грянул в этой гостиной, он не вызвал бы такого переполоха. По мере того
как принц проходил по ярко освещенным покоям, шум и веселье мгновенно
сменялись растерянным молчаньем, все смотрели на него, широко раскрыв
глаза. Придворные были в явном смятении, и только герцогиня нисколько не
казалась удивленной. Когда, наконец, к гостям вернулся дар речи, первой их
заботой было обсудить важный вопрос: предупредили лигерцогинюо
высочайшем посещении, или оно явилось для нее такой же неожиданностью, как
и для всех собравшихся?
Принц провел время очень весело, а кончился этот вечер маленьким
событием, которое покажет читателю всю непосредственностьхарактера
герцогини, а также беспредельную власть, которой она достигла, ловко
намекая на возможный свой отъезд.
Провожая принца, который на прощанье наговорил ей всяких любезностей,
она вдруг дерзнула высказать ему внезапно возникшую у нее мысль и притом
сделала это совсем просто, как нечто вполне обычное.
- Ваше высочество, если бы вы пожелали порадовать принцессу такими
приятными речами, какие вы милостиво говорите мне сейчас, вы осчастливили
бы меня гораздо более, чем комплиментами моей красоте. Право, ни за что на
свете я не хотела бы, чтобы принцесса косо посмотрела на лестный знак
внимания, которым вы почтили меня сегодня.
Принц пристально взглянул на нее и сухим тоном ответил:
- Мне думается, я властен бывать везде, где пожелаю.
Герцогиня покраснела.
- Я только хотела, - тотчас сказала она, - избавить ваше высочество от
лишнего беспокойства, так как этот четверг последний: я уезжаю на
некоторое время в Болонью или во Флоренцию.
Когда герцогиня вернулась в гостиные, все считали, что она достигла
вершины августейших милостей, а на деле она дерзнула сделать то, на что,
пожалуй, никто и никогда еще не отваживался в Парме. Она знаком подозвала
графа, тот оставил партию в вист и последовал за нею в маленькую, ярко
освещенную гостиную, где никого не было.
- Вы поступили очень смело, - сказал он герцогине, - я бы вам не
посоветовал этого. Но в горячо любящем сердце, - добавил он смеясь, -
счастье усиливает любовь, и если вы уедете завтра утром, я уеду вслед за
вами вечером. Маленькую эту задержку вызовет только необходимость передать
министерство финансов - обузу, которую я имел глупость взять на себя; но
за четыре часа умелой работы можно передать кассу любого казначейства.
Вернемся к гостям, дорогой друг, и будем блистать лучами министерского
тщеславия без малейшего стеснения, - ведь это, может быть, последний
спектакль, который мы даем в Парме. Если наш самодур сочтет себя
оскорбленным, он способен на все, - он называет это: -дать острастку-.
Когда гости разъедутся, мы обсудим, как вам покрепче забаррикадироваться
на эту ночь, но, пожалуй, лучше всего вам отправиться немедленно на берега
По, в ваше поместье Сакка, - оттуда, по счастью, всего полчаса езды до
австрийской границы.
Для любви и гордости герцогини это была минута блаженства; она
посмотрела на графа, и глаза ее увлажнились слезами. С какой легкостью
этот человек готов был отказаться ради нее от власти всемогущего министра,
окруженного льстецами, от почестей, почти равных тем, какие воздавали
монарху. И она вышла в гостиные, сияя от радости. Все увивались вокруг
нее.
- Как счастье изменило герцогиню, - шептались меж собой придворные. -
Ее не узнать. Наконец-то эта надменная особа, которая мнит себя выше всех,
удостоила оценить непомерную милость, оказанную ей нынче государем.
К концу вечера граф подошел к ней.
- Мне нужно кое-что сообщить вам, - сказал он.
Тотчас гости, теснившиеся вокруг нее, отошли в сторону.
- Вернувшись во дворец, - продолжал граф, - принц приказал доложить о
себе своей супруге. Вообразите ее изумление! "Я пришел рассказать вам, -
заявил он принцессе, - какой приятный, весьма приятный вечер провел я
сегодня у Сансеверина. Она просила меня подробно описать вам, как
переделан теперь ее старый закопченный дворец". Затем принц уселся и
принялся описывать все ваши гостиные. Он провел у жены больше двадцати
пяти минут. Принцесса плакала от радости и при всем своем уме не могла
найти ни одного слова, чтобы поддержать беседу в том легком тоне, какой
его высочество пожелал придать ей.
Что бы ни говорили о принце итальянские либералы, он не был таким уж
злым человеком. Правда, он приказал бросить в тюрьмы довольно много
либералов, но сделал он это из страха и нередко повторял, словно желая
смягчить некоторые воспоминания: "Лучше самому убитьдьявола,чем
дожидаться, чтобы он тебя убил".
На следующий день после упомянутого нами "четверга" принц был в
прекрасном расположении духа, ибо совершил два похвальных поступка:
побывал в гостях у герцогини и поговорил со своей женой. За обедом он
опять удостоил побеседовать с принцессой, - словом, "четверги" г-жи
Сансеверина произвели во дворце домашнюю революцию, о которой трубили по
всей Парме. Раверси была потрясена, а герцогиня радовалась вдвойне: она
оказалась полезной своему возлюбленному и убедилась, что он влюблен в нее
еще больше, чем прежде.
- И все это из-за одной неосторожной мысли, которая пришла мне в
голову, - говорила она графу. - Разумеется, в Риме или в Неаполе я была бы
более свободна, но разве я там найду такую занимательную игру? Нет,
конечно, нет! А к тому же вы, дорогой граф, даете мне счастье.
7
Мелочи придворных интриг, подобные тем, о которых мы рассказали,
занимают большое место и в истерии четырех последующих лет. Каждую весну в
Парму приезжала маркиза дель Донго с обеими дочерьми и гостила два месяца
во дворце Сансеверина и в поместье Сакка на берегу По; во время этих
встреч было немало отрадных минут и много говорилось о Фабрицио; но за все
эти годы граф ни разу не позволил ему побывать в Парме. Герцогине и
министру, конечно, приходилось иногда заглаживать опрометчивые выходки
Фабрицио, но в общем он вел себя довольно благоразумно,следовал
полученным указаниям и действительно производил впечатление молодого
вельможи, изучающего богословие, но не собирающегося стать образцом
добродетелей. В Неаполе он страстно увлекся изучением античной древности и
занялся раскопками, - это увлечение почти вытеснило у него страсть к
лошадям. Он даже продал своих английских скакунов, чтобы продолжить
раскопки в Мизене (*59), где нашел бюст Тиберия, изображавший императора
еще молодым; эта находка, занявшая одно из первых мест среди памятников
античности, доставила ему, пожалуй, самое большое удовольствие из всех,
какие выпали на его долю в Неаполе. Душа у него была слишком возвышенная,
для того чтобы он стремился подражать своим сверстникам,например
придавать сколько-нибудь важное значение любовным интригам. Разумеется, у
него не было недостатка в любовницах, но все они не играли никакой роли в
его жизни, и, невзирая на молодость, он, можно сказать, совсем не знал
любви; но из-за этого его любили еще сильнее. Ничто не мешало ему
действовать с величайшим хладнокровием, - для него все молодые и-красивые
женщины были равны, и каждый роман имел перед прежним лишь преимущество
привлекательной новизны. В последний год его пребывания в Неаполе одна из
самых прославленных в городе красавиц совершила ради него немало безумств;
сначала это его забавляло, а потом страшно наскучило, я он рад был уехать
из этого города, главным образом потому, что избавлялся тем самым от
назойливого внимания очаровательной герцогини д'А***. В 1821 году он
прилично выдержал экзамены; его "наставник", то есть руководитель занятий,
получил крест и подарок, и Фабрицио уехал, горя нетерпением увидеть,
наконец, Парму, о которой так много думал. Теперьонименовался
"монсиньор" и ехал в карете, запряженной четверкой лошадей; однако на
последней станции он приказал заложить только пару, а прибыв в город,
велел остановиться перед церковью Сан-Джованни, - там находилась пышная
гробница архиепископа Асканьо дель Донго, его прадеда и автора латинской
"Родословной". Он помолился у гробницы и пешком отправился во дворец
герцогини, которая ждала его только через несколько дней. У нее в гостиной
было много народу, но вскоре их оставили одних.
- Ну что, ты довольна мной? - спросил он, бросившись обнимать ее. - А я
благодаря тебе счастливо прожил в Неаполе четыре года, вместо того чтобы
скучать в Новаре с любовницей, одобренной полицией.
Герцогиня не могла опомниться от изумления: она не узнала бы Фабрицио,
встретив его на улице. Ей казалось, что он стал одним из красивейших
молодых людей в Италии, и это было верно: во всем его облике появилось
какое-то особое обаяние. Когда герцогиня отправляла его в Неаполь, у него
были повадки молодого сорванца, и хлыст, с которым он никогда не
расставался, казался неотъемлемой частью его существа; теперь же при
посторонних манеры его отличались благородной сдержанностью, а в семейном
кругу она вновь увидела в нем юношескую пылкость. Он, точно алмаз, только
выиграл от шлифовки. Не прошло и часа после приезда Фабрицио, как явился
граф Моска, пожалуй что преждевременно. Фабрицио втакихучтивых
выражениях говорил с ним о Пармском кресте, пожалованном его наставнику,
так горячо благодарил и за другие милости, о которых не решался говорить
столь же открыто, проявил так много такта, что министр с первого же
взгляда составил о нем благоприятное суждение.
- Ваш племянник будет украшением всех высоких постов, которых вы в
дальнейшем добьетесь для него, - шепнул он герцогине.
Все шло прекрасно, пока министр, очень довольный молодым Фабрицио,
обращал внимание только на его слова и манеры, но вдруг, взглянув на
герцогиню, он заметил, что у нее какое-то странное выражение глаз.
"Молодой человек произвел здесь большое впечатление", - подумал он. Это
была горькая мысль; графу уже минуло пятьдесят, а все значение этих
жестоких слов может почувствовать лишь безумно влюбленныймужчина.
Конечно, граф был человек очень добрый и вполне достойный любви, если не
считать его суровости на посту министра. Но теперь ему казалось, что
роковые слова "пятьдесят лет" бросают черную тень на всю его жизнь, и это
могло сделать его жестоким. В течение пяти лет, с тех пор как он убедил
герцогиню переехать в Парму, его нередко терзала ревность, особенно первое
время, но никогда для этого не было серьезных оснований. Он даже думал - и
думал совершенно правильно, - что герцогиня, лишь для того чтобы упрочить
свою власть над его сердцем, лишь для вида выказывает благосклонное
внимание кому-нибудь из придворных красавцев. Он, например, был уверен,
что она отвергла ухаживание самого принца, который по этому поводу
произнес весьма поучительные слова.
- Но если бы я откликнулась на лестное внимание вашего высочества, -
смеясь, сказала герцогиня, - с какими же глазами появилась бы я перед
графом?
- Да... Я был бы почти так же смущен, как и вы. Милый граф! Ведь он
друг мне! Но затруднение легко устранить, - я уже подумал об этом; граф
будет сидеть в крепости до конца своих дней.
Встреча с Фабрицио преисполнила герцогиню такой радостью, что она
совсем не беспокоилась о том, какие мысли может вызвать у графа выражение
ее глаз. Мысли эти оказались мучительными, а подозрения - неисцелимыми.
Ровно через два часа после приезда Фабрицио был принят принцем.
Предвидя, какой эффект произведет в свете эта немедленная аудиенция,
герцогиня уже два месяца просила о ней. Такая милость сразу же поставила
бы Фабрицио в особое положение; предлогом для нее послужило то, что он в
Парме лишь проездом и спешит в Пьемонт повидаться с матерью. В ту минуту,
когда герцогиня в очаровательной записочке известила принца, что Фабрицио
приехал и ждет его повелений, Эрнесто IV скучал. "Ну, сейчас увидим
дурачка и святошу, - подумал он. - Физиономия у него, вероятно, пошлая или
угрюмая". Комендант города уже доложил ему, что Фабрицио первым делом
посетил гробницу своего прадеда-архиепископа. Вошел Фабрицио. Принц увидел
высокого молодого человека, которого можно было бы принять за офицера, не
будь на нем фиолетовых чулок. Эта маленькая неожиданность прогнала скуку.
"Ну, для такого молодца у меня будут просить бог весть каких милостей -
всех, какими я могу одарить. Он только что приехал и, конечно, взволнован.
Заговорю с ним о политике, покажу себя якобинцем. Послушаем, что он
ответит".
После первых милостивых слов принц спросил Фабрицио:
- Ну как, монсиньор? Счастлив ли народ в Неаполе? Любит ли он короля?
- Ваше высочество, - ответил Фабрицио не задумываясь, - когда я
проходил по улицам, меня восхищала превосходная выправка солдат различных
полков его королевского величества; хорошее общество, как и должно,
почитает своего повелителя; но, признаюсь, я никогда вжизнине
разговаривал с людьми низкого звания о чем-либо ином, кроме услуг, за
которые я им платил.
"Черт возьми! - подумал принц. - Вот так птица! Хорошо его вышколили!
Узнаю искусницу Сансеверина".
Увлекшись игрой, принц с большой ловкостью старался заставить Фабрицио
высказаться на запретные темы. Молодой дипломат, возбужденный чувством
опасности, находил великолепные ответы.
- Открыто выказывать любовь к своему государю, - говорил он, - это
почти дерзость. Наш долг - слепо повиноваться ему.
Видя такую осторожность, принц даже рассердился. "Кажется, к нам из
Неаполя приехал умник. Терпеть не могу эту породу! Умный человек, как ни
старается добросовестно следовать благим принципам, всегда в чем-нибудь
окажется сродни Вольтеру и Руссо".
Принц усматривал какой-то вызов себе в безупречности манер и в полной
неуязвимости ответов молодого человека, только что соскочившегосо
школьной скамьи, - его предположения не оправдались. Вмиг он переменил
тактику и, сказав несколько слов о великих принципах устроения общества и
государства, продекламировал, применительно к обстоятельствам, несколько
изречений Фенелона, которые в детстве его заставляли твердить наизусть для
будущих аудиенций.
- Принципы эти, конечно, удивляют вас, молодой человек, - сказал он
Фабрицио (в начале аудиенции он назвал его "монсиньор" и решил повторить
это на прощанье, но в беседе считал более уместным, белее подходящим для
патетических тирад прибегать к дружескому обращению), - да, эти принципы,
конечно, удивляют вас, молодой человек. Признаюсь, они совсем не похожи на
-осанну самодержавию- (он так и сказал!), которую вы каждый день можете
видеть в моей официозной газете. Но, боже мой, что я говорю! Наших
газетных писак вы, конечно, не читаете!
- Прошу прощения, ваше высочество, я не только читаю пармскую газету,
но нахожу, что в ней пишут довольно хорошо, и так же, как эта газета, я
полагаю, что все, произошедшее с тысяча семьсот пятнадцатого года, то есть
со времени смерти Людовика Четырнадцатого, было и преступлениеми
глупостью. Величайшее счастье для человека - спасение души, об этом двух
мнений быть не может, ибо блаженство это будет длиться вечно. Слова:
-свобода, справедливость, счастье для большинства людей- - гнусны и
преступны: они порождают привычку к спорам и недоверие. Палата депутатов,
например, имеет право -выразить недоверие- тому, что эти люди именуют
-кабинетом министров-. А лишь только появится роковаяпривычкак
недоверию, по слабости человеческой ее распространяют на все; люди доходят
до того, что теряют доверие к библии, предписаниям церкви, традициям и так
далее, и тогда им уготована гибель. Допустим на мгновенье, что недоверие к
власти государей, помазанников божьих, принесло бы счастье людям (мысль
ложная и преступная, но допустим ее), однако каждый человек может
рассчитывать на какие-нибудь двадцать - тридцать лет жизни, а что значит
полвека и даже целое столетие счастья по сравнению с вечными муками, и так
далее.
Видно было, что Фабрицио старается выразить свои мысли как можно яснее
и понятнее для собеседника, а вовсе не пересказывает заученный урок.
Вскоре принц оставил всякую попытку состязаться с этимюношей,
смущавшим его своими простыми, сдержанными манерами.
- Прощайте, -монсиньор-, - внезапно сказал он. - Я вижу, что в
Неаполитанской духовной академии дают прекрасное воспитание, и вполне
естественно, что благие правила, когда их воспринимает столь тонкий ум,
приводят к превосходным результатам. Прощайте.
И он повернулся к "монсиньору" спиной.
"Я не понравился этому скоту", - подумал Фабрицио.
"Теперь остается только узнать, - подумал принц едва Фабрицио вышел, -
водятся ли за этим молодым человеком какие-нибудь страсти. Если водятся,
то его поведение - само совершенство. Как он умно повторяет уроки своей
тетушки! Мне казалось, я слышу ее речи. Если когда-нибудь в моем
государстве произойдет революция, герцогиня будет редактором "Монитора",
как была им Сан-Феличе (*60) в Неаполе. Однако эту Сан-Феличе, невзирая на
красоту и молодость, - ей всего было двадцать пять лет, - все-таки
повесили. Предупреждение чересчур умным женщинам!.."
Принц ошибался, полагая, что Фабрицио ученик своей тетушки; даже умные
люди, рожденные на троне или близ него, скоро теряют наблюдательность и
чутье, они не допускают, чтобы с ними говорили непринужденно, считая это
грубостью; они хотят видеть вокруг себя только маски, а берутся судить о
цвете лица. И забавно, что они уверены в своей проницательности. Вот,
например, данный случай: Фабрицио действительно верил почти всему, что он
наговорил принцу, хотя и двух раз в месяц не думал о "великих принципах".
У него была жажда жизни, у него был ум, но он был верующим.
Стремление к свободе, новые идеи и -культ счастья для большинства-,
которые увлекали девятнадцатый век, являлись в его глазах модой, -ересью-,
недолговечной, как и всякая ересь, и неизбежно должны были исчезнуть,
погубив, однако, много человеческих душ, подобно тому,какгубит
человеческую плоть чума, на время воцарившаяся в каком-нибудь крае. Но,
несмотря на все это, Фабрицио с наслаждением читал французские газеты и
даже совершал неосторожные поступки, чтобы их раздобыть.
Когда Фабрицио, весь взбудораженный, вернулся с аудиенции и рассказал
своей тетушке об уловках принца, она воскликнула:
- Тебе немедленно надо идти на поклон к нашему добрейшему архиепископу,
отцу Ландриани. Ступай к нему пешком, поднимись по лестнице скромно, в
приемной сиди терпеливо, и если тебя заставят подождать, тем лучше, в
тысячу раз лучше. Словом, прояви -апостольское смирение-.
- Понимаю! - сказал Фабрицио. - Наш епископ - Тартюф!
- Вовсе нет, он - воплощенная добродетель.
- Несмотря на его участие в казни графа Паланца? - изумленно спросил
Фабрицио.
- Да, друг мой, несмотря на это. Отец нашего архиепископа - чиновник
министерства финансов, мелкий буржуа; вот чем всеобъясняется.У
монсиньора Ландриани живой, широкий и глубокий ум, и он искренний человек,
он любит добродетель; я убеждена, что, если б император Деций (*61)
вернулся в мир, монсиньор Ландриани принял бы мученическую кончину, как
Полиевкт в той опере, которую давали на прошлой неделе. Это казовая
сторона медали, но есть и оборотная: в присутствии государя или хотя бы
премьер-министра он сам не свой, он ослеплен их величием, он теряется,
краснеет и даже физически не в силах сказать "нет". Вот и причина его
поступка, из-за которого он прослыл по всей Италии жестоким человеком. Но
никто не знает, что лишь только общественное мнение вскрыло подоплеку
процесса графа Паланца, он наложил на себя епитимью и питался одним хлебом
и водой двенадцать недель - то есть столько недель, сколько букв в имени
-Давид Паланца-. Здесь при дворе орудует необыкновенно умный мерзавец по
фамилии Расси, главный судья или главный фискал. Добиваясь смертного
приговора графу Паланца, он как будто околдовал отца Ландриани. Во время
двенадцатинедельного покаяния архиепископа граф Моска из жалости, а
отчасти из лукавства, приглашал его к себе на обед - раз, а иногда и два
раза в неделю. Добрый архиепископ, в угоду ему, ел за столом, как и все, -
он счел бы себя бунтовщиком, якобинцем, если бы открыто выполнял епитимью,
которой наказывал себя за поступок, одобренный монархом. Но все знали, что
после каждого такого обеда, когда ему по обязанности верноподданного
приходилось есть, как всем гостям, он прибавлял лишних два дня к строгому
своему посту.
Монсиньор Ландриани человек большого ума, первоклассный ученый, но у
него одна слабость: -он хочет, чтоб его любили-; поэтому смотри на него
умильным взглядом и уже при третьем посещении изъяснись в сердечных
чувствах к нему. А ведь ты - отпрыск знатного рода, монсиньор тотчас
воспылает к тебе любовью. Не проявляй удивления, если он проводит тебя до
самой лестницы; сделай вид, что ты привык к такому обращению, - этот
человек от рождения благоговеет перед знатью. Во всем остальном храни
апостольскую простоту; не вздумай выказать ум, блеснуть находчивостью в
ответах. Если ты его не испугаешь, ему будет приятно твое общество, - не
забывай, что он по собственному своему почину должен сделать тебя главным
викарием. Мы с графом будем удивлены и даже раздосадованы таким быстрым
возвышением: это необходимая политика при нашем государе.
Фабрицио поспешил во дворец архиепископа; там емунеобыкновенно
повезло: глуховатый камердинер доброго прелата не расслышал фамилию дель
Донго и доложил о молодом священнике Фабрицио. У архиепископа находился на
приеме каноник, вызванный для пастырского внушения за свою далеко не
примерную нравственность. Строгие назиданиябылидляархиепископа
тягостной обязанностью, и, желая свалить с себя это бремя, он невольно
заставил внучатого племянника великого архиепископа Асканьо дель Донго
прождать в приемной три четверти часа.
Проводив каноника до передней и возвращаясь в свои покои, архиепископ
спросил мимоходом у молодого человека, ожидавшего в приемной, "чем может
ему служить", но вдруг заметил на нем фиолетовые чулки, услышал его имя:
"Фабрицио дель Донго", пришел в отчаяние и рассыпался в извинениях. Все
это показалось нашему герою таким забавным, что он уже в первое свое
посещение проникся умилением к его преосвященству и даже поцеловал у него
руку. Надо было слышать, с какой горестью и ужасом архиепископ бормотал:
- Дель Донго заставили ждать в моей приемной!
В качестве извинения он счел необходимым рассказать всю историю
каноника, его провинности, его оправдания и т.д.
"Возможно ли, - думал Фабрицио, возвращаясь во дворец Сансеверина, -
возможно ли, что этот самый человек заставил ускорить казнь несчастного
графа Паланца?"
- Ну, что скажете, ваше преосвященство? - смеясь, спросил граф Моска,
когда Фабрицио вошел в комнату герцогини. (Сам граф не позволял, чтобы
Фабрицио называл его "ваше превосходительство".)
- Я словно с неба свалился! Ничего не понимаю в характере человеческом!
Не знай я имени этого старика, я бы побился об заклад, что для него
нестерпимо видеть, как режут цыпленка.
- И вы бы выиграли! - заметил граф. - Но в присутствии принца или хотя
бы в моем присутствии он просто не в силах сказать "нет". Правда, для
надлежащего воздействия на него мне приходится надевать мундир и оранжевую
орденскую ленту через плечо. Будь я во фраке, он способен был бы
противиться мне. Поэтому я всегда принимаю его в мундире и с орденами. Не
нам разрушать престиж власти: французские газеты и без нас расправляются с
ним довольно успешно, - едва ли -мания почтительности- переживет нас; а уж
вам, милый мой племянник, придется жить без нее и быть человеком
покладистым.
Фабрицио очень нравилось беседовать с графом: это был первый выдающийся
человек, который говорил с ним откровенно, без всякого притворства, и к
тому же у них был общий интерес к античным древностям и раскопкам. Граф,
со своей стороны, был польщен, что юноша слушает его с большим вниманием.
Но кое-что беспокоило его: Фабрицио жил во дворце Сансеверина, проводил
много времени с герцогиней, простодушно показывал, как он счастлив этой
близостью, и, кроме того, у Фабрицио были возмутительно красивые глаза и
свежие краски!
Ранунцио-Эрнесто IV почти не встречал отпора у женщин и уже давно таил
обиду на герцогиню за то, что ее добродетель, хорошо известная всему
двору, не пожелала сделать для него исключение. Мы видели, что с первой же
встречи его раздосадовали ум и самообладание Фабрицио, он дурно истолковал
тесную дружбу герцогини с ее племянником, которую оба они беспечно
выставляли напоказ, исталвесьмавнимательноприслушиватьсяк
нескончаемым пересудам придворных. Приезд молодого прелата и особая
аудиенция, дарованная ему, целый месяц изумляли и занимали пармский двор.
И вот у принца явилась идея.
В лейб-гвардии был простой солдат, который мог пить сколько угодно не
пьянея; этот гвардеец проводил все свое время в кабаках и делал донесения
о духе армии непосредственно самому государю. Карлоне был человек совсем
необразованный, иначе он давно уж получил бы повышение. Ему приказано было
являться во дворец ежедневно, когда на башенных часах било полдень.
Однажды, незадолго до полудня, принц собственноручно опустил условленным
образом жалюзи в одном из окон антресолей, примыкавших к его туалетной
комнате. Вскоре после того как пробило двенадцать, он опять пришел на
антресоли, где его уже дожидался Карлоне. Принц принес с собой листок
бумаги, карманную чернильницу и продиктовал ему следующее письмо:
"Ваше превосходительство!
Вы бесспорно очень умны, и благодаря глубокой вашей мудрости управление
нашим государством идет прекрасно. Но, дорогой граф, ваши блестящие
успехи, конечно, должны вызывать некоторую зависть; и я очень боюсь, что
вы станете посмешищем, если только ваша мудрость не поможет вам угадать,
что некий молодой человек имел счастье внушить, возможно, против своей
воли, весьма необычайную любовь одной даме. Этому счастливому смертному,
говорят, всего двадцать три года, а мы с вами, дорогой граф, вдвое старше,
что весьма для нас неприятно. Вечером и на некотором расстоянии вы, граф,
обворожительны; в вас столько живости, ума, галантности. Но утром, в
домашней обстановке, недавно прибывший друг, несомненно, кажется милее.
Мы, женщины, так ценим юность и свежесть, особенно, когда нам уже за
тридцать! Разве с вами не ведут речей о том, что надо удержать при дворе
этого приятного юношу, предоставив ему какое-нибудь завидное место? А
какая дама чаще всего говорит вам об этом, ваше превосходительство?"
Принц взял письмо и дал солдату два экю.
- Это сверх жалованья, - сказал он с угрюмым видом. - Но смотри: никому
ни слова, а не то - крепость, самый сырой подземный каземат.
В письменном столе у принца хранилась целая коллекция конвертов с
адресами почти всех придворных, написанными рукой того же солдата, хотя он
слыл неграмотным и даже никогда не писал сам своих шпионских донесений.
Принц выбрал конверт с нужным ему адресом.
Через несколько часов граф Моска получил по почте письмо. Было точно
высчитано, когда его могут доставить, и лишь только увидели,что
почтальон, который нес в руке небольшой пакет,вошелвподъезд
министерства, а затем вышел, графа Моска вызвали к его высочеству.
Никогда еще фаворит не был так удручен печалью, и, чтобы вдоволь
насладиться его скорбным видом, принц воскликнул:
- Сегодня мне нужен друг, а не министр. У меня безумная головная боль,
меня одолевают мрачные мысли. Я хочу отдохнуть и поболтать с вами.
Надолиговорить,вкакомневыносимомсостояниинаходился
премьер-министр граф Моска делла Ровере, когда ему, наконец,было
дозволено проститься со своим августейшим повелителем. Ранунцио-Эрнесто IV
в совершенстве владел искусством терзать человеческое сердце, - в этом
отношении он вполне заслуживал сравнения с тигром, играющим своей добычей.
Граф приказал гнать лошадей вскачь; поднимаясь к себе, он крикнул, чтоб
не пускали к нему ни одной живой души, велел передатьдежурному
-аудитору-, что тот может уйти (ему противно было чувствовать поблизости
присутствие хоть одного человека), потом вбежал в картинную галерею и
заперся там. Только тогда он мог, наконец, дать волю своему яростному
гневу, и весь вечер, не зажигая огня, шагал по галерее взад и вперед, как
потерянный. Он старался заглушить голос сердца и все свое внимание
сосредоточить лишь на том, что и как ему делать дальше. Томясь смертной
мукой, которая вызвала бы жалость даже у самого заклятого его врага, он
думал:
"Ненавистный мне человек живет у герцогини, проводит с нею все свое
время. Не попытаться ли выведать все у одной из ее горничных? Нет. Это
опаснейший шаг. Она так щедра, так добра к своим слугам, они обожают ее.
(Да боже мой, кто же не обожает ее?) А главное, - с яростью твердил он про
себя, - вот в чем вопрос: дать ей понять, что меня терзает ревность, или
ничего не говорить?
Если я промолчу, они не будут от меня скрываться. Я знаю Джину - она
сама непосредственность, вся отдается порыву, ее поступкизачастую
неожиданны для нее самой; стоит ей заранее наметить для себя план
поведения, она тотчас запутается; когда нужно действовать, ей приходит в
голову новая мысль, которая кажется ей самой лучшей в мире, она немедленно
осуществляет ее и все этим портит.
Не надо говорить ни слова о моих муках, тогда от меня не будут таиться,
и я увижу все, что произойдет. Да, но если я выскажусь, может быть, мне
удастся изменить ход событий; она поразмыслит,и,возможно,это
предотвратит многое, предотвратит самое ужасное... Может быть, его удалят
(граф глубоко вздохнул) - тогда партия будет почти выиграна... Если Джина
будет вначале немного сердиться, я успокою ее... Конечно, она рассердится,
но это вполне естественно! Она привязалась к нему за пятнадцать лет, любит
его, как сына. Вот в чем вся моя надежда: -любит, как сына-. Но ведь она
не виделась с ним со времени его бегства в Ватерлоо, а из Неаполя он
возвратился совсем другим человеком - особенно в ее глазах. -Другим
человеком-! - повторил он с бешенством, - обольстительным! Главное, у него
такой простодушный, ласковый вид, и глаза его улыбаются, сулят столько
счастья! Герцогиня не привыкла видеть при дворе такие глаза, - там у людей
взгляд угрюмый или язвительно-насмешливый. Да вот я сам, например, - вечно
я занят делами, держусь у власти только благодаря своему влиянию на
человека, которому хочется обратить меня в посмешище, - какой же может
быть у меня взгляд? Он, конечно, прежде всего выдает мою старость, как бы
я ни старался скрыть ее. А моя веселость всегда граничит с иронией! Скажу
больше, - тут уж надо быть искренним, - разве в этой веселости не сквозит
власть, почти что самодержавная, и злоба?.. Разве я сам не говорю себе,
особенно когда меня раздражают: "Я могу сделать все, что захочу!", и даже
так глупо добавляю: "Я счастливее других, потому что у меня есть то, чего
у них нет: неограниченная власть в трех четвертях государственных дел"...
Ну, так вот, надо быть справедливым, - эти привычные мысли, несомненно,
портят мою улыбку, несомненно, придают мне себялюбивый, самодовольный вид.
А как очаровательна его улыбка! От нее веет легким, светлым счастьем
юности, и она порождает счастье в других".
К несчастью для графа, вечер был жаркий, душный, надвигалась гроза, -
словом, стояла такая погода, которая в этих странах толкает людей на
крайности. Как передать все рассуждения, все мысли о случившемся, три
убийственных часа терзавшие этого человека страстной души? Наконец,
благоразумие одержало верх, но лишь в силу следующих соображений:
"Вероятно, я схожу с ума; мне кажется, что я рассуждаю, а на самом деле
я совсем не рассуждаю, - я, как больной, переворачиваюсь с бока на бок,
пытаясь найти менее мучительное для себя положение. Ведь естьже
какой-нибудь выход? Несомненно, есть; просто я не вижу его, не могу найти,
будто ослеп от жестокой боли. Значит, надо последовать мудрому правилу
всех разумных людей, именуемому -осторожность-.
Да, впрочем, стоит мне произнести роковое слово -ревность-, роль моя
будет определена навсегда. А если сегодня ничего не говорить, завтра
найдется возможность сказать, и во всяком случае я остаюсь хозяином
положения".
Кризис был так мучителен, что, если бы он затянулся, граф сошел бы с
ума. Ка несколько мгновений ему стало легче: мысли его обратились к
анонимному письму. Кто мог его прислать? Он перебирал имена. Догадки,
предположения отвлекли его. Наконец, ему вспомнилось, каким злорадством
блеснули глаза принца, когда он к концу аудиенции сказал:
- Да, дорогой друг, сознаемся: утехи и заботы самого удовлетворенного
честолюбия и даже неограниченная власть - ничто в сравнении с тем
сокровенным счастьем, которое дают отношения нежной любви. Я прежде всего
человек, а не монарх, и когда я имею счастье любить, моя возлюбленная
видит во мне человека, а не монарха.
Граф сопоставил эти лукаво самодовольные слова с одной фразой письма:
"благодаря глубокой вашей мудрости управление нашим государством идет
прекрасно".
- Это мог написать только принц! - воскликнул он. - Со стороны
придворного такая фраза, несомненно, была бы большой неосторожностью.
Письмо послано его высочеством.
Итак, он решил задачу, но легкое удовлетворение своей догадливостью
тотчас же стерли жестокие воспоминания о красоте и обаянии Фабрицио. Они
вернулись снова, и точно каменная глыба навалилась на сердце несчастного
графа.
- Не все ли равно, кто автор этого анонимного письма, - с яростью
воскликнул он, - раз то, что написано в нем, бесспорная истина. А ведь
этот каприз может перевернуть всю мою жизнь, - добавил он, как будто
стараясь оправдаться в своем безумстве. - Если она любит его определенным
образом, то кто ей помешает уехать с ним в Бельджирате, в Швейцарию, в
любой уголок мира. Она богата, да, впрочем, если бы ей пришлось жить на
несколько луидоров в год, это ее не испугало бы. Всего лишь неделю назад
она призналась мне, что ее великолепный дворец и все его роскошное
убранство, наскучили ей. Она так молода душой, ей необходима новизна. И
как просто возникло перед ней это новое счастье. Она увлечется, прежде чем
заметит опасность, и не вспомнит, что надо пожалеть меня. А я так
несчастен! - воскликнул граф и горько заплакал.
Он дал себе слово не ездить в этот вечер к герцогине, но не мог
выдержать, - еще никогда он так не жаждал видеть ее. Около полуночи он
явился к ней; она сидела вдвоем с племянником: в десять часов вечера она
отослала всех и велела больше никого не принимать.
Сразу бросилась ему в глаза нежная близость, установившаяся между двумя
этими людьми, простодушная радость герцогини, и перед ним мгновенно
предстало ужаснейшее и нежданное затруднение: за время долгих размышлений
в картинной галерее он ни разу не подумал о том, как скрыть свою ревность.
Не зная, к какому прибегнуть предлогу, он заявил, что принц в этот
вечер весьма враждебно встретил его, противоречил всем его утверждениям и
т.д. С глубокой грустью он видел, что герцогиня едва его слушает и совсем
равнодушна к новости, которая еще позавчера послужила бы предметом
нескончаемых обсуждений. Граф взглянул на Фабрицио, - еще никогда не видел
он, сколько простоты и благородства в чисто ломбардской красоте этого
юноши. И Фабрицио внимательнее, чем герцогиня, слушал рассказ графа о его
неприятностях.
"Право же, - думал граф, - лицо его выражает большую доброту и какую-то
необычайно пленительную, простодушную радость жизни. Оно какбудто
говорит: "Всего важнее в мире любовь и счастье любви". Но едва разговор
коснется даже какой-нибудь мелочи, где требуется ум, понимание, взгляд его
оживляется, изумляет и смущает.
Все просто в его глазах, потому что он на все смотрит свысока. Боже
мой, как победить такого врага! А что для меня жизнь без любви Джины?! С
каким явным восторгом слушает она милые, искрящиеся шутки этого юного ума,
которому женщины, вероятно, не находят равного в мире".
Жестокая мысль, как клещами, сдавила сердце графа: "Заколоть его тут
же, перед нею, а потом покончить с собой".
Он прошелся по комнате, едва держась на ногах, но судорожно сжимая
рукоятку кинжала. Те двое не обращали на него никакого внимания. Он
сказал, что пойдет отдать распоряжение своему лакею. Слов его даже не
расслышали: герцогиня смеялась ласковым смехом тому, что ей говорил
Фабрицио. Граф подошел в первой гостиной к лампе, посмотрел, хорошо ли
отточен клинок кинжала. "Нужно быть приветливым и безупречно любезным с
этим молодым человеком", - думал он, возвратившись а большую гостиную и
подходя к ним.
У него мутилось в голове, - ему показалось, что они склонились друг к
другу и целуются на его глазах. "При мне? Нет, это невозможно! - подумал
он. - Я теряю рассудок. Надо успокоиться. Если я буду резок, герцогиня из
одного лишь оскорбленного самолюбия способна уехать вместе с ним в
Бельджирате; а там или в дороге как-нибудь случайно вырвется слово,
которое даст подлинное имя тому, что они чувствуют друг к другу, и отсюда
в один миг - все последствия.
Уединение сделает это слово решающим. А что будет со мной, когда она
уедет?.. Если я даже преодолею множество препятствий со стороны принца и
они увидят в Бельджирате мою старую, хмурую физиономию, какую роль я буду
играть меж двух любовников, обезумевших от счастья?
Ведь даже здесь я всего только "terzo incomodo" (прекрасный итальянский
язык словно создан для любви!). Terzo incomodo (докучное третье лицо)! Как
мучительно умному человеку сознавать, что он играет эту жалкую роль, и все
же не быть в силах встать и уйти!"
Граф чувствовал, что вот-вот ярость его прорвется или хотя бы в
выражении лица отразится его внутренняя пытка. Он шагал по гостиной и,
очутившись у двери, вдруг бросился вон, крикнув благодушным и ласковым
тоном:
- Прощайте, детки!
"Надо избежать крови", - подумал он.
На следующий день после этого ужасного вечера и бессонной ночи, когда
граф то перебирал все преимущества Фабрицио, то терзался приступами
жестокой ревности, он велел позвать к себе своего камердинера, молодого
человека, который ухаживал за одной из горничных герцогини, ее любимицей
Чекиной. К счастью, этот молодой слуга отличался степенным нравом и даже
скупостью и очень желал получить место швейцара в одном из казенных зданий
Пармы. Граф приказал, чтоб он немедленно привел Чекину, свою возлюбленную.
Лакей подчинился, а час спустя граф внезапно вошел в комнату, где девушка
сидела с женихом. Граф дал им столько золота, что они оба даже испугались,
и затем спросил напрямик, пристально глядя на дрожавшую Чекину:
- У герцогини любовь с монсиньором?
- Нет, - ответила девушка, подумав немного. - -Нет еще-! Но он часто
целует ей руки, правда смеясь, а все-таки горячо целует.
Это свидетельство было затем дополнено ответами на целую сотню злобных
вопросов графа, - бедняги вполне заработали те деньги, которые им бросил
этот человек, охваченный страхом за свою любовь; в конце концов он поверил
тому, что ему говорили, и почувствовал себя менее несчастным.
- Если герцогиня когда-нибудь узнает об этом разговоре, - сказал он
Чекине, - я засажу вашего жениха в крепость на двадцать лет, и вы его
увидите уж только седым стариком.
Прошлонесколькодней,иФабрициотожеутратилвсюсвою
жизнерадостность.
- Уверяю тебя, что граф Моска чувствует ко мне неприязнь, - говорил он
герцогине.
- Тем хуже для его превосходительства, - отвечала она с досадой.
Но не в том была истинная причина тревоги, прогнавшей веселость
Фабрицио. "Помимо моей воли, я нахожусь в невыносимом положении, - думал
он. - Я уверен, что она сама никогда не заговорит об этом; слишком
определенные слова вызвали бы у нее такой же ужас, как кровосмешение. Но
когда-нибудь вечером, после безрассудного, веселого дня, она заглянет в
свою душу, подумает, что я угадал склонность, которую она как будто
чувствует ко мне, - и кем же я тогда окажусь в ее глазах? Настоящим "casto
Giuseppe" (итальянская поговорка, намекающая на смешную роль Иосифа по
отношению к супруге евнуха Пентефрия).
А если честно и откровенно признаться ей, что я не способен на
серьезную любовь? Нет, у меня не хватит уменья сказать ей об этом в такой
форме, чтоб признание мое не походило, как две капли воды, на дерзость.
Остается только сослаться на великую страсть к даме, проживающей в
Неаполе. В таком случае придется съездить туда на сутки. Это весьма
удачный выход, но стоит ли утруждать себя? Можно в самой Парме завести
низкопробный роман. Это, пожалуй, не понравится ей. Но я готов на что
угодно, лишь бы избежать нелепой роли мужчины, который не желает угадать,
что его любят. Такое поведение, пожалуй, испортит мою будущую карьеру. Что
же, постараюсь уменьшить опасность - буду вести себя осторожно, куплю
деньгами молчание".
Самым жестоким в этих рассужденияхбылосознание,чтоон-то
действительно любит герцогиню больше, чем кого-либо в мире. "Право, какой
же я неловкий! - гневно корил он себя. - Мне ни за что не выразить это, не
убедить ее в том, что является, однако, истинной правдой". Не находя
выхода из положения, он стал озабоченным и грустным. "Боже мой! - думал
он, - что будет со мной, если я поссорюсь с единственным существом в мире,
к которому чувствую страстную привязанность?"
С другой стороны, Фабрицио не мог решиться разрушить каким-нибудь
неосторожным словом свое счастье. Жизнь его была исполнена очарования.
Задушевная дружба обаятельной и красивой женщины была так сладостна. А с
грубой, житейской точки зрения ее покровительство создавало ему приятное
положение при дворе; запутанныепридворныеинтригиблагодаряее
объяснениям забавляли его, как комедия. "Но ведь в любую минуту может
наступить жестокое пробуждение, - убеждал он себя. - Если веселые, уютные
вечера наедине с такой пленительной женщиной приведут к более нежной
близости, она будет видеть во мне возлюбленного, будет ждать от меня
восторгов, безумств... А я могу ей дать только дружбу, самую горячую
дружбу, но не любовь, - природа лишила меня этого дивного безумства.
Сколько мне приходилось терпеть упреков из-за этого! Я так и слышу слова
герцогини д'А***, - но что мне было до герцогини! Джина подумает, что у
меня нет настоящей любви к ней, тогда как я вообще не могу любить
по-настоящему. Никогда она не поймет меня. Нередко, когда она рассказывает
какую-нибудь забавную и поучительную для меня историю из придворной жизни,
- а рассказывает она так славно, так остроумно, как никто в мире, - я от
восхищения целую ей руки, а иногда и щечку. Как быть, если ее рука
многозначительно пожмет мою руку?"
Фабрицио ежедневно появлялся в самых почтенных и в самых скучных
салонах Пармы. Следуя мудрым советам герцогини, он ловко ухаживал за
обоими принцами, отцом и сыном, за принцессой Кларой-Паолиной и за
монсиньором архиепископом. Он имел у них успех, но это нисколько не
утешало его, - он смертельно боялся поссориться с герцогиней.
8
Итак, не прошло и месяца со времени появления Фабрицио при дворе, как
он уже изведал все огорчения придворного, а задушевная дружба - счастье
его жизни - была отравлена. Однажды вечером, терзаясь этими мыслями, он
ушел из гостиной герцогини, где он слишком был похож на царившего в доме
любовника; бродя по улицам, он увидел освещенный театр и вошел туда. Это
был неосторожный поступок для особы его звания, и до тех пор он не
позволял себе таких вольностей в Парме, ибо это в конце концов небольшой
город, в котором лишь сорок тысяч жителей. Правда, с первых же дней
Фабрицио сбросил одеяние прелата; по вечерам, если ему не надо было ехать
в большой свет, он носил простую черную одежду, похожую на траурную.
В театре он взял ложу третьего яруса, чтобы не быть на виду. Давали
"Хозяйку гостиницы" Гольдони (*62). Фабрицио разглядывал отделку зала и
почти не смотрел на сцену. Но многочисленная публика поминутно хохотала.
Фабрицио бросил взгляд на молодую актрису, исполнявшую роль хозяйки, и она
понравилась ему, он поглядел на нее внимательнее, и она показалась ему
очень хорошенькой, а главное, очень непосредственной: видно было, что эта
простодушная молодая девушка первая готова смеяться тем забавным шуткам,
какие Гольдони вкладывал в ее уста, и она произносила их с каким-то детски
удивленным видом. Фабрицио спросил, как ее зовут, ему ответили: "Мариетта
Вальсерра".
"А-а, как странно! Она взяла мою фамилию!" - подумал он.
Вопреки своим намерениям он остался в театре до конца спектакля. На
другой день он пришел опять; через три дня он узнал адрес Мариетты
Вальсерра.
После того как он не без труда раздобыл ее адрес, он в тот же вечер
заметил, что граф необычайно любезен с ним. Несчастный ревнивец, которому
тяжких усилий стоило держать себя в границах благоразумия, послал шпионов
следить за Фабрицио и был очень доволен его театральными шашнями. Как
описать радость графа, когда на другой день после того вечера, в который
ему удалось заставить себя быть приветливым с соперником, он узнал, что
Фабрицио, правда переодевшись в длинный синий редингот, побывал в убогой
квартирке, которую Мариетта Вальсерра снимала на пятом этаже старого дома
позади театра. Радость его возросла, когда ему сообщили, что Фабрицио
представился под чужим именем и имел честь вызвать ревность некоего
головореза по фамилии Джилетти, который в городе был на третьих ролях и
играл лакеев, а в деревнях плясал на канате. Этот благородный любовник
Мариетты за глаза осыпал Фабрицио руганью и грозился убить его.
Оперные труппы обычно составляются -импрессарио-, которые набирают в
разных городах певцов, оказавшихся им по карману или оставшихся без
ангажемента, и такая случайно подобранная труппа существует самое большее
два театральных сезона. Иначе обстоит дело с -комедийными товариществами-.
Кочуя из города в город, переезжая с места на место каждые два или три
месяца, труппа как бы становится семьей, члены которой любят или ненавидят
друг друга. В таких "товариществах" встречаются прочно установившиеся
семейные отношения, и сердцеедам тех городов, где играет труппа, иной раз
больших трудов стоит разъединить супружеские пары. Как раз это и случилось
с нашим героем: молоденькая Мариетта влюбилась в него, но она ужасно
боялась Джилетти, притязавшего на роль единственного ее повелителя и
строго надзиравшего за ней. Он повсюду кричал, что способен убить
монсиньора (выследив Фабрицио, он разузнал его имя). Джилетти был сущим
уродом, совсем не созданным для любви: верзила непомерного роста, тощий,
рябой и немногокосоглазый.Впрочем,онобладалдостоинствами,
подходившими для его театрального амплуа, и обычно, влетев за кулисы, где
собирались его товарищи, вертелся колесом, ходил на руках или выкидывал
какой-нибудь другой забавный фокус. Он с триумфом выступал в тех ролях, в
которых актер должен появиться на сцене набеленный мукой и выдерживать или
раздавать бесконечное количество палочных ударов. Благородный соперник
Фабрицио получал тридцать два франка жалованья в месяц и считал себя
богачом.
Граф Моска словно воскрес из мертвых, когда узнал, по донесениям
шпионов, все эти подробности. К нему вернулось приятное расположение духа,
в гостиных герцогини он был еще более весел и любезен, чем прежде. Но,
конечно, он не сказал ей ни слова об этом маленьком любовном приключении,
вернувшем его к жизни. Он даже принял меры, для того чтобы она узнала обо
всем как можно позже. И, наконец, у него явилось мужество внять голосу
рассудка, тщетно твердившему ему целый месяц, что всякий раз, как
достоинства любовника тускнеют в глазах возлюбленной, этому любовнику
следует отправиться в путешествие.
Ему вдруг понадобилось выехать по какому-то важному делу в Болонью, и
два раза в день министерские курьеры доставляли ему туда не столько
казенные бумаги, сколько новости о любовных делах молоденькой Мариетты, о
гневе грозного Джилетти и предприимчивости Фабрицио.
По требованию одного из агентов графа в театре много раз ставили пьесу
"Арлекин, скелет и пирог", в которой Джилетти всегда стяжал лавры (он
выскакивал из пирога в ту минуту, когда его соперник Бригелла начинал
разрезать этот пирог, и Бригелла колотил его палкой). Постановка пьесы
послужила предлогом послать триумфатору в подарок сто франков. Джилетти,
обремененный долгами, поостерегся рассказывать о подарке, но стал держать
себя с необычайным апломбом.
Уязвленное самолюбие подстегивало прихоть Фабрицио (в таком возрасте он
поневоле уже обратился к прихотям). Тщеславие заставляло его бывать на
спектаклях; Мариетта играла очень мило и забавляла его; выйдя из театра,
он целый час бывал влюблен в нее. Граф вернулся в Парму, получив сведения,
что Фабрицио грозит серьезная опасность. Джилетти, некогда служивший
солдатом в одном из лучших драгунских полков Наполеона, в самом деле
собирался убить Фабрицио и уже принимал меры, чтобы убежать после этого в
Романью. Если читатель наш очень молод, его, наверно, возмутит наше
восхищение благородством графа. Однако вернуться из Болоньи, чтобы спасти
Фабрицио, было своего рода героизмом со стороны графа: по утрам у него
нередко бывал весьма поблекший цвет лица, а у соперника его было столько
юной свежести, столько беззаботности! Кто вздумал бы упрекать графа за
смерть Фабрицио, случившуюся в его отсутствие и по столь нелепой причине?
Но он принадлежал к числу тех редкостных людей, которые вечно будут
мучиться угрызениями совести, если они могли совершить великодушный
поступок, но уклонились от него; к тому же он не мог перенести мысли, что
герцогиня будет грустить да еще по его вине.
Вернувшись, он заметил, что она молчалива и мрачна. А произошло вот
что. Молоденькая горничная Чекина заболела от мучительного раскаяния в
своем проступке, о важности которого судила по огромной сумме денег,
полученной от графа. Герцогиня любила эту девушку и однажды вечером
поднялась в комнату больной навестить ее. Чекина не могла устоять перед
этой добротой; заливаясь слезами, она попыталась вернуть своей госпоже все
деньги, оставшиеся у нее от полученной платы, и, наконец, набравшись
храбрости, рассказала, какие вопросы задавал ей граф и что она отвечала
ему. Герцогиня тотчас погасила лампу, затем успокоила Чекину, сказав, что
прощает ее, но при условии, что она никогда не скажет никому ни слова об
этом странном разговоре.
- Бедняжка граф, - добавила она шутливым тоном, - как и все мужчины,
боится попасть в смешное положение.
Герцогиня поспешила вернуться к себе. Лишь только она заперлась в своей
спальне, слезы хлынули у нее из глаз. Ей казалось ужасным даже помыслить о
возможности любовной связи с Фабрицио, который родился на ее глазах. Но
тогда что же означало ее поведение?
Вот это и было главной причиной мрачной меланхолии, в которой застал ее
граф. Когда он приехал, у нее появилась раздражительность против него и
даже против Фабрицио, ей хотелось не видеть больше ни того, ни другого; ее
возмущало, что Фабрицио играет смешную, по ее мнению, роль при какой-то
Мариетте: граф все ей рассказал, ибо, как и все влюбленные, не в силах был
хранить тайны от любимой женщины. Она не могла свыкнуться с таким
несчастьем: у ее кумира оказался недостаток; наконец, в минуту дружеской
приязни к графу она попросила его совета; это был блаженный миг для него и
хорошая награда за благородное чувство, побудившее его вернуться в Парму.
- Чего проще! - воскликнул он смеясь. - Молодые люди жаждут обладать
всеми женщинами, а на другой день и не вспоминают о них. Ведь он, кажется,
собирался поехать в Бельджирате повидаться с маркизой? Ну что ж, пусть
едет. В его отсутствие я попрошу труппу блеснуть своими талантами в другом
городе и оплачу ей дорожные расходы. Но вот увидите, он скоро влюбится в
другую красотку, которая встретится на его пути; это в порядке вещей, и я,
право, не хотел бы видеть его иным... Так вот, если нужно, попросите
маркизу вызвать его письмом.
Эта мысль, подсказанная графом с видом полнейшего равнодушия, была для
герцогини просто откровением: она боялась Джилетти. Вечером граф как бы
случайно упомянул, что в Вену едет через Милан курьер; три дня спустя
Фабрицио получил письмо от матери. Он поехал к ней, весьма досадуя, что не
может из-за ревнивца Джилетти воспользоваться благоволением Мариетты, в
котором она заверила его через mammacia, то есть старуху, состоявшую при
ней в роли маменьки.
Фабрицио встретился с матерью и одной из своих сестер в Бельджирате -
большой пьемонтской деревне, расположенной на правом берегу Лаго-Маджоре;
левый берег принадлежал Миланской области и, следовательно, Австрии. Это
озеро, протянувшееся с севера на юг параллельно Комо, отстоит от него на
десять лье к западу. Горный воздух, величавая и спокойная красота этого
дивного озера, напоминавшего ему Комо, на берегах которого прошло его
детство, - все способствовало тому, что досада Фабрицио, граничившая с
гневом, сменилась тихой грустью. С бесконечной нежностью вспоминал он
теперь о герцогине, и ему казалось, что вдали от нее он чувствует к ней ту
любовь, которой еще не вызывала в нем ни одна женщина; он считал теперь
самым тяжким несчастьем навсегда разлучиться с ней, и если б при таком его
душевном состоянии герцогиня пожелала прибегнуть хотькмалейшему
кокетству, вздумала бы противопоставить ему соперника, она завоевала бы
его сердце. Однако она не только далека была от подобных решительных
действий, но даже корила себя за то, что мыслями постоянно прикована к
молодому путешественнику. Она возмущалась своею "прихотью" как называла
упорно свое чувство, и видела в нем нечто ужасное. Она усилила внимание и
предупредительность к графу, и, очарованный такими милостями, он не
послушался голоса рассудка, который предписывал ему вторичное путешествие
в Болонью.
Маркиза дель Донго, поглощенная приготовлениями к свадьбе своей старшей
дочери, которую выдавали за одного миланского герцога, могла уделить
горячо любимому сыну только три дня; никогда еще он не проявлял такой
нежной привязанности к ней. Грусть все более и более овладевала душой
Фабрицио, и вот ему пришла странная, даже смешная, мысль, и он немедленно
ее осуществил. Мы едва решаемся сказать, что ему захотелось посоветоваться
с аббатом Бланесом. Этот славный старик совершенно не способен был понять
страданиясердца,раздираемогодвумяпротиворечивымиребяческими
страстями, почти равными по силе; к тому же понадобилась бы целая неделя,
чтобы он хоть смутно представил себе все те чуждые ему интересы, с
которыми надо было считаться в Парме; но в желании Фабрицио посоветоваться
с ним воскресла прежняя свежесть чувств шестнадцатилетнего юноши. Поверят
ли нам? Фабрицио хотелось поговорить с ним не только как с человеком
мудрым, с преданным другом, - цель поездки нашего героя и чувства,
волновавшие его в течение пятидесяти часов, которые она длилась, настолько
нелепы, что, несомненно, это повествование выиграло бы, если бы я о них
умолчал. Боюсь, как бы суеверие Фабрицио не лишило его симпатии читателя;
но ничего не поделаешь, таков уж он был. Зачем приукрашивать его более,
нежели других наших героев? Я ведь не приукрасил ни графа Моска, ни
принца.
Итак, Фабрицио - раз уж решено все говорить без утайки - проводил свою
мать до порта Лавено, находящегося на левом берегу Лаго-Маджоре - на
австрийском берегу, и она высадилась там в восьмом часу вечера. (Озеро
считается нейтральной зоной, и у тех, кто не выходит на берег, не
спрашивают паспорта.) Но лишь только совсем стемнело, он тоже высадился на
австрийский берег, в молодом лесу, подступавшем к самому озеру. Он нанял
седиолу - нечто вроде деревенского кабриолета, легкого и быстрого на ходу,
- благодаря чему мог следовать за каретой матери на расстоянии пятисот
шагов; одет он был в ливрею дома дель Донго, и никому из многочисленных
полицейских или таможенных чиновников не пришло бы в голову потребовать у
него паспорт. Не доезжая четверти лье до Комо, где маркиза с дочерью
должны были заночевать, он свернул влево, на проселок, который огибает
городок Вико и выводит затем на узкую дорогу, недавно проложенную вдоль
озера по самому краю берега.
Была уже полночь, и Фабрицио мог рассчитывать, что ему не встретится ни
один жандарм. Дорога то и дело пересекала небольшие рощицы; листва
деревьев черными контурами вырисовывалась в звездном небе, затуманенном
легкой дымкой. На воде и в небе все полно было глубокого спокойствия. Душа
Фабрицио не могла противиться величавой красоте природы; он остановился,
затем присел на скале, выступавшей в озеро, подобно небольшому мысу.
Тишину нарушал только легкий равномерный плеск мелких волн, замиравших у
берега. У Фабрицио была душа истого итальянца, - прошу в этом прощенья за
него; он страдал недостатком, который сделает его менее интересным для
читателя: тщеславие овладевало им лишь порывами, а величавая красота
пейзажа, вызывая в нем умиление, притупляла острые шипыжитейских
горестей. Сидя на уединенной скале, где ему не надо было держаться
настороже и помнить об агентах полиции, под покровом ночного мрака и
глубокой тишины, он почувствовал, как сладостные слезы увлажнили его
глаза, и нежданно пережил одно из счастливейших мгновений своей жизни,
каких уже давно не знал.
Он решил никогда не говорить герцогине лживых слов и, так как в эту
минуту любил ее до обожания, поклялся себе никогда не говорить ей, что
любит ее, не произносить перед нею слово "любовь", потому что страсть,
которую так называют, чужда его сердцу. В порывевеликодушныхи
добродетельных чувств, переполнявших его в эту минуту блаженством, он
принял решение при первом же удобном случае открыть ей всю правду: сердце
его не знает любви. И как только он принял столь мужественное решение, у
него стало необыкновенно легко на душе. "Может быть, она заговорит о
Мариетте? Ну что ж, я больше никогда не увижусь с крошкой Мариеттой", -
весело успокоил он себя.
Спала удушливая жара, царившая днем; подул прохладный предутренний
ветер. Уже заря обвела бледным светом острые вершины Альп, вздымающиеся к
северу и к востоку от озера Комо. Эти исполины, убеленные снегами даже в
июне, четко выделяются на светлой лазури неба, всегдачистогов
беспредельной вышине. Один из отрогов Альп, протянувшись на юг, в
благодатную Италию, отделяет Комо от озера Гарда. Фабрицио окинул взглядам
все кряжи этих могучих гор; заря, разгораясь, обозначила между ними
долины, пронизала легкий туман, поднимавшийся из глубоких ущелий.
Некоторое время Фабрицио уже шел по дороге; он миновал холм, образующий
полуостров Дурини, и, наконец, перед глазами его появилась гриантская
колокольня, на которой он так часто наблюдал звезды вместе с аббатом
Бланесом. "Каким невеждой я был тогда, - подумал он. - Я не понимал даже
смешную латынь тех трактатов по астрологии, которые листал мой учитель, и,
право, относился к ним с почтением именно потому, что мне понятны были
лишь отдельные слова и воображение мое придавало имсмыслсамый
романтический".
Постепенно его мысли приняли другое направление. "А есть ли что-нибудь
верное в этой науке? Чем она отличается от других наук? Вот, например,
некоторое количество дураков и ловких людей сговариваются между собой,
будто они знают -мексиканский язык-; это придает им вес, общество их
почитает, а правительство им платит. Их осыпают почестями именно за то,
что ума у них нет и властям нечего опасаться, как бы они не подняли народы
на восстание и высоким, благородным пафосом не пробудили энтузиазма. Взять
хотя бы отца Бари, которому Эрнесто IV недавно назначил пенсию в четыре
тысячи франков и дал самый важный свой орден за то, что он восстановил
девятнадцать стихов какого-то греческого дифирамба!..
Но боже мой! Разве я имею право признавать нелепыми подобные порядки?
Мне ли на них роптать? - подумал он, остановившись вдруг. - Ведь моему
наставнику в Неаполе пожаловали такой же самый орден". Чувство неловкости
охватило Фабрицио; прекрасный порыв добродетели, от которого билось его
сердце, сменился низким удовольствием вора, получившегосвоюдолю
краденого. "Ну что же? - сказал он себе, наконец, и глаза его померкли,
ибо он был недоволен собой. - Раз мое происхождение дает мне право
пользоваться этими злоупотреблениями, было бы неслыханной глупостью не
брать своей доли. Но тогда уже нельзя позволять себе бичевать их
публично". Эти рассуждения не лишены были основательности, а все же
Фабрицио упал с высот чистого счастья, на которые вознесся час тому назад.
Мысль о привилегиях иссушила то хрупкое, нежное растение, которое зовется
счастьем.
"Но если нельзя верить астрологии, - думал он, стараясь отвлечься от
неприятных мыслей, - если эта наука, так же как и три четверти наук не
математических, всего-навсего изобретение восторженных глупцов и ловких
мошенников, оплачиваемых теми, кому они служат, почему же я так часто и с
таким волнением думаю об одном зловещем обстоятельстве? Ведь когда-то я
вышел из Б-ой тюрьмы в одежде и с подорожной солдата, брошенного в тюрьму
по совершенно справедливым причинам".
Но тут рассуждения Фабрицио упирались в стену, - сто раз он всячески
подходил к затруднению и не мог его преодолеть. Он был еще слишком молод:
в минуты досуга душа его с восторгом впивала впечатления от романтических
обстоятельств, которые его фантазия услужливо находила для него. Он еще
совсем не умел терпеливо разбираться в подлинных особенностях жизненных
явлений и разгадывать таким образом их причины. Действительность еще
казалась ему низменной и грязной. Я понимаю, что не всякий любит
приглядываться к действительности, но тогда не надо и рассуждать о ней. И
в особенности не следует спорить с нею, черпая аргументы в своем
невежестве.
Так и Фабрицио, юноша неглупый, все же не видел, что эта полувера в
предзнаменования была для него религией, глубоким впечатлением, полученным
на пороге жизни. Вспоминать об этих верованиях, значило длянего
чувствовать, быть счастливым. И он упрямо старался разрешить вопрос, можно
ли ихпревратитьвнауку,внастоящуюнауку,-располагающую
доказательствами-, вроде, например, геометрии. Он добросовестно перебирал
в памяти все случаи, когда вслед за "предзнаменованиями", замеченными им,
не произошло тех счастливых или несчастных событий, которые они как будто
предрекали. Но, воображая, что он мыслит логически и стремится к истине,
он с радостью останавливался на воспоминаниях о тех случаях, когда вслед
за "предзнаменованием" явно следовали счастливые или несчастные события,
которые оно, казалось ему, предвещало, и это наполнялоегодушу
почтительным умилением. Он почувствовал бы непреодолимую ненависть к
человеку, не верившему в предзнаменования, особенно если этот человек стал
бы говорить о них с иронией.
Фабрицио так увлекся своими беспомощными рассуждениями, что шел, не
замечая пройденного расстояния, и вдруг, подняв голову, увидел стену,
огораживавшую отцовский сад. Стена эта высотою в сорок футов тянулась
справа от дороги и поддерживала прекрасную террасу. Карниз из тесаного
камня, выступавший ниже балюстрады,придавалеймонументальность.
"Недурно, - холодно сказал про себя Фабрицио. - Красивая архитектура,
почти в римском стиле". (Он применил свои недавние познания в античности.)
И тут же с гадливостью отвернулся: ему вспомнилась суровость отца, а
главное - донос брата Асканьо накануне его возвращения из Франции.
"Этот противоестественный донос брата положил начало моей теперешней
жизни; я могу ненавидеть, презирать Асканьо, но именно он изменил мою
судьбу. В Новаре, куда меня выслали, отцовский управитель едва терпел
меня, и что сталось бы со мной, если б возлюбленный моей тетушки не был
всесильным министром и если б у нее самое оказалась черствая и низкая, а
не пылкая и нежная душа, если б она не любила меня с непостижимой для меня
восторженностью. Да, что сталось бы со мною, будь у герцогини такая же
душа, как у ее брата, маркиза дель Донго?"
Подавленный тяжелыми воспоминаниями, Фабрицио шел уже менее уверенной
поступью; наконец, он очутился около рва, как раз перед великолепным
фасадом замка. Но Фабрицио едва взглянул на это огромное, почерневшее от
времени здание. Он остался равнодушен к благородному языку древнего
зодчества, - воспоминания об отце и брате замкнули его душу для всякого
восприятия красоты. Все внимание его было сосредоточено на том, что надо
быть начеку близ этих лицемерных и опасных врагов. Правда, он посмотрел
минуту, но с явным отвращением, на одно окно в четвертом этаже - окно его
комнаты, где он прожил несколько лет до 1815 года. Характер отца отнял всю
прелесть воспоминаний о днях детства: "Я расстался со своей комнатой
седьмого марта, в восемь часов вечера. Я тогда отправился к Вази попросить
его паспорт, а на следующий день поспешил уехать, опасаясь шпионов. Когда
я приезжал сюда, вернувшись из Франции, я не мог побывать в ней хотя бы
для того, чтобы взглянуть на свои гравюры, и все из-за доноса моего
братца".
Фабрицио с содроганием отвернулся. "Аббату Бланесу уже восемьдесят три
года, - печально подумал он. - Старик теперь почти не бывает в замке, как
говорит сестра: недуги старости сломили его. Мужественное и благородное
сердце остыло с возрастом. Наверно, он уже бог знает сколько времени не
поднимался на колокольню. Я спрячусь в его подвале за чанами или за
прессом для винограда, подожду, когда он проснется, я не стану тревожить
сон доброго моего старика. Он, должно быть, позабыл даже мои черты. Шесть
лет! Это долгий срок в старости! Я увижу лишь руины прежнего своего друга.
Право, это настоящее ребячество: явиться сюда, когда отцовский замок
вызывает у меня такое отвращение!"
Фабрицио вышел на маленькую площадь перед церковью; с удивлением, почти
не веря своим глазам, увидел он, что узкое высокое окно в третьем ярусе
древней колокольни освещено фонариком отца Бланеса. Поднимаясь в дощатую
клетку, служившую ему обсерваторией, старик обычно ставил этот фонарик на
подоконник, чтобы свет не мешал читать планисферу. Эта карта звездного
неба была натянута на большой глиняный горшок, в котором когда-то росло
апельсиновое дерево перед замком. В отверстие на дне горшка вставлялась
крошечная зажженная лампочка, дым от нее выходил через узкую жестяную
трубку, и тень от трубки указывала на карте север. Воспоминания о всех
этих убогих приспособлениях затопили волнением и счастьем душу Фабрицио.
Почти бессознательно он приложил ко рту ладони и подал сигнал -
короткий и негромкий свист, каким обычно просил впуститьегона
колокольню. Тотчас же он услышал, как несколько раз с вышки обсерватории
дернули веревку, чтобы поднять щеколду, запиравшую входную дверь. Фабрицио
,
.
1
,
2
,
,
3
.
,
4
.
,
,
,
5
:
6
,
,
7
?
8
,
9
,
10
,
,
,
11
.
12
,
,
13
14
,
.
15
-
,
16
,
,
17
,
.
,
18
,
19
,
.
20
:
21
-
,
,
.
22
.
23
-
,
-
,
-
24
,
:
25
.
26
,
,
27
,
,
,
28
,
.
29
,
,
30
,
.
31
-
,
-
,
-
32
.
,
-
,
-
33
,
,
34
.
35
-
,
;
36
.
37
,
,
38
,
-
,
,
39
,
.
40
,
,
-
:
-
-
.
41
,
,
42
,
,
,
43
,
,
-
,
,
44
.
45
;
46
,
.
47
,
48
,
,
,
49
.
,
.
50
.
51
-
,
-
.
-
52
.
-
,
,
53
,
.
54
.
55
-
-
,
-
.
56
,
,
.
57
-
,
-
,
-
58
.
!
"
,
-
59
,
-
,
60
.
,
61
"
.
62
.
63
.
64
,
,
65
.
66
,
67
.
,
68
,
,
69
:
"
,
70
,
"
.
71
"
"
72
,
:
73
.
74
,
-
,
"
"
-
75
,
76
.
,
:
77
,
78
,
.
79
-
-
,
80
,
-
.
-
,
81
,
?
,
82
,
!
,
,
.
83
84
85
86
87
88
89
90
,
,
,
91
.
92
93
;
94
;
95
.
96
,
,
97
,
,
98
99
,
,
100
.
101
,
-
102
.
,
103
(
*
)
,
,
104
;
,
105
,
,
,
,
106
.
,
107
,
108
-
.
,
109
,
110
,
,
,
,
,
111
;
-
.
112
,
-
-
113
,
114
.
115
;
116
,
,
117
,
,
118
'
*
*
*
.
119
;
"
"
,
,
120
,
,
,
121
,
,
.
122
"
"
,
;
123
,
,
124
-
,
-
125
,
126
"
"
.
127
,
.
128
,
.
129
-
,
?
-
,
.
-
130
,
131
,
.
132
:
,
133
.
,
134
,
:
135
-
.
,
136
,
,
137
,
;
138
,
139
.
,
,
140
.
,
141
,
.
142
,
,
143
,
144
,
,
145
.
146
-
,
147
,
-
.
148
,
,
,
149
,
,
150
,
,
-
.
151
"
"
,
-
.
152
;
,
153
.
154
,
,
155
.
,
156
"
"
,
157
.
,
158
,
,
159
,
.
-
160
,
-
,
161
,
162
-
.
,
,
,
163
,
164
.
165
-
,
-
166
,
,
-
167
?
168
-
.
.
.
,
.
!
169
!
,
-
;
170
.
171
,
172
,
173
.
,
-
.
174
.
175
,
,
176
.
177
;
,
178
.
,
179
,
180
,
.
"
,
181
,
-
.
-
,
,
182
"
.
,
183
-
.
.
184
,
,
185
.
.
186
"
,
-
187
,
.
,
,
.
188
,
.
,
189
"
.
190
:
191
-
,
?
?
?
192
-
,
-
,
-
193
,
194
;
,
,
195
;
,
,
196
-
,
,
197
.
198
"
!
-
.
-
!
!
199
"
.
200
,
201
.
,
202
,
.
203
-
,
-
,
-
204
.
-
.
205
,
.
"
,
206
.
!
,
207
,
-
208
"
.
209
-
210
,
211
,
-
.
212
,
213
,
,
,
214
,
215
.
216
-
,
,
,
,
-
217
(
"
"
218
,
,
219
)
,
-
,
,
220
,
,
.
,
221
-
-
(
!
)
,
222
.
,
,
!
223
,
,
!
224
-
,
,
,
225
,
,
,
,
226
,
,
,
227
,
228
.
-
,
229
,
.
:
230
-
,
,
-
-
231
:
.
,
232
,
-
-
,
233
-
-
.
234
,
;
235
,
,
,
236
,
.
,
237
,
,
(
238
,
)
,
239
-
-
,
240
,
241
.
242
,
243
,
.
244
,
245
,
.
246
-
,
-
-
,
-
.
-
,
247
,
248
,
,
,
249
.
.
250
"
"
.
251
"
"
,
-
.
252
"
,
-
,
-
253
-
.
,
254
-
.
255
!
,
.
-
256
,
"
"
,
257
-
(
*
)
.
-
,
258
,
-
,
-
-
259
.
!
.
.
"
260
,
,
;
261
,
,
262
,
,
,
263
;
,
264
.
,
.
,
265
,
:
,
266
,
"
"
.
267
,
,
.
268
,
-
-
,
269
,
,
-
-
,
270
,
,
,
271
,
,
,
,
272
,
-
.
,
273
,
274
,
.
275
,
,
276
,
:
277
-
,
278
.
,
,
279
,
,
,
280
.
,
-
-
.
281
-
!
-
.
-
-
!
282
-
,
-
.
283
-
?
-
284
.
285
-
,
,
.
-
286
,
;
.
287
,
,
,
288
;
,
,
(
*
)
289
,
,
290
,
.
291
,
:
292
-
,
,
,
293
"
"
.
294
,
-
.
295
,
296
,
297
-
,
298
-
-
.
299
,
.
300
,
.
301
,
302
,
-
,
303
.
,
,
,
,
-
304
,
,
,
305
,
.
,
306
,
307
,
,
308
.
309
,
,
310
:
-
,
-
;
311
312
.
-
,
313
.
,
314
;
,
,
-
315
.
316
;
,
317
.
,
,
-
318
,
319
.
320
:
.
321
;
322
:
323
.
324
,
325
.
326
,
,
,
327
328
.
329
,
330
,
,
"
331
"
,
,
:
332
"
"
,
.
333
,
334
335
.
,
:
336
-
!
337
338
,
,
.
.
339
"
,
-
,
,
-
340
,
341
?
"
342
-
,
,
?
-
,
,
343
.
(
,
344
"
"
.
)
345
-
!
!
346
,
,
347
,
.
348
-
!
-
.
-
349
"
"
.
,
350
351
.
,
352
.
.
353
:
354
,
-
-
-
;
355
,
,
356
.
357
:
358
,
,
,
359
.
,
360
,
,
.
361
-
:
,
362
,
,
363
,
,
,
364
!
365
-
366
,
,
367
,
.
,
368
,
369
,
370
,
371
.
372
,
,
.
373
.
374
-
,
375
;
376
.
377
,
.
378
,
.
379
,
,
380
,
381
.
,
382
,
.
383
,
:
384
385
"
!
386
,
387
.
,
,
388
,
,
;
,
389
,
,
390
,
,
391
,
.
,
392
,
,
,
,
,
393
.
,
,
394
;
,
,
.
,
395
,
,
,
.
396
,
,
,
,
397
!
,
398
,
-
?
399
,
?
"
400
401
.
402
-
,
-
.
-
:
403
,
-
,
.
404
405
,
,
406
.
407
.
408
.
409
,
,
,
410
,
,
411
,
,
.
412
,
,
413
,
:
414
-
,
.
,
415
.
.
416
,
417
-
,
,
,
418
.
-
419
,
-
420
,
.
421
;
,
,
422
,
423
-
-
,
(
424
)
,
425
.
,
,
426
,
,
,
,
427
.
428
,
.
429
,
,
430
:
431
"
,
432
.
?
.
433
.
,
,
.
434
(
,
?
)
,
-
435
,
-
:
,
,
436
?
437
,
.
-
438
,
,
439
;
440
,
;
,
441
,
,
442
.
443
,
,
444
,
.
,
,
,
445
;
,
,
,
446
,
.
.
.
,
447
(
)
-
.
.
.
448
,
.
.
.
,
,
449
!
,
450
,
.
:
-
,
-
.
451
,
452
-
.
-
453
-
!
-
,
-
!
,
454
,
,
,
455
!
,
-
456
-
.
,
,
-
457
,
458
,
,
-
459
?
,
,
,
460
.
!
461
,
-
,
-
462
,
,
?
.
.
,
463
:
"
,
!
"
,
464
:
"
,
,
465
:
"
.
.
.
466
,
,
,
-
,
,
467
,
,
,
.
468
!
,
469
,
"
.
470
,
,
,
,
-
471
,
,
472
.
,
,
473
?
,
474
,
:
475
"
,
;
,
,
476
,
-
,
,
,
477
.
478
-
?
,
;
,
,
479
.
,
480
,
-
-
.
481
,
,
-
-
,
482
.
,
483
,
484
"
.
485
,
,
,
486
.
:
487
.
?
.
,
488
.
,
,
489
,
:
490
-
,
,
:
491
-
492
,
.
493
,
,
,
494
,
.
495
:
496
"
497
"
.
498
-
!
-
.
-
499
,
,
.
500
.
501
,
,
502
.
503
,
504
.
505
-
,
,
-
506
,
-
,
,
.
507
,
-
,
508
.
-
509
,
,
,
510
.
,
,
,
511
,
.
512
,
513
,
.
,
.
514
.
,
515
,
,
.
516
!
-
.
517
,
518
,
-
.
519
;
:
520
.
521
,
522
,
,
523
:
524
,
.
525
,
,
,
526
,
527
.
.
,
528
,
529
.
,
-
530
,
531
.
,
,
532
.
533
"
,
-
,
-
-
534
,
.
535
:
"
"
.
536
-
,
,
,
537
,
.
538
,
.
539
,
!
?
!
540
,
,
541
,
,
"
.
542
,
,
:
"
543
,
,
"
.
544
,
,
545
.
.
546
,
.
547
:
,
548
.
,
,
549
.
"
550
"
,
-
,
551
.
552
,
-
,
553
.
"
?
,
!
-
554
.
-
.
.
,
555
556
;
-
,
557
,
,
558
-
.
559
.
,
560
?
.
.
561
,
,
562
,
?
563
"
"
(
564
!
)
.
(
)
!
565
,
,
566
!
"
567
,
-
568
.
,
569
,
,
570
:
571
-
,
!
572
"
"
,
-
.
573
,
574
,
575
,
,
576
,
,
577
.
,
578
579
.
,
,
.
580
,
,
581
.
,
,
582
,
:
583
-
?
584
-
,
-
,
.
-
-
-
!
585
,
,
-
.
586
587
,
-
,
588
,
;
589
,
,
.
590
-
-
,
-
591
,
-
,
592
.
593
,
594
.
595
-
,
,
-
596
.
597
-
,
-
.
598
,
599
.
"
,
,
-
600
.
-
,
;
601
,
.
602
-
,
,
,
603
,
,
,
604
,
-
?
"
605
"
(
,
606
)
.
607
,
608
?
,
609
,
,
,
.
610
,
611
.
.
612
,
?
613
.
,
,
.
614
,
,
,
615
.
,
,
.
616
,
-
,
617
"
.
618
,
-
619
,
-
.
"
,
620
!
-
.
-
,
621
,
,
,
"
.
622
,
.
"
!
-
623
,
-
,
,
624
?
"
625
,
-
626
.
.
627
.
628
,
629
;
630
,
.
"
631
,
-
.
-
,
632
633
,
,
634
,
.
.
.
,
635
,
,
-
.
636
-
!
637
'
*
*
*
,
-
!
,
638
,
639
-
.
.
,
640
-
,
641
-
,
,
,
-
642
,
.
,
643
?
"
644
645
.
,
646
,
,
-
647
.
,
648
,
-
.
649
650
651
652
653
654
655
656
,
,
657
,
-
658
-
.
,
,
659
,
660
;
,
.
661
,
662
,
663
,
.
,
664
;
,
665
,
,
.
666
,
.
667
"
"
(
*
)
.
668
.
.
669
,
,
670
,
,
671
,
,
:
,
672
,
673
,
-
674
.
,
,
:
"
675
"
.
676
"
-
,
!
!
"
-
.
677
.
678
;
679
.
680
,
681
,
.
,
682
,
683
.
684
,
,
685
,
,
686
,
,
687
,
688
.
,
,
689
690
,
691
,
.
692
.
693
-
-
,
694
,
695
,
696
.
-
-
.
697
,
698
,
,
699
.
"
"
700
,
,
,
701
.
702
:
,
703
,
704
.
,
705
(
,
)
.
706
,
:
,
,
707
.
,
,
708
,
,
,
709
,
,
710
-
.
,
711
712
.
713
714
.
715
,
,
716
,
.
,
717
,
.
,
718
,
,
719
.
,
720
.
,
,
721
,
,
,
722
,
723
.
724
-
,
725
726
,
,
727
.
728
729
"
,
"
,
(
730
,
731
,
)
.
732
.
,
733
,
,
734
.
735
(
736
)
.
737
;
;
,
738
.
,
,
739
.
,
740
,
741
,
742
.
,
,
,
743
.
,
744
,
:
745
,
746
,
!
747
,
?
748
,
749
,
750
,
;
,
751
.
752
,
,
.
753
.
754
,
,
755
.
756
.
757
;
,
758
,
,
,
,
759
,
,
760
.
,
,
,
761
,
,
762
.
763
-
,
-
,
-
,
764
.
765
.
766
,
.
767
,
.
768
?
769
,
770
.
,
771
,
,
;
772
,
,
,
-
773
:
,
,
,
774
.
775
:
;
,
776
;
777
,
.
778
-
!
-
.
-
779
,
.
,
,
780
?
,
781
.
782
.
,
783
,
;
,
,
784
,
.
.
.
,
,
785
.
786
,
,
787
:
.
788
,
;
789
.
,
,
790
-
,
791
,
,
792
.
793
-
794
,
-
;
795
,
,
.
796
,
,
797
.
,
798
,
,
799
,
-
,
,
800
,
.
801
,
,
802
,
;
803
,
804
805
,
,
806
.
807
,
,
808
.
"
"
809
,
.
810
,
,
,
811
,
812
.
813
,
814
,
,
815
;
816
.
817
,
,
,
,
818
.
,
819
.
820
,
821
,
;
,
822
,
823
;
824
.
825
?
826
,
,
-
,
827
,
,
828
,
,
,
,
829
.
,
;
830
,
.
,
831
?
,
832
.
833
,
-
-
834
,
-
-
835
,
.
(
836
,
,
,
837
.
)
,
838
,
,
.
839
-
,
,
840
-
841
;
,
842
843
.
,
844
,
,
,
845
,
846
.
847
,
,
848
.
;
849
,
850
.
.
851
;
,
852
,
,
.
853
,
854
.
,
-
855
;
,
856
:
,
857
,
,
858
.
,
859
,
860
,
,
861
,
,
862
.
863
,
864
,
,
865
,
"
"
,
,
866
,
.
867
,
,
868
:
869
.
,
870
.
"
,
871
?
,
"
,
-
872
.
873
,
;
874
.
,
875
.
,
876
,
,
877
.
,
,
878
,
.
879
;
,
,
880
,
,
.
881
;
,
882
,
,
,
883
,
884
.
"
,
-
.
-
885
,
,
,
886
,
,
887
888
"
.
889
.
"
-
890
?
?
,
,
891
,
892
-
-
;
,
893
,
.
,
894
,
895
,
.
896
,
897
,
898
-
!
.
.
899
!
?
900
?
-
,
.
-
901
"
.
902
;
,
903
,
,
904
.
"
?
-
,
,
,
905
.
-
906
,
907
.
908
"
.
,
909
,
.
910
,
,
911
.
912
"
,
-
,
913
,
-
,
914
,
-
915
,
,
,
916
?
-
917
-
,
918
"
.
919
,
-
920
.
:
921
922
,
.
923
924
.
925
.
,
926
,
.
927
,
928
.
929
,
,
,
930
,
,
931
.
,
932
,
.
,
933
,
,
-
934
-
,
,
,
.
935
,
"
"
,
,
936
,
937
.
,
,
,
938
,
939
"
"
,
940
,
,
,
941
.
942
,
,
943
.
944
,
,
945
,
,
,
,
946
.
947
.
948
,
,
.
949
"
,
-
.
-
,
950
"
.
(
.
)
951
:
,
952
-
.
953
"
954
;
,
,
955
.
,
,
956
,
,
957
,
958
,
959
.
,
,
960
,
,
?
"
961
,
962
;
,
,
963
.
,
964
.
965
,
-
966
.
,
967
.
,
968
,
,
-
969
,
.
970
:
"
971
,
.
972
,
,
.
973
,
,
974
,
,
-
975
"
.
976
.
"
977
,
-
.
-
,
978
:
.
979
.
,
980
.
981
,
,
,
982
.
,
,
.
983
!
!
.
984
,
:
,
985
!
"
986
;
,
987
,
,
988
.
989
,
,
990
,
.
991
,
-
992
.
993
,
994
,
.
995
.
996
-
997
,
998
.
,
999
,
,
.
1000