- Кучер вывалил нас, съезжая с плотины к берегу.
Опять настало молчание; чиновник бросал на путешественника свирепые
взгляды.
"Я попался, - думал Фабрицио, - сейчас он скажет, что, к глубокому
своему сожалению, долженсообщитьмненеприятноеизвестие:"Вы
арестованы". Всяческие безумные планы возникали в голове нашего героя,
который в эту минуту мыслил не очень логически. Он задумал, например,
бежать, заметив, что дверь открыта. "Сброшу с себя платье, кинусь в реку;
наверно, доплыву до другого берега. Будь что будет, только бы не
Шпильберг". Пока Фабрицио взвешивал шансы на успех такого замысла,
чиновник в упор смотрел на него; у обоих лица были весьма живописны.
Опасность делает человека рассудительного гениальным, - он, так сказать,
поднимается выше своего обычного уровня, а человеку с воображением
опасность внушает романтические планы - смелые, правда, но зачастую
нелепые.
Стоило бы понаблюдать, с каким возмущенным видом Фабрицио выдерживал
испытующий взгляд полицейского писца, носившего медные драгоценности:
"Если я убью его, - говорил себе Фабрицио, - меня приговорят к двадцати
годам каторги или к смертной казни, но все же это не так страшно, как
попасть в Шпильберг: на каждой ноге цепь в сто двадцать фунтов, а вся пища
- восемь унций хлеба в день, и это на целых двадцать лет, так что я выйду
оттуда в сорок четыре года".
Рассуждая таким образом, Фабрицио совсем позабыл, что он сжег свой
паспорт и, следовательно, полицейский чиновник никак не мог знать, что
перед ним мятежник Фабрицио дель Донго.
Герой наш, как видите, перетрусил изрядно и напугался бы еще больше,
знай он, какие мысли беспокоили полицейского писца. Человек этот был
приятелем Джилетти; легко представить себе, как он удивился, увидев
паспорт актера в чужих руках; первым его намерением было задержать
незнакомца, затем он подумал, что Джилетти, возможно, продал свой паспорт
этому красивому юноше, который, очевидно, что-то натворил в Парме. "Если я
арестую его, - думал он, - у Джилетти, пожалуй, будут неприятности;
откроется, что он продал свой паспорт; а с другой стороны, как мне самому
достанется от начальства, если узнают, что я,приятельДжилетти,
завизировал его паспорт, предъявленный каким-то посторонним человеком".
Писец встал, и, позевывая, сказал Фабрицио:
- Обождите, сударь.
И по обычаю полицейских добавил:
- Тут возникают кое-какие затруднения.
Фабрицио подумал:
"Сейчас возникнет вопрос о моем бегстве".
Действительно, чиновник вышел из канцелярии, не закрыв за собой дверь;
паспорт остался на еловом столе: "Опасность очевидна, - думал Фабрицио. -
Возьму сейчас паспорт и, не торопясь, пойду обратно через мост. Если
жандарм спросит меня почему, скажу, что я позабыл отметить паспорт у
полицейского комиссара в последнем селении Пармского государства". И
Фабрицио уже протянул руку за паспортом, но вдруг, к несказанному своему
удивлению, услышал, как чиновник с медной булавкой говорит кому-то:
- Ей-богу, сил больше нет, такая жарища, дышать нечем. Схожу в кофейню,
выпью чашечку кофе. Когда выкурите трубку, загляните в канцелярию, -
какой-то иностранец явился завизировать паспорт.
Фабрицио, крадучись, подошел к двери и очутился лицом к лицу с молодым
и смазливым писцом, который говорил сам с собой нараспев: "Ну что ж,
отметим паспорт и сделаем росчерк".
- Вы куда, сударь, желаете ехать?
- В Мантую, Венецию и Феррару.
- Прекрасно, Феррара, - повторил чиновник и, насвистывая, поставил на
паспорте штемпель, смазанный синими чернилами, быстро вписал в пробелах
слова: "Мантуя, Венеция, Феррара", затем повертел в воздухе рукой,
подписался и, обмакнув перо, медленно, с великим тщанием украсил подпись
росчерком. Фабрицио следил за всеми движениями пера; чиновник полюбовался
на свой росчерк, добавил к нему пять-шесть завитушек и, наконец, отдал
Фабрицио паспорт, весело сказав:
- Счастливого пути, сударь.
Фабрицио вышел на улицу, стараясь скрыть торопливость своих шагов, как
вдруг кто-то дотронулся до его плеча; он инстинктивно схватился за
рукоятку ножа и, не будь вокруг домов, пожалуй, поступил бы опрометчиво.
Человек, остановивший его, заметил этот испуг и сказал в виде извинения:
- Я вас три раза окликнул, сударь, вы не ответили. Есть у вас
что-нибудь предъявить к досмотру?
- Ничего, кроме носового платка. - Я иду совсем недалеко, поохотиться в
поместье родственников.
Фабрицио пришел бы в полное замешательство, если б его спросили фамилию
этих родственников. От палящей жары и волнения он обливался потом и весь
вымок, как будто упал в По. "Для столкновений с актерами у меня хватает
мужества, но писцы, любители медных драгоценностей, меня подавляют. На эту
тему я сочиню комический сонет для герцогини".
Войдя в Казаль-Маджоре, Фабрицио свернул вправо, на какую-то грязную
улицу, спускавшуюся к берегу По. "Мне очень нужна помощь Бахуса и Цереры,
- подумал он и направился к дому, над дверью которого висел на палке серый
лоскут с надписью: "Траттория". У входа чуть не до земли свисала грубая
холстина, натянутая на два тонких обруча и защищавшая тратторию от
знойных, отвесных лучей солнца. Полураздетая и очень красивая хозяйка
встретила гостявесьмаприветливо,чтодоставилоемуживейшее
удовольствие; он поспешил сообщить, что умирает с голоду. Пока хозяйка
готовила ему завтрак, вошел мужчина лет тридцати;войдя,онне
поздоровался и уселся на скамью по-домашнему. Вдруг он вскочил и обратился
к Фабрицио:
- Eccelenza la riverisco (Мое почтение, ваше сиятельство).
Фабрицио был очень весел в эту минуту, и вместо мрачного раздумья его
охватил смех; он ответил:
- Черт побери! Откуда ты знаешь мое сиятельство?
- Как, ваше сиятельство! Вы не узнали меня? Я - Лодовико, служил в
кучерах у герцогини Сансеверина. Но в усадьбе Сакка, куда мы ездили каждое
лето, я всегда хворал лихорадкой, и вот я попросил герцогиню дать мне
отставку с пенсией и бросил службу. Теперь я богач: самое большее я мог
рассчитывать на двенадцать экю в год, а герцогиня мне назначила пенсию в
двадцать четыре экю; она сказала, что мне надо иметь досуг для сочинения
сонетов, - я ведь поэт, пишу на народном наречии. А граф сказал, что если
когда-нибудь со мной случится беда, то я могу обратиться к нему. Я имел
честь везти вас, монсиньор, один перегон, когда вы, как добрый христианин,
ездили на богомолье в Веллейскую обитель.
Фабрицио всмотрелся в этого человека и с трудом узнал его: в доме
герцогини он был одним из самых франтоватых кучеров; теперь же он называл
себя богачом, а весь его костюм состоял из рваной рубашки толстого холста
и холщовых штанов, некогда выкрашенных в черный цвет и едва доходивших ему
до колен; наряд этот дополняли грубые башмаки и дрянная шляпа; вдобавок
он, видимо, недели две не брился. Уничтожая яичницу, Фабрицио вел с ним
разговор, как с равным; по всей видимости, Лодовико был возлюбленным
хозяйки. Быстро покончив с завтраком, Фабрицио шепнул ему:
- Мне надо сказать вам два слова.
- Ваше сиятельство, вы можете свободно говорить при хозяйке; она,
право, славная женщина, - заметил с нежным видом Лодовико.
- Ну, хорошо. Друзья мои, - начал Фабрицио без малейшего колебания. - Я
попал в беду, и мне нужна ваша помощь. Мое дело совсем не политическое, я
просто-напросто убил человека, который пытался застрелить меня за то, что
я разговаривал с его любовницей.
- Ах, бедненький! - воскликнула хозяйка.
- Ваше сиятельство, положитесь на меня! - воскликнул кучер, и глаза его
загорелись пылкой преданностью. - Куда же вы решили бежать,ваше
сиятельство?
- В Феррару. Паспорт у меня есть, но я не хотел бы вступать в разговоры
с жандармами; может быть, им все уже известно.
- Когда вы ухлопали того человека?
- Нынче утром, в шесть часов.
- Не запачкано ли у вас платье кровью, ваше сиятельство? - спросила
хозяйка.
- Я сразу подумал об этом, - заметил бывший кучер. - Да и сукно-то на
вас уж очень тонкое, такую одежду не часто встретишь в наших деревнях, -
она вызовет любопытство. Я схожу к еврею, куплю для вас платье. Вы, ваше
сиятельство, почти одного роста со мною, только потоньше будете.
- Ради бога, не величайте меня "сиятельством", - это может привлечь
внимание.
- Слушаюсь, ваше сиятельство, - ответил кучер, выходя из траттории.
- Погодите, погодите! - крикнул Фабрицио. - А деньги? Вернитесь!
- Зачем вы говорите о деньгах?! - сказала хозяйка. - У него есть
шестьдесят семь экю, и все они к услугам вашего сиятельства. У меня у
самой наберется около сорока экю, - добавила она, понизив голос, - и я от
всего сердца предлагаю их вам. Когда что-нибудь такое приключится, не
всегда у человека при себе бывают деньги.
Войдя в тратторию, Фабрицио из-за жары снял с себя редингот.
- А вот такой жилет, какой на вас, может доставить нам неприятности,
если кто-нибудь войдет сюда. Превосходное -английское пике-. На него
всякий обратит внимание.
И хозяйка дала нашему беглецу черный холщовый жилет своего мужа. Через
внутреннюю дверь в тратторию вошел высокий и щеголеватый молодой человек.
- Это мой муж, - заметила хозяйка. - Пьетро-Антонио, - сказала она
мужу, - наш гость - друг Лодовико. Нынче утром с ним случилось несчастье
на том берегу реки. Он хочет бежать в Феррару.
- Ладно. Мы переправим его, - ответил муж весьма учтивым тоном. - У
Карло-Джузеппе есть лодка.
Так же просто, как мы рассказали о страхе нашего героя в полицейской
канцелярии у конца моста, признаемся и в другой его слабости: у него слезы
выступили на глазах, - так растрогала его необычайная отзывчивость,
которую он встретил у этих крестьян; он подумал также о широкой натуре
своей тетки; ему хотелось озолотить этих славных людей.
Вернулся Лодовико с большим узлом в руках.
- Значит, прощай, дружок? - благодушно спросил у него муж.
- Не в том дело! - весьма встревоженным тоном ответил Лодовико. - О
вас, ваше сиятельство, уже начинают судачить. Люди видели, как вы свернули
с главной улицы в наш vicolo [переулок (итал.)] и при этом озирались, -
заметно было, что вы хотите скрыться.
- Скорее! Подымитесь в спальню, - сказал муж.
В спальне, очень просторной и красивой комнате, где в обоих окнах
вместо стекол был натянут небеленый холст, стояли четыре огромных кровати,
каждая шести футов ширины и высотою в пять футов.
- Скорей, скорей! - торопил Лодовико. - У нас тут есть один наглец
жандарм, недавно назначенный; он вздумал приударить за той хорошенькой
бабенкой, которую вы видели внизу, а я его предупредил, что он может
нарваться на пулю, когда отправится в обход по дорогам. Если этот пес
услышит про ваше сиятельство, он захочет нам насолить и постарается вас
арестовать здесь, чтобы про тратторию Теодолины пошла дурная слава.
- Эге! этот бродяга, значит, защищался? - заметил Лодовико, увидев
пятна крови, пропитавшей рубашку Фабрицио и платки, которыми перетянуты
были раны. - Вас арестуют! Улик для этого в сто раз больше, чем надо. А я
не купил рубашки!..
Он без всяких церемоний открыл шкаф, достал одну из рубашек хозяина, и
вскоре Фабрицио был уже одет, как зажиточный крестьянин. Лодовико снял
висевшую на гвозде рыбачью сетку, положил платье Фабрицио в корзинку для
рыбы, бегом спустился с лестницы и быстро вышел через заднюю дверь.
Фабрицио следовал за ним.
- Теодолина! - крикнул Лодовико, проходя мимо траттории. - Прибери то,
что осталось наверху. Мы будем ждать в ивняке, а ты, Пьетро-Антонио,
поскорее пошли нам лодку. Скажи: заплатят хорошо.
Лодовико заставил Фабрицио перебраться по меньшей мере через двадцать
канав; через самые широкие из них были перекинуты длинные, гнувшиеся под
ногами доски; пройдя по таким мосткам вслед за Фабрицио, Лодовико убирал
их. Одолев последнюю канаву, Лодовико с особым удовольствием вытянул
доску.
- Теперь передохнем, - сказал он. - Этому паршивцу жандарму придется
пробежать больше двух лье, чтобы поймать ваше сиятельство. Как вы
побледнели! - сказал он, взглянув на Фабрицио. - Хорошо, что я захватил с
собой бутылочку водки.
- Да, это очень кстати: рана в бедре уже дает себя чувствовать, и к
тому же я изрядно перетрусил в полиции, у конца мост-а.
- Ну еще бы! - сказал Лодовико. - Ведь у вас вся рубашка окровавлена!
Удивительно, как это вы решились говорить с полицейскими! А в ранах я
понимаю толк. Я вас проведу в одно прохладное местечко, и вы поспите
часок; за нами туда приедут в лодке, если только удастся раздобыть ее. А
если не удастся, вы немного отдохнете, и мы еще пройдем пешочком два лье
до мельницы, а там уж мне дадут лодку. Вы, ваше сиятельство, куда ученее
меня... Герцогиня будет в отчаянии, когда узнает об этом несчастье: ей
скажут, что вы смертельно ранены, да, может быть, станут еще говорить, что
вы предательски убили того человека. Маркиза Раверси, понятно, постарается
распустить дурные слухи, чтобы огорчить вашу тетушку. Не напишете ли вы
герцогине письмо, ваше сиятельство?
- А как его доставить?
- На той мельнице, куда мы пойдем, батраки зарабатывают двенадцать су в
день. За полтора дня можно дойти до Пармы, - значит, за такой путь надо
посыльному заплатить четыре франка и два франка за то, что башмаки
истреплет, - стало быть, шесть франков, если пошлет с поручением человек
бедный вроде меня, а раз это для знатного господина, надо дать двенадцать
франков.
Когда добрались до места отдыха, в прохладной тени густого ивняка и
ольхи, Лодовико проделал еще часовой путь, чтобы достать чернил и бумаги.
- Боже мой, как здесь хорошо! - воскликнул Фабрицио. - Прощай, моя
карьера! Я никогда не буду архиепископом.
Возвратившись, Лодовико увидел, что Фабрицио спит глубоким сном, и не
стал его будить. Лодка прибыла только на закате; Лодовико издали ее
завидел, разбудил Фабрицио, и тот написал два письма.
- Ваше сиятельство, - робко сказал Лодовико, - вы куда ученее меня, и,
боюсь, в глубине души вы будете недовольны, если я скажу вам еще
кое-что...
- Я не такой дурак, как вы думаете, - ответил Фабрицио. - Что бы вы ни
сказали, вы всегда будете в моих глазах верным слугой моей тетушки и
человеком, который сделал все возможное, чтобы выручить меня из большой
беды.
Немало понадобилось заверений, чтобы ободрить Лодовико, а когда он,
наконец, отважился заговорить,тоначалсдлинноговступления,
затянувшегося минут на пять. Фабрицио стал уже терять терпение, но затем
подумал: "Кто тут виноват? Мы сами. Этот кучер, сидевший на козлах,
прекрасно видел наше тщеславие". Преданность все же заставила Лодовико
высказаться откровенно.
- Маркиза Раверси не пожалела бы никаких денег, лишь бы перехватить те
два письма, которые вы пошлете в Парму. Они написаны вами собственноручно
и, следовательно, являются юридическими уликами против вас. Вы, ваше
сиятельство, пожалуй, сочтете мое предложение нескромным любопытством и,
может быть, постыдитесь утруждать герцогиню, чтобы она разбирала мой
корявый кучерский почерк, но все-таки забота о вашейбезопасности
побуждает меня спросить вас, хотя вы, возможно, сочтете это дерзостью: не
пожелаете ли вы, ваше сиятельство, продиктовать мне эти два письма? Тогда
только я один окажусь под подозрением, а для меня это не страшно, - в
случае нужды я скажу, что вы появились передо мною в поле с роговой
чернильницей в одной руке, с пистолетом - в другой и принудили меня
писать.
- Дайте мне вашу руку, дорогой Лодовико! - воскликнул Фабрицио. - А
чтобы доказать вам, что я не хочу таиться от такого друга, как вы, вот вам
оба письма, - возьмите и перепишите их.
Лодовико высоко оценил такой знак доверия и был очень им тронут, но,
переписав несколько строк, заметил, что лодка быстро плывет по реке.
- Я скорее напишу, - сказал он Фабрицио, - если вы, ваше сиятельство,
потрудитесь диктовать мне.
Когда письма были закончены, Фабрицио поставил в последней строке
одного письма букву "А", в другом - "Б", затем на маленьком клочке бумаги
написал по-французски: "Верьте А и Б" и скомкал его. Посланный должен был
тщательно спрятать в своей одежде эту бумажку.
Лодка подплыла ближе, слышны были голоса; Лодовико окликнул гребцов,
назвав их чужими именами; они не ответили, но, проплыв туазов (*69) на
пятьсот дальше, причалили к берегу, опасливо озираясь, не видит ли их
какой-нибудь таможенник.
- Я в вашем распоряжении, - сказал Лодовико, обращаясь к Фабрицио. -
Желаете, я сам отнесу письма в Парму, а желаете - провожу вас до Феррары?
- Проводите меня до Феррары. Я не смел просить вас о такой "услуге.
Ведь когда мы высадимся на берег, надо постараться войти в город, не
предъявляя паспорта. Признаюсь вам, что мнечрезвычайнонеприятно
путешествовать под именем Джилетти, а я не знаю, кто, кроме вас, мог бы
купить для меня другой паспорт.
- Что же вы не сказали об этом в Казаль-Маджоре? Я знаю одного шпиона,
он продал бы мне превосходный паспорт и недорого: франков за сорок, за
пятьдесят.
Из двух гребцов, пригнавших лодку, один родился на правом берегу По и,
следовательно, не нуждался в заграничном паспорте для путешествия в Парму,
- он взялся отнести письма. Лодовико, умевший грести, заявил, что сядет на
весла с его товарищем и благополучно доведет лодку.
- В низовьях По нам попадутся вооруженные полицейские баркасы, но я
сумею ускользнуть от них.
Более десяти раз приходилось им прятаться меж маленьких плоских
островков, в зарослях ивняка. Три раза вылезали на берег, выжидая, пока
пройдет караван пустых баржей под надзором полицейских судов. Лодовико
воспользовался этими долгими минутами досуга и прочел Фабрицио несколько
своих сонетов. Чувства в них были искренние, но как будто не могли
пробиться сквозь слова и теряли всю свою силу, - не стоило труда облекать
их в стихи; странно, что этот бывший кучер, отличавшийся пылкими страстями
и самобытным восприятием жизни, становился холодным и заурядным, когда
брался за перо. "А в светском обществе мы видим обратное, - думал
Фабрицио, - в нем теперь все умеют выразить в изысканной форме, но сердцу
нечего сказать". Он понял, что может доставить этому преданному слуге
великое удовольствие, исправив грамматические ошибки в его сонетах.
- Надо мной смеются, когда я показываю кому-нибудь свою тетрадку, -
сказал Лодовико. - Но есливы,вашесиятельство,соблаговолите
продиктовать мне по буквам трудные слова, завистникам не к чему будет
придраться: грамматика не создает таланта.
Только на третьи сутки ночью Фабрицио вполне благополучно высадился в
ольховой рощице, не доехав одного лье до Понте-Лаго-Оскуро. Весь следующий
день он прятался в коноплянике, а Лодовико один отправился в Феррару; там
он снял небольшую комнатку у бедного еврея, который сразу понял, что тут
можно хорошо заработать, если держать язык за зубами. В сумерках Фабрицио
въехал в Феррару верхом на крестьянской лошадке, - пешком он идти не мог:
солнце напекло ему голову на реке, рана у бедра и рана в плече, которое
Джилетти проткнул ему шпагой в начале поединка, воспалились и вызвали
лихорадку.
12
Еврей, хозяин квартиры, разыскал надежного хирурга, и тот, сообразив
тоже, как здесь можно поживиться, сказал Лодовико, что -по долгу совести-
обязан сообщить полиции о ранах молодого человека, которого Лодовико
именует своим братом.
- Закон ясен, - добавил хирург. - Совершенно очевидно, что ваш брат не
мог сам себя ранить, как он рассказывает, упав будто бы с лестницы в ту
минуту, когда у него в руке был раскрытый нож.
Лодовико холодно ответил совестливому хирургу, что если тот послушается
велений своей совести, то, прежде чем покинуть Феррару, он, Лодовико,
будет иметь честь своей собственной рукой показать на нем действие
раскрытого ножа. Когда он сообщил Фабрицио об этой беседе, тот разбранил
его. Однако надо было бежать, не теряя ни минуты. Лодовико сказал еврею,
что больному полезно будет подышать свежим воздухом, сходил за экипажем, и
друзья покинули этот дом навсегда.
Читатель, вероятно, найдет слишком длинным рассказ о всевозможных
уловках, к которым вынуждало отсутствие паспорта: такого рода беспокойства
во Франции уже нет, но в Италии, особенно у берегов По, только и речи, что
о паспортах. Беспрепятственно выехав из Феррары, как будто на прогулку,
Лодовико отпустил экипаж, вернулся затем в город через другие ворота и
приехал за Фабрицио в седиоле, которую нанял для путешествия на двенадцать
лье. Неподалеку от Болоньи друзья приказали кучеру выбраться проселками на
ту дорогу, что ведет в Болонью из Флоренции. Ночь они провели в самой
убогой харчевне, какую удалось им отыскать, а наутро Фабрицио почувствовал
себя в силах немного пройти пешком, и они вошли в Болонью, как будто
возвращаясь с прогулки. Паспорт Джилетти они сожгли: смерть актера,
несомненно, уже стала известна, и менее опасно было оказаться под арестом
за отсутствие паспорта, чем за предъявление паспорта убитого человека.
Лодовико знал в Болонье двух-трех слуг из богатых домов и отправился на
разведку. Он рассказал им, что пришел из Флоренции, что дорогой его
младший брат, которого он взял с собой, задержался в харчевне, не желая
вставать с постели до рассвета, и пообещал встретиться с Лодовико в
деревне, где тот намеревался отдохнуть в самые жаркие часы дня. Прождав
понапрасну брата, Лодовико решил пойти обратно и нашел его замертво
лежащим на дороге: какие-то люди, затеяв с ним ссору, ударили его камнем,
изранили кинжалом и вдобавок ограбили. Брат - красивый малый, умеет
править лошадьми и чистить их, знает грамоте; ему очень хочется поступить
на место в какой-нибудь хороший дом. Лодовико намеревался, в случае нужды,
добавить, что, когда брат упал, грабители убежали и захватили с собой
котомку, где лежало белье и паспорта обоих братьев.
Прибыв в Болонью, Фабрицио почувствовал сильную усталость, но не
осмелился явиться без паспорта в гостиницу и вошел в громадную церковь
Сан-Петроне. Там была восхитительная прохлада; вскоре он совсем ожил.
"Неблагодарный я, - подумал он, - зашел в церковь посидеть, точно в
кофейню!" Он бросился на колени и горячо возблагодарил бога за явное
покровительство сопутствовавшее ему с той минуты, как он, на беду свою,
убил Джилетти. До сих пор он еще с трепетом вспоминал, какая опасность
угрожала ему, если б его узнали в полицейской канцелярии Казаль-Маджоре.
"У писаря в глазах было столько недоверия, - думал Фабрицио, - он трижды
перечел мой паспорт, и как же это он не заметил, что мой рост вовсе не
пять футов десять дюймов, что мне не тридцать девять лет, и лицо у меня не
изрыто оспой? Как я должен благодарить тебя, господи! А я не поспешил
повергнуть к твоим стопам свое ничтожество! Гордец, - я воображал, что
лишь благодаря суетному рассудку человеческому мне удалось избегнуть
Шпильберга, уже готового поглотить меня!"
Больше часа он с крайним умилением предавался мыслям о беспредельном
милосердии божием и не слышал, как подошел Лодовико и встал перед ним.
Наконец, Фабрицио отвел от лица руки, поднял голову, и верный слуга
увидел, что по щекам его текут слезы.
- Придите через час, - довольно резко сказал ему Фабрицио.
Ради его благочестия Лодовико простил такой тон.
Фабрицио несколько раз прочел все семь покаянных псалмов, которые знал
наизусть, и подолгу задумывался над теми словами, какие, казалось ему,
имели отношение к новым обстоятельствам его жизни. За многое он просил у
бога прощения, но замечательно следующее: ему и в голову не пришло
причислить к своим грехам намерение стать архиепископом, основанное лишь
на том, что граф Моска, премьер-министр, считает этот сан и пышное
существование, обеспечиваемое им, подобающими для племянника герцогини.
Правда, Фабрицио не так уж жаждал достигнуть этого положения, но, все же
думал о нем, как думал бы о министерском портфеле или о генеральском чине.
У него и в мыслях не было, что участие в этих планах герцогини прежде
всего затрагивает его совесть.Тутсказаласьудивительнаячерта
религиозности, привитой ему наставлениями миланских иезуитов.Такая
религиозность -лишает смелости задумываться над чем-либо неуказанным- и
особенно запрещает -самоанализ- как страшнейший грех, ибо это первый шаг к
протестантству. Чтобы знать, в чем ты повинен, надо спросить о том
духовника или прочесть список грехов, напечатанных в книге, именуемой
"Приуготовление к таинству покаяния". Фабрицио знал наизусть весь этот
список, составленный по-латыни, ибо зубрил его в Неаполитанской духовной
академии. И теперь, перебирая этот перечень и дойдя до рубрики "убийство",
он сокрушенно каялся перед богом в том, что убил человека, правда не
преднамеренно, а защищая свою жизнь. Но различные пункты, трактующие о
грехе -симонии- (приобретение церковных должностей за деньги), он пробежал
без всякого внимания. Если бы ему предложили уплатить сто экю за должность
главного викария архиепископа Пармского, он с ужасом отверг бы такую
мысль, но, хотя он был неглуп и, главное, не лишен логичности в своих
суждениях, ему ни разу не пришло на ум, что влияние графа Моска,
употребленное в его пользу, тоже является симонией. Вот вам плоды
воспитания, которое дают иезуиты: они приучают не замечать явлений, ясных
как день. Француз, выросший в атмосфере корысти и парижской иронии, мог бы
без преувеличения счесть Фабрицио лицемером, в то время как наш герой с
величайшей искренностью и глубоким умилением открывал всю душу господу
богу.
Фабрицио вышел из церкви, лишь когда почувствовал себя готовым к
исповеди, намереваясь исповедаться на следующий день. Лодовико поджидал
его, сидя на ступеньках каменного перестиля, который возвышался на площади
перед фасадом церкви Сан-Петроне. Как после сильнойгрозывоздух
становится чище, так и на душе Фабрицио было спокойно, радостно, она
словно освежилась.
- Мне сейчас гораздо лучше, я почти не чувствую своих ран, - сказал он,
подойдя к Лодовико. - Но прежде всего я должен попросить у вас прощения за
то, что сердито ответил вам, когда вы заговорили со мной в церкви. Я тогда
беседовал со своей совестью. Ну что, как идут наши дела?
- Отлично. Я снял квартиру, правда, не очень подходящую для вашего
сиятельства - у жены моего приятеля, но хозяйка хорошенькая и, к тому же,
дружит с одним из главных агентов здешней полиции. Завтра я пойду заявить,
что у нас украли паспорта, и это заявление будет принято благожелательно;
только придется уплатить за доставку письма, в котором полиция сделает в
Казаль-Маджоре запрос, проживает ли в тойобщиненекийЛодовико
Сан-Микели, у коего есть брат по имени Фабрицио, состоящий на службе у
герцогини Сансеверина в Парме. Все улажено, siamo a cavallo (итальянская
поговорка, означающая: "Мы спасены").
Фабрицио сразу стал очень серьезным; попросив Лодовико подождать
минутку, он почти бегом направился в церковь, а лишь только вошел в нее,
бросился на колени и смиренно облобызал каменные плиты: "Ведь это чудо,
господи! - шептал он со слезами на глазах. - Едва ты увидел, что душа моя
вернулась на стезю долга, ты спас меня. Боже великий, может статься, что
когда-нибудь меня убьют в схватке, вспомни в смертную мою минуту о том,
что сейчас переполняет мне душу!" И в порыве живейшей радости Фабрицио
вновь прочел все семь покаянных псалмов. Перед тем как уйти из церкви, он
подошел к старухе, сидевшей перед большим образом мадонны возле железного
треугольника с высокой железной подставкой; покраямтреугольника
вертикально торчали острия, на которые богомольцы ставили свечи перед
прославленной мадонной Чимабуэ (*70). Когда Фабрицио подошел, горело
только семь свечей, - он отметил в памяти это обстоятельство, решив
поразмыслить о нем на досуге.
- Сколько стоят свечки? - спросил он у старухи.
- Два байокко за штуку.
В самом деле, свечки были не толще гусиного пера и длиной меньше фута.
- Сколько еще можно поставить свечек на этом треугольнике?
- Шестьдесят три, - ведь семь уже горят.
"Ага! - воскликнул про себя Фабрицио. - Шестьдесят три да семь - всего,
значит, семьдесят, - тоже надо запомнить".
Он заплатил за свечи, сам поставил и зажег семь первых, затем встал на
колени, положил земной поклон и, поднимаясь, сказал старухе:
- Это благодарность за милость божию.
- Я умираю от голода, - сказал Фабрицио, подойдя к Лодовико.
- В таверну никак нельзя заходить. Пойдемте на квартиру. Хозяйка купит
нам что-нибудь для завтрака; она, понятно, украдет двадцать су, зато
усерднее будет служить новому своему постояльцу.
- Значит, мне еще лишний час придется мучиться от голода? - сказал
Фабрицио, засмеявшись с детской беспечностью, и зашел в кабачок около
церкви Сан-Петрона.
Сев за столик, он, к крайнему своему удивлению, увидел за соседним
столиком Пепе, старшего лакея своей тетушки, того самого, который когда-то
приезжал в Женеву встречать его. Фабрицио знаком велел ему молчать, быстро
позавтракал и, блаженно улыбаясь, встал. Пепе последовал за ним. В третий
раз наш герой вошел в церковь Сан-Петроне. Из деликатности Лодовико
остался на площади и, неторопливо прогуливаясь, поджидал их.
- Ах, господи! Монсиньор, как ваши раны? Герцогиня страшно беспокоится.
Первый день она думала, что вас убили и бросили на каком-нибудь островке
По. Я сейчас же пошлю к ней нарочного. Я разыскиваю вас уже шесть дней;
три дня провел в Ферраре, обегал все гостиницы.
- Вы привезли мне паспорт?
- Целых три, ваше сиятельство: один со всеми вашими именами и титулами,
второй только с вашим именем, а третий с вымышленным именем: Джузеппе
Босси; в каждом паспорте указано два маршрута, и вы, ваше сиятельство,
можете сказать, что прибыли из Флоренции или из Модены, как захотите.
Только вам надо сперва прогуляться за город. Графу будет приятно, если вы
пожелаете остановиться в гостинице "Пилигрим", - хозяин ему приятель.
Фабрицио, как будто случайно, повернул в правый придел и дошел до того
места, где горели поставленные им свечи; взгляд его устремился на мадонну
Чимабуэ. Затем он сказал Пепе, опустившись на колени:
- Я хочу возблагодарить господа.
Пепе последовал его примеру.
Выйдя из церкви, Пепе заметил, что Фабрицио дал золотой первому нищему,
попросившему у него милостыни. Нищий так громогласно изливалсвою
благодарность, что к щедрому благодетелю бросился целый рой нищих самого
разнообразного вида, обычно украшающих площадь Сан-Петроне. Все хотели
получить свою долю из наполеондора. Женщины, отчаявшись пробиться в
свалке, происходившей вокруг обладателя золотой монеты, ринулиськ
Фабрицио, кричали, требовали, чтобы он подтвердил свое намерение разделить
наполеондор между всеми бедняками божьими. Пепе, размахивая тростью с
золотым набалдашником, приказал им оставить его сиятельство в покое.
- А-а! Ваше сиятельство! - завопили женщины еще пронзительней. - И нам
подайте! Подайте бедным женщинам наполеондор!
Фабрицио ускорил шаг, а за ним с криками следовали по пятам нищие,
мужчины и женщины, собравшиеся со всех улиц; казалось, происходит бунт.
Вся эта ужасающе грязная и весьма напористая толпаорала:"Ваше
сиятельство!"
Фабрицио с большим трудом выбрался из давки: эта сцена вернула его
воображение с небес на землю. "Поделом мне, - думал он, - зачем было
связываться с чернью?"
Две женщины преследовали его до Сарагосских ворот, через которые он
вышел из города, но тут Пепе, наконец, остановил их, серьезно пригрозив им
тростью и бросив несколько монет. Фабрицио поднялся на живописный холм
Сан-Микеле-ин-Боско,обогнулчастьпредместья,расположенногоза
городскими укреплениями, и свернул на тропинку, которая через пятьсот
шагов вывела его на Флорентийскую дорогу; затем он возвратился по этой
дороге в город и с важным видом предъявил полицейскому писцу паспорт, в
котором весьма точно указаны были все его приметы. Паспорт был на имя
Джузеппе Босси, студента богословского факультета. Фабрицио заметил в
правом углу паспорта красное чернильноепятнышко,будтослучайно
посаженную кляксу. Через два часа за ним уже ходил по пятам шпион: ведь
спутник Фабрицио назвал его перед толпой нищих на площади Сан-Петроне
"ваше сиятельство", а в паспорте не указывалось никаких титулов, дающих
основание слугам именовать его "сиятельством".
Фабрицио заметил шпиона, но это только рассмешило его, - он уже не
думал ни о полиции, ни о паспортах и забавлялся всем, как ребенок. Пепе
было приказано остаться при нем, но, видя, как Фабрицио доволен Лодовико,
он предпочел сам доставить герцогине приятные вести. Фабрицио написал два
длиннейших письма двум своим дорогим друзьям, затем ему пришла в голову
мысль написать и почтенномуархиепископуЛандриани.Письмоэто,
содержавшее точный рассказ о поединке с Джилетти, произвело чудесное
действие. Добрый архиепископ весьма былрастрогани,разумеется,
отправился во дворец, чтобы прочесть его принцу, который соблаговолил
выслушать все письмо: ему было любопытно узнать, как этот молодой
"монсиньор" выворачивается, оправдываясь в стольужасномубийстве.
Многочисленные друзья маркизы Раверси сумели внушить принцу, как и всей
Парме, уверенность, что Фабрицио призвал себе на помощь двадцать -
тридцать крестьян, чтобы убить какого-то жалкого актера, дерзнувшего
оспаривать у него молоденькую Мариетту. При дворах деспотов всякий ловкий
интриган расправляется с истиной так же, как в Париже расправляется с нею
мода.
- Что за черт! - сказал принц архиепископу. - Такие штуки можно делать
чужими руками, но делать их самому просто неприлично. Да и таких
скоморохов, как Джилетти, не убивают - их покупают.
Фабрицио не подозревал, что происходит в Парме. А там по существу
вопрос стоял так: повлечет ли за собой смерть актера, зарабатывавшего при
жизни тридцать два франка в месяц, падение крайне правого министерства и
главы его - графа Моска.
Узнав о смерти Джилетти, принц, уязвленный независимым поведением
герцогини, приказал главному фискалу Расси повести процесс так же, как
вели их против либералов. Фабрицио полагал, что знатный человек стоит выше
закона, но он не знал, что в тех странах, где высокородные люди никогда не
подвергаются карам закона, интрига всесильна даже против них. Фабрицио
часто говорил Лодовико, что полная его невиновность скоро будет признана
официально, и уверенность его исходила из того, что он действительно не
был виновен. И вот однажды Лодовико возразил ему:
- Ваше сиятельство, я не понимаю вас! Вы человек такой умный, такой
ученый... для чего же вы все это говорите мне? Ведь я ваш верный слуга.
Напрасно вы так осторожны со мной, ваше сиятельство. Такие слова надо
говорить публично или на суде.
"Этот человек считает меня убийцей и все же любит меня по-прежнему", -
подумал Фабрицио, ошеломленный таким открытием.
Через три дня после отъезда Пепе он, к великому своему удивлению,
получил огромный пакет с печатью на шелковом шнурке, как во времена
Людовика XIV, адресованный -его преосвященству монсиньору Фабрицио дель
Донго, главному викарию Пармской епархии, канонику- и т.д. "Неужели эти
титулы все еще относятся ко мне?" - подумал он с усмешкой.
Послание архиепископа Ландриани было образцом логики и ясности, в нем
не меньше, чем на девятнадцати страницах большого формата, превосходно
излагалось все, что произошло в Парме в связи со смертью Джилетти.
"Ежели бы французская армия под командой маршала Нея подошла к городу,
это не произвело бы большего впечатления, - писал ему добрый архиепископ.
- За исключением герцогини и меня, возлюбленный сын мой, все уверены, что
вы дозволили себе убить скомороха Джилетти. Буде такое несчастье и
случилось с вами, подобные истории всегда можно с легкостью замять при
помощи двухсот луидоров и шестимесячного путешествия; но Раверси хочет
воспользоваться случаем, чтобы сбросить графа Моска. В обществе вас
осуждают не за ужасный грех убийства, но всего лишь -за неловкость- или,
вернее, за дерзкое нежелание прибегнуть к услугам bulo (то есть своего
рода наемного бреттера). Я передаю вам суть, явствующую из речей, какие
слышу вокруг себя. Со времени этого несчастья, о котором я не устану
скорбеть, я ежедневно бываю в трех самых влиятельных домах нашего города,
дабы иметь возможность при случае защитить вас. И, быть может, никогда еще
не находил себе более достойного применения малый дар слова, ниспосланный
мне небом".
Пелена спала с глаз Фабрицио; герцогиня в своих многочисленных письмах,
преисполненных сердечных излияний, ни разу не удосужилась рассказать ему о
происходящих событиях. Она клялась, что навсегда покинет Парму, если он
вскоре не вернется туда триумфатором. "Граф сделает для тебя все, что в
силах человеческих, - писала она в письме, приложенном к посланию
архиепископа. - Что же касается меня, то из-за твоих замечательных
похождений мой характер совершенно изменился: я теперь скупа, как банкир
Томбоне; я рассчитала всех рабочих и более того - продиктовала графу опись
моего состояния, и оно оказалось менее значительным, чем я думала. После
смерти графа Пьетранера, чудесного человека, - к слову сказать, тебе,
скорее, следовало бы отомстить за него,чемсражатьсястаким
ничтожеством, как Джилетти, - у меня осталась рента в тысячу двести
франков и долгов на пять тысяч; между прочим, помнится, у меня было
тридцать пар белых атласных туфель, выписанных из Парижа, но только одна
пара башмаков для улицы. Знаешь, я почти уже решила взять те триста тысяч
франков, что мне оставил герцог, а прежде я хотела на эти деньги
воздвигнуть ему великолепную гробницу. Кстати, главный твой враг, вернее
мой враг, - маркиза Раверси. Если ты скучаешь в Болонье, скажи лишь слово,
- я приеду повидаться с тобою. Посылаю тебе еще четыре векселя" и т.д. и
т.д.
Герцогиня ни слова не писала Фабрицио, какое мнение составилось в Парме
о его деле: прежде всего она хотела его утешить, а кроме того, считала,
что смерть столь презренного существа, как Джилетти, не большая важность и
не может быть поставлена в упрек носителю имени дель Донго. "Сколько
всяких Джилетти наши предки отправили на тот свет, - говорила она графу, -
и никому в голову не приходило укорять их за это".
Итак, Фабрицио был крайне удивлен, впервые представив себе истинное
положение вещей; он принялся изучать письмо архиепископа; к несчастью, и
сам архиепископ считал его более осведомленным, чемэтобылов
действительности. Фабрицио понял, что торжество маркизы Раверси основано
главным образом на невозможности найти свидетелей - очевидцев рокового
поединка. Камердинер, который первым доставил в Парму вести о нем, во
время схватки находился в таверне деревни Сангинья; Мариетта и старуха,
состоявшая при ней в роли мамаши, исчезли, а кучера, который их вез,
маркиза подкупила, и он давал убийственные показания.
"Хотя следствие окружено глубочайшей тайной, - писал добрый архиепископ
своим цицероновским стилем (*71), - и руководит им главный фискал Расси, о
котором единственно лишь милосердие христианское не дозволяет мне говорить
дурно, но который преуспел в жизни путемяростногопреследования
обвиняемых, травя несчастных, как собака травит зайцев, - хотя именно этот
Расси, человек невообразимо коварный и продажный, руководит процессом по
поручению разгневанного принца, мне все же удалось прочесть три показания
кучера. К несказанной моей радости, этот негодяй сам себе противоречит. И
поскольку я пишу сейчас главному своему викарию, будущему моему преемнику
в руководстве епархией, я добавлю, что я вызвал к себе священника того
прихода, где живет сей заблудший грешник. Скажу вам, возлюбленный сын мой,
но при условии соблюсти тайну исповеди, что этому священнику уже известно
через жену вышеозначенного кучера, сколько экю получено им от маркизы
Раверси; не осмелюсь утверждать, что маркиза потребовала от него возвести
на вас клевету, но это вполне возможно. Деньги были переданы кучеру через
слабодушного пастыря, исполняющего при маркизе недостойные обязанности, и
я вынужден был вторично запретить ему совершать богослужение. Не стану
утомлять вас рассказом о других принятых мною мерах, ибо вы вправе были
ожидать их от меня, и они к тому же являются моим долгом. Некий каноник,
ваш коллега в соборном капитуле (*72), к слову сказать, слишком уж часто
вспоминающий о том, какой вес придают ему родовые поместья, единственным
наследником которых он стал, по соизволению господню, позволил себе
сказать в доме графа Дзурла, министра внутренних дел, что считает
"доказанной вашу виновность в этом пустяковом деле" (он говорил об
убийстве несчастного Джилетти). Я вызвал его к себе и в присутствии трех
остальных моих старших викариев, моего казначея и двух священников,
ожидавших приема, попросил его сообщить нам, своим братьям, на чем
основана высказываемая им полная уверенность в преступлении одного из его
коллег. Негодник бессвязно бормотал какие-то нелепые доводы; все восстали
против него, и, хотя я лично счел своим долгом добавить всего лишь
несколько слов, он расплакалсяипросилнасзасвидетельствовать
чистосердечное признание им своего заблуждения; после этого я обещал ему
от своего имени и от имени присутствовавших на собеседовании сохранить все
в тайне, при условии, однако, что он все свое рвение направит на то, чтобы
рассеять ложное впечатление, какое могли создать его речи за последние две
недели.
Не буду повторять вам, возлюбленный сын мой, то, что вы, должно быть,
давно уже знаете, а именно, что из тридцати четырех крестьян, работавших
на раскопках, производимых графом Моска, и, по утверждению Раверси,
нанятых вами в пособники для совершения преступления, тридцать два
человека находились в канаве и заняты были своей работой, когда вы
подобрали охотничий нож и употребили его для защиты своей жизни от
человека, нежданно напавшего на вас. Два землекопа, стоявшие у канавы,
крикнули остальным: "Монсиньора убивают!" Уже один эти слова с полнейшей
ясностью доказывают вашу невиновность! И что же! Главный фискал Расси
утверждает, что оба эти землекопа скрылись! Более того, разыскали восемь
человек из тех, что находились в канаве; на первом допросе шестеро из них
показали, что они слышали крик: "Монсиньора убивают!" Окольными путями я
узнал, что на пятом допросе, происходившем вчера, пятеро уже заявили,
будто хорошо не помнят, сами ли они это слышали, или им об этом
рассказывал кто-то из товарищей. Мною даны распоряжения узнать, где живут
эти землекопы, и приходские их священники постараются им внушить, что они
погубят свою душу, если поддадутся соблазну ради нескольких экю извратить
истину".
Добрый архиепископ вдавался в бесконечные подробности, как это видно из
приведенных отрывков его послания. В конце он добавил, перейдя на
латинский язык:
"Дело это является не чем иным, как попыткой сменить министерство. Если
вас осудят, то приговором будет смертная казнь или каторга. Но тогда я
вмешаюсь и с архиепископской кафедры заявлю, что мне известна полная ваша
невиновность, что вы лишь защищали свою жизнь от разбойника, посягнувшего
на нее, и, наконец, что я запретил вам возвращаться в Парму, пока в ней
торжествуют ваши враги. Я даже решил заклеймить главного фискала, как он
того заслуживает, - ненависть к этому человеку столь же единодушна,
насколько редким стало уважение к нему. И, наконец, накануне того дня,
когда фискал вынесет несправедливый свой приговор, герцогиня Сансеверина
покинет город, а может быть, и государство Пармское; в таком случае граф,
несомненно, подаст в отставку. Весьма вероятно, что тогда в министерство
войдет генерал Фабио Конти, и маркиза Раверси победит. Самое плохое в
вашем деле то, что установление вашей невиновности и пресечение подкупа
свидетелей не было поручено какому-нибудь сведущему человеку, который
предпринял бы для этого нужные шаги. Граф полагает, что он выполняет эту
обязанность, но он слишком большой вельможа, чтобы входить во все мелочи;
более того, по обязанности министра полиции он вынужден был в первый
момент предписать самые суровые меры против вас. Наконец, осмелюсь ли
сказать? Наш августейший государь уверен в вашей виновности или по крайней
мере притворно выказывает такую уверенность и вносит какое-то ожесточение
в это дело".
(Слова "наш августейший государь" и "притворно выказываеттакую
уверенность" написаны были по-гречески, но Фабрицио был бесконечно тронут
тем, что архиепископ осмелился их написать. Он вырезал перочинным ножом
эту строчку из письма и тотчас же уничтожил бумажку.)
Фабрицио был так взволнован, что раз двадцать прерывал чтение письма. В
порыве горячей признательности он сразу же ответил архиепископу письмом в
восемь страниц. Часто ему приходилось поднимать голову, чтобы слезы не
капали на бумагу. На другой день, собираясь уже запечатать письмо, он
нашел, что тон его слишком светский. "Надо написать по-латыни, - решил он,
- это покажется учтивее достойному архиепископу". Но старательно закругляя
красивые и длинные периоды, превосходно подражающие цицероновским, он
вспомнил, что однажды архиепископ, говоря о Наполеоне, упорно называл его
Буонапарте (*73), и вот мгновенно исчезло все умиленное волнение, накануне
доводившее его до слез. "Ах, король Италии! - воскликнул он. - Столько
людей клялись тебе в верности при твоей жизни, а я сохраню ее и после
твоей смерти. Архиепископ меня, конечно, любит, не любит за то, что я дель
Донго, а он - сын мелкого буржуа". Чтобы не пропало впустую красноречивое
письмо, написанное по-итальянски, Фабрицио сделал внемкое-какие
необходимые изменения и адресовал его графу Моска.
В тот же самый день Фабрицио встретил на улице юную Мариетту; она вся
покраснела от радости и подала ему знак следовать за ней поодаль. Вскоре
она вошла в какой-то пустынный портик; там она еще ниже спустила на лицо
черное кружево, по местному обычаю покрывавшее ей голову, так что никто бы
ее не мог узнать; затем она быстро обернулась.
- Как же это? - сказала она Фабрицио. - Вы совсем свободно ходите по
улицам?!
Фабрицио рассказал ей свою историю.
- Боже великий! Вы были в Ферраре? А я вас так искала там! Знаете, я
поссорилась со своей старухой; она хотела увезти меня в Венецию, но я
понимала, что вы туда никогда не приедете, потому что вы у австрийцев в
черном списке. Я продала свое золотое ожерелье и приехала в Болонью, -
предчувствие говорило мне, что тут ждет меня счастье, что я встречу вас.
Старуха приехала вслед за мной через два дня. Поэтому я не зову вас к нам
в гостиницу: гадкая старуха опять будет выпрашивать у вас денег, а мне так
за это бывает стыдно... С того ужасного дня (вы знаете какого) мы жили
вполне прилично, а не истратили даже и четвертой части ваших денег. Мне бы
не хотелось бывать у вас в гостинице "Пилигрим", - я боюсь -афишировать
себя-. Постарайтесь снять комнатку на какой-нибудь тихой улице, и в час
Ave Maria (в сумерки) я буду ждать вас тут, под портиком.
С этими словами она убежала.
13
Все серьезные мысли были позабыты при нежданном появленииэтой
прелестной особы. Фабрицио зажил в Болонье в глубокой и безмятежной
радости. Простодушная склонность веселодовольствоватьсятем,что
наполняло его жизнь, сквозила и в его письмах к герцогине, так что она
даже была раздосадована. Фабрицио едва заметил это; он только написал на
циферблате своих часов сокращенными словами: "В письмах к Д. не писать:
-когда я был прелатом, когда я был духовной особой, - это ее сердит-". Он
купил две лошадки, которые очень ему нравились; их запрягали в наемную
коляску всякий раз, как Мариетта желала поехать с нимзагород
полюбоваться одним из тех восхитительных видов, которыми так богаты
окрестности Болоньи; почти каждый вечер он возил ее к водопаду Рено. На
обратном пути они останавливались у радушного Крешентини, считавшего себя
до некоторой степени отцом Мариетты.
"Право, если это именно и есть жизнь завсегдатаев кофеен, напрасно я
отвергал ее, считая такую жизнь нелепой для человека сколько-нибудь
значительного", - говорил себе Фабрицио. Он забывал, что сам он в кофейню
заглядывал лишь затем, чтобы почитать "Конститюсьонель", что никто из
светского общества Болоньи его не знал, и поэтому никакие утехи тщеславия
не примешивались к его блаженству. Когда он не бывал с Мариеттой, вы бы
увидели его в обсерватории, где он слушал курс астрономии; профессор питал
к нему большую дружбу, и Фабрицио давал ему по воскресеньям своих лошадей,
чтобы он мог блеснуть со своей супругой на Корсо в Монтаньоле.
Ему неприятно было причинять огорченье кому-либо, даже существу самому
недостойному. Мариетта решительно не желала, чтоб он встречался со
старухой; но как-то раз, когда она была в церкви, Фабрицио явился к
mammacia; она побагровела от злости, когда он вошел. "Вот случай показать
себя настоящим дель Донго", - решил Фабрицио.
- Сколько Мариетта зарабатывает в месяц, когда у нее есть ангажемент? -
спросил он с тем важным видом, с каким уважающий себя молодой парижанин
входит на балкон театра Буфф.
- Пятьдесят экю.
- Вы лжете, как всегда. Говорите правду, а то, ей богу, не получите ни
сантима.
- Ну, ладно... В Парме она в нашей труппе получала двадцать два экю,
когда мы имели несчастье познакомиться с вами; да язарабатывала
двенадцать экю; правда, мы обе давали Джилетти, нашему защитнику и
покровителю, треть из того, что получали, но почти каждый месяц Джилетти
делал подарок Мариетте, и этот подарок, наверное, стоил не меньше двух
экю.
- Опять ложь! Вы, например, получали только четыре экю. Но если вы
будете добры к Мариетте, я вам предлагаю ангажемент, как будто я
импрессарио; каждый месяц я буду давать двенадцать экю для вас лично и
двадцать два - для Мариетты; но если я увижу, что у Мариетты глаза
заплаканы, - я объявлю себя банкротом.
- Ишь гордец какой! Да ведь ваши щедроты нас разорят, - ответила
старуха злобным тоном. - Мы потеряем avviamento (связи). Когда, к великому
своему несчастью, мы лишимся покровительства вашего сиятельства, ни одна
труппа нас знать не будет, везде уже наберут Полный состав, и мы не
получим ангажемента. Мы из-за вас с голоду умрем.
- Иди ты к черту! - сказал Фабрицио и вышел.
- Нет, к черту мне незачем идти, проклятый богохульник, а я пойду в
полицию и расскажу, что вы епископ-расстрига и столько же права имеете
называться Джузеппе Босси, как и я.
Фабрицио, уже спустившийся было на несколько ступеней, вернулся.
- Во-первых, полиция лучше тебя знает мое настоящее имя. Но если ты
вздумаешь на меня донести, если ты сделаешь эту гнусность, - сказал он
весьма строгим тоном, - с тобой поговорит Лодовико, и ты, старая карга,
получишь полдюжины, а то и целых две дюжины ножевых ран и полгода
проведешь в больнице, да еще без табака.
Старуха побледнела и, бросившись к Фабрицио, хотела поцеловать его
руку.
- Согласна! Спасибо вам, что вы хотите позаботиться о нас с Мариеттой.
Вы с виду такой добрый, что я вас принимала за простака, и, знаете ли,
другие могут так же ошибиться. Советую вам взять в привычку держаться
поважнее.
И она добавила с забавным бесстыдством:
- Поразмыслите над этим и за добрый совет сделайте нам подарок: зима
уже недалеко, купите мне и Мариетте по хорошему салопу из той прекрасной
английской материи, что продается у толстого купца на площади Сан-Петроне.
Любовь прелестной Мариетты давала Фабрицио все радости нежнейшей
дружбы, и невольно он думал, что подобное же счастье он мог бы найти близ
герцогини.
"Но как, право, странно, - говорил он себе иногда, - я совсем не
способен на то всепоглощающее и страстное волнение, которое зовут любовью!
Среди всех связей, какие по воле случая были у меня в Новаре и в Неаполе,
разве мне встретилась хоть одна женщина, свидание с которой даже в первые
дни было бы мне приятнее прогулки верхом на породистой и еще незнакомой
мне лошади? Неужели то, что зовут любовью, опять-таки ложь? Я, конечно,
люблю, но так же, как чувствую аппетит в шесть часов вечера! Неужели из
такого довольно вульгарного влечения лжецы создали любовь Отелло, любовь
Танкреда? (*74) Или надо считать, что я устроен иначе, нежели другие люди?
Неужели моя душа лишена этой страсти? Почему? Удивительная участь!"
В Неаполе, особенно в последнее время, Фабрицио встречал женщин, гордых
своею красотой, родовитостью, поклонением знатных вздыхателей, которыми
они пожертвовали ради него, и поэтому желавших властвовать над ним.
Заметив такие намерения, Фабрицио весьма бесцеремонно и быстро порывал с
ними.
"Однако, - думал он, - если я-когда-нибудь поддамся соблазну изведать
несомненно жгучее наслаждение близости с той пленительной женщиной, что
зовется герцогиней Сансеверина, я поступлю так же глупо, как некий
недальновидный француз, убивший курицу, которая несла для него золотые
яйца. Герцогине я обязан единственным счастьем, какое могут дать мне
нежные чувства: моя дружба с ней - это моя жизнь. Да и чем бы я был без
нее? Бедным изгнанником, обреченным на прозябание в развалившемся замке
около Новары. Помню, как в проливные осенние дожди мне по вечерам
приходилось из опасения неприятной неожиданности прикреплять раскрытый
зонт над изголовьем моей кровати. Я ездил верхом на лошадях управителя; он
терпел это из уважения к моей-голубойкрови-(высокомумоему
происхождению), но уже стал находить, что я зажился у него; отец назначил
мне содержание в тысячу двести франков и считал себя великим грешником за
то, что кормит якобинца. Бедная матушка и сестры отказывали себе в новых
платьях, для того чтобы я мог делать мелкие подарки моим возлюбленным.
Проявлять щедрость таким путем было мне мучительно. Да и люди уже
догадывались о моей нищете: окрестные молодые дворяне начали жалеть меня.
Рано или поздно какой-нибудь фат выказал бы презрение кмолодому
неудачнику-якобинцу, - ведь в глазах всех этих господ я именно им и был. Я
нанес бы или получил меткий удар шпагой, который привел бы меня в крепость
Фенестрелло (*75), или же мне вновь пришлось бы бежать в Швейцарию, все с
тем же пенсионом в тысячу двести франков. Счастьем избавления от всех этих
бед я обязан герцогине, и вдобавок она чувствует ко мне ту страстную
дружбу, которую, скорее, следовало бы мне питать к ней.
Я вырвался из нелепого и жалкого существования, которое превратило бы
меня в унылого глупца, и уже четыре года живу в большом городе; у меня
превосходный экипаж, я не знаю зависти ивсякихнизкихчувств,
процветающих в провинции. Тетушка моя даже слишком добра, - она журит
меня, что я мало беру денег у ее банкира. Неужели я захочу навеки
испортить свое чудесное положение! Неужели захочу потерять единственного
своего друга на земле? Что ж, для этого достаточно -солгать- прелестной
женщине, равной которой нет, пожалуй, во всем мире, сказать этой женщине,
к которой я чувствую самую горячую дружбу: "-Люблю тебя-", хотя я не знаю,
что такое любовь. И тогда она целыми днями будет корить меня, считая
преступлением, что мне чужды восторги любви. Напротив, Мариетта не умеет
заглянуть в мое сердце, ласки принимает за порывы души, думает, что я
люблю безумно, и считает себя счастливейшей женщиной. А на самом деле то
нежное волнение, которое, кажется, называют любовью, я немного чувствовал
только близ юной Аникен из харчевни в Зондерсе, у бельгийской границы".
Теперь мы, к глубокому сожалению своему, должны рассказать об одном из
самых дурных поступков Фабрицио; среди этой спокойной жизни жалкое
тщеславие вдруг укололо его сердце, неуязвимое для любви, и завело его
очень далеко. Одновременно с ним в Болонье жила знаменитая Фауста Ф***,
бесспорно лучшая певица нашего века и, может быть, самая своенравная из
всех женщин. Превосходный поэт, венецианец Бурати, написалоней
знаменитый сатирический сонет, который в то время был у всех на устах, от
князей до последних уличных мальчишек.
"Хотеть и не хотеть, обожать и ненавидеть в один и тот же день, быть
счастливой лишь в непостоянстве, презирать то, чему поклоняется свет, хотя
свет поклоняется ей, - ты найдешь у Фаусты все эти недостатки. Не смотри
на эту змею! Безрассудный, увидя ее, ты забудешь все ее причуды. А если
тебе выпадет счастье услышать ее, ты забудешь и самого себя, и в одно
мгновение любовь совершит с тобою то же, что некогда Цирцея совершила со
спутниками Улисса" (*76).
Это чудо красоты было в ту пору так очаровано огромными бакенбардами и
дерзким высокомерием молодого графа М***,чтодажетерпелоего
отвратительную ревность. Фабрицио видел графа на улицах Болоньи и был
возмущен видом превосходства, с которым тотгарцевалналошади,
снисходительно предоставляя зрителям любоваться его изяществом. Молодой
граф был очень богат и считал, что ему все дозволено, но так как его
prepotenze [наглые замашки (итал.)] навлекли на него вражду, он всегда
появлялся со свитой из восьми-десяти одетых в ливрею buli (головорезов),
выписанных им из его поместий в окрестностях Брешии. Однажды, когда
Фабрицио случилось услышать Фаусту, взгляд его раза два скрестился с
грозным взглядом графа. Фабрицио поразила ангельская нежность голоса
знаменитой певицы - ничего подобного он даже вообразить не мог; ей он
обязан был минутами высокого счастья, представлявшими чудесный контраст с
будничным однообразием его тогдашней жизни.
"Неужели это любовь?" - подумал он. Стремясь любопытства ради изведать
это чувство, а также желая подразнить графа М***, пугавшеговсех
физиономией более грозной, чем у любого тамбур-мажора, наш герой стал из
мальчишеского озорства очень часто прогуливаться перед дворцом Танари,
который граф снял для Фаусты.
Однажды вечером, когда Фабрицио проходил мимо дворца Танари, стараясь,
чтобы Фауста его заметила, он услышал нарочито громкий хохот, которым
встретили его графские buli, собравшиеся у ворот. Он помчался домой,
захватил хорошее оружие и еще раз прошелся перед дворцом. Фауста поджидала
его, спрятавшись за решетчатом ставнем, и оценила эту смелость. Граф М***,
ревновавший Фаусту ко всем на свете, больше всего стал ревновать к г-ну
Джузеппе Босси и в ярости разразился нелепыми угрозами; после этого наш
герой стал каждое утро посылать ему записочки следующего содержания:
"Г-н Джузеппе Босси уничтожает докучливых насекомых, живет в гостинице
"Пилигрим", виа Ларга, N-79".
Граф М***, привыкший к почтению, которым он обязан был своему огромному
богатству, своей "голубой крови" и храбрости тридцати своих слуг, не
пожелал понять смысл этих писем.
Совсем иные записочки Фабрицио посылал Фаусте. Граф М*** окружил
шпионами соперника, который, возможно, не был отвергнут; прежде всего он
узнал его настоящее имя, а затем и то обстоятельство, что Фабрицио нельзя
показываться в Парме. Несколько дней спустя граф М***, его buli, его
великолепные лошади и Фауста отправились в Парму.
Фабрицио, увлекшись игрой, последовал за ними на другой же день.
Напрасно добрый Лодовико патетически увещевал его: Фабрициопослал
непрошенного наставника ко всем чертям, и Лодовико, сам человек весьма
отважный, почувствовал к нему уважение; к тому же это путешествие сулило
ему встречу с красивой его любовницей, проживавшей в Казаль-Маджоре.
Благодаря усердию Лодовико к г-ну Джузеппе Босси поступили в качестве слуг
восемь или десять бывших солдат наполеоновских полков. Решившись на
безумную затею последовать за Фаустой, Фабрицио думал так: "Лишь бы не
иметь никаких сношений с министром полиции, графом Моска, и с герцогиней,
- тогда опасность будет грозить только мне одному. А впоследствии я скажу
Джине, что отправился на поиски любви, - ведь я никогда еще не встречал
этого прекрасного чувства. Право, я ведь постоянно думаю о Фаусте, даже
когда не вижу ее... Но что же я люблю? Ее самое или воспоминание о ее
голосе?"
Оставив все помыслы о церковной карьере, Фабрицио отрастил себе усы и
огромные бакенбарды, почти столь же грозные, как у графа М***, и это
несколько изменило его наружность. Штаб-квартиру он устроил не в Парме,
что было бы уж слишком безрассудно, а в одной из окрестных деревень,
приютившейся в лесу, у дороги в Сакка, где была усадьба его тетушки. По
совету Лодовико, он назвался в деревне камердинером знатного и богатого
англичанина, большого чудака и страстного любителя охоты, тратившего на
нее сто тысяч франков в год, и говорил, что его хозяин скоро приедет с
озера Комо, где он задержался, чтобы половить форелей. К счастью,
небольшой красивый дворец, который граф М*** снял для Фаусты, находился на
южной окраине города, как раз у дороги в Сакка, и окна Фаусты выходили на
ту прекрасную аллею густых деревьев, что тянется мимо высокой башни
крепости. Фабрицио совсем не знали в этом пустынном квартале; он установил
наблюдение за графом М*** и однажды, когда тот вышел от прелестной дивы,
дерзко появился на ее улице среди бела дня, - правда, он приехал верхом на
быстроногом скакуне и был хорошо вооружен. Немедленно под окнами Фаусты
расположились со своими контрабасами бродячие музыканты, а среди них в
Италии попадаются настоящие артисты; они сыграли прелюдию, а затем очень
недурно спели кантату в честь красавицы. У окна показалась Фауста и,
конечно, без трудазаметилавесьмаучтивогомолодогочеловека,
красовавшегося на коне посреди улицы; он сначала ей поклонился, а затем
стал бросать на неевесьмакрасноречивыевзгляды.Несмотряна
сверханглийский костюм Фабрицио, она очень скоро узнала автора пылких
писем, явившихся причиной ее отъезда из Болоньи. "Вот удивительный
человек! - подумала она. - Кажется, я влюблюсь в него. У меня есть сто
луидоров, отчего бы мне не бросить этого ужасного графа М***? Ну что в нем
хорошего? Ни остроумия, ни оригинальности, только и забавного, что
свирепые физиономии его слуг".
На другой день Фабрицио узнал, что каждое утро в одиннадцать часов
Фауста бывает у обедни в центре города, в той самой церкви Сан-Джованни,
где находится гробница его предка, архиепископа Асканьо дель Донго, и он
осмелился появиться там. Правда, Лодовико раздобыл ему великолепный парик
прекрасного рыжего цвета, как шевелюра англичанина. Фабрицио написал
сонет, где уподобил огненную окраску этих волос пламени, сжигавшему его
сердце. Фаусте очень понравился этот сонет, который чья-то благодетельная
рука положила на ее фортепиано. Мирная осада длилась с неделю, но Фабрицио
видел, что, вопреки всевозможным его маневрам, он не достиг существенных
успехов: Фауста отказывалась принять его. Он не знал меры в своих
чудачествах. Фауста впоследствии говорила, что она боялась его. Фабрицио
удерживала в Парме лишь слабая надежда изведать, что же называют любовью,
но он зачастую скучал.
- Сударь, уедемте, - твердил ему Лодовико. - Честное слово, вы совсем
не влюблены, я вижу в вас избыток ужасающего хладнокровия и здравого
смысла!.. И к тому же вы ничего не достигли. Из одного уж стыда надо
бежать!
В порыве досады Фабрицио совсем было собрался уехать, но вдруг узнал,
что Фауста будет петь у герцогини Сансеверина. "Может быть, этот дивный
голос все-таки воспламенит мое сердце, - подумал он и смело пробрался,
переодетый, в этот дворец, где все так хорошо его знали. Судите сами, как
взволновалась герцогиня, когда под конец концерта у двери большой гостиной
появился человек, одетый, как выездной лакей, - в его осанке было что-то
знакомое ей. Она разыскала графа Моска, и только тогда он рассказал ей о
неслыханном, поистине безрассудном поступке Фабрицио. Граф относился к
этому сумасбродству весьма благосклонно. Он радовался, что Фабрицио любит
не герцогиню, а другую женщину; но за пределами политики граф был
человеком вполне порядочным и всегда руководствовался правилом, что
счастье герцогини - его счастье.
- Я спасу Фабрицио от него самого, - сказал он своей подруге. -
Подумайте, как будут торжествовать наши враги, если его арестуют у вас в
доме. Поэтому со мной здесь больше ста моих людей, и я недаром попросил у
вас ключ от водонапорной башни. Фабрицио вообразил, что он безумно влюблен
в Фаусту, но до сих пор никак не может отбить ее у графа М***, окружившего
эту причудницу королевской роскошью.
Герцогиня слушала молча, но не могла скрыть своей глубокой скорби.
Стало быть, Фабрицио пустой ветрогон, неспособный на глубокое, нежное
чувство.
- И он не пожелал повидаться с нами! Этого я никогда ему не прощу! -
сказала она, наконец. - А я-то всякий день пишу ему в Болонью!
- Напротив, я вполне понимаю его скрытность, - возразил граф. - Он не
хочет скомпрометировать нас своей выходкой. Любопытно будет послушать
потом его рассказы обо всей этой истории.
Сумасбродка Фауста не умела таить про себя то, что ее занимало. На
следующий день после концерта, на котором все свои арии она взглядом
посвящала высокому молодому человеку в лакейской ливрее, она рассказала
графу М*** о незнакомом поклоннике.
- Где вы его видите? - свирепым тоном спросил граф.
- На улицах, в церкви, - ответила Фауста, растерявшись.
Тотчас же она спохватилась и, чтобы исправить свою оплошность или хотя
бы отвлечь подозрения от Фабрицио, пустилась в бесконечные описания
какого-то рыжеволосого молодого человека с голубымиглазами.Это,
несомненно, англичанин очень богатый и очень неловкий, а может быть,
какой-нибудьпринц.Прислове"принц"графу,не блиставшему
сообразительностью, пришла на ум мысль, весьма приятная для тщеславия, что
-
,
.
1
;
2
.
3
"
,
-
,
-
,
,
4
,
:
"
5
"
.
,
6
.
,
,
7
,
,
.
"
,
;
8
,
.
,
9
"
.
,
10
;
.
11
,
-
,
,
12
,
13
-
,
,
14
.
15
,
16
,
:
17
"
,
-
,
-
18
,
,
19
:
,
20
-
,
,
21
"
.
22
,
,
23
,
,
,
24
.
25
,
,
,
26
,
.
27
;
,
,
28
;
29
,
,
,
,
30
,
,
,
-
.
"
31
,
-
,
-
,
,
;
32
,
;
,
33
,
,
,
,
34
,
-
"
.
35
,
,
,
:
36
-
,
.
37
:
38
-
-
.
39
:
40
"
"
.
41
,
,
;
42
:
"
,
-
.
-
43
,
,
.
44
,
,
45
"
.
46
,
,
47
,
,
-
:
48
-
-
,
,
,
.
,
49
.
,
,
-
50
-
.
51
,
,
52
,
:
"
,
53
"
.
54
-
,
,
?
55
-
,
.
56
-
,
,
-
,
,
57
,
,
58
:
"
,
,
"
,
,
59
,
,
,
60
.
;
61
,
-
,
,
62
,
:
63
-
,
.
64
,
,
65
-
;
66
,
,
,
.
67
,
,
:
68
-
,
,
.
69
-
?
70
-
,
.
-
,
71
.
72
,
73
.
74
,
.
"
75
,
,
,
.
76
"
.
77
-
,
,
-
78
,
.
"
,
79
-
,
80
:
"
"
.
81
,
82
,
.
83
,
84
;
,
.
85
,
;
,
86
-
.
87
:
88
-
(
,
)
.
89
,
90
;
:
91
-
!
?
92
-
,
!
?
-
,
93
.
,
94
,
,
95
.
:
96
,
97
;
,
98
,
-
,
.
,
99
-
,
.
100
,
,
,
,
,
101
.
102
:
103
;
104
,
105
,
106
;
;
107
,
,
.
,
108
,
;
,
109
.
,
:
110
-
.
111
-
,
;
,
112
,
,
-
.
113
-
,
.
,
-
.
-
114
,
.
,
115
-
,
,
116
.
117
-
,
!
-
.
118
-
,
!
-
,
119
.
-
,
120
?
121
-
.
,
122
;
,
.
123
-
?
124
-
,
.
125
-
,
?
-
126
.
127
-
,
-
.
-
-
128
,
,
-
129
.
,
.
,
130
,
,
.
131
-
,
"
"
,
-
132
.
133
-
,
,
-
,
.
134
-
,
!
-
.
-
?
!
135
-
?
!
-
.
-
136
,
.
137
,
-
,
,
-
138
.
-
,
139
.
140
,
-
.
141
-
,
,
,
142
-
.
-
-
.
143
.
144
.
145
.
146
-
,
-
.
-
-
,
-
147
,
-
-
.
148
.
.
149
-
.
,
-
.
-
150
-
.
151
,
152
,
:
153
,
-
,
154
;
155
;
.
156
.
157
-
,
,
?
-
.
158
-
!
-
.
-
159
,
,
.
,
160
[
(
.
)
]
,
-
161
,
.
162
-
!
,
-
.
163
,
,
164
,
,
165
.
166
-
,
!
-
.
-
167
,
;
168
,
,
,
169
,
.
170
,
171
,
.
172
-
!
,
,
?
-
,
173
,
,
174
.
-
!
,
.
175
!
.
.
176
,
,
177
,
.
178
,
179
,
.
180
.
181
-
!
-
,
.
-
,
182
.
,
,
-
,
183
.
:
.
184
185
;
,
186
;
,
187
.
,
188
.
189
-
,
-
.
-
190
,
.
191
!
-
,
.
-
,
192
.
193
-
,
:
,
194
,
-
.
195
-
!
-
.
-
!
196
,
!
197
.
,
198
;
,
.
199
,
,
200
,
.
,
,
201
.
.
.
,
:
202
,
,
,
,
,
203
.
,
,
204
,
.
205
,
?
206
-
?
207
-
,
,
208
.
,
-
,
209
,
210
,
-
,
,
211
,
,
212
.
213
,
214
,
,
.
215
-
,
!
-
.
-
,
216
!
.
217
,
,
,
218
.
;
219
,
,
.
220
-
,
-
,
-
,
,
221
,
,
222
-
.
.
.
223
-
,
,
-
.
-
224
,
225
,
,
226
.
227
,
,
,
228
,
,
,
229
.
,
230
:
"
?
.
,
,
231
"
.
232
.
233
-
,
234
,
.
235
,
,
.
,
236
,
,
,
237
,
,
238
,
-
239
,
,
,
:
240
,
,
?
241
,
,
-
242
,
243
,
-
244
.
245
-
,
!
-
.
-
246
,
,
,
247
,
-
.
248
,
,
249
,
,
.
250
-
,
-
,
-
,
,
251
.
252
,
253
"
"
,
-
"
"
,
254
-
:
"
"
.
255
.
256
,
;
,
257
;
,
,
(
*
)
258
,
,
,
259
-
.
260
-
,
-
,
.
-
261
,
,
-
?
262
-
.
"
.
263
,
,
264
.
,
265
,
,
,
,
266
.
267
-
-
?
,
268
:
,
269
.
270
,
,
,
271
,
,
272
-
.
,
,
,
273
.
274
-
,
275
.
276
277
,
.
,
,
278
.
279
280
.
,
281
,
-
282
;
,
,
283
,
,
284
.
"
,
-
285
,
-
,
286
"
.
,
287
,
.
288
-
,
-
,
-
289
.
-
,
,
290
,
291
:
.
292
293
,
-
-
.
294
,
;
295
,
,
296
,
.
297
,
-
:
298
,
,
299
,
300
.
301
302
303
304
305
306
307
308
,
,
,
,
309
,
,
,
-
-
310
,
311
.
312
-
,
-
.
-
,
313
,
,
314
,
.
315
,
316
,
,
,
,
,
317
318
.
,
319
.
,
.
,
320
,
,
321
.
322
,
,
323
,
:
324
,
,
,
,
325
.
,
,
326
,
327
,
328
.
329
,
.
330
,
,
331
,
,
332
.
:
,
333
,
,
334
,
.
335
-
336
.
,
,
337
,
,
,
338
,
339
,
.
340
,
341
:
-
,
,
,
342
.
-
,
343
,
;
344
-
.
,
,
345
,
,
,
346
,
.
347
,
,
348
349
-
.
;
.
350
"
,
-
,
-
,
351
!
"
352
,
,
,
353
.
,
354
,
-
.
355
"
,
-
,
-
356
,
,
357
,
,
358
?
,
!
359
!
,
-
,
360
361
,
!
"
362
363
,
.
364
,
,
,
365
,
.
366
-
,
-
.
367
.
368
,
369
,
,
,
,
370
.
371
,
:
372
,
373
,
,
-
,
374
,
,
.
375
,
,
,
376
,
.
377
,
378
.
379
,
.
380
-
-
-
381
-
-
,
382
.
,
,
383
,
,
384
"
"
.
385
,
-
,
386
.
,
"
"
,
387
,
,
388
,
.
,
389
-
-
(
)
,
390
.
391
,
392
,
,
,
,
393
,
,
,
394
,
.
395
,
:
,
396
.
,
,
397
,
398
399
.
400
,
401
,
.
402
,
,
403
-
.
404
,
,
,
405
.
406
-
,
,
-
,
407
.
-
408
,
,
.
409
.
,
?
410
-
.
,
,
411
-
,
,
,
412
.
,
413
,
;
414
,
415
-
,
416
-
,
,
417
.
,
(
418
,
:
"
"
)
.
419
;
420
,
,
,
421
:
"
,
422
!
-
.
-
,
423
,
.
,
,
424
-
,
,
425
!
"
426
.
,
427
,
428
;
429
,
430
(
*
)
.
,
431
,
-
,
432
.
433
-
?
-
.
434
-
.
435
,
.
436
-
?
437
-
,
-
.
438
"
!
-
.
-
-
,
439
,
,
-
"
.
440
,
,
441
,
,
,
:
442
-
.
443
-
,
-
,
.
444
-
.
.
445
-
;
,
,
,
446
.
447
-
,
?
-
448
,
,
449
-
.
450
,
,
,
451
,
,
,
-
452
.
,
453
,
,
.
.
454
-
.
455
,
,
.
456
-
,
!
,
?
.
457
,
-
458
.
.
;
459
,
.
460
-
?
461
-
,
:
,
462
,
:
463
;
,
,
,
464
,
,
.
465
.
,
466
"
"
,
-
.
467
,
,
468
,
;
469
.
,
:
470
-
.
471
.
472
,
,
,
473
.
474
,
475
,
-
.
476
.
,
477
,
,
478
,
,
,
479
.
,
480
,
.
481
-
-
!
!
-
.
-
482
!
!
483
,
,
484
,
;
,
.
485
:
"
486
!
"
487
:
488
.
"
,
-
,
-
489
?
"
490
,
491
,
,
,
,
492
.
493
-
-
-
,
,
494
,
,
495
;
496
,
497
.
498
,
.
499
,
500
.
:
501
-
502
"
"
,
,
503
"
"
.
504
,
,
-
505
,
,
.
506
,
,
,
,
507
.
508
,
509
.
,
510
,
511
.
,
,
512
,
,
513
:
,
514
"
"
,
.
515
,
516
,
,
-
517
,
-
,
518
.
519
,
520
.
521
-
!
-
.
-
522
,
.
523
,
,
-
.
524
,
.
525
:
,
526
,
527
-
.
528
,
,
529
,
,
530
.
,
531
,
,
,
532
,
.
533
,
534
,
,
535
.
:
536
-
,
!
,
537
.
.
.
?
.
538
,
.
539
.
540
"
-
"
,
-
541
,
.
542
,
,
543
,
544
,
-
545
,
,
-
.
.
"
546
?
"
-
.
547
,
548
,
,
549
,
.
550
"
,
551
,
-
.
552
-
,
,
,
553
.
554
,
555
;
556
,
.
557
,
-
-
,
558
,
(
559
)
.
,
,
560
.
,
561
,
,
562
.
,
,
563
,
564
"
.
565
;
,
566
,
567
.
,
,
568
.
"
,
569
,
-
,
570
.
-
,
-
571
:
,
572
;
-
573
,
,
.
574
,
,
-
,
,
575
,
,
576
,
,
-
577
;
,
,
578
,
,
579
.
,
580
,
,
581
.
,
,
582
,
-
.
,
,
583
-
.
"
.
.
584
.
.
585
,
586
:
,
,
,
587
,
,
588
.
"
589
,
-
,
-
590
"
.
591
,
,
592
;
;
,
593
,
594
.
,
595
-
596
.
,
,
597
;
,
598
,
,
,
,
599
,
.
600
"
,
-
601
(
*
)
,
-
,
602
603
,
604
,
,
,
-
605
,
,
606
,
607
.
,
.
608
,
609
,
,
610
,
.
,
,
611
,
612
,
613
;
,
614
,
.
615
,
,
616
.
617
,
618
,
.
,
619
(
*
)
,
,
620
,
,
621
,
,
622
,
,
623
"
"
(
624
)
.
625
,
,
626
,
,
,
627
628
.
-
;
629
,
,
630
,
631
;
632
633
,
,
,
,
634
,
635
.
636
,
,
,
,
,
637
,
,
,
638
,
,
,
,
639
,
640
,
641
642
,
.
,
,
643
:
"
!
"
644
!
!
645
,
!
,
646
,
;
647
,
:
"
!
"
648
,
,
,
,
649
,
,
650
-
.
,
651
,
,
652
,
653
"
.
654
,
655
.
,
656
:
657
"
,
.
658
,
.
659
,
660
,
,
661
,
,
,
,
662
.
,
663
,
-
,
664
.
,
,
,
665
,
666
,
,
;
,
667
,
.
,
668
,
.
669
,
670
-
,
671
.
,
672
,
,
;
673
,
674
.
,
675
?
676
-
677
"
.
678
(
"
"
"
679
"
-
,
680
,
.
681
.
)
682
,
.
683
684
.
,
685
.
,
,
686
,
.
"
-
,
-
,
687
-
"
.
688
,
,
689
,
,
,
690
(
*
)
,
,
691
.
"
,
!
-
.
-
692
,
693
.
,
,
,
,
694
,
-
"
.
695
,
-
,
-
696
.
697
;
698
.
699
-
;
700
,
,
701
;
.
702
-
?
-
.
-
703
?
!
704
.
705
-
!
?
!
,
706
;
,
707
,
,
708
.
,
-
709
,
,
.
710
.
711
:
,
712
.
.
.
(
)
713
,
.
714
"
"
,
-
-
715
-
.
-
,
716
(
)
,
.
717
.
718
719
720
721
722
723
724
725
726
.
727
.
,
728
,
,
729
.
;
730
:
"
.
:
731
-
,
,
-
-
"
.
732
,
;
733
,
734
,
735
;
.
736
,
737
.
738
"
,
,
739
,
-
740
"
,
-
.
,
741
,
"
"
,
742
,
743
.
,
744
,
;
745
,
,
746
.
747
-
,
748
.
,
749
;
-
,
,
750
;
,
.
"
751
"
,
-
.
752
-
,
?
-
753
,
754
.
755
-
.
756
-
,
.
,
,
,
757
.
758
-
,
.
.
.
,
759
;
760
;
,
,
761
,
,
,
762
,
,
,
763
.
764
-
!
,
,
.
765
,
,
766
;
767
-
;
,
768
,
-
.
769
-
!
,
-
770
.
-
(
)
.
,
771
,
,
772
,
,
773
.
-
.
774
-
!
-
.
775
-
,
,
,
776
,
-
777
,
.
778
,
,
.
779
-
-
,
.
780
,
,
-
781
,
-
,
,
,
782
,
783
,
.
784
,
,
785
.
786
-
!
,
.
787
,
,
,
,
788
.
789
.
790
:
791
-
:
792
,
793
,
-
.
794
795
,
,
796
.
797
"
,
,
,
-
,
-
798
,
!
799
,
,
800
,
801
802
?
,
,
-
?
,
,
803
,
,
!
804
,
805
?
(
*
)
,
,
?
806
?
?
!
"
807
,
,
,
808
,
,
,
809
,
.
810
,
811
.
812
"
,
-
,
-
-
-
813
,
814
,
,
815
,
,
816
.
,
817
:
-
.
818
?
,
819
.
,
820
821
.
;
822
-
-
(
823
)
,
,
;
824
825
,
.
826
,
.
827
.
828
:
.
829
-
830
-
,
-
.
831
,
832
(
*
)
,
,
833
.
834
,
835
,
,
,
.
836
,
837
,
;
838
,
,
839
.
,
-
840
,
.
841
!
842
?
,
-
-
843
,
,
,
,
,
844
:
"
-
-
"
,
,
845
.
,
846
,
.
,
847
,
,
,
848
,
.
849
,
,
,
,
850
,
"
.
851
,
,
852
;
853
,
,
854
.
*
*
*
,
855
,
,
856
.
,
,
857
,
,
858
.
859
"
,
,
860
,
,
,
861
,
-
.
862
!
,
,
.
863
,
,
864
,
865
"
(
*
)
.
866
867
*
*
*
,
868
.
869
,
,
870
.
871
,
,
872
[
(
.
)
]
,
873
-
(
)
,
874
.
,
875
,
876
.
877
-
;
878
,
879
.
880
"
?
"
-
.
881
,
*
*
*
,
882
,
-
,
883
,
884
.
885
,
,
,
886
,
,
887
,
.
,
888
.
889
,
,
.
*
*
*
,
890
,
-
891
;
892
:
893
"
-
,
894
"
"
,
,
-
"
.
895
*
*
*
,
,
896
,
"
"
,
897
.
898
.
*
*
*
899
,
,
,
;
900
,
,
901
.
*
*
*
,
,
902
.
903
,
,
.
904
:
905
,
,
906
,
;
907
,
-
.
908
-
909
.
910
,
:
"
911
,
,
,
912
-
.
913
,
,
-
914
.
,
,
915
.
.
.
?
916
?
"
917
,
918
,
,
*
*
*
,
919
.
-
,
920
,
,
921
,
,
.
922
,
923
,
,
924
,
,
925
,
,
.
,
926
,
*
*
*
,
927
,
,
928
,
929
.
;
930
*
*
*
,
,
931
,
-
,
932
.
933
,
934
;
,
935
.
,
936
,
,
937
;
,
938
.
939
,
940
,
.
"
941
!
-
.
-
,
.
942
,
*
*
*
?
943
?
,
,
,
944
"
.
945
,
946
,
-
,
947
,
,
948
.
,
949
,
.
950
,
,
951
.
,
-
952
.
,
953
,
,
,
954
:
.
955
.
,
.
956
,
,
957
.
958
-
,
,
-
.
-
,
959
,
960
!
.
.
.
961
!
962
,
,
963
.
"
,
964
-
,
-
,
965
,
,
.
,
966
,
967
,
,
,
-
-
968
.
,
969
,
.
970
.
,
971
,
;
972
,
973
-
.
974
-
,
-
.
-
975
,
,
976
.
,
977
.
,
978
,
*
*
*
,
979
.
980
,
.
981
,
,
,
982
.
983
-
!
!
-
984
,
.
-
-
!
985
-
,
,
-
.
-
986
.
987
.
988
,
.
989
,
990
,
991
*
*
*
.
992
-
?
-
.
993
-
,
,
-
,
.
994
,
995
,
996
-
.
,
997
,
,
,
998
-
.
"
"
,
999
,
,
,
1000