стремглав, не помня себя от волнения, взбежал по ступенькам. Аббат сидел
на обычном своем месте в деревянном кресле и, прищурив один глаз, смотрел
в подзорную трубу со стенным квадрантом (*63). Левой рукой он сделал
Фабрицио знак, чтобы тот не прерывал его наблюдений, через минуту он
записал какую-то цифру на игральную карту, затем повернулся в кресле,
открыл объятия, и наш герой бросился в них, заливаясь слезами. Аббат
Бланес был для него настоящим отцом.
- Я ждал тебя, - сказал Бланес после первых нежных излияний.
Что это значит? Играл ли аббатрольученогозвездочетаили
действительно оттого, что он часто думал о Фабрицио,какой-нибудь
астрологический знак по чистой случайности возвестил ему это свидание.
- Вот и смерть моя пришла, - сказал аббат Бланес.
- Почему? - испуганно воскликнул Фабрицио.
- Ну да, - сказал аббат серьезным, но вовсе не печальным тоном. - Я
свиделся с тобой, и теперь через пять с половиной или через шесть с
половиной месяцев жизнь моя, достигшая предела счастья, угаснет, come face
al mancar dell'alimento (как светильник, когда иссякнет в нем масло). До
смертного своего часа я, вероятно, проведу один или два месяца в молчании,
а после этого буду принят в лоно отца небесного, если только он найдет,
что я выполнил свой долг на том посту, где он повелел мне стоять на
страже.
Ты изнемог от усталости и волнения, тебя клонит ко сну. С тех пор как я
поджидаю тебя, у меня всегда хранятся в большом ящике для инструментов
хлеб и бутылка водки. Подкрепись, постарайся набраться сил,чтобы
послушать меня еще несколько минут. В моей власти сказать тебе многое, но
лишь до той поры, пока ночную тьму еще не сменит день; сейчас я вижу
будущее яснее, чем, может быть, увижу его завтра. Все мы слабы, дитя мое,
и эту слабость следует всегда принимать в расчет. Может быть, завтра
старый человек, земной человек занят будет мыслями о близкой своей
кончине, а ведь в девять часов вечера нам надо с тобой расстаться.
Фабрицио, как обычно, молча повиновался ему.
- Итак, - заговорил старик, - это правда, что, когда ты пытался
достигнуть Ватерлоо, то вначале попал в темницу?
- Да, отец мой, - удивленно ответил Фабрицио.
- Ну, что ж, это редкое счастье, ибо теперь ты будешь предупрежден моим
предсказанием, и твоя душа может подготовиться к другой темнице, куда
более суровой и страшной. Вероятно, ты выйдешь из нее лишь с помощью
преступления. Но, по милости господней, не ты совершишь это преступление.
Никогда не совершай преступления, как бы сильно оно ни искушало тебя. Мне
кажется, что замышлено будет убить неповинного человека, который, сам того
не ведая, присвоит себе твои права. Если ты преодолеешь жестокий соблазн и
не совершишь убийства, хотя оно будет казаться оправданным законами чести,
жизнь твоя будет очень счастливой в глазах людей... да и в глазах мудреца
довольно счастливой, - добавил он после краткого раздумья. - Ты умрешь,
как и я, сын мой, сидя в деревянном кресле, вдали от всякой роскоши и
отвратившись от роскоши, и, как у меня, не будет на твоей душе тяжких
грехов.
Теперь речь о твоем будущем покончена меж нами, я не могу добавить к
сказанному ничего значительного. Напрасно я старался увидеть, сколько
продлится твое заточение - полгода, год или десять лет. Я ничего не мог
открыть. Должно быть, я совершил какую-то ошибку, и небу угодно было
покарать меня прискорбной неуверенностью. Я увидел только, что после
темницы, а может быть, как раз тогда, когда ты будешь выходить из нее,
произойдет то, что я называю преступлением, - к счастью, я уверен, что оно
не тобою будет совершено. Но если ты проявишь слабость и примешь в нем
участие, все остальные мои вычисления - только длинный ряд ошибок. Тогда
ты не умрешь в деревянном кресле, облекшись в белые одежды и обретя мир
душевный.
Говоря эти слова, аббат Бланес хотел подняться с кресла, и тут Фабрицио
заметил, как он одряхлел: ему понадобилась почти минута, чтобы встать на
ноги и повернуться к Фабрицио. А Фабрицио стоял молча, неподвижно, не
решаясь ему помочь. Аббат обнял его и несколько раз поцеловал, с глубокой
нежностью прижимая к себе. Затем сказал ему с веселостью прежних лет:
- Постарайся получше устроиться среди моих инструментов и поспи
немного. Возьми мои шубы; у меня их несколько, и все дорогие, - герцогиня
Сансеверина мне прислала их четыре года назад. Она попросила у меня
гороскоп о твоем будущем, я гороскопа ей не послал, а подарок ее - шубы и
вот этот прекрасный квадрант - оставил себе. Всякое предсказание будущего
является опасным вмешательством, оно может изменить предсказанные события,
и в таком случае наука рушится, как детский карточный домик; к тому же
герцогиня все такая же милая, а пришлось бы жестоко огорчить ее. Да
кстати, не испугайся во сне: в семь часов будут звонить к ранней обедне, и
над самым твоим ухом затрезвонят колокола. А попозже в нижнем ярусе ударят
в большой колокол, - когда он загудит, у меня тут трясутсявсе
инструменты. Нынче праздник святого Джиовиты, мученика и воина. Ты ведь
знаешь, у нашей деревни Грианты тот же покровитель, что и у большого
города Брешии, и это, к слову сказать, ввело в забавное заблуждение моего
знаменитого учителя Джакопо Марини из Равенны.Несколькоразон
предсказывал мне, что я преуспею на духовном поприще. Он уверял, что я
буду настоятелем великолепной церкви Джиовиты в Брешии, в большом городе,
а я всю жизнь был приходским священником в Грианте, где только семьсот
пятьдесят дворов. Но все к лучшему! Девять лет назад я узнал, что, будь я
настоятелем храма в Брешии, мне выпала бы участь томиться в тюрьме
Шпильберг, что стоит на одном из холмов Моравии. Завтра я принесу тебе
всяких тонких кушаний, украденных от пышного обеда, которым я потчую всех
окрестных священников, приезжающих служить со мною торжественную мессу. Я
принесу и поставлю эти блюда внизу, но ты не вздумай увидеться там со
мною, - сойди и возьми эти вкусные яства, только когда услышишь, что я уже
ушел. Тебе не следует видеться со мною днем, и ты должен уйти, когда часам
еще ведется счет от девяти, иначе говоря, пока не пробило десять. Солнце
закатится завтра в семь часов двадцать семь минут, и лишь около восьми
часов я приду обнять тебя. Берегись! Как бы не увидели тебя в окна
колокольни! Твои приметы уже известны жандармам, а они состоят, так
сказать, под началом твоего брата, заядлого тирана. Маркиз дель Донго
слабеет, - добавил Бланес с печальным видом, - и если бы он увиделся с
тобою наедине, то, может быть, дал бы тебе сколько-нибудь денег из рук в
руки. Но щедроты, запятнанные обманом, не к лицу такому человеку, как ты,
ибо когда-нибудь ты будешь силен чистой совестью. Маркиз ненавидит своего
сына Асканьо, но именно этому сыну достанется все его состояние - пять или
шесть миллионов. Такова справедливость. Ты же после смерти отца получишь
пенсию в четыре тысячи франков и пятьдесят локтей черного сукна на
траурное платье для твоих слуг.
9
Речи старика, напряженное внимание к ним и крайняя усталость привели
Фабрицио в нервное возбуждение; он заснул с трудом, и сон его тревожили
видения, быть может предвещавшие будущее. Утром, в десять часов, его
разбудил страшный грохот,сотрясавшийколокольню,нокакбудто
раздававшийся за ее стенами. Фабрицио вскочил, решив спросонья, что
настало светопреставленье, а затем - что он в тюрьме; не сразу узнал он
громовой гул большого колокола, звонившего вчестьвеликомученика
Джиовиты; сорок крестьян раскачивали веревками язык этого колокола, хотя
достаточно было бы и десяти человек.
Фабрицио отыскал удобное место, откуда он мог все видеть, оставаясь
скрытым от чужих глаз. Он заметил, что с такой большой высоты хорошо видны
сады и даже внутренний двор отцовского замка. Он совсем забыл об отце. Но
мысль, что жизнь этого человека приходит к концу, изменила теперь его
сыновние чувства. Фабрицио ясно различал даже воробьев, клевавших крошки
хлеба на большом балконе перед столовой. "Наверно, потомки тех воробьев,
которых я когда-то приручил", - подумал он. Балкон, как и все остальные
балконы в замке, был уставлен апельсиновыми деревьями в глиняных горшках -
больших и поменьше. Эта картина умилила его, а весь внутренний двор,
украшенный узором из четких, резко очерченных теней и ярких солнечных
бликов, представлял собой величественное зрелище.
Снова Фабрицио вспомнилось, что отец дряхлеет. "Но как это странно! -
подумал он. - Отец старше меня на тридцать пять лет; тридцать пять да
двадцать три - значит ему только пятьдесят восемь лет!" Фабрицио стал
смотреть на окна спальни этого сурового человека, никогда не любившего
его, и на глазах у него выступили слезы. Вдруг он вздрогнул, мороз
пробежал у него по коже, - ему показалось, что из дверей спальни вышел
отец и идет по террасе, уставленной апельсиновыми деревцами. Нет, это был
камердинер. Но вот внизу, у колокольни, целая толпа девушек в белых
платьях, разделившись на кучки, принялась убирать узорами из красных,
желтых и голубых цветов улицы, по которым должна была пройти церковная
процессия. Затем внимание Фабрицио привлекло другое зрелище, больше
говорившее его сердцу: с колокольни видны были оба рукава озера на
протяжении нескольких лье, и эта чудесная картина вскоре заставила его
позабыть все остальное, пробудив в нем чувства самые высокие. Нахлынули
воспоминания детства, и этот день, проведенный им взаперти на вышке
колокольни, оказался одним из счастливейших дней его жизни.
Счастье вознесло его на высоту мыслей, мало свойственную его характеру;
в расцвете молодости он созерцал все события своей жизни, как будто уже
подошел к последнему ее пределу. "Надо сознаться, - заключил он после
нескольких часов сладостного раздумья, - надо сознаться, что со времени
моего приезда в Парму я ни разу не изведал той спокойной, ничем не
омраченной радости, какой наслаждался в Неаполе, когда скакал на коне по
дорогам Вомеро или бродил по берегам Мизены. Все эти запутанные интриги
злобного придворного мирка сделали злым и меня... А между тем мне не
доставляет никакого удовольствия ненавидеть, и даже,думаетсямне
нерадостно было бы унижать врагов, если б они у меня оказались. Впрочем, у
меня нет врагов... Нет, стой!.. - вдруг спохватился он. - А Джилетти?
Значит, у меня есть враг. И что за странность! - удивился он. -
Удовольствие отправить этого урода ко всем чертям, наверное, оказалось бы
более живучим, чем моя склонность к хорошенькой Мариетте... Мариетта не
многим лучше герцогини д'А***, которую я должен был любить в Неаполе,
после того как сказал ей, что влюблен в нее. Боже мой, как часто я томился
скукой в часы тех долгих свиданий, какими удостаивала меня красавица
герцогиня. Однако я совсем не скучал в убогой комнатке, служившей вместе с
тем и кухней, где меня дважды принимала Мариетта, и оба раза всего на две
минутки. Но, господи боже, что только едят эти люди! Просто жалко
смотреть! Мне следовало бы назначить ей самой и mammacia пенсию - из трех
бифштексов ежедневно. Милая Мариетта, - добавил он, - она отвлекала меня
от злых мыслей, которые привил мне пармский двор.
Пожалуй, лучше было бы выбрать образ жизни "завсегдатаев кофеен", как
говорит герцогиня, - она, кажется, склонялась к такому решению, а ведь она
гораздо умнее меня. Благодаря ее щедрости или даже всего лишь на отцовский
пенсион в четыре тысячи франков и доход с тех сорока тысяч, что матушка
положила для меня в Лионский банк, я всегда мог бы иметь верховую лошадь и
немного денег на раскопки и составление коллекции. Это всегда было бы для
меня неиссякаемым источником радостей, поскольку я, видимо, не создан для
любви. А на склоне дней я поехал бы посмотреть на поле сражения при
Ватерлоо и, может быть, узнал бы тот луг, где меня так ловко стащили с
лошади и посадили на землю. После этого паломничества я часто приезжал бы
сюда, на чудесное это озеро, самое прекрасное в мире - по крайней мере для
моего сердца. Зачем где-то далеко искать счастья? Вот оно тут, передо
мной!"
- Ах, да! - воскликнул Фабрицио, словно возражая себе, - полиция,
изгнала меня с берегов Комо... Но ведь я моложе тех людей, которые
руководят ее преследованиями. Здесь, конечно, я не найду герцогини д'А***,
- добавил он смеясь, - но, может быть, встречу одну из этих юных девушек,
что сейчас украшали цветами улицы, и, право, я буду любить ее не меньше:
лицемерие обдает меня ледяным холодом даже в любви, а у наших знатных дам
слишком возвышенные требования. Наполеон внушил им идеал нравственности и
постоянства.
- Черт побери! Жандармы! - воскликнул он и отпрянул от окна, как будто
испугавшись, что его увидят и узнают, хотя на него падала тень огромного
дощатого навеса, защищавшего колокола от дождей. - Шествие жандармов в
парадных мундирах!
Действительно, в конце главной улицы деревнипоказалосьдесять
жандармов, из них четыре унтера. Вахмистр расставил жандармов через каждые
сто шагов вдоль всего пути, по которому должна была проследовать церковная
процессия.
"Все меня тут знают; если меня увидят, я с берегов Комо сразу попаду в
Шпильберг, и мне закуют ноги в кандалы весом в двести двадцать фунтов.
Какое это будет горе для герцогини!.."
Только через две-три минуты Фабрицио сообразил, что, во-первых, он
находится на высоте в восемьдесят футов, а во-вторых, там, где он стоит,
относительно темно, тогда как людям, которые могли бы его увидеть, в глаза
бьет яркое солнце, и к тому же все они бродят, разинув рот, по улицам, где
все дома заново выбелены в честь праздника св.Джиовиты. Невзирая на столь
веские доводы, итальянская душа Фабрицио уже не могла наслаждаться
никакими радостями, пока он не отгородился от жандармов, завесив окно
лоскутом старого холста, в котором проделал затем две дырки для глаз.
Уже минут десять воздух гудел от колокольного звона: из церкви выходила
процессия; затрещали мортаретти. Фабрицио повернулся и увидел на выступе
берега площадку с перилами, на которые он часто взбирался в детстве, чтобы
посмотреть, как мортаретти будут палить у его ног, - из-за этого-то мать
по утрам в праздники не отпускала его от себя ни на шаг.
Надо объяснить, что мортаретти (то есть маленькие мортиры) не что иное,
как обрезанные ружейные стволы длиной не более четырех дюймов, и, чтобы
смастерить эти мортаретти, крестьяне жадно подбирают ружья, которые с 1796
года европейская политика щедрой рукой разбрасывала в долинах Ломбардии;
эти четырехдюймовые обрезки набивают порохом до самого дула, стоймя
втыкают в землю, от одного к другому насыпают пороховуюдорожку,
выстраивая двести - триста таких стволов в три шеренги, как солдат в
батальоне, где-нибудь неподалеку от пути следования процессии. Когда
приближается дароносица, поджигают пороховую полосу, и тогда начинается
"беглый огонь" - короткие, частые выстрелы, пальба самая беспорядочная и
удивительно забавная: женщины просто пьянеют от восторга. Ничего не может
быть веселее выстрелов мортаретти, которые далеко разносятся над озером и
смягчаются колыханием волн. Эта своеобразная перестрелка, которая так
часто тешила в детстве нашего героя, прогнала осаждавшие его не в меру
серьезные мысли, он вооружился большой астрономической трубой аббата
Бланеса и, направив ее на процессию, узнал большинство мужчин и женщин,
шагавшихвней.Многиемиловидныедевочки,которымбылопо
одиннадцати-двенадцати лет, когда Фабрицио ушел из дому, стали теперь
взрослыми, пышно расцвели юной красотой и силой; они возродили в сердце
нашего героя мужество, и ради удовольствия поговорить с ними он не
побоялся бы и жандармов.
Процессия прошла и затем вернулась в церковь через боковые двери,
которых Фабрицио не было видно; вскоре жара стала удушливой даже на
верхушке колокольни; местные жители разошлись по домам, и в деревне
воцарилась глубокая тишина. По озеру поплыли лодки, в которых возвращались
приезжие из Беладжио, Менаджио и других селений, расположенных по берегам;
Фабрицио различал каждый всплеск весел, и эти простые звуки вызывали в нем
восторг, они несли отдых от всех горестен, от всего стеснения сложной
жизни при дворе. Какое было бы счастье покататься сейчас в лодке по этому
спокойному озеру, где так славно отражается высокое небо! Он услышал, как
внизу открылась дверь на колокольню: старая служанка аббата Бланеса
принесла для него большую корзинку. Фабрицио стоило больших усилий не
заговорить с нею. "Ведь она любит меня почти так же, как ее хозяин, -
думал он, - а нынче вечером, в девять часов, я уйду; она, конечно,
поклянется сохранить все в тайне, так неужели не сдержит клятвы на
несколько часов?.. Нет, не надо, - возразил он себе, - друг мой останется
недоволен, да еще, пожалуй, у него будут неприятности с жандармами". И он
дал уйти старой Гите, не окликнув ее. Он превосходно пообедал, потом
прилег подремать на несколько минут, а проснулся только в половине
девятого вечера: аббат Бланес тряс его за плечо; было уже темно.
Бланес, видимо, страшно утомился и как будто постарел на пятьдесят лет.
Серьезной беседы он уже не мог вести. Он сел в свое деревянное кресло и
сказал Фабрицио:
- Обними меня.
Несколько раз прижав его к груди, он промолвил:
- Скоро смерть положит конец моей долгой жизни, но она не будет мне так
тяжка, как эта разлука. Я оставлю Гите кошелек, прикажу ей брать из него
на прожитие, но с тем, чтобы отдать тебе все, что останется, если ты
когда-нибудь придешь попросить помощи. Я ее знаю, - после такого наказа
она способна ради тебя не покупать мяса хотя бы четыре раза в год, если
только ты не дашь ей распоряжений на этот счет. Может случиться, что ты
окажешься в большой нужде, и лепта старого друга тебе пригодится. От
брата, кроме жестокости, ничего не жди, старайся зарабатывать деньги
трудом, полезным обществу. Я предвижу небывалые, великие бури; может быть,
через пятьдесят лет праздных людей не захотят терпеть!.. Ты можешь
лишиться матери и тетки, а сестры должны будут повиноваться своим
мужьям... Ступай, ступай! Беги! - взволнованно воскликнул вдруг Бланес,
услышав шипенье в больших часах на колокольне, возвещавшее, что они
готовятся пробить десять; он даже не позволил Фабрицио обнять себя в
последний раз.
- Спеши! Спеши! - крикнул он. - Не меньше минуты понадобится тебе,
чтобы спуститься с лестницы. Берегись, не упади, - это было бы ужасным
предзнаменованием.
Фабрицио сбежал с лестницы и помчался через площадь. Едва он достиг
отцовского замка, на колокольне пробило десять; каждый удар отзывался в
его сердце необычайным волнением. Он остановился, чтобы подумать немного,
- вернее, полюбоваться замком, величественный вид которого вызвал у него
страстный восторг, хотя накануне он так холодно судил о нем. Вдруг мужские
шаги нарушили его мечтанья; он оглянулся и увидел неподалеку четырех
жандармов. У него было два превосходных пистолета, которые он перезарядил
за обедом; он взвел оба курка, они щелкнули; легкий этот звук привлек
внимание одного из жандармов, и тот уже готов был его арестовать. Фабрицио
заметил, какая опасность угрожает ему, и решил выстрелить первым; это было
его право; ведь он не мог бы сопротивляться четырем хорошо вооруженным
жандармам. К счастью, жандармы делали обход по кабачкам, выгоняя оттуда
засидевшихся гуляк, и оказали честь угощению, которым их встречали в этих
злачных местах; они недостаточнобыстрорешилисьвыполнитьсвою
обязанность. Фабрицио бросился наутек. Жандармы побежали было за ним
вдогонку, крича: "Стой! Держи его!" Затем опять наступила тишина. Пробежав
шагов триста, Фабрицио остановился, чтобы перевести дух. "Щелканье курков
едва не погубило меня. Герцогиня, наверное, скажет (если только мне
когда-нибудь еще придется увидеть ее прекрасные глаза), что я люблю
воображать события, которые могут произойти через десять лег, и не вижу
того, что делается у меня перед самым носом".
Фабрицио содрогнулся при мысли об опасности, которой он сейчас избежал;
он прибавил шагу, а затем не мог удержаться от искушения и пустился бегом,
что было не очень-то благоразумно, так как привлекало внимание крестьян,
возвращавшихся домой. И все же он остановился только у склона горы,
пробежав целое лье от Грианты, и даже там у него выступил холодный пот,
когда он подумал о Шпильберге.
- Вот так перетрусил я! - сказал он вслух и, услышав свои слова,
почувствовал чуть ли не стыд. "Но ведь Джина говорила мне, что я должен
научиться прощать себе. Я всегда сравниваю себя с каким-то несуществующим
образцом совершенства. Что ж, надо извинить этот страх: я все-таки готов
был защищать свою свободу, и, конечно, невсечетырежандарма,
вознамерившись отвести меня в тюрьму, остались бы живы и невредимы. А что
я делаю сейчас? - добавил он. - Это совсем не по-военному. Я выполнил свою
задачу и, чего доброго, вызвал переполох у неприятеля, но, вместо того
чтобы быстро ретироваться, тешусь фантазиями, более нелепыми, чем все
предсказания моего милого Бланеса".
В самом деле, вместо того чтобы выйти самой короткой дорогой к берегу
Лаго-Маджоре, где его ждала лодка, он сделал огромный крюк, решив
посмотреть на свое дерево. Читатель, вероятно, помнит, как любил Фабрицио
каштан, который его мать посадила двадцать три года назад. "Может быть,
брат велел срубить мое дерево, - с него станется. Но нет, такие люди не
понимают тонкостей, он и не подумал об этом. А впрочем, если и срубил, это
не будет дурным предзнаменованием!" - добавил он с твердостью.
Два часа спустя взгляд его поразило неприятное зрелище: гроза или
какие-то озорники сломали одну из главных ветвей молодого каштана, она
поникла и засохла. Фабрицио осторожно обрубил ее своим кинжалом и гладко
зачистил обрубок, чтобы вода не могла проникнуть в ствол. Уже близился
рассвет, время было дорого, но он еще целый час провел возле любимого
дерева, вскапывая землю вокруг него. Покончив с этими безрассудными
затеями, он быстро пошел по дороге к Лаго-Маджоре. В общем ему совсем не
было грустно - дерево росло прекрасно, дало мощные побеги и за пять лет
поднялось почти вдвое. Сломанная ветка была небольшой бедой. "После того
как я ее обрубил, она уже не может вредить, и дерево даже станет еще
стройнее, так как крона будет начинаться выше".
Едва Фабрицио прошел одно лье, на востоке ослепительно белая полоса
обрисовала острые вершины -Резегон ди Лек- - горного кряжа, знаменитого в
этих краях. На дороге, по которой шел наш герой, уже появилось много
крестьян, но вместо воинственных мыслей он предавался умилению, любуясь то
величественными, то трогательными лесными пейзажами, открывающимися в
окрестностях Комо. Краше их, пожалуй, нет в целом мире. Я не хочу этим
сказать, что они, как выражаются в Швейцарии, больше приносят новеньких
монет, чем другие прославленные виды, но они больше говорят душе. Конечно,
слушать их язык в том положении, в котором оказался Фабрицио, рискуя
привлечь внимание господ жандармов Ломбардо-Венецианского королевства,
было истинным ребячеством. "До границы еще пол-лье, - подумал он, наконец,
- мне наверняка встретятся стражники и жандармы, которые уже пошли в
утренний обход. На мне платье из тонкого сукна, это вызовет подозрение; у
меня спросят паспорт, а в моем паспорте черным по белому написано, кто я
такой, - тюрьма мне обеспечена; итак, передо мной приятная необходимость
совершить убийство. Если жандармы, по своему обычаю, ходят тут по двое, не
могу же я смиренно дожидаться, пока один из них вздумает схватить меня за
ворот, и только тогда выстрелить; если он, падая, задержит меня хоть на
одну секунду, - я окажусь в Шпильберге".
Фабрицио ужасна была мысль о необходимости стрелять первому да еще,
возможно, в бывшего солдата своего дяди, графа Пьетранера, и, отбежав от
дороги, он спрятался в дупло огромного каштана. Там он подсыпал пороху на
полку пистолетов и вдруг услышал, что по лесу кто-то едет верхом и очень
славно поет очаровательную арию Меркаданте (*64), в ту пору весьма модную
в Ломбардии.
"Хорошее предзнаменование", - подумал Фабрицио. Мелодия, к которой он
прислушивался с какой-то благоговейной радостью, смягчила гнев, уже
проникавший в его размышления. Он внимательно окинул взглядом оба конца
дороги, - на ней никого не было. "Певец едет какой-нибудь лесной
тропинкой", - подумал он, и почти в то же мгновение на дорогу шажком
выехал всадник, молодой лакей, весьма опрятно одетый на английский лад; он
ехал верхом на неказистой лошади и вел в поводу прекрасную породистую
лошадь, пожалуй, слишком поджарую.
"Ах! Если бы я мог согласиться с графом Моска, что опасность,
угрожающая человеку, всегда служит мерилом его прав по отношению к своему
ближнему, - думал Фабрицио. - Я пробил бы пулей голову этому лакею,
вскочил бы на его поджарую лошадь, и наплевать мне тогда на всех жандармов
в мире!.. Вернувшись в Парму, я тотчас же послал бы денег этому
человеку... или его вдове... Но это было бы ужасно!"
10
Читая себе нравоучения, Фабрицио выпрыгнул на большую дорогу, которая
ведет из Ломбардии в Швейцарию; в этом месте она тянулась под откосом,
ниже леса на четыре-пять футов.
"Если этот человек с перепугу пустит лошадь вскачь, - думал Фабрицио, -
я останусь торчать, как столб. Дурацкое положение". В эту минуту он был в
десяти шагах от лакея, тот перестал петь. Фабрицио заметил в его глазах
страх. "Чего доброго, повернет лошадь обратно..." Не приняв еще никакого
решения, Фабрицио подскочил и схватил поджарую лошадь под уздцы.
- Друг мой, - сказал он лакею, - я не какой-нибудь грабитель. Вы
получите от меня двадцать франков, но за это я позаимствую у вас лошадь.
Меня убьют, если я не удеру. За мной гонятся четыре брата Рива, знаменитые
контрабандисты, - вы их, конечно, знаете. Они застали меня в спальне своей
сестры; я выпрыгнул в окно и прибежал сюда. Они ищут меня в лесу с ружьями
и собаками. Я спрятался в дупло вон того толстого каштана, увидев, что
один из братьев перешел через дорогу; собаки нападут на мой след. Я сяду
на вашу лошадь, проскачу галопом целое лье в сторону от берега Комо, поеду
в Милан и брошусь к ногам вице-короля. Если вы добровольно одолжите мне
лошадь, я оставлю ее на почтовой станции вместе с двумя золотыми для вас.
Но если вы окажете хоть малейшее сопротивление, я пристрелю вас вот из
этого пистолета. А если вы пошлете мне вдогонку жандармов, мой двоюродный
брат граф Алари, шталмейстер императора, прикажет переломать вам кости.
Импровизируя свою речь, Фабрицио произносил ее самым миролюбивым тоном.
- А впрочем, - добавил он смеясь, - мое имя не секрет. Я - маркезино
Асканьо дель Донго; наше поместье Грианта находится неподалеку отсюда. Ну,
черт подери! - сказал он, повышая голос, - отдадите вы лошадь?!
Ошеломленный лакей не произнес ни слова. Фабрицио переложил пистолет в
левую руку, подхватил узду, которую лакей выпустил из рук, и, вскочив на
лошадь, пустил ее галопом. Отъехав шагов триста, он вспомнил, что позабыл
дать обещанные двадцать франков, и остановился. На дороге по-прежнему
никого не было, кроме лакея, скакавшего за ним. Фабрицио замахал платком,
подзывая его, и, когда тот подъехал на пятьдесят шагов, бросил на дорогу
горсть серебра и двинулся дальше. Издали он увидел, что лакей подбирает
деньги. "Вот поистине благоразумный человек! - весело подумал Фабрицио. -
Ни одного лишнего слова!"
Он поскакал по направлению к югу, сделал привал в уединенном домике и
через несколько часов снова пустился в путь. В два часа дня он был на
берегу Лаго-Маджоре; вскоре он увидел свою лодку, сновавшую по озеру,
подал условленный сигнал, и она подплыла к нему. Не видя вокруг ни одного
крестьянина, чтобы передать ему лошадь, он отпустил благородного скакуна
на волю. Через три часа Фабрицио уже прибыл в Бельджирате. В этом
дружественном уголке он остановился отдохнуть; расположение духа у него
было веселое: все удалось как нельзя лучше. Осмелимся ли мы открыть
истинную причину этой веселости? Его дерево росло превосходно, а душу ему
освежило глубокое умиление от встречи с аббатом Бланесом.
"Неужели старик верит всему, что он предсказал мне, или же мой братец
изобразил меня якобинцем, человеком, не верящим ни в бога, ни в черта,
способным на все, и он только хотел предостеречь меня от соблазна
размозжить голову какому-нибудь скоту, который вздумает сыграть со мной
скверную шутку?"
Через день Фабрицио вернулся в Парму и очень позабавил герцогиню и
графа, описав им, по своей привычке с величайшейточностью,все
путешествие.
По приезде Фабрицио заметил, что швейцар и все слуги во дворце
Сансеверина в глубоком трауре.
- Какую мы понесли утрату? - спросил он у герцогини.
- Милейший человек, который назывался моим мужем, только что скончался
в Бадене. Он оставил мне этот дворец, как было условлено, но в знак
искренней дружбы добавил к нему по завещанию триста тысяч франков, и эти
деньги очень меня смущают. Я не хочу от них отказываться в пользу его
племянницы, маркизы Раверси, потому что она каждый день строит мне
гнуснейшие козни. Ты знаток искусства, найди мне хорошего скульптора, - я
на эти триста тысяч воздвигну герцогу гробницу.
Граф принялся рассказывать забавные истории о Раверси.
- Я всяческими благодеяниями старалась смягчить эту особу, - сказала
герцогиня. - Но это напрасный труд. А всех племянников покойного герцога я
сделала полковниками и генералами. В благодарность они каждый месяц пишут
мне какие-нибудь мерзости в анонимном письме. Мне пришлосьнанять
секретаря, чтобы он читал такого рода письма.
- Эти анонимные послания еще не самый большой их грех, - сказал граф
Моска. - Они целыми пачками изготовляют подлые доносы. Раз двадцать я мог
бы привлечь к суду всю эту шайку, и вы, конечно, понимаете, ваше
преосвященство, - добавил он, обращаясь к Фабрицио, - что мои судьи
услужливо осудили бы их.
- Вот это все и портит, - возразил Фабрицио с наивностью, весьма
забавной для придворного. - Лучше было бы, если б они судили по совести.
- Прекрасно! Поскольку вы совершаете поучительные путешествия, будьте
любезны сообщите мне адрес таких судей. Я сегодня же перед сном напишу им.
- Будь я министром, подобное отсутствие честных людей среди судей
просто оскорбляло бы мое самолюбие.
- Ваше преосвященство, вы так любите французов и даже когда-то оказали
им помощь своей непобедимой рукой; однако вы позабыли одно из их мудрых
изречений: "Убей дьявола, а не то он тебя убьет". Хотел бы я видеть, как
бы вы сумели управлять пылкими людьми, которые по целым дням читают
"Историю французской революции", если бы судьи выносили оправдательные
приговоры тем, кому я предъявляю обвинение. Такие судьи дошли бы до того,
что оправдывали бы отъявленных преступников и считали бы себя Брутами
(*65). Но я хочу подразнить вас, - скажите, ваша щепетильная совесть ни в
чем не может упрекнуть вас в этой истории с поджарой лошадью, которую вы
бросили на берегу Лаго-Маджоре?
- Я твердо решил, - очень серьезно сказал Фабрицио, - возместить
хозяину лошади все расходы по объявлениям в газете и прочие издержки по ее
розыску; крестьяне, наверное, нашли ее и вернут. Я буду внимательно читать
миланскую газету и, конечно, натолкнусь там на объявление о пропаже этой
лошади, - я хорошо знаю ее приметы.
- Какое простодушие! - сказал графМоскагерцогине.-Ваше
преосвященство, а что сталось бы с вами, - продолжал он смеясь, - если б,
в то время как вы мчались во весь дух, позаимствовав лошадь, она бы
споткнулась и упала?.. Вы очутились бы в Шпильберге, дорогоймой
племянничек, и всего моего влияния едва хватило бы на то, чтоб уменьшили
на шестьдесят фунтов вес кандалов, в которые вас бы там заковали. Вы
провели бы в этом приятном месте лет двенадцать, ваши ноги, пожалуй,
распухли бы, омертвели и пришлось бы их аккуратненько отрезать...
- Ах, ради бога, прекратите этот страшный роман, - воскликнула
герцогиня, и глаза ее наполнились слезами. - Ведь он вернулся...
- И я радуюсь этому не менее вас, смею уверить! - ответил министр очень
серьезным тоном. - Но почему же этот жестокий ребенок не попросил у меня
паспорта с каким-нибудь безвредным именем, раз уж ему так захотелось
проникнуть в Ломбардию? При первом же известии об его аресте я примчался
бы в Милан, и друзья, которые у меня есть там, снисходительно закрыли бы
на все глаза и предположили бы, что миланская жандармерия арестовала
заурядного подданного пармского принца. Рассказ о вашей скачке очень мил,
очень занимателен. Охотно признаю это, - добавил граф уже менее мрачным
тоном. - Ваша вылазка из леса на большую дорогу мне нравится. Но, говоря
между нами, раз ваша жизнь была в руках этого лакея, вы имели право не
щадить его жизни. Не забывайте, ваше преосвященство, что мы готовим для
вас блестящую карьеру, - по крайней мере такова воля герцогини, а даже
злейшие мои враги вряд ли решатся сказать, что я хоть раз ослушался ее
повелений. И какой смертельный удар нанесли бы вы нам, если б в этой
скачке с препятствиями ваша поджарая лошадь споткнулась! Тогда уж,
пожалуй, лучше было бы для вас сломать себе шею!
- Вы нынче все видите в трагическом свете, друг мой, - взволнованно
сказала герцогиня.
- Но вокруг нас столько трагических событий, - тоже с волнением ответил
граф. - Мы не во Франции, где все кончается сатирическими песенками или
заключением в тюрьму на год, на два. И, право же, я напрасно говорю о
таких делах с усмешкой. Так вот, милый племянник, предположим, что мне
удастся в один прекрасный день сделать вас где-нибудь епископом, - ибо я,
конечно, не могу сразу же сделать вас архиепископом Пармским, как того
желает, и весьма разумно, присутствующая здесь дама, - так вот, скажите:
когда вы будете проживать в своей епископской резиденции, вдали от наших
мудрых советов, какова будет ваша политика?
- Убью дьявола, не дожидаясь, пока он меня убьет, - как говорят мои
друзья французы, - ответил Фабрицио, сверкая глазами. - Сохраню всеми
возможными средствами, даже пуская в ход пистолеты, положение, которое вы
мне создадите. В родословной дель Донго я прочел историю одного из наших
предков - того, что построил гриантский замок. Под конец жизни он был
послан герцогом Миланским Галеаццо, своим другом, осмотреть крепость на
нашем озере, - в ту пору швейцарцы грозили новым нашествием. "Надо
все-таки из учтивости написать несколько слов коменданту", - сказал
герцог, отпуская моего предка. Он написал две строчки и вручил письмо
своему посланцу, затем попросил письмо обратно, чтобы запечатать его: "Так
будет вежливее", - сказал он. Веспасиан дель Донго пускается в путь. Но,
переправляясь через озеро, вдруг вспоминает старую греческую легенду, - он
был человек ученый. Он распечатывает письмо своего доброго повелителя и
находит в нем приказ коменданту крепости умертвить посланца немедленно по
его прибытии. Герцог Сфорца, увлекшись комедией, которую он разыграл перед
нашим предком, по рассеянности оставил пробел между последней строчкой
записки и своей подписью. Веспасиан дель Донго вписывает на пустом месте
приказ о назначении его главным губернатором всех крепостей по берегу
озера, а начало письма уничтожает. Прибыв в крепость и утвердившись там в
своих правах, он бросил коменданта в подземную темницу, объявил войну
герцогу и через несколько лет обменял свою крепость на огромные земельные
владения, которые принесли богатство всем ветвям нашего рода, а мне дадут
когда-нибудь ренту в четыре тысячи франков.
- Вы говорите, как академик! - воскликнул граф смеясь. - Вы привели нам
пример замечательной находчивости, однако приятная возможность проявить
подобную изобретательность представляется раз в десять лет. Весьма часто
существу ограниченному, но всегда и неизменноосторожномуудается
восторжествовать над человеком, наделенным воображением. Безрассудное
воображение как раз и толкнуло Наполеона отдать себя в руки осторожного
Джона Буля (*66), вместо того чтобы попытаться достичь берегов Америки!
Джон Буль в своей конторе, вероятно, немало смеялся над письмом Наполеона,
в котором тот упоминает о Фемистокле (*67). Во все времена низменные Санчо
Пансо в конце концов всегда будут брать верх над возвышенными Дон
Кихотами. Согласитесь не делать ничего необычайного, и я не сомневаюсь,
что вы станете епископом - если и не весьма почтенным, то весьма
почитаемым. Но все же я настаиваю на своем замечании: в истории с лошадью
вы, ваше преосвященство, вели себя легкомысленно и были поэтому на волосок
от пожизненного тюремного заключения.
От этих слов Фабрицио вздрогнул и погрузился в тревожные размышления:
"Не к этому ли случаю относилась угроза тюрьмы? - спрашивал он себя. -
Возможно, как раз от этого преступления мне и нужно было воздержаться?"
Пророчества аббата Бланеса, над которыми он смеялся, приняли в его
глазах значение достоверных предсказаний.
- Что с тобой? - с беспокойством спросила герцогиня. - Граф навел тебя
на мрачные мысли?
- Меня озарила новая истина, и, вместо того чтобы против нее восстать,
мой ум принял ее. Вы правы, - я был весьма близок к пожизненной тюрьме. Но
тот молодой лакей уж очень был хорош в английском фраке! Просто жалко
убивать такого человека.
Министра восхитило его благонравие.
- Он удивительно мил во всех отношениях! - воскликнул граф, взглянув на
герцогиню. - Должен вам сказать, друг мой, что вы одержали победу и,
пожалуй, самую ценную.
"Ай! Сейчас заговорит о Мариетте", - подумал Фабрицио.
Он ошибся, - граф добавил:
- Своей евангельской простотой вы покорили сердце нашего почтенного
архиепископа отца Ландриани. На днях мы произведем вас в главные викарии,
и особая пикантность этой комедии заключается в том, что три старших
викария, люди весьма достойные, трудолюбивые, из которых двое, думается
мне, состояли старшими викариями еще до вашего рождения,самив
убедительном послании будут просить архиепископа, чтобы вас назначили
главным среди них. Эти господа сошлются, во-первых, на ваши добродетели,
а, во-вторых, на то, что вы праправнук знаменитого архиепископа Асканьо
дель Донго. Когда я узнал о таком уважении к вашим добродетелям со стороны
самого маститого из трех старших викариев, я тотчас произвел в капитаны
его племянника, который застрял в лейтенантах со времени осады Таррагоны
маршалом Сюше (*68).
- Ступай сейчас же к архиепископу, засвидетельствуй ему свои нежные
чувства! - воскликнула герцогиня. - Иди как ты есть, в дорожном костюме.
Расскажи ему о замужестве сестры, и когда отец Ландриани узнает, что она
скоро станет герцогиней, он найдет в тебе еще больше апостольских черт. Не
забывай, что ты ровно ничего не знаешь о предстоящем твоем назначении.
Фабрицио поспешил во дворец архиепископа и держа себя там просто и
скромно, - это давалось ему даже чересчур легко, меж тем как разыгрывать
вельможу ему стоило больших трудов.
Слушая несколько пространные рассказы монсиньора Ландриани, он думал:
"Должен я был или не должен выстрелить в того лакея, который вел в поводу
поджарую лошадь?" Рассудок говорил ему "да", но сердценемогло
примириться с образом молодого красавца, окровавленного, обезображенного и
падающего с лошади. "А тюрьма, грозившая мне в том случае, если б моя
лошадь споткнулась? Та ли это тюрьма, которую мне предвещает столько
примет?"
Вопросы эти имели для него важнейшее значение, и архиепископ был
доволен сосредоточенным вниманием своего слушателя.
11
Выйдя из дворца архиепископа, Фабрицио побежал к Мариетте; еще издали
он услыхал зычный голос Джилетти, который принес вина и кутил со своими
приятелями - суфлером и ламповщиками. Старуха, исполнявшая обязанности
мамаши, вышла на сигнал Фабрицио.
- Большие новости! - воскликнула она. - Двух-трех наших актеров
обвинили в том, что они устроили пирушку в день именин великого Наполеона;
бедную нашу труппу объявили якобинской и приказали ей немедленно убираться
из пармских владений, - вот тебе и "Да здравствует Наполеон!" Однако,
говорят, министр порадел за нас. Во всяком случае у нашего Джилетти
появились деньги, - сколько, не знаю, - но я видела у него целую горсть
монет. Мариетта получила от директора пять экю на дорожные расходы до
Мантуи и Венеции, а я - одно экю. Она по-прежнему влюблена в тебя, но
боится Джилетти. Третьего дня, на последнем представлении нашей труппы, он
все кричал, что непременно убьет ее, дал ей две здоровенные пощечины, а
хуже всего, что разорвал ее голубую шаль. Надо бы тебе, голубчик, подарить
ей такую же голубую шаль, а мы бы сказали, что выиграли ее в лотерею.
Завтра тамбур-мажор карабинеров устраивает фехтовальный турнир. На всех
улицах уже расклеены афиши; прочитай, в котором часу начало, и приходи к
нам. Джилетти пойдет смотреть турнир, и если мы узнаем, что он нескоро
вернется домой, я буду стоять у окна и подам тебе знак. Принеси нам
хороший подарочек. А уж как Мариетта тебя любит!..
Спускаясь по винтовой лестнице из этой отвратительной трущобы, Фабрицио
сокрушался сердцем: "Я нисколько не переменился! Какие благие намерения
были у меня, когда я размышлял на берегу родного озера и смотрел на жизнь
философским взглядом. И вот все они улетучились!.. Душа моя отрешилась
тогда от обыденности. Но все это были мечты, они рассеялись, лишь только я
столкнулся с грубой действительностью".
"Настала минута действовать", - думал Фабрицио, возвратившись во дворец
Сансеверина в одиннадцатом часу вечера. Но напрасно искал он в своем
сердце высокого мужества объясниться откровенно,прямо,хотяэто
представлялось ему таким легким в ночных его раздумьях на берегу Комо. "Я
только разгневаю женщину, которая для меня дороже всех на свете, и буду
похож на бездарного актера. Право, я на что-нибудь гожусь только в минуты
душевного подъема".
- Граф удивительно хорош со мной, - сказал он герцогине, отдав ей отчет
о своем посещении архиепископа, - и я тем более ценю его заботы, что, как
мне кажется, он недолюбливает меня; я должен хоть чем-нибудь отплатить
ему. Он по-прежнему без ума от своих раскопок в Сангинье, - позавчера он
проскакал верхом двенадцать лье, чтобы провести там два часа. Рабочие,
возможно, найдут обломки статуй из того античного храма, фундамент
которого он обнаружил, и он боится, как бы их не украли. Я с удовольствием
пробуду ради него в Сангинье полтора дня. Завтра в пятом часу мне снова
надо навестить архиепископа, а вечером я отправлюсь на раскопки, -
воспользуюсь для этой поездки ночной прохладой.
Герцогиня сначала ничего не ответила.
- Право, можно подумать, что ты ищешь предлога быть вдали от меня, -
сказала она, наконец, с нежным укором. - Только что вернулсяиз
Бельджирате и опять находишь причину уехать.
"Вот прекрасный повод для объяснения, - подумал Фабрицио. - Но тогда,
на озере, я был не в своем уме: я не понял в восторженном стремлении к
искренности, что дифирамб должен кончиться дерзостью. Ведь придется
сказать: "Я люблю тебя любовью самой преданной и так далее и так далее, но
на иную любовь душа моя не способна". А ведь это все равно, что заявить:
"Я вижу вашу любовь ко мне, но берегитесь: я не могу платить вам той же
монетой". Если герцогиня действительно любит меня, она может рассердиться,
что я угадал это, а если она просто-напросто питает ко мне дружбу, ее
возмутит моя дерзость... такого рода оскорблений не прощают".
Взвешивая эти важные соображения, Фабрицио бессознательно расхаживал по
комнате с гордым и строгим видом человека, увидевшего несчастье в десяти
шагах от себя.
Герцогиня смотрела на него с восхищением. Куда девался ребенок, который
рос на ее глазах, послушный племянник, привыкший повиноваться ей, - он
стал взрослым человеком, и таким человеком, которого сладостно было бы
видеть у своих ног. Она поднялась с оттоманки и в страстном порыве
бросилась в его объятия.
- Так ты хочешь бежать от меня?
- Нет, - ответил он тоном римского императора. - Но я хочу быть
благоразумным.
Этот ответ можно было истолковать по-разному. Фабрицио не чувствовал в
себе мужества пуститься в объяснения, рискуя оскорбить прелестную женщину.
Он был еще слишком молод, недостаточно умел владеть собою, ум не
подсказывал ему искусных фраз, чтобы дать понять то, что ему хотелось
выразить. В невольном, непосредственном порыве,позабыввсесвои
рассуждения, он обнял эту очаровательную женщину и осыпал ее поцелуями. Но
в эту минуту послышался стук колес, карета графа въехала во двор, и сам он
тотчас же появился в гостиной; вид у него был очень взволнованный.
- Какие необычайно нежные чувства вы внушаете к себе, - сказал он
Фабрицио, и тот готов был сквозь землю провалиться от этих слов.
- Сегодня вечером архиепископ был во дворце: его высочество каждый
четверг дает ему аудиенцию. Принц только что рассказывал мне, как
архиепископ взволнованным тоном произнесчрезвычайноученуюречь,
затвердив ее, вероятно, наизусть, и притом такую запутанную, что принц
сначала ничего не понял. Но в конце концов Ландриани заявил, что для блага
пармской церкви необходимо назначить монсиньора Фабрицио дель Донго
главным викарием, а когда ему исполнится двадцать четыре года,-
коадъютором и -будущим его преемником-.
- Признаться, такая просьба испугала меня, - добавил граф. - Это,
пожалуй, чрезмерная торопливость, и я боялся какого-нибудь резкого выпада
со стороны принца, но он посмотрел на меня с усмешкой исказал
по-французски: "Это все ваши штучки, сударь".
"Могу поклясться перед богом и перед вашим высочеством, - воскликнул я
с угодливым смирением, - что мне ровно ничего неизвестно относительно
-будущего преемника-!" И я рассказал правду, то есть все то, о чем мы
здесь говорили с вами несколько часов назад. Я с жаром добавил, что буду
считать великой милостью, если его высочество соблаговолит для начала дать
вам какую-нибудь маленькую епархию. Должно быть, принц поверил мне, так
как счел нужным разыграть великодушие, и сказал с августейшей простотой:
"Это дело официальное, мы с архиепископом сами в нем разберемся, - вы
тут ни при чем. Старик обратился ко мне, так сказать, с докладом, весьма
длинным и довольно скучным, из которого, однако,вытекаловполне
официальное предложение; я ответил ему очень холодно, что его подопечный
слишком молод и, главное, только недавно представлен к моему двору; что
это назначение может иметь такой вид, будто я плачу по векселю, который
предъявил мне император, предложив предоставить столь высокий пост сыну
одного из виднейшихсановниковЛомбардо-Венецианскогокоролевства.
Архиепископ принялся уверять, что никаких указаний он на этот счет не
получал. Что за глупость - говорить это мне! Меня удивилатакая
бестактность со стороны столь рассудительного человека, но он всегда
теряется, когда говорит со мной, а нынче вечером волновался еще больше,
чем обычно; я видел, что он страстно желает получить мое согласие на это
назначение. Я сказал, что, конечно, знаю лучше его самого, что из высоких
сфер не было дано благосклонных указаний относительно дель Донго, что при
моем дворе никто не отрицает способностей этого молодого человека и
нравственность его также не вызывает сомнений, но я опасаюсь, как бы он не
оказался склонен к восторженным порывам, а я решил никогда не назначать на
видные посты безумцев такого сорта, ибо монарх ни в чем не может
положиться на них. Тогда, - продолжал принц, - мне пришлось выслушать еще
одну патетическую речь, почти столь же длинную, как и первая: архиепископ
принялся восхвалять восторженность в деле служения господу. "Неловкий
человек, - думал я, - ты идешь по неверному пути. Ты сам мешаешь
назначению, которое я уже почти готов был утвердить. Тебе следовало сразу
жеоборватьсвоиразглагольствованияивыразитьмне горячую
благодарность". Не тут-то было! С забавной отвагой он продолжал свои
славословия, а я тем временем подыскивал ответ, не слишком неблагоприятный
для молодого дель Донго. И я нашел довольно удачный ответ, как вы сейчас
увидите: "Монсиньор, - сказал я, - Пий VII был великим папой и святым
человеком; из всех государей лишь он один осмелился дать отпор тирану,
видевшему у своих ног всю Европу. Но, знаетели,онотличался
восторженностью и, будучи епископом Имолийским, дошел до того, что написал
свое пресловутое пастырское послание -гражданина кардинала- Кьярамонти,
восхвалявшее Цизальпинскую республику". Бедняга архиепископ был потрясен,
и, чтобы его доконать, я сказал очень строгим тоном: "До свидания,
монсиньор, я подумаю над вашим предложением и завтра дам ответ". Бедняга
добавил несколько просительных слов, довольно бессвязных и довольно
неуместных, раз я сказал: "До свидания". А теперь, граф Моска делла
Ровере, поручаю вам передать герцогине, что я не хочу откладывать до
завтра ответ, который может доставить ей удовольствие. Садитесь, напишите
архиепископу, что я согласен, и покончим с этим делом". Я написал
согласие, принц поставил свою подпись и сказал мне: "Сейчас же отнесите
это герцогине". Вот письмо, синьора; благодаря ему я имею счастье еще раз
увидеть вас сегодня вечером.
Герцогиня с восторгом прочла письмо. Фабрицио во время длинного
рассказа графа успел оправиться от волнения, а внезапное возвышение,
казалось, нисколько не удивило его: как истый вельможа он всегда считал
себя вправе получить любой высокий пост и спокойно принял милость, которая
всякого буржуа выбила бы из колеи. Он с большим достоинством выразил свою
признательность и в заключение сказал графу:
- Придворная мудрость учит, что нужно потакать увлечениям своих
покровителей. Вы вчера высказывали опасения, как бы не украли обломки
античных статуй на раскопках в Сангинье. Я очень люблю раскопки и, если
разрешите, с удовольствием поеду присмотреть за рабочими. Завтра вечером,
после надлежащих изъявлений благодарности принцу и архиепископу,я
отправлюсь в Сангинью.
- Угадайте, - сказала графу Моска герцогиня, - откуда у этого добряка
архиепископа такая внезапная любовь к Фабрицио?
- Мне не нужно угадывать, - старший викарий, племянника которого я
назначил капитаном, сказал мне вчера: "Отец Ландриани исходит из весьма
правильного убеждения, что архиепископ по рангу выше коадъютора, и поэтому
себя не помнит от радости, что может иметь под началом одного из дель
Донго и оказывать ему покровительство". Все, что подчеркивает родовитость
Фабрицио, усугубляет эту затаенную радость архиепископа: такая персона и
вдруг состоит его адъютантом! Кроме того, наш монсиньор Фабрицио ему
понравился; старик не робеет перед ним; и, наконец, отец Ландриани уже
десять лет питает вполне понятную ненависть к епископу Пьяченцскому,
нисколько не скрывающему своих намерений стать его преемником в качестве
архиепископа Пармского, хотя он всего-навсего сын мельника. Решив стать
преемником отца Ландриани, епископ Пьяченцский установил весьма тесные,
дружеские отношения с маркизой Раверси, и это внушает архиепископу
опасения за успех его замысла - иметь у себя в штабе представителя рода
дель Донго и отдавать ему приказания.
Через день, ранним утром, Фабрицио уже надзирал за раскопками в
СангиньепротивКолорно(Версаляпармскихмонархов). Раскопки
производились на равнине около большой дороги из Пармы в Казаль-Маджоре -
ближайшему городу в австрийских владениях. Рабочие вели по равнине
длинную, но очень узкую траншею глубиной в восемь футов; эти раскопки
вдоль древней римской дороги имели целью найти развалины второго античного
храма, который, как гласила молва в этих краях, еще существовал в средние
века. Несмотря на личное распоряжение принца, крестьяне косо смотрели на
длинные канавы, проходившие через их владения: что бы им ни говорили, они
были уверены, что землю роют в поисках клада, и присутствие Фабрицио
оказалось весьма полезным для предотвращения маленького бунта. Ему совсем
не было скучно, он с увлечением присматривал за работами; время от времени
находили какую-нибудь медаль, и он следил за тем, чтобы землекопы не
успели сговориться и похитить ее.
Погода стояла прекрасная; было часов шесть утра. Фабрицио раздобыл у
кого-то старую одностволку и убил несколько жаворонков; одного он только
подстрелил, и раненая птица упала на большую дорогу. Фабрицио побежал за
ней и заметил вдали карету, ехавшую из Пармы к пограничному пункту у
Казаль-Маджоре. Лошади плелись шажком; пока Фабрицио перезарядил ружье,
тряский экипаж приблизился к нему; он увидел юную Мариетту, сидевшую между
долговязым Джилетти и старухой, которую она выдавала за свою мать.
Джилетти вообразил, что Фабрицио встал посреди дороги с ружьем в руке
для того, чтобы оскорбить его, а может быть и похитить у него Мариетту.
Будучи человеком храбрым, он выпрыгнул из кареты; в левой руке он держал
большой заржавленный пистолет, а в правой - шпагу в ножнах, которой
пользовался обычно на сцене, когда труппа волей-неволей поручала ему роль
какого-нибудь маркиза.
- А-а! разбойник! - крикнул Джилетти. - Хорошо, что ты мне попался так
близко от границы. Я сейчас с тобой расправлюсь. Тут уж фиолетовые твои
чулки тебе не помогут.
Фабрицио мило улыбался Мариетте, не обращая никакого внимания на крики
ревнивца Джилетти, но вдруг увидел почти у самой своей груди дуло
заржавленного пистолета и едва успел ударить по нему, как палкой, своим
ружьем; пистолет выстрелил, но никого не ранил.
- Стой же ты, болван! - крикнул Джилетти кучеру; в то же мгновенье он
ловко ухватился за ствол ружья и отвел его от себя.
Противники изо всей мочи тянули ружье, стараясь вырвать его один у
другого. Джилетти был гораздо сильнее Фабрицио; он перехватывал ствол то
правой, то левой рукой, все ближе подбираясь к собачке, и Фабрицио, желая
разрядить ружье, выстрелил. Он прекрасно видел, что дуло торчит на три
дюйма выше плеча противника, но все же выстрел грянул у самого уха
Джилетти. Тот немного растерялся, но сразу же оправился.
- А-а! ты вздумал размозжить мне голову, каналья! Ястобой
рассчитаюсь.
Джилетти обнажил бутафорскую шпагу и с поразительным проворством
ринулся на Фабрицио. Безоружному Фабрицио угрожала гибель. Он бросился к
карете, остановившейся в десяти шагах от Джилетти, подбежал к ней с левой
стороны и, ухватившись за рессору, вмиг очутился на правой стороне, где
была открыта дверца. Долговязый Джилетти кинулся за ним,но,не
догадавшись ухватиться за рессору, не мог остановиться сразу и по инерции
пролетел на несколько шагов дальше. Пробегая мимо открытой дверцы,
Фабрицио услышал, как Мариетта вполголоса крикнула:
- Берегись, он убьет тебя! На, возьми!..
И мгновенно на дорогу упал длинный нож, похожий на охотничий. Фабрицио
нагнулся, чтобы подобрать нож, но тут подоспел Джилетти и ранил его шпагой
в плечо. Фабрицио выпрямился; разъяренный Джилетти ударил его эфесом шпаги
по лицу, и с такой силой, что у Фабрицио в голове помутилось. В эту минуту
он был на волосок от смерти. По счастью для него, Джилетти стоял слишком
близко и не мог нанести удар клинком шпаги. Опомнившись, Фабрицио помчался
вдоль дороги, на бегу сбросил чехол с ножа, круто повернул и очутился в
трех шагах отпреследователя.Джилетти,разбежавшись,неуспел
остановиться. Фабрицио занес нож, Джилетти отбил удар шпагой, однако
лезвие вспороло ему левую щеку. Джилетти отскочил, а Фабрицио почувствовал
острую боль в бедре: актер успел раскрыть складной нож. Фабрицио прыгнул
вправо, обернулся, и, наконец, противники оказались друг против друга, на
расстоянии, удобном для поединка.
Джилетти злобно ругался. "А-а, мерзавец, поп окаянный, сейчас перережу
тебе горло!" - бормотал он. Фабрицио запыхался и не мог говорить; от удара
эфесом шпаги у него очень болела щека, из носа лилась кровь. Почти
бессознательно он отпарировал ножом несколько ударов противника и сам
сделал несколько выпадов; ему смутно казалось, чтоэтопубличное
состязание, - такую мысль внушало ему присутствие зрителей: человек
тридцать землекопов окружили сражающихся, но держались на почтительном
расстоянии, видя, что они ежеминутно перебегают с места на место и
бросаются друг на друга.
Поединок как будто затихал: удары сыпались уже не так стремительно, но
вдруг Фабрицио подумал: "Как болит щека! Наверно, он изуродовал мне лицо".
От этой мысли он рассвирепел и бросился на врага, выставив нож вперед.
Острие вонзилось Джилетти в правую сторону груди и вышло у левого плеча, в
то же мгновение шпага Джилетти насквозь проткнула руку Фабрицио у плеча,
но почти под самой кожей, - рана была легкая.
Джилетти упал; Фабрицио подошел к нему, не сводя взгляда с левой его
руки, в которой был нож; вдруг рука разжалась, и нож выскользнул из нее.
"Негодяй умер", - подумал Фабрицио и перевел взгляд на его лицо. Изо
рта Джилетти ручьем лилась кровь. Фабрицио побежал к карете.
- Есть у вас зеркало? - крикнул он Мариетте.
Мариетта смотрела на него, вся побелев, и ничего не ответила. Старуха
весьма хладнокровно раскрыла зеленый мешочек для рукоделия и подала
Фабрицио зеркальце с ручкой, величиною с ладонь. Фабрицио посмотрелся в
зеркало, ощупывая свое лицо: "Глаза невредимы, - говорил он про себя, - и
то хорошо". Он раскрыл рот, зубы не были выбиты.
- Почему же мне так больно? - спросил он себя вполголоса.
- Эфесом шпаги вам придавило верхнюю часть щеки вот к этой косточке - к
скуле, - ответила старуха. - Щека у вас ужасно распухла и посинела; надо
сейчас же поставить пиявки, и все пройдет.
- Поставить сейчас пиявки? - смеясь, повторил Фабрицио, и самообладание
вернулось к нему.
Он увидел, что землекопы обступили Джилетти и смотрят на него, не смея
дотронуться.
- Помогите же этому человеку! - крикнул он. - Снимите с него одежду.
Он хотел еще что-то сказать, но, подняв глаза, увидел на дороге, в
трехстах шагах, пять или шесть человек, неторопливым, мерным шагом
направлявшихся к месту происшествия.
"Жандармы!.. - подумал он. - Увидят убитого, арестуют меня, и я буду
иметь удовольствие войти в город под почетным конвоем. Вотбудут
издеваться приятели этой Раверси при дворе! Они так ненавидят мою
тетушку".
Тотчас он с быстротой молнии бросил остолбеневшим землекопам все
деньги, какие были у него в карманах, и вскочил в карету.
- Помешайте жандармам преследовать меня, - крикнул он землекопам, - и я
озолочу вас! Скажите им, что я невиновен, что этот человек -напал первым и
хотел меня убить-.
- Пусти лошадей вскачь, - сказал он vetturino. - Получишь четыре
золотых, если проедешь через мост раньше, чем эти люди успеют догнать
меня.
- Ладно! - ответил возница. - Да вы не бойтесь, они пешком идут, а
ежели мои лошадки побегут только рысью, и то мы их обгоним.
И, сказав это, он пустил лошадей галопом.
Нашего героя задели слова: "Не бойтесь", - он действительно очень
испугался, когда Джилетти ударил его по лицу эфесом шпаги.
- Но вот, чего доброго, встретятся нам верховые, - продолжал осторожный
возница, думая о четырех золотых, - и те люди, что погонятся за нами,
могут им крикнуть, чтоб нас задержали...
Слова эти означали: "Заряди-ка свое ружье".
- Ах, какой ты храбрый, миленький мой аббат! - воскликнула Мариетта,
обнимая Фабрицио.
Старуха смотрела на дорогу, высунув голову в окошко кареты. Через
некоторое время она обернулась.
- Никто за вами не гонится, сударь, - хладнокровно сказала она
Фабрицио. - И впереди на дороге тоже никого нет. Но вы ведь знаете, что за
придиры сидят в австрийской полиции: если мы таким вот аллюром прискачем к
плотине у берега По, вас арестуют, не сомневайтесь.
Фабрицио выглянул из окошка.
- Рысью! - приказал он кучеру. - Какой у вас паспорт? - спросил он у
старухи.
- Целых три - на каждого в отдельности, - ответила она, - и обошлись
они нам по четыре франка. Просто ужас! Как обирают бедных драматических
артистов, которые путешествуют круглый год! Вот паспорт на имя господина
Джилетти, драматического артиста, - это будете вы; вот еще два паспорта -
мой и Мариетты. Но все наши деньги остались у Джилетти. Что нам теперь
делать?
- Сколько было денег? - спросил Фабрицио.
- Сорок новеньких экю по пяти франков, - ответила старуха.
- Нет, нет! Шесть экю и мелочь, - смеясь поправила ее Мариетта. - Не
надо обманывать моего миленького аббата.
- Сударь, - совершенно хладнокровно сказала старуха, - вполне понятно,
почему, я стараюсь вытянуть у вас тридцать четыре экю лишних. Ну, что для
вас значат тридцать четыре экю? А ведь мы потеряли покровителя. Кто теперь
будет подыскивать для нас квартиру, торговаться с возницами, когда мы
путешествуем, и нагонять на всех страх? Конечно, Джилетти не назовешь
красавцем, но он был нам очень полезен; и если бы вот эта девчонка не была
дурочкой и сразу же не влюбилась в вас, - Джилетти никогда бы ничего не
заметил, а вы бы давали и давали нам золотые экю. Мы очень бедны, уверяю
вас.
Фабрицио растрогался; он вытащил кошелек и дал старухе несколько
золотых.
- Видите, - сказал он ей, - у меня осталось только пятнадцать золотых;
больше не приставайте ко мне с деньгами.
Мариетта бросилась ему на шею, а старуха целовала ему руки. Лошади
бежали рысцой. Впереди показался желтый шлагбаум с черными полосами,
возвещавший границу австрийских владений, и тогдастарухасказала
Фабрицио:
- Вам лучше пройти одному пешком с паспортом Джилетти в кармане; а мы
тут остановимся ненадолго, как будто для того, чтобы привести в порядок
туалет. И к тому же в таможне будут осматривать наши вещи. Вот послушайте
меня, вам надо сделать так: спокойно пройдите шагом через Казаль-Маджоре,
даже загляните в кофейню, выпейте рюмку водки, а как выйдете за город,
бегите вовсю! В австрийских владениях полиция чертовски зорко следит: она
скоро узнает про убийство, а вы путешествуете с чужим паспортом, - одного
этого уже достаточно, чтобы попасть на два года в тюрьму. За городом
поверните направо, к берегу По, наймите лодку и удирайте в Равенну или в
Феррару. Поскорее выбирайтесь из австрийских владений. За два луидора вы
можете купить у какого-нибудь таможенного чиновника другой паспорт, а то
попадете в беду: не забывайте, что вы убили Джилетти.
Фабрицио пешком направился к понтонному мосту у Казаль-Маджоре и
дорогой внимательно прочитал паспорт Джилетти. Герой нашиспытывал
мучительный страх: ему очень живо вспомнились словаграфаМоска,
предупреждавшего, насколько опасно для него оказаться в австрийских
владениях; и вот в двухстах шагах от себя он видел страшный мост, который
сейчас приведет его в ту страну, где столицей был в его глазах замок
Шпильберг. Но как быть? Герцогство Моденское, с которым Парма граничит на
юге, согласно особой конвенции, выдает ей всех беглецов; другая граница
проходит в горах со стороны Генуи, до нее слишком далеко; его злополучное
приключение станет известно в Парме раньше, чем он скроется в горах; итак,
остается только пробраться в австрийские владения на левом берегу По.
Австрийские власти; пожалуй, только через день, через дваполучат
требование об его аресте... Взвесив все обстоятельства, Фабрицио раскурил
сигару и поджег ею свой паспорт: в австрийских владениях лучше оказаться
бродягой, чем Фабрицио дель Донго, а весьма возможно, что его обыщут.
Помимо вполне естественного отвращения, которое вызывала унего
необходимость доверить свою участь паспорту несчастного Джилетти, этот
документ представлял чисто практические неудобства: рост Фабрицио был
самое большее пять футов пять дюймов, а вовсе не пять футов десять дюймов,
как это указывалось в паспорте; затем, Фабрицио шел двадцать четвертый
год, по виду же он казался еще моложе, а Джилетти было тридцать девять
лет. Признаемся, что наш герой добрых полчаса прогуливался у плотины, близ
понтонного моста, не решаясь спуститься к нему.
Наконец, он спросил себя: "Что бы я посоветовал человеку, оказавшемуся
в моем положении? Разумеется, перейти мост. Оставаться вПармском
государстве опасно: могут послать жандармов на розыски человека, который
убил другого человека, хотя бы и защищая свою жизнь". Фабрицио обследовал
все свои карманы, разорвал все бумаги, оставил при себе только портсигар и
носовой платок: важно было сократить время досмотра в таможне. Он подумал
также о вопросе, который могли ему задать и на который он находил лишь
весьма неубедительные ответы: он хотел назваться Джилетти, а все его белье
было помечено инициалами Ф.В.
Как видите, Фабрицио принадлежал к породе мучеников собственного своего
воображения - в Италии это довольно обычный недостаток среди умных людей.
Французский солдат, храбростью равный Фабрицио и даже менее храбрый,
двинулся бы к мосту, не беспокоясь заранее ни о каких трудностях, сохраняя
все свое хладнокровие, а Фабрицио был очень далек от хладнокровия, когда в
конце моста какой-то низенький человек в сером мундире сказал ему:
- Зайдите в полицейский участок отметить паспорт.
По грязным стенам участка развешаны были на больших гвоздях засаленные
шляпы и чубуки полицейских чинов. Большой еловый стол, за которым сидели
эти господа, весь был в чернильных и винных пятнах. Зеленые кожаные
переплеты двух-трех толстых реестров пестрели пятнами всех цветов, а
почерневшие обрезы указывали, что страницы захватаны пальцами. На стопке
реестров лежали один на другом три великолепных лавровых венка, за день до
того украшавшие помещение по случаю тезоименитства императора.
Фабрицио поразили все эти мелочи, и у него сжалось сердце: вот как
приходилось расплачиваться за пышную роскошь и свежесть убранства его
красивых покоев во дворце Сансеверина. Он вынужден войти в этот грязный
участок, покорно стоять здесь в роли подчиненного да еще подвергнуться
допросу.
Черномазый низенький чиновник протянул желтую руку за его паспортом;
галстук у него заколот был медной булавкой. "Этот чинуша, видимо, не в
духе", - думал Фабрицио. Полицейский выказывал явное изумление, читая
паспорт, и читал его не меньше пяти минут.
- Что-нибудь случилось в дороге? - спросил он, поглядывая на щеку
Фабрицио.
,
,
.
1
,
,
2
(
*
)
.
3
,
,
4
-
,
,
5
,
,
.
6
.
7
-
,
-
.
8
?
9
,
,
-
10
.
11
-
,
-
.
12
-
?
-
.
13
-
,
-
,
.
-
14
,
15
,
,
,
16
'
(
,
)
.
17
,
,
,
18
,
,
19
,
20
.
21
,
.
22
,
23
.
,
,
24
.
,
25
,
;
26
,
,
,
.
,
,
27
.
,
28
,
29
,
.
30
,
,
.
31
-
,
-
,
-
,
,
32
,
?
33
-
,
,
-
.
34
-
,
,
,
35
,
,
36
.
,
37
.
,
,
.
38
,
.
39
,
,
,
40
,
.
41
,
,
42
.
.
.
43
,
-
.
-
,
44
,
,
,
45
,
,
,
46
.
47
,
48
.
,
49
-
,
.
50
.
,
-
,
51
.
,
52
,
,
,
,
53
,
,
-
,
,
54
.
55
,
-
.
56
,
57
.
58
,
,
59
,
:
,
60
.
,
,
61
.
,
62
.
:
63
-
64
.
;
,
,
-
65
.
66
,
,
-
67
-
.
68
,
,
69
,
;
70
,
.
71
,
:
,
72
.
73
,
-
,
74
.
,
.
75
,
,
76
,
,
,
77
.
78
,
.
,
79
,
,
80
,
81
.
!
,
,
82
,
83
,
.
84
,
,
85
,
.
86
,
87
,
-
,
,
88
.
,
,
89
,
,
.
90
,
91
.
!
92
!
,
,
93
,
,
.
94
,
-
,
-
95
,
,
,
-
96
.
,
,
,
,
97
-
.
98
,
-
99
.
.
100
101
.
102
103
104
105
106
107
108
109
,
110
;
,
111
,
.
,
,
112
,
,
113
.
,
,
114
,
-
;
115
,
116
;
,
117
.
118
,
,
119
.
,
120
.
.
121
,
,
122
.
,
123
.
"
,
,
124
-
"
,
-
.
,
125
,
-
126
.
,
,
127
,
128
,
.
129
,
.
"
!
-
130
.
-
;
131
-
!
"
132
,
133
,
.
,
134
,
-
,
135
,
.
,
136
.
,
,
137
,
,
,
138
,
139
.
,
140
:
141
,
142
,
.
143
,
,
144
,
.
145
,
;
146
,
147
.
"
,
-
148
,
-
,
149
,
150
,
,
151
.
152
.
.
.
153
,
,
154
,
.
,
155
.
.
.
,
!
.
.
-
.
-
?
156
,
.
!
-
.
-
157
,
,
158
,
.
.
.
159
'
*
*
*
,
,
160
,
.
,
161
,
162
.
,
163
,
,
164
.
,
,
!
165
!
-
166
.
,
-
,
-
167
,
.
168
,
"
"
,
169
,
-
,
,
,
170
.
171
,
172
,
173
.
174
,
,
,
175
.
176
,
,
,
177
.
178
,
,
-
179
.
-
?
,
180
!
"
181
-
,
!
-
,
,
-
,
182
.
.
.
,
183
.
,
,
'
*
*
*
,
184
-
,
-
,
,
,
185
,
,
,
:
186
,
187
.
188
.
189
-
!
!
-
,
190
,
,
191
,
.
-
192
!
193
,
194
,
.
195
,
196
.
197
"
;
,
198
,
.
199
!
.
.
"
200
-
,
,
-
,
201
,
-
,
,
,
202
,
,
,
203
,
,
,
,
204
.
.
205
,
206
,
,
207
,
.
208
:
209
;
.
210
,
,
211
,
,
-
-
-
212
.
213
,
(
)
,
214
,
,
215
,
,
216
;
217
,
218
,
,
219
-
,
220
,
-
.
221
,
,
222
"
"
-
,
,
223
:
.
224
,
225
.
,
226
,
227
,
228
,
,
,
229
.
,
230
-
,
,
231
,
;
232
,
233
.
234
,
235
;
236
;
,
237
.
,
238
,
,
;
239
,
240
,
,
241
.
242
,
!
,
243
:
244
.
245
.
"
,
,
-
246
,
-
,
,
;
,
,
247
,
248
?
.
.
,
,
-
,
-
249
,
,
,
"
.
250
,
.
,
251
,
252
:
;
.
253
,
,
.
254
.
255
:
256
-
.
257
,
:
258
-
,
259
,
.
,
260
,
,
,
,
261
-
.
,
-
262
,
263
.
,
264
,
.
265
,
,
,
266
,
.
,
;
,
267
!
.
.
268
,
269
.
.
.
,
!
!
-
,
270
,
,
271
;
272
.
273
-
!
!
-
.
-
,
274
.
,
,
-
275
.
276
.
277
,
;
278
.
,
,
279
-
,
,
280
,
.
281
;
282
.
,
283
;
,
;
284
,
.
285
,
,
;
286
;
287
.
,
,
288
,
,
289
;
290
.
.
291
,
:
"
!
!
"
.
292
,
,
.
"
293
.
,
,
(
294
-
)
,
295
,
,
296
,
"
.
297
,
;
298
,
,
299
-
,
,
300
.
,
301
,
,
302
.
303
-
!
-
,
,
304
.
"
,
305
.
-
306
.
,
:
-
307
,
,
,
,
308
,
.
309
?
-
.
-
-
.
310
,
,
,
,
311
,
,
,
312
"
.
313
,
314
-
,
,
,
315
.
,
,
,
316
,
.
"
,
317
,
-
.
,
318
,
.
,
,
319
!
"
-
.
320
:
321
-
,
322
.
323
,
.
324
,
,
325
,
.
326
,
-
.
327
-
,
328
.
.
"
329
,
,
330
,
"
.
331
,
332
-
-
-
,
333
.
,
,
334
,
,
335
,
,
336
.
,
,
.
337
,
,
,
338
,
,
.
,
339
,
,
340
-
,
341
.
"
-
,
-
,
,
342
-
,
343
.
,
;
344
,
,
345
,
-
;
,
346
.
,
,
,
347
,
348
,
;
,
,
349
,
-
"
.
350
,
351
,
,
,
,
352
,
.
353
,
-
354
(
*
)
,
355
.
356
"
"
,
-
.
,
357
-
,
,
358
.
359
,
-
.
"
-
360
"
,
-
,
361
,
,
;
362
363
,
,
.
364
"
!
,
,
365
,
366
,
-
.
-
,
367
,
368
!
.
.
,
369
.
.
.
.
.
.
!
"
370
371
372
373
374
375
376
377
,
,
378
;
,
379
-
.
380
"
,
-
,
-
381
,
.
"
.
382
,
.
383
.
"
,
.
.
.
"
384
,
.
385
-
,
-
,
-
-
.
386
,
.
387
,
.
,
388
,
-
,
,
.
389
;
.
390
.
,
,
391
;
.
392
,
,
393
-
.
394
,
.
395
,
396
.
,
397
,
,
.
398
,
.
399
-
,
-
,
-
.
-
400
;
.
,
401
!
-
,
,
-
?
!
402
.
403
,
,
,
,
404
,
.
,
,
405
,
.
-
406
,
,
.
,
407
,
,
,
408
.
,
409
.
"
!
-
.
-
410
!
"
411
,
412
.
413
-
;
,
,
414
,
.
415
,
,
416
.
.
417
;
418
:
.
419
?
,
420
.
421
"
,
,
422
,
,
,
,
423
,
424
-
,
425
?
"
426
427
,
,
,
428
.
429
,
430
.
431
-
?
-
.
432
-
,
,
433
.
,
,
434
,
435
.
436
,
,
437
.
,
,
-
438
.
439
.
440
-
,
-
441
.
-
.
442
.
443
-
.
444
,
.
445
-
,
-
446
.
-
.
447
,
,
,
,
448
,
-
,
,
-
449
.
450
-
,
-
,
451
.
-
,
.
452
-
!
,
453
.
.
454
-
,
455
.
456
-
,
-
457
;
458
:
"
,
"
.
,
459
,
460
"
"
,
461
,
.
,
462
463
(
*
)
.
,
-
,
464
,
465
-
?
466
-
,
-
,
-
467
468
;
,
,
.
469
,
,
470
,
-
.
471
-
!
-
.
-
472
,
,
-
,
-
,
473
,
,
474
?
.
.
,
475
,
,
476
,
.
477
,
,
,
478
,
.
.
.
479
-
,
,
,
-
480
,
.
-
.
.
.
481
-
,
!
-
482
.
-
483
-
,
484
?
485
,
,
,
486
,
487
.
,
488
.
,
-
489
.
-
.
,
490
,
,
491
.
,
,
492
,
-
,
493
,
494
.
,
495
!
,
496
,
!
497
-
,
,
-
498
.
499
-
,
-
500
.
-
,
501
,
.
,
,
502
.
,
,
,
503
-
,
-
,
504
,
,
505
,
,
,
-
,
:
506
,
507
,
?
508
-
,
,
,
-
509
,
-
,
.
-
510
,
,
,
511
.
512
-
,
.
513
,
,
514
,
-
.
"
515
-
"
,
-
516
,
.
517
,
,
:
"
518
"
,
-
.
.
,
519
,
,
-
520
.
521
522
.
,
,
523
,
524
.
525
526
,
.
527
,
,
528
529
,
,
530
-
.
531
-
,
!
-
.
-
532
,
533
.
534
,
535
,
.
536
537
(
*
)
,
!
538
,
,
,
539
(
*
)
.
540
541
.
,
,
542
-
,
543
.
:
544
,
,
545
.
546
:
547
"
?
-
.
-
548
,
?
"
549
,
,
550
.
551
-
?
-
.
-
552
?
553
-
,
,
,
554
.
,
-
.
555
!
556
.
557
.
558
-
!
-
,
559
.
-
,
,
,
560
,
.
561
"
!
"
,
-
.
562
,
-
:
563
-
564
.
,
565
,
566
,
,
,
,
567
,
,
568
,
569
.
,
-
,
,
570
,
-
,
,
571
.
572
,
573
,
574
(
*
)
.
575
-
,
576
!
-
.
-
,
.
577
,
,
578
,
.
579
,
.
580
581
,
-
,
582
.
583
,
:
584
"
,
585
?
"
"
"
,
586
,
,
587
.
"
,
,
588
?
,
589
?
"
590
,
591
.
592
593
594
595
596
597
598
599
,
;
600
,
601
-
.
,
602
,
.
603
-
!
-
.
-
-
604
,
;
605
606
,
-
"
!
"
,
607
,
.
608
,
-
,
,
-
609
.
610
,
-
.
-
,
611
.
,
,
612
,
,
,
613
,
.
,
,
614
,
,
.
615
-
.
616
;
,
,
617
.
,
,
618
,
.
619
.
!
.
.
620
,
621
:
"
!
622
,
623
.
!
.
.
624
.
,
,
625
"
.
626
"
"
,
-
,
627
.
628
,
,
629
.
"
630
,
,
631
.
,
-
632
"
.
633
-
,
-
,
634
,
-
,
,
635
,
;
-
636
.
-
,
-
637
,
.
,
638
,
,
639
,
,
.
640
.
641
,
,
-
642
.
643
.
644
-
,
,
,
-
645
,
,
.
-
646
.
647
"
,
-
.
-
,
648
,
:
649
,
.
650
:
"
,
651
"
.
,
:
652
"
,
:
653
"
.
,
,
654
,
-
,
655
.
.
.
"
.
656
,
657
,
658
.
659
.
,
660
,
,
,
-
661
,
,
662
.
663
.
664
-
?
665
-
,
-
.
-
666
.
667
-
.
668
,
.
669
,
,
670
,
,
671
.
,
,
672
,
.
673
,
,
674
;
.
675
-
,
-
676
,
.
677
-
:
678
.
,
679
,
680
,
,
,
,
681
.
,
682
683
,
,
-
684
-
-
.
685
-
,
,
-
.
-
,
686
,
,
-
687
,
688
-
:
"
,
"
.
689
"
,
-
690
,
-
691
-
-
!
"
,
,
692
.
,
693
,
694
-
.
,
,
695
,
:
696
"
,
,
-
697
.
,
,
,
698
,
,
,
699
;
,
700
,
,
;
701
,
,
702
,
703
-
.
704
,
705
.
-
!
706
,
707
,
,
,
708
;
,
709
.
,
,
,
,
710
,
711
712
,
,
713
,
714
,
715
.
,
-
,
-
716
,
,
:
717
.
"
718
,
-
,
-
.
719
,
.
720
721
"
.
-
!
722
,
,
723
.
,
724
:
"
,
-
,
-
725
;
,
726
.
,
,
727
,
,
,
728
-
-
,
729
"
.
,
730
,
,
:
"
,
731
,
"
.
732
,
733
,
:
"
"
.
,
734
,
,
735
,
.
,
736
,
,
"
.
737
,
:
"
738
"
.
,
;
739
.
740
.
741
,
,
742
,
:
743
,
744
.
745
:
746
-
,
747
.
,
748
.
,
749
,
.
,
750
,
751
.
752
-
,
-
,
-
753
?
754
-
,
-
,
755
,
:
"
756
,
,
757
,
758
"
.
,
759
,
:
760
!
,
761
;
;
,
,
762
,
763
764
,
-
.
765
,
,
766
,
767
-
768
.
769
,
,
770
(
)
.
771
-
-
772
.
773
,
;
774
775
,
,
,
776
.
,
777
,
:
,
778
,
,
779
.
780
,
;
781
-
,
,
782
.
783
;
.
784
-
;
785
,
.
786
,
787
-
.
;
,
788
;
,
789
,
.
790
,
791
,
,
.
792
,
;
793
,
-
,
794
,
-
795
-
.
796
-
-
!
!
-
.
-
,
797
.
.
798
.
799
,
800
,
801
,
,
802
;
,
.
803
-
,
!
-
;
804
.
805
,
806
.
;
807
,
,
,
,
808
,
.
,
809
,
810
.
,
.
811
-
-
!
,
!
812
.
813
814
.
.
815
,
,
816
,
,
,
817
.
,
,
818
,
819
.
,
820
,
:
821
-
,
!
,
!
.
.
822
,
.
823
,
,
824
.
;
825
,
,
.
826
.
,
827
.
,
828
,
,
829
.
,
,
830
.
,
,
831
.
,
832
:
.
833
,
,
,
,
,
834
,
.
835
.
"
-
,
,
,
836
!
"
-
.
;
837
,
.
838
839
;
,
840
,
-
:
841
,
842
,
,
843
.
844
:
,
845
:
"
!
,
"
.
846
,
.
847
,
848
,
849
,
-
.
850
;
,
851
,
;
,
.
852
"
"
,
-
.
853
.
.
854
-
?
-
.
855
,
,
.
856
857
,
.
858
,
:
"
,
-
,
-
859
"
.
,
.
860
-
?
-
.
861
-
-
862
,
-
.
-
;
863
,
.
864
-
?
-
,
,
865
.
866
,
,
867
.
868
-
!
-
.
-
.
869
-
,
,
,
,
870
,
,
,
871
.
872
"
!
.
.
-
.
-
,
,
873
.
874
!
875
"
.
876
877
,
,
.
878
-
,
-
,
-
879
!
,
,
-
880
-
.
881
-
,
-
.
-
882
,
,
883
.
884
-
!
-
.
-
,
,
885
,
.
886
,
,
.
887
:
"
"
,
-
888
,
.
889
-
,
,
,
-
890
,
,
-
,
,
891
,
.
.
.
892
:
"
-
"
.
893
-
,
,
!
-
,
894
.
895
,
.
896
.
897
-
,
,
-
898
.
-
.
,
899
:
900
,
,
.
901
.
902
-
!
-
.
-
?
-
903
.
904
-
-
,
-
,
-
905
.
!
906
,
!
907
,
,
-
;
-
908
.
.
909
?
910
-
?
-
.
911
-
,
-
.
912
-
,
!
,
-
.
-
913
.
914
-
,
-
,
-
,
915
,
.
,
916
?
.
917
,
,
918
,
?
,
919
,
;
920
,
-
921
,
.
,
922
.
923
;
924
.
925
-
,
-
,
-
;
926
.
927
,
.
928
.
,
929
,
930
:
931
-
;
932
,
,
933
.
.
934
,
:
-
,
935
,
,
,
936
!
:
937
,
,
-
938
,
.
939
,
,
940
.
.
941
-
,
942
:
,
.
943
-
944
.
945
:
,
946
,
947
;
,
948
,
949
.
?
,
950
,
,
;
951
,
;
952
,
;
,
953
.
954
;
,
,
955
.
.
.
,
956
:
957
,
,
,
.
958
,
959
,
960
:
961
,
,
962
;
,
963
,
,
964
.
,
,
965
,
.
966
,
:
"
,
967
?
,
.
968
:
,
969
,
"
.
970
,
,
971
:
.
972
,
973
:
,
974
.
.
975
,
976
-
.
977
,
,
978
,
,
979
,
,
980
-
:
981
-
.
982
983
.
,
984
,
.
985
-
,
986
,
.
987
,
988
.
989
,
:
990
991
.
992
,
993
.
994
;
995
.
"
,
,
996
"
,
-
.
,
997
,
.
998
-
-
?
-
,
999
.
1000