его соперник не кто иной, как наследный принц Пармский. Этот несчастный
меланхолический юноша, опекаемый пятью-шестью гувернерами, помощниками
гувернеров, наставниками и прочими стражами, державшими совет между собой,
прежде чем позволить ему выйти на прогулку, бросал странные взгляды на
всех сколько-нибудь миловидных женщин, ккоторымемуразрешалось
приближаться. На концерте у герцогини он, сообразно своему рангу, сидел в
кресле впереди всех, в трех шагах от красавицы Фаусты, и взгляды, которые
он устремлял на нее, крайне возмущали графа М***. Смешная фантазия этого
тщеславного глупца, считавшего своим соперником наследного принца, очень
позабавила Фаусту, и она с удовольствием подтвердила эту догадку, сообщив
с простодушным видом множество подробностей.
- Значит, этот молодой человек принадлежит к роду Фарнезе? - спросила
она. - А ваш род такой же древний?
- Что вы это говорите?! Такой же древний!.. Унаснебыло
незаконнорожденных [Пьетро-Лодовико, первый герцог из родаФарнезе,
прославившийся своими добродетелями, был, как известно, побочный сын
святейшего папы Павла III (прим.авт.)].
По воле случая графу М*** ни разу не доводилось разглядеть как следует
своего мнимого соперника, и он утвердился в лестной для себя мысли, что
его противник именно принц. В самом деле, когда стратегия ухаживания не
призывала Фабрицио в Парму, он проводил время в лесах близ Сакка и на
берегах По. Граф М*** с того дня, как он вообразил, что оспаривает сердце
Фаусты у принца крови, еще более возгордился, но вместе с тем стал еще
осторожнее; он весьма настойчиво попросил Фаусту вести себя с величайшей
сдержанностью. Как полагается страстному и ревнивому любовнику, он упал
перед ней на колени и напрямик заявил, что честь его будет поругана, если
Фауста станет жертвой юного соблазнителя - принца.
- Позвольте! Почему "жертвой"? А если я сама его полюблю? Я еще никогда
не видела ни одного принца у своих ног.
- Если вы уступите его домогательствам, - возразил он с надменным
видом, - я, может быть, не в состоянии буду отомстить принцу, но вам
отомщу несомненно.
И он вышел, изо всей силы хлопнув дверью. Будь здесь в эту минуту
Фабрицио, он оказался бы победителем.
- Если вы дорожите жизнью, - сказал граф М*** вечером, проводив Фаусту
после спектакля, - остерегайтесь, как бы я не узнал когда-нибудь, что
принц проник в ваш дом. Я ничего не могу сделать против него, черт бы его
побрал! Но не заставляйте меня вспомнить, что с вами я могу сделать все!
"Ах, милый мой Фабрицио! - мысленно воскликнула Фауста. - Если б я
только знала, где тебя найти!.."
Уязвленное тщеславие может очень далеко завести молодого богача, с
самой колыбели окруженного льстецами. Вполне искренняя страсть графа М***
к Фаусте разгорелась с неистовой силой; его не останавливала даже
опасность борьбы с единственным сыном монарха, во владениях которого он
находился, но у него не хватило сообразительности постараться увидеть
принца или хотя бы выследить его через своих соглядатаев. Не дерзая
напасть на, него, он решил поднять его на смех. "Меня навсегда изгонят за
это из Пармы, - говорил он себе. - Пусть! Все равно!" Если бы граф М***
постарался разведать позиции противника, он узнал бы, что бедняга принц
выходил из дворца только в сопровождении трех-четырех стариков, унылых
блюстителей этикета, а единственным дозволеннымемуудовольствием,
отвечавшим его вкусам, были занятия минералогией. Днем и ночью маленький
дворец Фаусты, где всегда теснилось лучшее пармское общество, был окружен
наблюдателями. Графу М*** час за часом доносили, что она делала и,
главное, что делалось вокруг нее. Надо отдать должное ловкости, которую
ревнивец проявлял в этих предосторожностях: первое время строптивая Фауста
совершенно не замечала, что надзор за ней усилился. Из донесений шпионов
граф М*** знал, что под окнами Фаусты очень часто видят какого-то молодого
человека в рыжем парике и всегда по-разному одетого. "Несомненно, это
принц, - думал М***, - иначе зачем эти переодеванья? Но, черт побери,
такой человек, как я, не может ему уступить. Если б Венецианская
республика не узурпировала мои права, я тоже был бы наследным принцем!"
В день св.Стефана донесения шпионов приняли более мрачный оттенок:
Фауста как будто начала благосклонно отвечать на ухаживания незнакомца. "Я
могу тотчас же уехать с этой женщиной! - думал М***. - Но как же, право!..
Из Болоньи я бежал от дель Донго, а отсюда убегу от принца?.. Что скажет
этот молодой человек? Он, пожалуй, подумает, что я струсил!.. Ну нет,
шалишь! Я такого же знатного рода, как и он!.."
М*** неистовствовал, но в довершение бед должен был таить свою
ревность, больше всего боясь попасть на зубок насмешнице Фаусте. Итак, в
день св.Стефана, проведя час в ее обществе и сочтя ее приветливый прием
величайшим лицемерием, он простился с нею около одиннадцати часов утра,
когда она стала одеваться, чтобы ехать к обедне в церковь Сан-Джованни.
Граф М*** вернулся к себе, переоделся в черное поношенноеплатье
студента-богослова и побежал в ту же церковь. Он выбрал себе место за
одной из гробниц, украшающих третью часовню в правом приделе; из-под, руки
каменного кардинала, преклонившего колена на своей гробнице, он наблюдал
за всем, что происходит в церкви; статуя эта, не пропускавшая света в
часовню, служила ему хорошим прикрытием. Вскоре он увидел, как вошла
Фауста, и никогда еще она не была так хороша; она явилась в пышном наряде,
со свитой из двух десятков поклонников, принадлежавших к самому высшему
обществу. Глаза ее радостно блестели, нагубахблуждалаулыбка.
"Несомненно, она рассчитывает встретиться здесь с возлюбленным, - думал
несчастный ревнивец, - из-за меня она, может быть, давно его не видела".
Вдруг взор Фаусты заснял счастьем. "Мой соперник здесь, - подумал М***, и
ярость его уязвленного тщеславия уже не знала границ. - Какую жалкую
фигуру должен я представлять в паре с переодетым принцем!" Но как он ни
старался, все не мог обнаружить соперника, хотя взглядом жадно искал его
повсюду.
А Фауста, поминутно обводя глазами всю церковь, устремляла взгляд,
исполненный любви и счастья, в тот темный угол, где прятался М***. В
сердце, пылающем страстью, любовь склонна преувеличивать самые легкие
намеки и делать из них самые нелепые выводы; бедняга М*** в конце концов
убедил себя, что Фауста увидела его и, заметив, вопреки всем его
стараниям, как он мучится убийственной ревностью, хотела нежными взглядами
утешить его и вместе с тем упрекнуть.
Гробница кардинала, за которой М*** стоял на своем наблюдательном
посту, возвышалась на четыре-пять футов над мраморным полом церкви
Сан-Джованни. Модная месса кончилась к часу дня, богомольцы разошлись, но
Фауста, отослав великосветских франтов, осталась, якобы желая помолиться;
преклонив колени возле своей скамьи, она устремила на М*** еще более
нежный, горящий взор; народу было теперь очень мало, и Фауста уже не
оглядывала, для приличия, всю церковь, а с выражением счастья, не
отрываясь, смотрела на статую кардинала. "Какая деликатность!" - думал
граф, воображая, что она глядит на него. Наконец, Фауста встала и, сделав
двумя руками какие-то странные знаки, стремительно вышла.
М***, опьянев от любви и почти совсем отбросив свою безумную ревность,
покинул наблюдательный пост, намереваясь помчаться во дворец любовницы и
излить перед ней свою благодарность; но вдруг, обогнув гробницу кардинала,
он заметил какого-то молодого человека в черной одежде; этот злодей стоял
на коленях у самой эпитафии гробницы, и поэтому взгляды ревнивого графа
устремлялись поверх головы соперника, тщетно разыскивая его.
Молодой человек поднялся, торопливо направился к выходу, и тотчас же
его окружили семь-восемь мужланов довольно странного вида, - должно быть,
его слуги. М*** бросился за ними по пятам, но у дверей, в деревянном
тамбуре, его как бы невзначай задержали увальни, охранявшие его соперника;
когда же он выбрался вслед за ними на улицу, то увидел лишь, как
захлопнулась дверца довольно неказистой кареты, запряженной, однако, парой
великолепных лошадей, которые мигом умчали ее.
Задыхаясь от ярости, М*** возвратился домой; вскоре явились его шпионы
и хладнокровно доложили ему, что в этот день таинственный вздыхатель,
переодетый священником, весьма благочестиво стоял на коленях возле самой
гробницы у входа в темную часовню церкви Сан-Джованни. Фауста оставалась
до тех пор, пока церковь почти не опустела; уходя же, быстро обменялась с
незнакомцем какими-то странными знаками: обеими руками она как будто
делала кресты. М*** бросился к неверной. Она впервые не могла скрыть
своего смущения и с неловкой лживостью страстно влюбленной женщины стала
уверять, что, как обычно, была в церкви Сан-Джованни, но вовсе не заметила
там преследующего ее вздыхателя. М*** вышел из себя, обозвал ее самой
последней тварью и рассказал все, что видел собственными своими глазами;
чем больше он горячился, обвиняя ее, тем смелее Фауста лгала, и он,
наконец, выхватив кинжал, бросился на нее. Но она весьма бесстрашно
сказала:
- Ну, хорошо. Все ваши упреки - чистая правда. Но я пыталась утаить ее
от вас, боясь, как бы ваша безрассудная отвага не внушила вам замыслы
мести, которые погубят нас обоих. Запомните раз навсегда, что человек,
преследующий меня своим вниманием, думается мне, не знает преград своей
воле, по крайней мере в этой стране.
Затем Фауста очень тонко намекнула графу, что в конце концов он не
имеет никаких прав на нее, и в заключение добавила, что, вероятно, она
больше не будет ходить в церковь Сан-Джованни. М*** был влюблен безумно,
он почувствовал себя безоружным, - ведь в сердце молодой женщины кокетство
может сочетаться с благоразумием. Он думал было уехать из Пармы; молодой
принц при всем своем могуществе не может последовать за ними, а если
последует, то окажется в равных с ним условиях. Но гордость вновь
подсказала ему, что этот отъезд будет похож на бегство, и М*** запретил
себе помышлять о нем.
"Он даже не подозревает, что милый мой Фабрицио в Парме, - с восторгом
думала певица, - и теперь мы можем преспокойно надувать его!"
Фабрицио не догадывался о своей удаче; обнаружив на другой день, что
все окна Фаусты наглухо заперты, и не видя нигде ее самое, он решил, что
шутка слишком затянулась. У него появились угрызения совести. "В какое
положение я ставлю графа Моска?! Ведь он министр полиции. Его сочтут моим
сообщником! Мой приезд сюда, пожалуй, загубит всю его карьеру! Но если
отказаться от осады, которую я веду так долго, что скажет мне герцогиня,
когда я стану описывать ей свои поиски любви?"
Он уже готов был бросить игру и однажды вечером, бродя под тенистыми
деревьями, отделявшими дворец Фаусты от крепости, читал себе нравоучения,
как вдруг заметил, что за ним следом идет какой-то низенький человечек,
несомненно шпион. Желая избавиться от него, Фабрицио прошел несколько
улиц, но крошечный человечек шел за ним, как на привязи. Фабрицио, потеряв
терпение, побежал на пустынную улицу, тянувшуюся вдоль берега Пармы, - там
были спрятаны в засаде его люди; по знаку хозяина они выскочили и схватили
бедного маленького шпиона; он бросился перед ними на колени: это была
Беттина, горничная Фаусты; проведя три дня в скучном затворничестве, она
переоделась в мужское платье, чтобы избежать кинжала ревнивого графа,
которого она и ее госпожа очень боялись, и отправилась на розыски Фабрицио
с поручением передать ему, что Фауста любит его страстно и горит желанием
увидаться с ним, но в церкви Сан-Джованни больше не может бывать.
"Наконец-то! - подумал Фабрицио. - Да здравствует настойчивость!"
Молоденькая горничная была очень мила, и это отвлекло Фабрицио от
высоконравственных размышлений. Она сообщила ему, что бульвар и все улицы,
по которым он бродил в тот вечер, тщательно и незаметно для прохожих
охраняются шпионами графа М***. Они сняли комнаты в первых этажах или в
бельэтаже и, притаившись за решетчатыми ставнями, в полном молчании
наблюдают за всем, что происходит на безлюдной по виду улице,и
подслушивают все, что на ней говорится.
- Если шпионы узнают мой голос, - сказала юнак Беттина, - меня заколют
тотчас же, как я вернусь во дворец, а может быть, такая же участь
постигнет и бедную мою госпожу.
Нависшая над нею опасность придала ей очарования в глазах Фабрицио.
- Граф М*** в бешенстве, - продолжала она, - и синьора Фауста знает,
что он на все способен... Она велела мне передать вам, что хотела бы
бежать с вами за тридевять земель!..
И тут Беттина рассказала о сцене, происшедшей в день св.Стефана, о
ярости М***, ибо он видел все взгляды и знаки, которые посылала Фабрицио
неосторожная Фауста, без ума в него влюбленная в тот день. Граф схватил ее
за волосы, хотел заколоть кинжалом, и, не сохрани Фауста присутствия духа,
она погибла бы.
Фабрицио привел миловидную Беттину в маленькую квартиру, которую снимал
неподалеку. Он рассказал, что он сын туринского вельможи, что отец его
сейчас находится в Парме, а потому ему приходится соблюдать большую
осторожность. Беттина засмеялась и возразила, что он - особа поважнее, чем
говорит. Наш герой далеко не сразу понял, что прелестная горничная считает
его не кем иным, как самим наследным принцем. Фауста уже начинала любить
Фабрицио и боялась за него, - она решила не называть своей камеристке его
имени, а толковала ей о принце. Фабрицио в конце концов сказал красотке,
что она угадала истину.
- Но, если узнают, кто я, - добавил он, - то, невзирая на великую мою
страсть, которой я дал столько доказательств, - мне больше нельзя будет
видеться с твоей госпожой, а министры моего отца - злобные мерзавцы,
которых я когда-нибудь прогоню, - пришлют синьоре Фаусте приказ покинуть
страну, хотя она так украсила ее своим присутствием.
Под утро Фабрицио и молоденькая камеристка придумали несколько планов
для его свидания с Фаустой; он приказал позвать Лодовико и другого очень
ловкого своего телохранителя и, пока те договаривались с Беттиной, написал
Фаусте совершенно безумное письмо: положениедопускалотрагические
преувеличения, и Фабрицио, конечно, воспользовался этим. Лишь на рассвете
он расстался с маленькой камеристкой, весьма довольнойобхождением
молодого принца.
Было твердо решено, что теперь, когда Фауста обо всем условилась со
своим возлюбленным, он появится под ее окнами лишь в том случае, если она
будет иметь возможность его принять и сигналом даст ему знать об этом. Но
Фабрицио, влюбленный в Беттину и уверенный в близкой развязке своего
романа с Фаустой, не мог усидеть в деревне, в двух лье от Пармы. На другой
же день, около полуночи, он приехал верхом с надежной свитой, для того
чтобы пропеть под окнами Фаусты модную в то время арию, немного изменив ее
слова. "Кажется, так полагается поступать влюбленным", - думал он.
С той минуты, как Фауста изъявила согласие на свидание, вся эта история
стала казаться Фабрицио слишком долгой. "Нет, я вовсе не влюблен", - думал
он, довольно плохо распевая арию под окном Фаусты. - Беттина, по-моему, во
сто раз милее, и мне сейчас больше хочется, чтобы приняла меня она, а не
Фауста". Фабрицио стало скучно, и он поехал обратно в свою деревню, но
вдруг, шагах в пятистах от дворца Фаусты, откуда-то выскочило человек
пятнадцать - двадцать; четверо взяли под уздцы его лошадь, двое схватили
его за руки. На Лодовико и на телохранителей Фабрицио тоже напали, но они
успели удрать, несколько раз выстрелив из пистолетов. Все произошло в одно
мгновенье. И сразу же, как по волшебству, на улице появилось пятьдесят
человек с зажженными факелами. Все они были хорошо вооружены. Фабрицио
спрыгнул с лошади, хотя его крепко держали, и попытался вырваться; он даже
ранил одного из напавших, который сжимал ему руки, точно клещами; к его
крайнему удивлению, человек этот весьма почтительно сказал ему:
- Ваше высочество, вы, конечно, назначите мне хорошую пенсию за эту
рану. Это куда лучше для меня, чем совершить государственное преступление,
обнажив шпагу против наследника престола.
"Вот справедливое наказание за мою глупость, - подумал Фабрицио, -
зачем я полез в пекло ради греха, который вовсе не был мне приятен?"
Едва закончилась эта легкая стычка, появилось несколько слуг в парадных
ливреях, притащивших раззолоченный и аляповато расписанный портшез - в
таких нелепых портшезах носят по улицам ряженых во время карнавала. Шесть
человек, каждый с кинжалом в руке, попросили "его высочество" сесть в
портшез, заявив, что ночная прохлада может повредитьегоголосу;
изъяснялись они в самой почтительной форме и ежеминутно повторяли, почти
выкрикивали слово "принц". Шествие тронулось. Фабрицио насчитал на улице
более пятидесяти факельщиков. Было около часу ночи. В домах все бросились
к окнам; процессия имела довольно торжественный вид.
"А я-то боялся, что граф М*** пустит в ход кинжалы, - думал Фабрицио. -
Он же ограничился тем, что высмеял меня. Никак не думал, что в нем столько
тонкости. Но ведь он вообразил, будто имеет дело с принцем. А если узнает,
что я только Фабрицио дель Донго, - не миновать мне ударов стилета!"
Пятьдесят факелоносцев и двадцать вооруженных buli довольно долго
простояли под окнами Фаусты, а затем двинулись парадным шествием по
городу, останавливаясь перед самыми красивымидворцами.Мажордомы,
шагавшие по обе стороны портшеза, время от времени громогласно спрашивали,
не угодно ли его высочеству дать какое-либо приказание. Фабрицио отнюдь не
потерял головы; при свете факелов он заметил, что Лодовико со своими
людьми следует за процессией. Фабрицио думал: "У Лодовико только восемь
или десять человек, он пока не решается напасть". Выглядывая из портшеза,
Фабрицио видел, что исполнители скверного фарса вооружены до зубов. Он с
деланной шутливостью отвечал мажордомам, приставленным к нему "для услуг".
Триумфальное шествие длилось уже больше двух часов, и Фабрицио заметил,
что оно поворачивает к той улице, где находится дворец Сансеверина. Когда
подошли к углу этой улицы, Фабрицио распахнул дверцу, устроенную в
портшезе спереди, перепрыгнул через рукоятку, свалил ударом кинжала одного
из скороходов, осветившего его факелом, и сам получил в плечо удар
кинжалом; второй скороход опалил ему факелом бороду, но он уже добежал до
Лодовико и крикнул:
- Бей их! Бей всякого, кто с факелом!
Лодовико,орудуяшпагой,освобождаетегоотдвух упорных
преследователей. Фабрицио подбегает к дворцу Сансеверина, любопытный
швейцар, открыв дверцу высотою в три фута, проделанную в большой двери,
смотрит из нее, дивясь множеству факелов. Фабрицио вскакивает в эту
миниатюрную дверцу, запирает ее изнутри, мчится в сад и выбегает через
калитку на пустынную улицу. Через час он уже был за городом, на другой
день перешел границу герцогства Моденского и очутился в безопасности.
Вечером он приехал в Болонью.
"Вот так приключение! - думал он. - Мне не удалось даже поговорить с
моей красавицей!"
Он поспешил написать графу и герцогине письма с извинениями - очень
осторожные письма, которые говорили лишь о том, что происходило в его
сердце, и ничего не могли выдать врагам.
"Я был влюблен в любовь, - писал он герцогине, - и уж как я пытался
изведать ее! Но, очевидно, природа отказала мне в способности любить и
предаваться грусти. Я не могу подняться выше вульгарного наслаждения" и
так далее.
Нельзя и вообразить себе, сколько шуму наделаловПармеэто
приключение. Тайна возбуждала любопытство. Множество людей видело факелы и
портшез. Нокогопохитили?Комувыказывалитакуюподчеркнутую
почтительность? Наутро все важные особы города были налицо!
Мелкий люд, проживавший на той улице, по которой убежал пленник,
утверждали, что кто-то видел на ней труп; но когда уже совсем рассвело и
горожане осмелились выйти из дому, единственными следами сражения были
обильные пятна крови, обагрявшей мостовую. Днем на этой улице побывало
больше двадцати тысяч любопытных. Итальянские города привыкли к диковинным
зрелищам, но они всегда знают, -что и как произошло-, а в данном случае
Парму возмущало то, что даже месяц спустя, когда прогулка с факелами
перестала быть единственным предметом толков, никто благодаря осторожности
графа Моска не мог угадать имени соперника графа М***, желавшего отбить у
него Фаусту. А сам ревнивый и мстительный любовник бежал из города в самом
начале прогулки. Фаусту, по приказу графа Моска, заключили в крепость.
Герцогиня немало смеялась над этой маленькой несправедливостью, к которой
вынужден был прибегнуть граф, чтобы пресечь любопытство принца, - иначе в
конце концов всплыло бы имя Фабрицио.
В Парме появился какой-то ученый, приехавший с севера писать историю
средневековья; он разыскивал в библиотеках старинные рукописи, и граф
выдал ему для этого все необходимые разрешения. Но этот ученый, человек
очень еще молодой, отличался большой раздражительностью; он воображал,
например, что в Парме все смеются над ним. Правда, уличные мальчишки иной
раз бегали за ним, дивясь его длиннейшей ярко-рыжей гриве, горделиво
отпущенной до плеч. Ученый этот считал также, что в гостинице с него за
все запрашивают втридорога и, расплачиваясь за какую-либо безделицу, он
всегда справлялся о ее цене в "Путешествии госпожи Старк" (*77), вышедшем
двадцатым изданием, так как благоразумные англичане узнают из этой книги
цену индейки, яблока, стакана молока и т.д.
В тот самый день, когда Фабрицио против воли совершил прогулку в
портшезе, историк с рыжей гривой за ужином в своей гостинице яростно
разгневался на "камерьере", заломившего с него два су за довольно плохой
персик, и выхватил два маленьких карманных пистолета. Его арестовали:
носить при себе даже маленькие пистолеты - большое преступление.
Гневливый ученый был долговяз и худ, и вот на следующее утро графу
Моска пришла идея расписать его в глазах принца как того самого смельчака,
который вознамерился отбить Фаусту у графа М*** и за это стал жертвой
мистификации. Ношение карманных пистолетов карается в Парме тремя годами
каторги, но эта кара никогда не применяется. Две недели ученый провел в
тюрьме, куда допускали к нему только адвоката, страшно запугавшего его
жестокими законами, которыми трусость власть имущих борется против тайного
ношения оружия, а затем явился к нему второй адвокат и рассказал о
прогулке, к которой граф М*** принудил своего неизвестного соперника.
Полиция не хотела признаться принцу, что она бессильна раскрыть имя этого
соперника.
- Сознайтесь, что вы ухаживали за Фаустой, что пятьдесят разбойников
похитили вас, когда вы пели романс под ее окном, и больше часа носили вас
по городу в портшезе, но обращались с вами весьма учтиво. В таком
признании нет ничего для вас унизительного. Скажите только слово. Сказав
его, вы выведете полицию из затруднительного положения, и вас немедленно
посадят в почтовую карету, довезут до границы и пожелают вам счастливого
пути.
Ученый противился целый месяц; два-три раза принц хотел было приказать
доставить его в министерство внутренних дел и лично присутствовать при
допросе. Когда принц перестал и думать о нем, историк, соскучившись в
тюрьме, решил во всем "признаться", после чего и был отвезен на границу, а
принц сохранил твердое убеждение, что у соперника графа М*** на голове
целая копна рыжих волос.
Фабрицио, укрывшийся в Болонье вместе с верным Лодовико, пустил в ход
все способы разыскать графа М***, и через три дня после своей нашумевшей
прогулки узнал, что он тоже прячется в горной деревне близ дороги во
Флоренцию и что при нем находятся только трое из его buli. На следующий же
день, когда граф возвращался с прогулки, его схватили восемь всадников в
масках, назвавшие себя сбирами (*78) пармской полиции. Ему завязали глаза,
отвезли его дальше на два лье в горы, доставили в гостиницу, где он нашел
самый почтительный прием и весьма обильный ужин. За столом ему подавали
лучшие итальянские и испанские вина.
- Я задержан как государственный преступник? - спросил граф.
- Вовсе нет, - очень вежливо ответил Лодовико, не снимая маски. - Вы
оскорбили простого смертного, заставив его через своих наемников совершить
прогулку в портшезе. Он желает завтра утром драться с вами на дуэли. Если
вы убьете его, в вашем распоряжении будут две быстрые лошади, деньги и
подстава, приготовленная на дороге в Геную.
- А как фамилия этого забияки? - спросил разгневанный граф.
- Его фамилия Бомбаче. Выбор оружия предоставляется вам. Свидетелями
поединка будут хорошие, вполне честные люди; но вы или ваш противник
должны умереть.
- Да ведь это убийство! - испуганно воскликнул граф М***.
- Боже сохрани! Это только поединок не на жизнь, а на смерть с тем
самым молодым человеком, которого вы заставили прогуляться ночью по улицам
Пармы. Он будет обесчещен до конца своих дней, если вы останетесь в живых.
Один из вас лишний на земле, поэтому постарайтесь убить его. У вас будут
шпаги, пистолеты, сабли - словом, всякое оружие, какое удалось раздобыть
за несколько часов, - ведь надо спешить: в Болонье полиция очень проворна,
в чем вы, вероятно, убедились. Нельзя допустить, чтобы она успела помешать
дуэли, необходимой для чести молодого человека, которого вы обратили в
посмешище.
- Но ведь этот молодой человек - наследный принц?..
- Он простой смертный, как и вы, и даже далеко не так богат, как вы, но
он требует поединка не на жизнь, а на смерть и заставит вас драться, -
помните это.
- Я ничего на свете не боюсь! - воскликнул граф М***.
- Прекрасно. Ваш противник будет этому очень рад, - ответил Лодовико. -
Будьте готовы завтра ранним утром защищать свою жизнь от человека,
имеющего полное основание гневаться на вас, - он не даст вам пощады.
Повторяю: выбор оружия предоставляется вам. Напишите завещание.
Около шести часов утра графу М*** подали завтрак, затем отперли дверь
комнаты, в которой его стерегли, и предложили ему выйти водвор
деревенской гостиницы, окруженный живой изгородью и довольно высоким
забором; ворота были крепко-накрепко заперты.
В одном конце двора был поставлен стол; графу предложили подойти к
нему, и там он увидел несколько бутылок вина и водки, два пистолета, две
шпаги, две сабли, бумагу и чернила; из окон гостиницы, выходивших во двор,
смотрело человек двадцать крестьян.
Граф жалобно крикнул им:
- Спасите! Меня хотят убить! Спасите!
- Вы обманываетесь или же хотите обмануть людей! - отозвался Фабрицио,
стоявший в другом конце двора, тоже возле стола с оружием. Он снял с себя
фрак; лицо его было защищено проволочной маской, какие употребляются в
фехтовальных залах.
- Прошу вас, - добавил Фабрицио, - надеть проволочную маску - она лежит
возле вас на столе; а затем подойти ко мне ближе со шпагой или
пистолетами. Выбор оружия, как уже было сказано вчера, предоставляется
вам.
Граф М*** стал выдвигать бесконечные возражения и, видимо, совсем не
склонен был драться. Фабрицио же опасался появления полиции, хотя они
находились в горах и до Болоньи было не меньше пяти лье. Наконец, ему
удалось самым жестоким оскорблением разозлить графа; тот схватил шпагу и
двинулся на Фабрицио. Поединок начался довольно вяло.
Через несколько минут дуэль была прервана страшным шумом. Герой наш
прекрасно понимал, что эта затея может до конца его дней служить
основанием для укоров или клеветнических обвинений. Он послал Лодовико в
деревню собрать свидетелей. Лодовико дал денег пришлымдровосекам,
работавшим в соседнем лесу. Они прибежали гурьбой, с громкими криками,
вообразив, что человек, заплативший им, нанял их для расправы со своим
врагом. Когда они явились в гостиницу, Лодовико попросил их смотреть во
все глаза, не пользуется ли в поединке тот или другой противник,
вероломными приемами и недозволенными преимуществами.
Дуэль, прерванная угрожающими воплями этих свидетелем, долгоне
возобновлялась. Фабрицио вновь задел самолюбие графа.
- Граф, - крикнул он, - наглецу следует быть храбрым. Я понимаю, что
вам это трудно, вы предпочитаете действовать через наемных храбрецов.
Граф опять оскорбился и принялся кричать, что он долго посещал в
Неаполе фехтовальный зал знаменитого Баттистини и сумеет наказать Фабрицио
за дерзость. Распалившись гневом, он, наконец, довольно решительно напал
на противника, что не помешало Фабрицио нанести ему шпагой весьма удачный
удар в грудь, приковавший графа к постели на несколько месяцев. Лодовико,
оказывая раненому первую помощь, сказал ему на ухо:
- Если донесете в полицию о поединке, я велю заколоть вас в постели.
Фабрицио бежал во Флоренцию; в Болонье он скрывался от всех и поэтому
только во Флоренции получил укоризненные письма герцогини. Она не могла
простить ему, что, проникнув в ее дом на концерт, он даже не попытался
поговорить с нею. Фабрицио привели в восторг письма графаМоска,
исполненные искренней дружбы и самых благородных чувств. Он догадался, что
граф писал в Болонью, для того чтобы отстранить подозрения, которые могли
пасть на него в связи сдуэлью.Полицияпроявилаудивительное
беспристрастие: она констатировала, что два иностранца дрались на шпагах;
известен только один из них - раненый (граф М***); поединок происходил на
глазах более чем тридцати крестьян, среди которых к концу его оказался и
деревенский священник, напрасно пытавшийся разнять дуэлянтов. Так как имя
Джузеппе Босси не было упомянуто, Фабрицио через два месяца после дуэли
осмелился вернуться в Болонью, окончательно убежденный, что по воле судьбы
он никогда не узнает любви глубокой и возвышенной. Он с удовольствием
пространно изложил это герцогине. Долгое одиночество прискучило ему, он
жаждал возвращения тех милых вечеров, которые проводил в беседах с графом
и своей тетушкой. Расставшись с ними, он лишился и радостей дружеского
общества.
"Мне столько доставила неприятностей попытка изведать любовь и вся
история с Фаустой, - писал он герцогине, - что если б эта капризница все
еще была ко мне благосклонна, я не сделал бы и двадцати лье, чтобы
потребовать от нее исполнения обещанного; напрасно ты боишься, что я
последую за нею в Париж, где она, говорят, дебютирует с бешеным успехом.
Но я проехал бы сколько угодно лье, чтобы провести хоть один вечер с тобой
и с графом, таким хорошим и добрым другом".
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
"Криками о республике нам хотят помешать
пользоваться благами лучшей из монархий..."
"Пармская обитель", гл.23
14
Пока Фабрицио занят был поисками любви в деревне около Пармы, главный
фискал Расси, не подозревая об этом близком соседстве, продолжал вести
следствие по его делу, так же как вел процессы либералов: он якобы не мог
разыскать свидетелей защиты, а на самом деле запугал их, и, наконец, в
результате почти годовой весьма искусной работы, месяца через два после
возвращения Фабрицио в Болонью, как-то в пятницу маркизаРаверси,
опьяненная радостью, публично заявила в своей гостиной, что час тому назад
молодому дель Донго вынесли приговор, который завтра будет представлен
принцу для подписи и утверждения. Несколько минут спустя герцогине уже
стали известны слова ее недруга.
"Очевидно, графу очень плохо служат его агенты, - подумала она. - Еще
сегодня утром он утверждал, что приговор будет вынесен не раньше, чем
через неделю. Может быть, он не прочь держать подальше от Пармы моего
милого главного викария? Но, - добавила она, напевая, - он еще вернется к
нам и когда-нибудь будет нашим архиепископом".
Герцогиня позвонила.
- Соберите в приемной всех слуг, даже поваров, - сказалаона
камердинеру. - Сходите к коменданту города, получите разрешение нанять
четверку почтовых лошадей и смотрите, чтобы через полчаса эти лошади были
запряжены в мое ландо.
Все горничные принялись укладывать сундуки и баулы, а герцогиня
поспешно переоделась в дорожное платье, но ни о чем не известила графа:
мысль немного посмеяться над ним переполняла ее радостью.
- Друзья мои, - сказала она собравшимся слугам, - я узнала, что бедный
мой племянник скоро будет заочно осужден за то, что имел смелость защищать
свою жизнь от бесноватого: Джилетти хотел убить его. Вы все знаете, что у
Фабрицио на редкость мягкий и спокойный нрав. Я справедливо возмущена
таким жестоким оскорблением - и уезжаю во Флоренцию. Каждый из вас будет
по-прежнему получать жалованье в течение десяти лет. Если вы окажетесь в
нужде, напишите мне. До тех пор, пока у меня будет хоть один цехин, я
поделюсь с вами.
Герцогиня говорила то, что действительно думала, и при последних ее
словах слуги залились слезами; у нее самой глаза были влажны; она добавила
взволнованным тоном:
- Молитесь богу за меня и за монсиньора Фабрицио дель Донго, главного
викария нашей епархии: завтра его приговорят к каторжным работам или же к
смертной казни, - это все-таки менее глупо.
Плач усилился и мало-помалу перешел в мятежные крики; герцогиня села в
карету и приказала везти себя во дворец принца. Несмотря на поздний час,
она попросила аудиенцию через дежурного адъютанта, генерала Фонтана.
Адъютант был глубоко поражен, увидев, что она явилась не в придворном
наряде. Принц ожидал этой просьбы об аудиенции и не без удовольствия
предвкушал ее.
"Сейчас увидим, как польются слезы из прекрасных глаз, - сказал он про
себя, потирая руки. - Она явилась просить о помиловании. Наконец-то эта
гордая красавица готова унизиться. Она была просто невыносима - всегда
такой независимый вид! И при малейшей обиде ее выразительные глаза как
будто говорили мне: "В Неаполе или Милане было бы куда приятнее жить, чем
в вашей маленькой Парме". Но вот, хотя я и не властитель Неаполя или
Милана, а пришлось, наконец, этой знатной даме просить меня о том, что
зависит только от моей воли и чего она жаждет добиться. Я всегда думал,
что с появлением у нас ее племянника мне удастся подрезать ей крылышки".
Улыбаясь от таких мыслей и строя приятные предположения,принц
прохаживался по кабинету, а генерал Фонтана стоял у дверей навытяжку,
точно солдат на смотру. Видя, как блестят у принца глаза и вспоминая о
дорожном костюме герцогини, он решил, что рушится монархия. Изумление его
стало беспредельным, когда принц сказал ему:
- Попросите герцогиню подождать четверть часа.
Генерал-адъютант круто сделал поворот, как солдат на параде. Принц
опять улыбнулся.
"Для Фонтана непривычно, - подумал он, - что эта гордая особа должна
ждать в приемной. Его удивленное лицо, когда он скажет: "Подождите
четверть часа", прекрасно подготовит переход к трогательным слезам,
которые скоро польются в моем кабинете".
Эти четверть часа были отрадны для принца: он расхаживал по кабинету
твердым и ровным шагом, он царствовал.
"Нельзя позволить себе ни одного сколько-нибудь неуместного слова.
Каковы бы ни были мои чувства по отношению к герцогине, я должен помнить,
что это одна из самых знатных дам моего двора. Интересно, как Людовик XIV
говорил с принцессами, своими дочерьми, когда бывал недоволен ими?" И
взгляд принца остановился на портрете великого короля.
Забавнее всего, что принц совсем не спрашивал себя, помилует ли он
Фабрицио и в чем выразится это помилование. Наконец, минут через двадцать,
преданный Фонтана снова появился у дверей, но не произнес ни слова.
- Герцогиня Сансеверина может войти! - крикнул принц театральным тоном.
"Сейчас начнутся слезы", - подумал принц и, словно готовясь к такому
зрелищу, вынул из кармана носовой платок.
Никогда еще герцогиня не была так воздушна и так хороша, ей нельзя было
дать и двадцати пяти лет. Видя, как она идет быстрой и легкой поступью,
едва касаясь ковра, бедняга адъютант чуть не лишился рассудка.
- Очень прошу, ваше высочество, извинить меня, - весело сказала она
нежным своим голосом, - я позволила себе явиться к вам в костюме, не
совсем подобающем для этого, но вы, ваше высочество, приучили меня к
благосклонной вашей снисходительности, и я надеюсь, что вы и сейчас не
откажете в ней.
Герцогиня проговорила это довольномедленно,желаянасладиться
упоительным зрелищем: лицо принца выразило величайшее удивление, а поворот
головы и положение рук все еще были преисполнены важности. Принц стоял,
словно громом пораженный, и время от времени испуганновыкрикивал
фальцетом:
- Как? Как?
Герцогиня же, закончив свои извинения, помолчала, словно выжидая из
почтительности, когда принц подыщет ответ, а затем добавила:
- Надеюсь, что вы, ваше высочество, соблаговолите простить мне мой
неподобающий костюм.
Но когда она произносила эти слова, ее насмешливые глаза горели так
ярко, что принц не мог выдержать их блеска и вперил взгляд в потолок, что
было у него самым верным признаком крайнего смущения.
- Как? Как? - воскликнул он еще раз, а затем ему посчастливилось
придумать следующую фразу:
- Садитесь же, герцогиня, прошу вас!
Он сам довольно любезно пододвинул для нее кресло; герцогиня не
осталась равнодушной к такой учтивости и умерила огонь негодования в своих
глазах.
- Как? Как? - повторил принц, беспокойно двигаясь в кресле, как будто
проверяя его прочность.
- Я сейчас уезжаю. Хочу воспользоватьсяночнойпрохладойдля
путешествия на почтовых, - заговорила герцогиня. - А так как мое
отсутствие, вероятно, будет довольно длительным, я не хотела покинуть
владения вашего высочества, не выразив признательности за то благоволение,
которое вы выказывали мне в течение пяти лет.
Только тут принц, наконец, понял и побледнел: в целом мире не нашлось
бы человека, который страдал бы сильнее его, когда обманывался в своем
предвидении; затем он принял величественную позу, вполнедостойную
портрета Людовика XIV, висевшего у него перед глазами.
"В добрый час, - сказала про себя герцогиня. - Вспомнил, что он
мужчина!"
- А что за причина вашего внезапного отъезда? - спросил принц довольно
твердым тоном.
- У меня уже давно было такое намерение, а ускорить отъезд заставило
меня ничтожное оскорбление, нанесенное монсиньору дель Донго, которого
завтра приговорят к смертной казни или к каторжным работам.
- И в какой же город вы направляетесь?
- Думаю поехать в Неаполь.
И, вставая, она добавила:
- Мне остается лишь проститься с вашим высочеством и почтительно
поблагодарить вас за ваши прежние милости.
В свою очередь она сказала это твердым тоном и весьма решительно
направилась к двери. Принц понял, что через две секунды все будет кончено:
если допустить подобный скандал, примирение невозможно; герцогиня не из
тех женщин, которые отступают от своих решений. Он побежал за ней.
- Но вы же прекрасно знаете, герцогиня, - сказал он, взяв ее за руку, -
что я всегда любил вас, как друг, и лишь от вас зависело придать этому
чувству другую окраску. Совершено убийство, этого нельзя отрицать. Я
доверил следствие по этому делу лучшим моим судьям...
При этих словах герцогиня выпрямилась во весь рост, всякая видимость
почтительности и даже учтивости мгновенно исчезла: перед принцем стояла
оскорбленная женщина, и ясно было, что эта оскорбленная женщина убеждена в
его нечестности. Она заговорила с гневным и даже презрительным выражением,
отчеканивая каждое слово:
- Я навсегда покидаю владения вашего высочества, чтобы никогда больше
не слышать о фискале Расси и других подлых убийцах, приговоривших к
смертной казни моего племянника и столько других людей. Если вы, ваше
высочество, не хотите, чтобы я вспоминала с чувством горечи о последних
минутах,проведенныхмноюблизгосударя,столь любезного и
проницательного, когда его не обманывают, покорнейше прошу васне
напоминать мне об этих подлых судьях, продающих себя за тысячу экю или за
орден.
От этих слов, исполненных достоинства и, главное, искренности, принц
затрепетал: на мгновение он испугался, что его самолюбие будет унижено еще
более прямым обвинением, но в общем он испытывал ощущение скорее приятное,
- он любовался герцогиней, весь ее облик дышал в эту минуту величавой
красотой.
"Боже мой! как хороша! - думал принц. - Надо кое-что и прощать столь
необыкновенной женщине, другой такой, пожалуй, не найти во всей Италии. Ну
что же, поведем тонкую политику, и, может быть, она станет со временем
моей любовницей. Какая разница между таким созданием и этой куклой,
маркизой Бальби, которая к тому же крадет ежегодно у моих бедных подданных
по меньшей мере триста тысяч франков. Но не ослышался ли я? - вдруг
вспомнил он. - Кажется, она сказала: "Присудили к смертной казни моего
племянника и столько других людей?" Чувство гнева вновь взяло верх, и
принц заговорил уже высокомерным тоном августейшей особы:
- А что же надо сделать, сударыня, чтобы вы остались?
- То, на что вы не способны, - ответила герцогиня с оттенком горькой
иронии и самого откровенного презрения.
Принц был вне себя, но долголетний опыт в ремесле самодержца помог ему
подавить злобу.
"Надо овладеть этой женщиной, - подумал он, - это мой долг перед самим
собою, а потом уничтожить ее презрением... Если она выйдет сейчас из моего
кабинета, я никогда больше ее не увижу".
Но в эту минуту он был пьян ярой ненавистью и не мог найти слов,
которые соответствовали бы его "долгу перед самим собой" и вместе с тем
удержали бы герцогиню от намерения сейчас же покинуть его двор.
"Нельзя, - думал он, - ни повторять попытку дважды, ни делать ее
смешной". Он встал перед дверью, загородив дорогу герцогине. В это время
он услышал, что кто-то тихонько стучится в дверь.
- Какой еще там мерзавец, - закричал он во весь голос, - какой еще
мерзавец явился надоедать мне!
Показалось бледное, испуганное лицо несчастного генерала Фонтана;
замирая от страха, он еле выговорил:
- Его превосходительство, граф Моска, испрашивает чести быть принятым
вашим высочеством.
- Впустить! - крикнул принц и, когда Моска вошел и поклонился, сказал
ему:
- Ну вот, не угодно ли! Герцогиня Сансеверина желает сию же минуту
уехать из Пармы и поселиться в Неаполе, и к тому же говорит мне дерзости.
- Что?! - воскликнул Моска, весь побледнев.
- Как? вы не знали о ее намерении?
- Не слышал ни слова! Я расстался с герцогиней в шесть часов вечера,
она была весела и довольна.
Ответ этот произвел на принца потрясающее впечатление. Прежде всего он
пристально посмотрел на графа и по выражению его бледного лица понял, что
Моска говорит правду и отнюдь не является пособником дерзкого плана
герцогини.
"В таком случае, - подумал принц, - я потеряю ее навсегда. Наслаждение
и месть ускользнут от меня одновременно. В Неаполе она сосвоим
племянником Фабрицио будет сочинять эпиграммы о большом гневе маленького
властителя Пармы".
Он взглянул на герцогиню; сердце ее переполняли гнев и величайшее
презрение, глаза были устремлены в эту минуту на графа Моска, и тонко
очерченные губы выражали горькое разочарование. Все ее лицо говорило:
"Низкий царедворец!"
"Итак, - думал принц, внимательно всматриваясь в нее, - потеряно и это
средство вернуть ее в мое государство. Через минуту, если только она
выйдет из кабинета, она будет для меня потеряна. Бог весть, что она там
порасскажет в Неаполе о моих судьях... А при ее уме и дивной силе
убеждения, которой одарило ее небо, ей все поверят. Из-за нее я прослыву
смешным тираном, который вскакивает по ночам и смотрит, нет ли под
кроватью злоумышленников..."
Применив ловкий маневр - как будто расхаживая в волнении по кабинету,
чтобы успокоиться, - принц снова очутился перед дверью; в трех шагах от
него, справа, стоял граф, бледный, подавленный, и дрожал так сильно, что
вынужден был опереться на спинку кресла, в котором герцогиня сидела в
начале аудиенции, - в порыве гнева, принц далеко отшвырнул его. Граф был
влюблен. "Если герцогиня уедет, - думал он, - я последую за нею. Но
пожелает ли она видеть меня? Вот в чем вопрос".
Слева от принца стояла герцогиня и, скрестив на груди руки, смотрела на
него с горделивым вызовом; восковая бледность сменила яркие краски, только
что оживлявшие ее прекрасное лицо.
В противоположность обоим посетителям принц весь покраснел и вид имел
встревоженный; левой рукой он нервно дергал орденский крест на широкой
ленте через плечо, которую он всегда носил под фраком, а правой поглаживал
подбородок.
- Что делать? - спросил он графа почти бессознательно, по привычке во
всем советоваться с ним.
- Право, не знаю, ваше высочество, - ответил граф с таким видом, как
будто он вот-вот испустит последний вздох.
Он выговорил эти слова с трудом и таким упавшим голосом, что гордость
принца, претерпевшая столько унижений за времяаудиенции,впервые
воспрянула. Эта скромная радость подсказала ему реплику, спасительную для
его самолюбия.
- Ну что ж, оказывается, из нас троих я самый благоразумный. Я охотно
готов позабыть о своем сане и буду говорить -как друг-. - Он добавил с
милостивой улыбкой, искусно подражая благосклоннойснисходительности
счастливых времен Людовика XIV. - Я буду говорить -как друг со своими
друзьями-. Герцогиня, что нужно сделать, чтобы вы позабыли о своем
опрометчивом решении?
- Откровенно говоря, я и сама не знаю, - с глубоким вздохом ответила
герцогиня. - Не знаю. Парма внушает мне ужас.
В этих словах не было намерения уязвить, чувствовалось, что сама
искренность говорит ее устами.
Граф резко повернулся к ней: душа придворного пришла в смятение; затем
он обратил на принца умоляющий взгляд. С большимдостоинствоми
хладнокровием принц выдержал паузу, а затем сказал графу:
- Я вижу, что ваша очаровательная подруга совершенно потеряла голову,
это вполне понятно: она -обожает- своего племянника. - Повернувшись к
герцогине, он поглядел на нее с галантной улыбкой и добавил в шутливом
тоне, как будто цитировал тираду из комедии:
- -Что нужно сделать, чтобы эти прекрасные глаза улыбнулись-?
Герцогиня тем временем успела пораздумать; раздельно и внушительно, как
будто диктуя ультиматум, она произнесла:
- Ваше высочество, вы должны написать мне милостивое письмо и с обычной
вашей благосклонностью заявить в нем, что вы нисколько не убеждены в
виновности Фабрицио дель Донго, первого главного викария архиепископа
Пармского, и поэтому не подпишете приговора, когда его представят вам на
утверждение, и что это несправедливое судебное дело не будет иметь никаких
последствий.
- Что? -Несправедливое-?! - воскликнул принц, покраснев до корней
волос, и вновь запылал гневом.
- Это еще не все, - сказала герцогиня с величавой гордостью, достойной
римлянки. - -Нынче же вечером-, - а сейчас уже четверть двенадцатого, -
добавила она, взглянув на часы, - нынче же вечером вы, ваше высочество,
прикажете сообщить маркизе Раверси, что вы советуете ей уехать в деревню
отдохнуть от утомительных хлопот по известному ей процессу, о котором она
сегодня говорила в своей гостиной в начале вечера.
Принц в ярости расхаживал по кабинету.
- Где это видано? - воскликнул он. - Что за женщина! Как она
непочтительна со мной!
Герцогиня ответила с милой непринужденностью:
- Ваше высочество, никогда в жизни мне даже в голову не пришло бы
оскорбить вас непочтительностью. Бы, вашевысочество,толькочто
соблаговолили заметить, что говорите -как друг со своими друзьями-. Я,
впрочем, не имею ни малейшего желания остаться в Парме, - добавила она,
глядя на графа с глубоким презрением.
Взгляд этот заставил принца согласиться; до той минуты он все еще
колебался, хотя словами своими как будто связал себя, - слова для него
мало значили.
Затем обменялись еще несколькими фразами, и, наконец, граф Моска
получил повеление написатьмилостивоеписьмо,котороготребовала
герцогиня. Он опустил слова "-Это несправедливое судебное дело не будет
иметь никаких последствий-".
"Достаточно того, - подумал граф, - что принц обещает не утверждать
приговора".
Принц взглядом поблагодарил его, подписав письмо.
Граф совершил большую ошибку: принц был утомлен и подписал бы в эту
минуту любое обязательство. Он находил, что прекрасно выпутался из
неприятного положения, да и во всей этой истории важнее всего была для
него одна мысль: "Если герцогиня уедет, через неделю при моем дворе будет
смертельная скука". Граф заметил, что его повелитель изменил дату и
пометил письмо завтрашним днем. Он взглянул на часы: стрелка приближалась
к полуночи. Министр решил, что дата исправлена лишь из педантического
стремления к точности, подобающей хорошему правителю. Чтокасается
изгнания маркизы Раверси, оно не встретило никаких возражений, - принц с
особым удовольствием отправлял людей в изгнание.
- Генерал Фонтана! - крикнул он, отворяя дверь.
Генерал явился; на лице его было такоезабавноеизумлениеи
любопытство, что граф и герцогиня обменялись веселым взглядом, и этот
взгляд примирил их.
- Генерал Фонтана, - сказал принц, - садитесь в мою карету, которая
ждет под колоннадой, поезжайте к маркизе Раверси; прикажите доложить о
себе; если она уже в постели, добавьте, что вы явились от моего имени,
войдите к ней в спальню и скажите ей такими словами (именно такими, а не
иными): "Маркиза Раверси, его высочество повелевает вам завтра, до восьми
часов утра, выехать в ваше поместье Веллейя. Его высочество уведомит вас,
когда вам можно будет вернуться в Парму".
Принц заглянул в глаза герцогине, но, вместо того чтобы поблагодарить
его, как он ожидал, она сделала весьма почтительный, глубокий реверанс и
быстро вышла.
- Что за женщина! - воскликнул принц, повернувшись к графу.
Граф, радуясь изгнанию маркизы Раверси, облегчавшему все его действия в
качестве главы министерства, добрых полчаса беседовал с принцем; как
искусный царедворец он сумел утешить монаршее самолюбие и откланялся, лишь
когда убедил принца, что в собрании анекдотов из жизни Людовика XIV не
найдется страницы прекраснее той, которую принц подготовил сегодня для
будущих своих историков.
Возвратившись домой, герцогиня заперлась у себя, приказав не принимать
никого, даже графа. Ей хотелось побыть одной и поразмыслить над недавней
сценой. Она действовала наугад, желая лишь потешить свою гордость, но к
какому бы решению ее ни привел этот шаг, она выполнила бы его с
твердостью. Даже и теперь, когда к ней вернулось хладнокровие, она вовсе
не упрекала себя и нисколько не раскаивалась, - таков уж был ее характер;
благодаря ему она и в тридцать шесть лет оставалась самой обаятельной
женщиной при дворе.
Она стала обдумывать, какие удовольствия может доставить ей Парма,
словно вернулась из долгого путешествия: с девяти до одиннадцати часов
вечера она была уверена, что навсегда покинет эту страну.
"Бедняжка граф!.. Какой забавный у него был вид, когда он в присутствии
принца узнал, что я уезжаю... Право, он человек очень приятный и с
редкостным сердцем. Он бросил бы все свои министерские посты и помчался бы
вслед за мной... Но и то сказать: целых пять лет он не мог упрекнуть меня
в малейшей неверности. А много ли женщин, обвенчанных перед алтарем, могли
бы заявить это своему господину и повелителю? Правда, мне вовсе и не
хотелось его обманывать, - в нем нет ни важности, ни педантства, близ меня
он всегда словно стыдится своего могущества... Какой он был смешной в
присутствии своего властителя; будь он сейчас тут, я бы его расцеловала...
Но ни за что на свете я не соглашусь развлекать отставного министра,
лишившегося портфеля, - это неисцелимая болезнь: от нее умирают. Какое,
верно, несчастье сделаться министром в молодые годы! Надо написать ему:
пусть он твердо знает, что я об этом думаю, прежде чем поссориться с
принцем. Но я позабыла о моих слугах. Добрые люди!.."
Герцогиня позвонила. Горничные еще укладывали сундуки; карета стояла у
подъезда, и ее нагружали; все слуги, не занятые работой, окружили карету,
у всех были слезы на глазах. Эти подробности герцогине сообщила Чекина,
которая в важных случаях одна имела к ней доступ.
- Позови всех наверх, - сказала ей герцогиня.
Через минуту она вышла в приемную.
- Мне обещали, - сказала она, - что приговор, вынесенный моему
племяннику, не будет подписан государем (так говорят в Италии). Я
откладываю свой отъезд. Посмотрим, хватит ли у моих врагов влияния, чтобы
изменить это новое решение.
После краткого молчания слуги принялись кричать: "Да здравствует наша
герцогиня!" - и неистово захлопали в ладоши.
Герцогиня, уже удалившаяся в соседнюю комнату, снова появилась, как
актриса, которая выходит на аплодисменты, и, мило поклонившись, сказала:
- -Друзья мои, благодарю вас-!
Скажи она в эту минуту только слово, все бросились бы ко дворцу на
приступ. Герцогиня подала знак одному из своих форейторов, бывшему
контрабандисту и человеку преданному. Он вышел вслед за нею.
- Оденься зажиточным крестьянином и как-нибудь выберись из города;
найми седиолу и мчись в Болонью. Войди в город пешком через Флорентийскую
заставу, как будто возвращаешься с прогулки. Разыщи в гостинице "Пилигрим"
Фабрицио и передай ему пакет, который принесет тебе сейчас Чекина.
Фабрицио скрывается; в Болонье он живет под именем Джузеппе Босси; не
выдай его по легкомыслию, не показывай вида, что знаешь его; мои враги,
может быть, пустят шпионов по твоим следам. Фабрицио отошлет тебя сюда
через несколько часов или через несколько дней; на обратном пути будь
вдвое осторожнее, чтобы чем-нибудь не выдать его.
- Ага! Остерегаться людей маркизы Раверси? - воскликнул форейтор. -
Пусть только сунутся. Если пожелаете, мы с ними живо расправимся.
- Сейчас не надо. Может быть, позднее... А без моего приказа не
вздумайте выкинуть что-нибудь, если дорожите жизнью.
Герцогиня хотела послать Фабрицио копию записки принца; она не могла
отказать себе в удовольствии позабавить его и решила рассказать в
нескольких словах о той сцене, которая завершилась этойзапиской.
"Несколько слов" превратились в письмо на десяти страницах. Наконец, она
приказала позвать форейтора.
- Из города тебе удастся выйти только часа в четыре утра, когда откроют
ворота, - сказала она.
- Я рассчитываю выбраться через главную водосточную канаву, воды там до
самого подбородка, но пройти можно.
- Нет, - возразила герцогиня. - Я не могу допустить, чтобы один из
самых верных моих слуг схватил лихорадку. Знаешь ты кого-нибудь в доме
монсиньора?
- Помощник кучера - мой приятель.
- Вот письмо к его преосвященству. Проберись незаметно к нему во
дворец, попроси провести тебя к камердинеру. Только не надо будить
монсиньора. Если он уже удалился в свою спальню, проведи ночь во дворце;
обычно он встает на рассвете, и ты в четыре часа утра попроси, чтоб
доложили о тебе; скажи, что ты пришел от меня, подойди под благословенье к
его преосвященству, отдай ему вот этот пакет, а от него возьми письма,
которые он, возможно, отправит с тобою в Болонью.
Герцогиня переслала монсиньору подлинник милостивой записки принца и,
поскольку записка касалась главноговикарияархиепископа,просила
сохранить этот документ в архивах епархии, выразив надежду, что господа
старшие викарии и каноники, коллеги ее племянника, пожелают ознакомиться с
содержанием бумаги, разумеется, под условием соблюдения строжайшей тайны.
ПисьмогерцогиникмонсиньоруЛандрианибылосоставленов
непринужденном тоне, что должно было очаровать этого доброго буржуа, зато
подпись занимала целых три строки, - в конце ее дружеского послания
стояло:
Анджелина-Корнелия-Изотта
Вальсерра дель Донго
герцогиня Сансеверина.
- Давно я не перечисляла всех своих имен, кажется, со дня свадьбы с
покойным герцогом и брачного нашего контракта, - усмехаясь, сказала про
себя герцогиня. - Но этим людям можно импонировать толькотакими
побрякушками, - в глазах буржуа смешное кажется прекрасным.
Чтобы достойно закончить этот вечер, герцогиня уступила соблазну
написать еще письмо бедняге графу и сообщила ему "-для сведения и
руководства в его отношениях с венценосцами-", как она выразилась, что
совершенно не чувствует себя способной развлекать опального министра.
"Принц внушает вам страх; когда же вы лишитесь счастья лицезреть его,
очевидно, мне придется внушать вам трепет".
Она приказала немедленно отнести письмо графу.
Со своей стороны принц уже в семь часов утра вызвал к себе графа
Дзурла, министра внутренних дел.
- Еще раз разошлите всем подеста (*79), - сказал он, - строжайшее
предписание изловить и арестовать дворянина Фабрицио дель Донго. Нам
сообщают, что он, возможно, дерзнет появиться в наших владениях. Беглец
этот находится в настоящее время в Болонье, где он будто издевается над
нашим судом; возьмите сбиров, которые его знают в лицо, и расставьте их:
во-первых, в деревнях вдоль всей дороги из Болоньи в Парму, во-вторых,
вокруг замка герцогини в Сакка и вокруг ее дома в Кастельнуова, а
в-третьих, вокруг усадьбы графа Моска. Я знаю вашу высокую мудрость и
надеюсь, что, несмотря на проницательность графа Моска, у вас хватит
уменья скрыть от него приказ вашего государя. Помните, Фабрицио дель Донго
должен быть арестован, - это моя воля.
Лишь только министр удалился, в кабинет через потайную дверь вошел
главный фискал Расси, при каждом шаге раболепно кланяясь чуть не до земли.
Физиономию этого подлеца следовало бы запечатлеть в красках, - она вполне
соответствовала его гнусной роли: беспокойный взгляд бегающих, юрких глаз
выдавал, что он не заблуждается относительно своей репутации, но губы его
кривились дерзкой, самоуверенной усмешкой, показывавшей, что он умеет
бороться с презрением.
Поскольку этот сановник вскоре окажет довольно большое влияние на
судьбу Фабрицио, надо посвятить ему несколько слов. Он был высокого роста,
глаза имел красивые и весьма умные, но лицо его портили рябины от оспы.
Что касается ума, то его было у Расси немало, и весьма тонкого; его
признавали знатоком юриспруденции, однако в ней он больше всего блистал
изворотливостью. В самом трудном судейском деле он с легкостью мгновенно
находил подкрепленный законами способ добиться как осуждения, так и
оправдания обвиняемого; особенно славился он как мастер прокурорских
уловок.
У этого человека, из-за которого принцу Пармскому могли бы позавидовать
крупные державы, была только одна страсть: вести интимную беседу с
вельможными особами и развлекать их клоунскими выходками. Для него
безразлично было, смеется ли вельможа над его словами или над ним самим,
или позволяет-себе наглые остроты по адресуегожены,лишьбы
высокопоставленная особа смеяласьиудостаивалаегофамильярного
обращения. Иной раз принц, не зная, как еще унизить достоинство своего
главного судьи, угощал его пинками; если пинки были чувствительны, Расси
принимался плакать. Но тяга к шутовству была в нем так сильна, что он
ежедневно посещал гостиную министра, издевавшегося над ним, предпочитая ее
своей собственной гостиной, где мог деспотически властвовать над черными
судейскими мантиями всей страны. Однако Расси создал себе совсем особое
положение: самому дерзкому аристократу невозможно было его унизить, ибо за
оскорбления, преследовавшие его целый день, он мстил тем, что рассказывал
о них принцу, пользуясь своей привилегией говорить емувсе,что
вздумается; правда, наградой за эти россказни нередко была крепкая
оплеуха, но Расси на это нисколько не обижался. Общество главного судьи
развлекало принца даже в минуты самого дурного расположения духа, - он
тогда для забавы издевался над фискалом. Как видите, Расси был почти
безупречным царедворцем: ни чувства чести, ни обидчивости.
- Прежде всего блюсти тайну! - крикнул принц, не ответив на поклоны
Расси и обращаясь с ним до крайности бесцеремонно, хотя обычно бывал
весьма учтив со всеми. - Какой датой помечен приговор?
- Вчерашним числом, ваше высочество.
- Сколько судей подписалось?
- Все пятеро.
- А какое наказанье?
- Двадцать лет заключения в крепости, - как вы мне повелели, ваше
высочество.
- Смертная казнь вызвала бы у всех возмущение, - сказал принц, как
будто разговаривая сам с собой. - Жаль! Надо бы проучить эту гордячку. Но
ведь он - дель Донго, а это имя почитают в Парме из-за трех архиепископов
дель Донго, чуть ли не наследовавших один другому. Так вы говорите - на
двадцать лет в крепость?
- Да, ваше высочество, - ответил Расси, сгибаясь в три погибели. - А
предварительно - публичное изъявление раскаяния перед портретом вашего
высочества и, кроме того, каждую пятницу и в канун больших праздников
строгий пост: только хлеб и вода, ибо преступник известен своим нечестием.
Это внесено в приговор, чтобы помешать в будущем его карьере.
- Пишите, - сказал принц: - "Его высочество, милостиво снизойдя к
смиренному ходатайству маркизы дель Донго, матери преступника, и герцогини
Сансеверина, его тетки, каковые указывают, что в момент совершения
преступления их сын и племянник был еще очень молод годами, к тому же
ослеплен безумной страстью к жене несчастного Джилетти,соизволил,
невзирая на ужас, внушаемый ему таким злодеянием, уменьшить до двенадцати
лет срок заключения в крепости, к которому был приговорен Фабрицио дель
Донго". Дайте я подпишу.
Принц подписался, пометив указ вчерашним числом, и, отдавая его Расси,
сказал:
- Ниже моей подписи добавьте: "Так как герцогиня Сансеверина, узнав о
сем приговоре, вновь припала к стопам его высочества, принц соизволил
разрешить преступнику еженедельно, по четвергам, часовую прогулку на
площадке четырехугольной крепостной башни, в просторечии называемой башней
Фарнезе". Подпишите, - сказал принц, - да помните: держать язык за зубами,
какие бы толки вы ни услышали в городе? Скажите советнику дель Капитани,
который предлагал два года заключения в крепости и даже разглагольствовал
в защиту своего нелепого предложения, что я советую ему перечитать законы
и регламенты. Итак, извольте молчать. Прощайте.
Расси медленно отвесил три глубоких поклона, но принц даже не взглянул
на него.
Это произошло в семь часов утра. Через несколько часов по городу и во
всех кофейнях распространилась весть об изгнании маркизы Раверси. Все
наперебой говорили об этом великом событии. Опала маркизы прогнала на
некоторое время скуку - неумолимого врага маленьких городов и маленьких
дворов. Генерал Фабио Конти, уже почитавший себя министром, несколько дней
не выезжал из крепости, ссылаясь на подагру. Буржуа, а за ними и простой
народ, заключили, что принц, несомненно, решил сделать монсиньора дель
Донго архиепископом Пармским. В кофейнях хитроумныеполитикидаже
утверждали, что нынешнему архиепископу, отцу Ландриани, ведено подать в
отставку под предлогом болезни, а в награду за это ему, очевидно, назначат
солидную пенсию из доходов от табачной монополии; такие слухи, дойдя до
архиепископа, очень его встревожили, и на несколько дней его ревностные
заботы о нашем герое значительно ослабели. Через два месяца эта важная
новость появиласьвпарижскихгазетахсмаленькимизменением:
архиепископом собирались, оказывается, назначить "графа Моска, племянника
герцогини Сансеверина".
Маркиза Раверси пылала злобой в своем поместье Веллейя. Она не
принадлежала к числу бесхарактерных женщин, которые мстят врагам лишь
оскорбительными речами. Кавалер Рискара и трое других друзей сразу же
после опалы маркизы явились по ее приказу к принцу просить дозволения
навестить изгнанницу. Принц принял просителей весьма милостиво, а их
приезд в Веллейю был для маркизы великим утешением. К концу второй недели
в ее замке уже было тридцать гостей - все люди, чаявшие получить местечко
при либеральном министерстве. Ежевечерне маркиза держала по всем правилам
совет с наиболее осведомленными лицами из своих приверженцев. Однажды она
получила много писем из Пармы и Болоньи и вечером рано удалилась в
опочивальню; любимая камеристка сначала привела к ней туда ее признанного
любовника, графа Бальди, писаного красавца, но весьма незначительного
молодого человека, а несколько позднее - его предшественника, кавалера
,
.
1
,
-
,
2
,
,
,
3
,
4
-
,
5
.
,
,
6
,
,
,
7
,
*
*
*
.
8
,
,
9
,
,
10
.
11
-
,
?
-
12
.
-
?
13
-
?
!
!
.
.
14
[
-
,
,
15
,
,
,
16
(
.
.
)
]
.
17
*
*
*
18
,
,
19
.
,
20
,
21
.
*
*
*
,
,
22
,
,
23
;
24
.
,
25
,
,
26
-
.
27
-
!
"
"
?
?
28
.
29
-
,
-
30
,
-
,
,
,
31
.
32
,
.
33
,
.
34
-
,
-
*
*
*
,
35
,
-
,
-
,
36
.
,
37
!
,
!
38
"
,
!
-
.
-
39
,
!
.
.
"
40
,
41
.
*
*
*
42
;
43
,
44
,
45
.
46
,
,
.
"
47
,
-
.
-
!
!
"
*
*
*
48
,
,
49
-
,
50
,
,
51
,
.
52
,
,
53
.
*
*
*
,
,
54
,
.
,
55
:
56
,
.
57
*
*
*
,
-
58
-
.
"
,
59
,
-
*
*
*
,
-
?
,
,
60
,
,
.
61
,
!
"
62
.
:
63
.
"
64
!
-
*
*
*
.
-
,
!
.
.
65
,
?
.
.
66
?
,
,
,
!
.
.
,
67
!
,
!
.
.
"
68
*
*
*
,
69
,
.
,
70
.
,
71
,
,
72
,
-
.
73
*
*
*
,
74
-
.
75
,
;
-
,
76
,
,
77
,
;
,
78
,
.
,
79
,
;
,
80
,
81
.
,
.
82
"
,
,
-
83
,
-
-
,
,
"
.
84
.
"
,
-
*
*
*
,
85
.
-
86
!
"
87
,
,
88
.
89
,
,
,
90
,
,
*
*
*
.
91
,
,
92
;
*
*
*
93
,
,
,
94
,
,
95
.
96
,
*
*
*
97
,
-
98
-
.
,
,
99
,
,
,
;
100
,
*
*
*
101
,
;
,
102
,
,
,
,
103
,
.
"
!
"
-
104
,
,
.
,
,
105
-
,
.
106
*
*
*
,
,
107
,
108
;
,
,
109
-
;
110
,
111
,
.
112
,
,
113
-
,
-
,
114
.
*
*
*
,
,
115
,
,
;
116
,
,
117
,
,
,
118
,
.
119
,
*
*
*
;
120
,
,
121
,
122
-
.
123
,
;
,
124
-
:
125
.
*
*
*
.
126
127
,
,
,
-
,
128
.
*
*
*
,
129
,
;
130
,
,
,
,
131
,
,
.
132
:
133
-
,
.
-
.
134
,
,
135
,
.
,
,
136
,
,
137
,
.
138
,
139
,
,
,
,
140
-
.
*
*
*
,
141
,
-
142
.
;
143
,
144
,
.
145
,
,
*
*
*
146
.
147
"
,
,
-
148
,
-
!
"
149
;
,
150
,
,
,
151
.
.
"
152
?
!
.
153
!
,
,
!
154
,
,
,
155
?
"
156
,
157
,
,
,
158
,
-
,
159
.
,
160
,
,
.
,
161
,
,
,
-
162
;
163
;
:
164
,
;
,
165
,
,
166
,
167
,
168
,
-
.
169
"
-
!
-
.
-
!
"
170
,
171
.
,
,
172
,
173
*
*
*
.
174
,
,
175
,
,
176
,
.
177
-
,
-
,
-
178
,
,
,
179
.
180
.
181
-
*
*
*
,
-
,
-
,
182
.
.
.
,
183
!
.
.
184
,
.
,
185
*
*
*
,
,
186
,
.
187
,
,
,
,
188
.
189
,
190
.
,
,
191
,
192
.
,
-
,
193
.
,
194
,
.
195
,
-
196
,
.
,
197
.
198
-
,
,
,
-
,
-
,
199
,
,
-
200
,
-
,
201
-
,
-
202
,
.
203
204
;
205
,
,
206
:
207
,
,
,
.
208
,
209
.
210
,
,
211
,
,
212
.
213
,
214
,
,
.
215
,
,
,
216
,
217
.
"
,
"
,
-
.
218
,
,
219
.
"
,
"
,
-
220
,
.
-
,
-
,
221
,
,
,
222
"
.
,
,
223
,
,
-
224
-
;
,
225
.
,
226
,
.
227
.
,
,
228
.
.
229
,
,
;
230
,
,
;
231
,
:
232
-
,
,
,
233
.
,
,
234
.
235
"
,
-
,
-
236
,
?
"
237
,
238
,
-
239
.
240
,
,
"
"
241
,
,
;
242
,
243
"
"
.
.
244
.
.
245
;
.
246
"
-
,
*
*
*
,
-
.
-
247
,
.
,
248
.
,
.
,
249
,
-
!
"
250
251
,
252
,
.
,
253
,
,
254
-
.
255
;
,
256
.
:
"
257
,
"
.
,
258
,
.
259
,
"
"
.
260
,
,
261
,
.
262
,
,
263
,
,
264
,
,
265
;
,
266
:
267
-
!
,
!
268
,
,
269
.
,
270
,
,
,
271
,
.
272
,
,
273
.
,
274
.
275
.
276
"
!
-
.
-
277
!
"
278
-
279
,
,
280
,
.
281
"
,
-
,
-
282
!
,
,
283
.
"
284
.
285
,
286
.
.
287
.
?
288
?
!
289
,
,
,
290
,
-
;
291
,
292
,
.
293
.
294
,
,
-
-
,
295
,
,
296
,
297
*
*
*
,
298
.
299
.
,
,
.
300
,
301
,
,
-
302
.
303
-
,
304
;
,
305
.
,
306
,
;
,
307
,
.
,
308
,
-
,
309
.
,
310
,
-
,
311
"
"
(
*
)
,
312
,
313
,
,
.
.
314
,
315
,
316
"
"
,
317
,
.
:
318
-
.
319
,
320
,
321
*
*
*
322
.
323
,
.
324
,
,
325
,
326
,
327
,
*
*
*
.
328
,
329
.
330
-
,
,
331
,
,
332
,
.
333
.
.
334
,
,
335
,
336
.
337
;
-
338
339
.
,
,
340
,
"
"
,
,
341
,
*
*
*
342
.
343
,
,
344
*
*
*
,
345
,
346
.
347
,
,
348
,
(
*
)
.
,
349
,
,
350
.
351
.
352
-
?
-
.
353
-
,
-
,
.
-
354
,
355
.
.
356
,
,
357
,
.
358
-
?
-
.
359
-
.
.
360
,
;
361
.
362
-
!
-
*
*
*
.
363
-
!
,
364
,
365
.
,
.
366
,
.
367
,
,
-
,
,
368
,
-
:
,
369
,
,
.
,
370
,
,
371
.
372
-
-
?
.
.
373
-
,
,
,
,
374
,
,
-
375
.
376
-
!
-
*
*
*
.
377
-
.
,
-
.
-
378
,
379
,
-
.
380
:
.
.
381
*
*
*
,
382
,
,
383
,
384
;
-
.
385
;
386
,
,
,
387
,
,
;
,
,
388
.
389
:
390
-
!
!
!
391
-
!
-
,
392
,
.
393
;
,
394
.
395
-
,
-
,
-
-
396
;
397
.
,
,
398
.
399
*
*
*
,
,
400
.
,
401
.
,
402
;
403
.
.
404
.
405
,
406
.
407
.
,
408
.
,
,
409
,
,
,
410
.
,
411
,
,
412
.
413
,
,
414
.
.
415
-
,
-
,
-
.
,
416
,
.
417
,
418
419
.
,
,
,
420
,
421
,
.
,
422
,
:
423
-
,
.
424
;
425
.
426
,
,
,
427
.
,
428
.
,
429
,
,
430
.
431
:
,
;
432
-
(
*
*
*
)
;
433
,
434
,
.
435
,
436
,
,
437
.
438
.
,
439
,
440
.
,
441
.
442
"
443
,
-
,
-
444
,
,
445
;
,
446
,
,
,
.
447
,
448
,
"
.
449
450
451
452
453
454
455
456
457
"
458
.
.
.
"
459
"
"
,
.
460
461
462
463
464
465
466
,
467
,
,
468
,
:
469
,
,
,
,
470
,
471
,
-
,
472
,
,
473
,
474
.
475
.
476
"
,
,
-
.
-
477
,
,
478
.
,
479
?
,
-
,
,
-
480
-
"
.
481
.
482
-
,
,
-
483
.
-
,
484
,
485
.
486
,
487
,
:
488
.
489
-
,
-
,
-
,
490
,
491
:
.
,
492
.
493
-
.
494
-
.
495
,
.
,
,
496
.
497
,
,
498
;
;
499
:
500
-
,
501
:
502
,
-
-
.
503
-
;
504
.
,
505
,
.
506
,
,
507
.
508
.
509
"
,
,
-
510
,
.
-
.
-
511
.
-
512
!
513
:
"
,
514
"
.
,
515
,
,
,
,
516
.
,
517
"
.
518
,
519
,
,
520
.
,
521
,
,
.
522
,
:
523
-
.
524
-
,
.
525
.
526
"
,
-
,
-
527
.
,
:
"
528
"
,
,
529
"
.
530
:
531
,
.
532
"
-
.
533
,
,
534
.
,
535
,
,
?
"
536
.
537
,
,
538
.
,
,
539
,
.
540
-
!
-
.
541
"
"
,
-
,
542
,
.
543
,
544
.
,
,
545
,
.
546
-
,
,
,
-
547
,
-
,
548
,
,
,
549
,
,
550
.
551
,
552
:
,
553
.
,
554
,
555
:
556
-
?
?
557
,
,
,
558
,
,
:
559
-
,
,
,
560
.
561
,
562
,
,
563
.
564
-
?
?
-
,
565
:
566
-
,
,
!
567
;
568
569
.
570
-
?
?
-
,
,
571
.
572
-
.
573
,
-
.
-
574
,
,
,
575
,
,
576
.
577
,
,
:
578
,
,
579
;
,
580
,
.
581
"
,
-
.
-
,
582
!
"
583
-
?
-
584
.
585
-
,
586
,
,
587
.
588
-
?
589
-
.
590
,
,
:
591
-
592
.
593
594
.
,
:
595
,
;
596
,
.
.
597
-
,
,
-
,
,
-
598
,
,
599
.
,
.
600
.
.
.
601
,
602
:
603
,
,
604
.
,
605
:
606
-
,
607
,
608
.
,
609
,
,
610
,
,
611
,
,
612
,
613
.
614
,
,
,
,
615
:
,
616
,
,
617
-
,
618
.
619
"
!
!
-
.
-
-
620
,
,
,
.
621
,
,
,
,
622
.
,
623
,
624
.
?
-
625
.
-
,
:
"
626
?
"
,
627
:
628
-
,
,
?
629
-
,
,
-
630
.
631
,
632
.
633
"
,
-
,
-
634
,
.
.
.
635
,
"
.
636
,
637
"
"
638
.
639
"
,
-
,
-
,
640
"
.
,
.
641
,
-
.
642
-
,
-
,
-
643
!
644
,
;
645
,
:
646
-
,
,
647
.
648
-
!
-
,
,
649
:
650
-
,
!
651
,
.
652
-
?
!
-
,
.
653
-
?
?
654
-
!
,
655
.
656
.
657
,
658
659
.
660
"
,
-
,
-
.
661
.
662
663
"
.
664
;
665
,
,
666
.
:
667
"
!
"
668
"
,
-
,
,
-
669
.
,
670
,
.
,
671
.
.
.
672
,
,
.
-
673
,
,
674
.
.
.
"
675
-
,
676
,
-
;
677
,
,
,
,
,
,
678
,
679
,
-
,
.
680
.
"
,
-
,
-
.
681
?
"
.
682
,
,
683
;
,
684
.
685
686
;
687
,
,
688
.
689
-
?
-
,
690
.
691
-
,
,
,
-
,
692
-
.
693
,
694
,
,
695
.
,
696
.
697
-
,
,
.
698
-
-
.
-
699
,
700
.
-
-
701
-
.
,
,
702
?
703
-
,
,
-
704
.
-
.
.
705
,
,
706
.
707
:
;
708
.
709
,
:
710
-
,
,
711
:
-
-
.
-
712
,
713
,
:
714
-
-
,
-
?
715
;
,
716
,
:
717
-
,
718
,
719
,
720
,
,
721
,
722
.
723
-
?
-
-
?
!
-
,
724
,
.
725
-
,
-
,
726
.
-
-
-
,
-
,
-
727
,
,
-
,
,
728
,
729
,
730
.
731
.
732
-
?
-
.
-
!
733
!
734
:
735
-
,
736
.
,
,
737
,
-
-
.
,
738
,
,
-
,
739
.
740
;
741
,
,
-
742
.
743
,
,
,
744
,
745
.
"
-
746
-
"
.
747
"
,
-
,
-
748
"
.
749
,
.
750
:
751
.
,
752
,
753
:
"
,
754
"
.
,
755
.
:
756
.
,
757
,
.
758
,
,
-
759
.
760
-
!
-
,
.
761
;
762
,
,
763
.
764
-
,
-
,
-
,
765
,
;
766
;
,
,
,
767
(
,
768
)
:
"
,
,
769
,
.
,
770
"
.
771
,
,
772
,
,
,
773
.
774
-
!
-
,
.
775
,
,
776
,
;
777
,
778
,
779
,
780
.
781
,
,
782
,
.
783
.
,
,
784
,
785
.
,
,
786
,
-
;
787
788
.
789
,
,
790
:
791
,
.
792
"
!
.
.
,
793
,
.
.
.
,
794
.
795
.
.
.
:
796
.
,
,
797
?
,
798
,
-
,
,
799
.
.
.
800
;
,
.
.
.
801
,
802
,
-
:
.
,
803
,
!
:
804
,
,
805
.
.
!
.
.
"
806
.
;
807
,
;
,
,
,
808
.
,
809
.
810
-
,
-
.
811
.
812
-
,
-
,
-
,
813
,
(
)
.
814
.
,
,
815
.
816
:
"
817
!
"
-
.
818
,
,
,
819
,
,
,
,
:
820
-
-
,
-
!
821
,
822
.
,
823
.
.
824
-
-
;
825
.
826
,
.
"
"
827
,
.
828
;
;
829
,
,
;
,
830
,
.
831
;
832
,
-
.
833
-
!
?
-
.
-
834
.
,
.
835
-
.
,
.
.
.
836
-
,
.
837
;
838
839
,
.
840
"
"
.
,
841
.
842
-
,
843
,
-
.
844
-
,
845
,
.
846
-
,
-
.
-
,
847
.
-
848
?
849
-
-
.
850
-
.
851
,
.
852
.
,
;
853
,
,
854
;
,
,
855
,
,
,
856
,
,
.
857
,
858
,
859
,
,
860
,
,
861
,
,
.
862
863
,
,
864
,
-
865
:
866
867
-
-
868
869
.
870
871
-
,
,
872
,
-
,
873
.
-
874
,
-
.
875
,
876
"
-
877
-
"
,
,
878
.
879
"
;
,
880
,
"
.
881
.
882
883
,
.
884
-
(
*
)
,
-
,
-
885
.
886
,
,
,
.
887
,
888
;
,
,
:
889
-
,
,
-
,
890
,
891
-
,
.
892
,
,
,
893
.
,
894
,
-
.
895
,
896
,
.
897
,
-
898
:
,
899
,
,
900
,
,
,
901
.
902
903
,
.
,
904
,
.
905
,
,
;
906
,
907
.
908
,
909
;
910
.
911
,
-
912
,
:
913
.
914
,
,
915
-
,
916
917
.
,
,
918
,
;
,
919
.
,
920
,
,
921
,
922
.
923
:
,
924
,
,
,
925
,
,
926
;
,
927
,
.
928
,
-
929
.
,
930
:
,
.
931
-
!
-
,
932
,
933
.
-
?
934
-
,
.
935
-
?
936
-
.
937
-
?
938
-
,
-
,
939
.
940
-
,
-
,
941
.
-
!
.
942
-
,
-
943
,
.
-
944
?
945
-
,
,
-
,
.
-
946
-
947
,
,
948
:
,
.
949
,
.
950
-
,
-
:
-
"
,
951
,
,
952
,
,
,
953
,
954
,
,
955
,
,
956
,
957
"
.
.
958
,
,
,
,
959
:
960
-
:
"
,
961
,
,
962
,
,
963
,
964
"
.
,
-
,
-
:
,
965
?
,
966
967
,
968
.
,
.
.
969
,
970
.
971
.
972
.
973
.
974
-
975
.
,
,
976
,
.
,
977
,
,
,
,
978
.
979
,
,
,
980
,
,
,
981
;
,
982
,
,
983
.
984
:
985
,
,
"
,
986
"
.
987
.
988
,
989
.
990
991
.
,
992
.
993
-
,
994
.
995
.
996
997
;
998
,
,
,
999
,
-
,
1000