114
,
115
,
,
116
,
.
,
,
117
,
118
,
,
.
119
,
;
120
,
121
.
,
122
-
-
123
,
.
.
124
,
.
.
!
,
125
,
,
,
,
126
.
-
,
127
.
,
,
128
;
,
,
-
,
129
,
;
;
,
130
.
131
,
,
132
.
133
,
.
134
,
.
135
.
,
:
136
,
,
137
,
-
,
138
,
,
,
139
.
,
140
;
,
;
141
,
.
142
-
,
?
-
,
.
-
143
.
!
?
144
.
,
145
,
.
.
146
-
,
,
-
.
-
,
147
,
.
148
-
,
-
;
.
149
-
,
-
,
-
150
,
"
"
.
151
,
,
152
.
,
-
:
,
153
,
,
.
154
;
-
,
155
.
156
,
.
157
,
,
,
158
,
159
.
160
,
.
161
?
,
,
,
162
.
163
,
.
164
,
.
165
.
166
.
;
167
;
,
168
.
,
-
.
169
,
,
170
,
,
,
.
171
:
,
,
,
,
172
,
,
.
173
,
,
,
174
,
.
175
.
!
176
,
;
.
177
-
;
178
,
,
179
.
"
"
.
180
.
.
181
,
,
.
182
-
.
,
183
,
.
184
,
,
185
,
,
-
186
,
,
-
,
,
187
.
188
;
,
,
189
,
,
-
,
,
190
.
,
,
191
,
.
,
192
,
,
,
-
,
.
193
?
,
194
,
.
,
,
195
,
,
;
,
196
.
197
,
.
,
,
198
.
199
,
,
.
200
,
.
201
,
,
.
,
202
,
,
203
.
,
,
,
204
,
,
,
,
205
.
206
,
,
.
,
,
207
,
-
,
.
,
208
,
,
.
209
,
.
210
211
,
,
212
.
,
,
213
-
,
214
,
,
,
215
.
216
,
;
,
217
;
,
.
218
,
,
219
?
220
?
,
221
.
;
222
,
223
,
-
,
.
224
,
,
-
225
,
,
,
226
;
,
,
227
,
,
228
,
229
,
.
230
231
,
,
.
232
,
233
.
,
;
234
,
,
-
235
.
236
,
,
,
237
;
,
,
238
;
,
,
,
239
,
,
,
,
240
,
,
.
-
241
,
,
,
,
242
,
,
243
,
.
,
-
244
-
,
,
,
245
,
.
!
246
,
247
!
248
,
249
,
.
250
,
.
251
-
-
,
-
,
,
;
252
,
,
.
253
,
.
254
.
,
255
,
.
256
,
-
.
;
257
,
258
.
259
,
,
,
260
,
,
,
-
261
,
,
262
,
:
,
,
,
263
,
,
,
264
"
"
265
"
"
,
-
-
,
266
.
"
?
"
-
267
.
.
268
-
!
-
.
-
!
-
,
,
269
;
,
,
,
270
,
.
271
?
,
,
272
.
273
-
,
,
,
-
,
274
,
,
275
.
,
,
276
;
277
,
,
278
,
,
.
,
279
.
280
-
!
-
.
-
281
,
.
-
282
,
,
,
,
283
.
.
,
.
.
.
284
!
285
,
,
286
,
-
287
.
,
,
288
;
,
289
.
,
290
;
,
,
.
291
-
,
,
-
.
292
-
,
-
,
-
.
-
,
293
;
.
294
-
,
-
.
-
.
295
;
.
296
,
,
,
,
297
.
298
-
,
-
,
.
299
;
300
;
-
,
301
,
-
,
.
302
-
!
-
,
303
.
304
-
.
,
,
?
-
305
.
306
-
.
,
,
.
307
-
,
-
.
-
?
308
-
,
.
309
-
,
,
.
!
310
.
311
-
,
,
-
.
-
,
312
.
,
-
.
313
.
314
.
315
-
,
-
,
-
!
-
316
:
-
,
,
?
,
?
317
-
,
,
-
318
.
:
-
,
319
.
320
.
.
321
,
,
.
322
-
,
-
.
:
-
,
323
,
?
324
-
.
"
"
.
325
-
?
326
-
.
.
327
-
.
-
:
-
328
.
329
.
.
.
330
.
331
"
"
332
.
"
"
-
333
,
-
,
,
334
,
.
335
,
336
:
,
,
-
337
.
338
.
,
,
339
-
,
.
340
-
,
341
.
342
-
?
!
-
343
.
344
-
?
-
345
.
346
-
,
,
.
347
-
,
.
.
.
,
348
,
-
.
-
.
349
,
,
.
350
,
,
,
351
,
.
352
,
;
,
353
,
,
,
354
,
.
355
:
356
-
,
;
,
,
.
,
357
.
.
358
;
359
,
360
,
,
.
,
361
,
,
.
,
362
,
363
,
,
,
,
,
364
,
.
365
,
.
366
,
,
,
,
,
367
,
,
,
;
,
368
,
;
;
369
,
,
,
,
370
,
,
.
371
,
,
,
372
;
,
,
373
,
374
,
,
375
,
.
376
,
,
377
;
,
,
378
,
379
.
,
380
.
,
,
,
381
,
382
.
,
,
383
,
,
384
:
385
-
,
,
.
386
,
,
,
387
,
.
388
;
389
,
,
390
.
,
,
391
,
,
,
392
;
.
393
-
,
-
-
.
-
.
394
?
395
.
,
396
,
,
.
,
,
397
;
398
.
399
-
,
-
,
-
400
.
,
,
401
;
,
.
402
,
,
403
,
,
404
.
405
.
.
406
;
,
,
;
407
,
.
,
408
,
,
.
409
410
411
412
413
414
415
416
417
,
,
418
,
,
419
.
,
,
420
,
,
,
-
421
,
,
.
422
,
,
.
,
423
;
,
;
424
,
,
.
425
,
426
.
,
427
.
,
428
,
,
,
429
,
,
,
430
.
431
,
,
-
,
432
,
.
,
433
434
,
,
,
435
.
436
:
"
,
,
"
.
437
,
,
,
438
;
,
439
,
.
440
,
.
441
,
.
442
.
-
!
443
,
444
.
445
446
,
;
,
447
,
.
448
,
,
449
"
"
.
-
450
:
;
,
451
,
452
.
,
,
453
,
,
454
,
.
!
455
,
,
!
456
,
457
,
-
458
,
,
,
,
459
-
,
.
460
,
,
,
,
461
,
462
-
,
463
,
.
464
.
,
465
:
,
466
,
,
467
;
.
,
468
?
.
,
469
,
,
,
,
470
.
471
,
.
,
,
472
,
,
473
,
474
.
475
,
,
,
476
,
,
477
.
!
478
,
,
479
,
,
480
.
481
,
,
.
,
482
;
.
483
,
484
:
.
485
,
!
486
,
487
,
,
488
.
489
.
,
.
490
.
491
,
492
493
;
,
494
-
.
495
.
,
,
496
-
.
.
,
497
,
,
498
.
,
499
,
,
.
500
-
.
,
-
.
501
-
?
?
,
502
.
503
-
.
504
-
?
-
?
505
-
.
506
-
!
?
-
,
.
507
-
.
.
.
508
-
,
?
-
509
?
510
-
.
,
,
.
511
.
,
512
,
-
,
513
;
.
514
-
-
?
515
-
,
?
,
516
.
,
,
517
.
,
.
!
-
.
-
518
.
-
,
,
519
,
,
520
,
,
-
!
-
521
.
!
,
,
,
522
.
,
.
523
-
?
524
-
?
.
,
.
525
,
.
526
-
,
?
527
-
,
.
.
!
!
528
.
529
:
530
-
,
,
531
,
.
532
-
!
,
?
533
-
.
?
534
-
.
535
-
?
!
!
,
536
.
.
,
"
"
537
.
!
!
538
,
!
539
!
"
"
,
540
.
,
!
541
-
!
,
,
.
542
-
?
,
.
543
-
?
544
-
!
;
.
545
!
546
.
547
,
,
548
,
.
.
549
-
-
?
-
.
550
-
,
,
.
551
,
.
,
552
,
"
"
553
.
!
554
-
,
555
.
556
-
!
!
"
"
.
557
-
?
558
.
559
-
.
!
560
-
.
561
,
562
.
563
-
!
-
,
!
564
?
"
,
!
"
565
!
566
,
,
-
567
,
!
-
,
568
,
.
569
.
570
,
.
571
;
.
,
,
572
,
,
,
.
573
,
,
,
574
,
-
.
575
,
576
.
,
577
,
,
.
578
,
,
579
.
,
580
,
,
,
581
,
.
582
,
,
,
583
,
,
584
,
,
585
.
,
586
,
.
587
,
,
,
,
588
.
,
,
589
.
!
590
,
,
,
591
.
,
.
592
,
,
.
593
,
,
594
-
,
595
.
,
.
596
!
597
,
,
598
,
,
,
599
-
,
-
600
,
.
"
!
"
-
601
.
602
.
,
603
:
,
604
,
.
605
,
.
606
"
"
:
607
"
,
,
608
!
,
609
.
,
,
610
"
"
.
,
,
,
611
,
,
,
.
612
.
,
613
.
,
,
.
614
.
,
615
,
,
616
-
,
-
617
,
,
,
,
618
,
,
619
.
,
,
620
;
,
621
.
,
,
622
.
623
,
,
,
.
624
625
.
626
.
,
627
,
,
,
628
,
"
"
,
629
,
,
630
.
631
"
"
,
,
632
.
,
,
,
633
,
.
,
634
.
(
,
;
635
-
,
!
)
636
,
,
637
,
.
,
,
.
638
,
?
,
639
.
:
640
.
,
,
;
641
,
-
.
642
,
,
-
,
643
,
.
644
,
,
645
.
;
,
646
,
.
647
,
.
648
,
.
,
,
649
.
650
.
,
651
.
,
:
652
,
,
,
653
"
"
.
.
.
654
,
,
,
.
655
"
.
656
,
!
657
,
,
,
.
658
,
;
,
659
-
.
660
.
,
661
,
!
,
662
,
663
!
;
664
.
665
,
666
,
,
,
667
,
-
668
.
!
,
669
,
,
670
!
,
671
.
672
,
,
673
-
.
,
674
,
,
675
,
,
676
.
677
678
679
;
680
,
,
,
681
.
.
,
682
.
!
683
,
.
684
.
685
,
,
686
.
,
687
.
688
,
.
689
-
.
690
,
,
691
,
,
,
692
,
693
.
694
;
695
;
696
-
-
,
,
,
,
697
-
.
698
,
,
,
"
"
.
699
.
700
,
,
.
701
,
,
702
.
703
-
;
704
,
,
,
705
.
706
-
,
!
-
,
707
,
.
708
.
,
,
709
.
710
-
,
-
.
711
-
,
-
.
-
.
712
.
713
-
,
,
-
714
.
-
,
,
,
715
.
.
.
716
,
,
,
;
717
,
,
,
.
718
-
,
.
,
719
.
,
,
.
720
,
.
721
:
722
-
,
,
,
,
723
,
?
,
724
,
,
,
,
725
?
,
726
?
.
.
727
.
728
-
?
729
-
.
730
!
,
731
;
!
732
-
,
,
;
733
,
;
734
,
(
735
)
,
(
,
736
)
;
.
737
,
,
,
738
.
739
,
,
,
,
740
.
,
,
741
,
,
742
-
.
743
-
!
?
744
-
,
-
,
-
,
,
.
745
.
,
.
746
-
-
,
?
747
-
.
748
-
.
,
749
,
,
,
750
?
751
-
,
,
,
,
752
?
753
-
,
,
,
754
?
755
-
,
,
,
.
756
,
.
,
;
757
,
.
758
-
,
,
759
;
;
760
,
,
,
761
.
,
,
762
,
763
.
,
764
,
,
,
,
765
,
,
,
.
.
.
766
.
.
767
-
,
,
,
768
.
769
-
,
-
,
.
770
.
771
-
,
.
,
772
.
,
,
.
773
-
,
,
-
.
774
.
:
775
-
,
!
776
.
777
,
.
778
-
,
?
-
.
779
-
.
,
,
780
,
,
,
.
781
-
,
-
.
782
,
,
,
.
783
-
,
-
.
784
-
?
785
-
.
-
786
,
.
787
.
.
788
-
-
?
789
-
,
-
.
-
,
790
.
,
!
791
,
,
,
.
,
792
,
,
-
,
,
793
,
,
-
794
?
,
,
795
,
,
.
796
,
,
-
,
.
797
;
,
.
798
,
,
799
.
800
-
.
801
-
?
-
.
802
-
,
.
803
-
.
,
.
,
804
?
805
-
?
?
806
-
.
;
807
.
-
808
,
-
.
809
-
.
810
-
?
!
,
811
.
.
812
.
,
,
813
;
814
!
,
.
815
,
;
816
,
-
;
,
817
,
.
,
,
.
818
,
.
819
-
,
!
-
.
820
,
,
.
821
822
823
824
825
826
827
828
829
,
830
,
,
831
.
832
,
,
833
,
,
834
-
,
,
.
835
-
;
836
.
,
,
837
,
,
838
,
;
-
839
;
,
840
,
841
.
842
,
-
843
,
.
844
,
:
845
-
,
,
!
846
,
.
847
,
.
848
.
849
-
,
,
-
,
,
850
.
851
,
;
852
;
853
,
.
854
,
,
855
.
856
-
,
-
.
-
,
857
?
,
,
.
,
858
,
?
859
-
,
,
-
860
,
,
.
861
,
,
.
862
-
,
,
-
.
-
,
863
-
864
.
865
,
,
866
,
,
867
,
,
868
.
869
-
!
-
,
.
870
,
:
871
872
,
873
874
,
,
875
.
876
877
878
.
879
880
.
881
882
-
!
.
.
!
883
.
884
-
,
,
,
?
885
-
.
-
,
,
886
.
!
!
887
-
,
.
,
.
888
(
,
889
)
,
890
,
,
891
,
892
.
893
,
,
894
,
895
.
896
-
,
-
,
897
.
898
.
899
.
,
.
900
,
901
,
,
,
902
;
,
903
.
,
904
;
;
905
,
906
.
907
-
?
908
-
,
.
909
-
.
,
910
.
911
-
?
.
,
912
.
?
913
-
.
.
914
-
;
.
?
915
-
.
.
.
,
,
916
.
917
-
.
?
918
-
.
919
,
,
920
.
921
-
,
-
.
-
922
.
?
923
-
.
924
,
,
925
.
,
926
;
,
927
,
,
,
;
928
,
,
929
.
930
-
,
,
-
,
931
.
-
,
,
932
,
!
933
,
:
934
-
.
.
935
-
,
-
,
,
936
,
937
.
-
.
,
-
938
!
-
,
.
939
,
!
940
,
,
,
941
,
.
942
,
-
.
943
,
;
944
,
,
,
945
.
946
,
;
947
,
.
948
,
949
950
.
951
-
,
?
?
,
952
,
,
-
.
953
;
954
;
,
,
.
955
,
;
956
;
,
,
957
,
.
,
958
.
959
,
,
960
,
,
961
.
962
,
,
;
,
963
,
,
,
964
.
,
,
,
965
,
,
966
.
967
.
968
-
,
-
,
969
.
-
.
,
,
970
?
971
-
,
-
.
-
972
,
,
,
,
,
973
,
-
,
974
.
-
,
975
.
976
-
!
,
,
,
,
-
977
,
:
,
978
,
.
979
.
980
-
,
,
,
-
.
-
981
,
,
,
,
982
?
983
-
,
?
-
984
.
-
,
,
,
985
:
"
,
,
,
-
,
986
!
"
987
-
,
,
-
,
,
988
.
-
:
,
989
,
.
990
-
,
,
?
991
-
,
-
.
992
-
,
,
-
.
-
,
993
,
.
994
;
,
.
,
-
995
.
996
-
,
.
,
997
,
"
"
.
998
-
,
-
.
-
,
999
.
?
1000