раз вижу перед собой одну и ту же деревянную рожу. Уж я тут поставил
кое-кого караулить у ворот семинарии. Да почему же ты, черт побери, никогда
не выходишь?
- Это - испытание, которое я наложил на себя.
- А ты очень переменился. Наконец-то я тебя вижу! Две звонких монетки,
по пяти франков каждая, сейчас только просветили меня: какой я, оказывается,
был дурак, что не сунул их в первый же раз.
Разговорам двух друзей, казалось, конца не будет. Жюльен сильно
побледнел, когда Фуке сказал ему:
- Да, кстати, знаешь, мать твоих учеников впала в самое исступленное
благочестие.
И он непринужденным тоном, который тем сильнее задевает пылкую душу,
что в ней в эту минуту, нимало не подозревая о том, ворошат все самое для
нее дорогое, стал рассказывать:
- Да, дружище, она ударилась в самую, понимаешь ли, пылкую набожность.
Говорят, ездит на богомолье. Однако, к вечному позору аббата Малона, который
так долго шпионил за беднягой Шеланом, госпожа де Реналь не захотела иметь с
ним дело. Она ездит исповедоваться в Дижон или в Безансон.
- Она бывает в Безансоне? - весь вспыхнув, спросил Жюльен.
- Бывает, и довольно часто, - с недоуменным видом ответил Фуке.
- Есть у тебя с собой номер "Конститюсьонель"?
- Что такое? - переспросил Фуке.
- Я спрашиваю, есть у тебя с собой номер "Конститюсьонель"? - повторил
Жюльен самым невозмутимым тоном. - Он здесь, в Безансоне, продается по
тридцать су за выпуск.
- Подумать! Даже в семинарии водятся либералы! - воскликнул Фуке
лицемерным тоном, подражая приторному голосу аббата Малона.
Это свидание с другом произвело бы очень сильное впечатление на нашего
героя, если бы на другой день одно словечко, сказанное ему мимоходом
семинаристиком из Верьера, которого он считал глупым мальчишкой, не навело
его на весьма важное открытие: с того самого дня, как Жюльен поступил в
семинарию, все поведение его представляло собой непрерывный ряд ошибок. Он
горько посмеялся над собой.
В самом деле, каждый важный шаг его был тщательно обдуман, но он мало
заботился о мелочах, а семинарские умники только на подробности и обращали
внимание. Таким образом, он уже успел прослыть вольнодумцем Множество всяких
мелких промахов изобличало его.
Так, в их глазах, он был безусловно повинен в страшном грехе: он думал,
он судил сам, вместо того чтобы слепо подчиняться авторитету и следовать
примеру Аббат Пирар не помог ему решительно ни в чем: он ни разу даже не
поговорил с ним, кроме как в исповедальне, да и там он больше слушал, чем
говорил. Все было бы совершенно иначе, если бы он выбрал себе в духовники
аббата Кастанеда.
Но с той самой минуты, как Жюльен обнаружил свое безрассудство, он
перестал скучать. Ему нужно было узнать, как далеко он дал зайти злу, и с
этой целью он разрешил себе несколько нарушить высокомерное и упорное
молчание, которым он отпугивал от себя своих товарищей. Вот тут-то они и
начали мстить ему. Его попытки заговорить были встречены таким презрением,
что это граничило с издевательством. Он узнал теперь, что с того момента,
как он поступил в семинарию, не было ни одного часа - особенно во время
перерывов между занятиями, - который не принес бы для него дурных или
благоприятных последствий, не увеличил бы число его врагов или,не
расположил бы в его пользу какого-нибудь поистине достойного семинариста или
хотя бы просто не такого невежду, как все прочие. Зло, которое ему
предстояло исправить, было огромно, и задача эта была чрезвычайно нелегкая.
С этих пор внимание Жюльена было постоянно настороже: ему надлежало
изобразить себя совсем другим человеком.
Выражение его глаз, например, причиняло ему немало забот Ведь не без
основания в такого рода местах их держат постоянно опущенными. "Чего только
я не мнил о себе в Верьере, - рассуждал про себя Жюльен. - Я воображал, что
я живу, а оказывается, я только еще приготавливался жить; а вот теперь я
попал в жизнь, и такой она будет для меня до конца, пока роль моя не будет
сыграна. Кругом - одни лютые враги. И какой же адский труд, - говорил он
себе, - это ежеминутное лицемерие! Да оно затмит все подвиги Геркулеса!
Геркулес нашего времени - это Сикст Пятый, который пятнадцать лет подряд
обманывал своей кротостью сорок кардиналов, знавших его в юности надменным и
запальчивым".
"Значит, знания здесь и в грош не ставятся? - говорил он себе с
досадой. - Успехи в догматике, в священной истории и прочее поощряются
только для виду? Все, что здесь говорится по этому поводу, просто ловушка,
куда попадаются болваны вроде меня? Увы! Единственной моей заслугой были мои
быстрые успехи, моя способность легко схватывать весь этот вздор. Выходит,
они сами знают ему цену и относятся ко всему так же, как и я! А я-то, дурак,
гордился! Ведь как раз тем, что я всегда выхожу на первое место, я и нажил
себе лютых врагов. Шазель, который знает много больше меня, постоянно
допускает в своих сочинениях то ту, то другую нелепицу и благодаря этому
плетется пятидесятым, а если когда и выходит на первое место, так только по
недосмотру. Ах, одно-единственное слово, одно слово аббата Пирара могло бы
меня спасти!"
С тех пор как Жюльен убедился в своих ошибках, долгие упражнения в
аскетическом благочестии, как, например, чтение молитв по четкам пять раз в
неделю, пение псалмов в часовне Сердца Иисусова и прочее и прочее, - все то,
что раньше казалось ему смертной скукой, стало для него самым интересным
занятием. Тщательно следя за собой, стараясь главным образом не обольщаться
своими способностями, Жюльен не стремился уподобиться сразу примерным
семинаристам и совершать ежеминутно значительные деяния, свидетельствующие о
его восхождении на новую ступень христианского совершенства. Ведьв
семинарии дажеяйцовсмяткуможносъестьтак,чтоэтобудет
свидетельствовать об успехах на пути к благочестию.
Пусть читатель, у которого, это, может быть, вызовет улыбку, припомнит,
сколько оплошностей допустил аббат Делиль, кушая яичко за завтраком у одной
знатной дамы при дворе Людовика XVI. Жюльен прежде всегостремился
достигнуть поп culpa [19] то есть такого состояния, при котором вся
внешность семинариста, его походка, манера двигать руками, поднимать глаза и
так далее свидетельствуют о полном отрешении от всего мирского, но вместе с
тем еще не обнаруживают в нем человека, поглощенного видением вечной жизни и
познавшего бренность жизни земной.
Повсюду на стенах коридора Жюльен постоянно видел написанные углем
фразы: "Что значит шестьдесят лет испытаний по сравнениюсвечным
блаженством или с вечными муками в кипящем масле преисподней?" Теперь эти
фразы уже не внушали ему презрения Он понял, что их надо постоянно иметь
перед глазами. "Чем я буду заниматься всю жизнь? - спрашивал он себя. -
Продавать верующим места в раю. Как же наглядно показать им, что это такое?
Только различием во внешности между мной и мирянином".
После многих месяцев неустанного усердия Жюльен все еще сохранил вид
человека мыслящего. Его манера поднимать глаза, двигать губами отнюдь не
свидетельствовала о слепой вере, которая приемлет вес и готова претерпеть
все вплоть до мученичества. Жюльен с досадой видел, что даже самые
неотесанные деревенские парни превосходят его в этом. Чего проще было для
них не обнаруживать своим видом, будто они что-то думают?
Сколько стараний положил он, чтобы приобрести этот лик, исполненный
восторженной слепой веры, готовой все принять, все претерпеть, этот лик,
который так часто можно встретить в итальянских монастырях и превосходные
образцы которого оставил нам, мирянам, Гверчино в своих религиозных картинах
[20].
В дни больших праздников семинаристам давали на обед сосиски с кислой
капустой. Соседи Жюльена по столу обнаружили, что он был совершенно
нечувствителен к такого рода блаженству, - это было одним из первых его
преступлений. Товарищи его усмотрели в этом лишь гнусноепроявление
глупейшего лицемерия; этим ни нажил себе больше всего врагов. "Поглядите-ка
на этого богатея, полюбуйтесь-ка на этого спесивца, - толковали они. - Ишь,
притворяется, будто ему на самую лучшую еду наплевать, на сосиски с кислой
капустой! У-у! Гадина! Гордец окаянный!"
Ему следовало бы сделать вид, что он наказывает себя, оставляя свою
порцию недоеденной на тарелке, и, обрекая себя на такое самопожертвование,
сказать комунибудь из товарищей, показав на капусту: "На какую еще жертву
может обречь себя человек из любви к богу, как не на добровольное мучение?"
Но у Жюльена не было опыта, который позволяет без труда разбираться в
такого рода вещах.
"Увы мне! Невежество этих деревенских парней, моих сотоварищей, великое
их преимущество! - восклицал Жюльен в минуты отчаяния. - Когда они являются
в семинарию, их наставнику не приходится выколачивать из них бесконечное
множество всяких светских мыслей, то, что принес с собой я, и то, что они
читают на моем лице, как бы я ни старался скрыть это".
Жюльен с интересом, почти граничащим с завистью,изучалсамых
неотесанных из этих деревенских юнцов, поступавших в семинарию. В ту минуту,
когда с них стаскивали их суконную куртку и напяливали на них черную одежду,
все их образование заключалось в безграничном, безоговорочном уважении к
звонкой монете, монетине чистоганом, как говорят во ФраншКонте.
Этим загадочным высокопарным словом выражается благоговейно-возвышенное
представление о наличных деньгах.
Все счастье для этих семинаристов, как для героев вольтеровских
романов, заключается главным образом в сытном обеде. Почти у всех Жюльен за-
мечал также врожденное благоговение перед любым человеком, на котором было
платье из гонкою сукна. Это чувство показывает, во что ценится или, пожалуй,
даже как недооценивается та справедливость по части распределения благ
земных, которая установлена нашими законами. "А чего добьешься, - часто
поговаривали они между собой, - коли с толстосумом ссору заведешь?"
Этим словечком в долинах Юры именуют богача. Можно представить себе,
каково же должно быть их уважение к тому, кто богаче всех, к правительству!
Не расплыться в почтительной улыбке при одном только упоминании имени
господина префекта - это, с точки зрения франшконтейских крестьян, явная
неосмотрительность. А бедняк за неосмотрительность живо расплачивается
бескормицей.
Первое время Жюльен чуть не задыхался от охватывавшего его чувства
презрения. Но в конце концов в нем шевельнулась жалость: ведь отцы
большинства его товарищей, должно быть, не раз в зимние вечера возвращаются
домой в свою лачугу и обнаруживают, что в доме нет ни куска хлеба, ни одного
каштана, ни единой картофелины. "Что ж тут удивительного, - говорил себе
Жюльен, - если в их представлении счастливый человек - это тот, кто,
во-первых, хорошо пообедал, а затем тот, кто одет в хорошее платье? У всех
моих товарищей очень твердое призвание: иначе говоря, они убеждены, что
духовное звание даст им возможность длительно и постоянно наслаждаться этим
великим счастьем - сытно обедать и тепло одеваться зимой".
Как-то Жюльен услыхал, как один юный семинарист, наделенный пылким
воображением, говорил соседу:
- А почему бы мне не стать папой, подобно Сиксту Пятому, который свиней
пас?
- Папами бывают только итальянцы, - отвечал ему его друг. - Ну, а среди
нас-то уж, наверно, кому-нибудь выпадет жребий получить местечко старшего
викария, настоятеля, а там, глядишь, и епископа. Вот господин П., который
епископствует в Шалоне, - так ведь он сын бочара. А мой отец тоже бочар.
Однажды во время урока догматики аббат Пирар прислал за Жюльеном.
Бедный юноша обрадовался случаю хоть ненадолго вырваться из той физической и
нравственной атмосферы, в которой он совершенно задыхался.
У г-на ректора Жюльена встретил в точности такой же прием, какой так
напугал его в день поступления в семинарию.
- Объясните, что здесь написано, вот на этой игральной карте? - сказал
он, глядя на Жюльена так, что тот рад был бы провалиться сквозь землю.
Жюльен прочел:
"Аманда Бине, кофейня "Жираф", до восьми. Скажите, что вы родом из
Жанлиса, родня моей матери".
Жюльен сразу понял, какая страшная опасность угрожает ему фискалы
аббата Кастанеда выкрали у него этот адрес.
- В тот день, когда я переступил порог этот, - отвечал он, глядя на лоб
аббата Пирара, ибо он был не в силах выдержать его грозный взгляд, - я
содрогался: господин Шелан предупреждал меня, что здесь будут и доносы и
всякие злобные преследования и что клевета и ябедничество поощряются среди
учеников Такова воля господа бога: чтобы юные священники видели жизнь такой,
какая она есть, и проникались отвращением к мирскому со всей его суетой
сует.
- И это вы меня осмеливаетесь угощать таким пустословием! - воскликнул
в негодовании аббат Пирар. - Ах, негодник!
- В Верьере - спокойно продолжал Жюльен, - мои братья колотили меня,
если им случалось позавидовать мне в чем-нибудь.
- К делу! К делу! - закричал г-н Пирар, теряя самообладание.
Нимало не испугавшись, Жюльен невозмутимо продолжал говорить:
- В тот день, когда я прибыл в Безансон, часов около двенадцати, я,
проголодавшись, зашел в кофейню Сердце мое было полно отвращения к этому
нечестивому месту, но я подумал, что здесь,должнобыть,дешевле
позавтракать, чем в гостинице Какая-то женщина, кажется, хозяйка этого
заведения, видя, что я новичок, пожалела меня "В Безансоне множество всяких
проходимцев, - сказала она мне, - я за вас боюсь. Если с вами случится
какая-нибудь неприятность, обратитесь ко мне, пошлите сюда кого-нибудь,
только до восьми. А если в семинарии привратник откажется ко мне сходить,
так вы ему скажите, что вы мой двоюродный брат и родом вы из Жанлиса...?"
- Всю эту болтовню мы проверим! - воскликнул аббат Пирар Он не мог
усидеть на месте и расхаживал по комнате - Марш сейчас же в келью!
Аббат пошел за ним по пятам и запер его на ключ. Жюльен тут же бросился
к своему баулу, на дне которого была старательно припрятана роковая карта.
Все там было цело, но много лежало не так, как он уложил, хотя он никогда не
расставался с ключом. "Какое все-таки счастье, - сказал себе Жюльен, - что в
то время, когда я еще ровно ничего здесь не понимал, я ни разу не
воспользовался разрешением уйти из семинарии в город, а ведь мне так часто
предлагал это аббат Кастанед, да еще с такой добротой! Теперь-то я понимаю,
что это значит. Могло случиться, что я бы сдуру переоделся и пошел
повидаться с прелестной Амандой, - и был бы мне конец. Когда они уже
потеряли надежду погубить меня таким способом, они, не желая терять даром
такой козырь, пошли и донесли".
Через два часа его снова позвали к ректору.
- Вы не солгали мне, - сказал он, глядя на него теперь уже не так
сурово, - но хранить подобный адрес - это такая неосторожность, что вы даже
и вообразить себе не можете, как это могло для вас обернуться. Несчастный
юноша, даже и через десять лет это все еще может иметь для вас печальные
последствия.
XXVII
НАЧИНАЕТСЯ ЖИЗНЕННЫЙ ОПЫТ
Наше время, боже праведный! Да, это сущий Ковчег Завета: горе тому, кто
к нему прикоснется!
Дидро.
Читатель не осудит нас за то, что мы приводим так мало точных и
убедительных фактов из жизни Жюльена за этот период. Это не потому, что их у
нас слишком мало, совсем напротив, но то, что ему пришлось видеть в
семинарии, быть может, слишком уж мрачно для того умеренного колорита,
который нам хотелось бы сохранить на этих страницах. Современники мои,
которым кой от чего приходится страдать, не могут вспомнить о некоторых
вещах без ужаса, и это отравляет для них всякое удовольствие, даже
удовольствие читать сказку.
Жюльен слабо преуспевал в своих попытках лицемерить мимикой и жестами;
бывали минуты, когда его охватывало чувство глубочайшего отвращения, даже
подлинного отчаяния. Он ничего не мог добиться, да еще вдобавок в таком
гнусном ремесле. Самая маленькая поддержка извне могла бы подкрепить его
стойкость: не так уж велики былизатруднения,которыетребовалось
преодолеть; но он был один-одинешенек, словно челн, брошенный посреди океана
"А если я и добьюсь, - говорил он себе, - так, значит, мне всю жизнь и жить
в этой грязной компании, среди обжор, мечтающих только об яичнице с салом,
которую они сожрут за обедом, или вот таких аббатов Кастанедов, которые не
остановятся ни перед каким, самым грязным преступлением. Конечно, они
добьются власти, но какой ценой, боже великий!
Человеческая воля все может преодолеть. Сколько раз мне приходилось
читать об этом! Но хватит ли ее на то, чтобы преодолеть такое отвращение?
Великим людям легко было совершать подвиги, какай бы страшная опасность ни
грозила им, она им казалась прекрасной; а кто, кроме меня, может понять, до
чего омерзительно то, что меня окружает?"
Это была самая трудная пора его жизни. Ведь ему так легко было бы
поступить в один из великолепных полков, стоявших гарнизоном в Безансоне!
Или сделаться учителем латыни: много ли ему нужно, чтобы прожить? Но тогда
прощай карьера, прощай будущность, которою только и живет его воображение:
это все равно что умереть. Вот вам подробности одного из его невеселых дней.
"Как часто я в своей самонадеянности радовался тому, что я не такой,
как все эти деревенские юнцы! Так вот, я теперь достаточно пожил на свете,
чтобы понять, что различие родит ненависть", - так говорил он себе однажды
утром. Эта великая истина открылась ему при помощи одной чуть ли не самой
обидной из всех его неудач. Он целую неделю старался понравиться одному из
учеников, которого окружал ореол святости Они прогуливались по дворику, и
Жюльен покорно выслушивал всякую невыносимо скучную чепуху, которую тот ему
плел. Вдруг небо разом потемнело, загрохотал гром, и святой семинарист, изо
всех сил оттолкнув от себя Жюльена, вскричал:
- Слушайте-ка, всяк за себя на белом свете! Я не хочу, чтобы меня
громом разразило, а господь может испепелить вас, потому что вы нечестивец,
как Вольтер!
Стиснув зубы от ярости и подняв глаза к небесам, изборожденным молнией,
Жюльен воскликнул "Так мне и надо, пусть меня поразит молния за то, что я
заснул во время бури! Попробуем-ка завоевать какого-нибудь другого святошу!"
Раздался звонок, и начался урок священной истории, которую преподавал
аббат Кастанед.
Аббат объяснял сегодня этим деревенским парням, насмерть напуганным
тяжкой работой и бедностью своих отцов, что правительство, которое в их
представлении было чем-то необыкновенно грозным, обладает действительной и
законной властью только в силу того, что она препоручена ему наместником
божьим на земле.
- Станьте достойными папской милости святостью жизни вашей, послушанием
вашим, будьте жезлом меж дланей его, - добавил он, - и вы получите
превосходное место, где будете сами себе голова, никто вам указывать не
будет, бессменное место,накоторомжалованье,выплачиваемоевам
правительством, будет составлять одну треть, а две трети будет приносить вам
ваша паства, послушная вашим наставлениям.
После урока аббат Кастанед, выйдя из класса, остановился во дворе,
окруженный учениками, которые в этот день слушали его с особенным вниманием.
- Вот уж поистине верно сказано про священников, - говорил он
обступившим его семинаристам, - каков поп, таков и приход. Я ведь сам своими
глазами видел некоторые приходы в горах, где причту перепадало больше, чем
иной священник в городе получает. И деньжонки им за то да за другое несут,
не говоря уж о жирных каплунах, яичках да маслице и всяком прочем добре. И
священник уж там, безусловно, первое лицо: никакой пир без него не
обходится, и почет ему ото всех, ну и все такое.
Едва г-н Кастанед ушел к себе, толпа разошлась и разбилась на маленькие
кучки. Жюльен не пристал ни к одной из них; его сторонились, словно
шелудивой овцы. Он видел, как в каждой из этих кучек ученики один за другим
подбрасывали вверх монетки, загадывая: орел или решка, - и если бросающий
угадывал верно, товарищи говорили, что, значит, ему наверняка достанется
приход с обильными приношениями.
Затем пошли всякие рассказы. Вот такой-то молодой священник меньше чем
через год после рукоположения поднес упитанного кролика служанке старого
кюре, после чего тот попросил его себе в викарии, а через несколько месяцев
старый кюре помер, и молодой священник получил прекрасный приход. А другой
добился, что его назначили в преемники к престарелому кюре в очень богатый
приход потому, что он, как только старый кюре-паралитик садился за стол,
являлся к нему и замечательно ловко разрезал старику цыпленка.
Как все молодыелюдинавсехпоприщах,семинаристывесьма
преувеличивали успешное действие подобного рода уловок, ибо в этом есть
нечто необычайное, что привлекает юношеское воображение.
"Надо мне приучить себя к этим разговорам", - думал Жюльен. Если они не
говорили о сосисках да о богатых приходах, разговор заходил о житейской
стороне церковного учения, о разногласиях епископов с префектами, кюре с
мэрами И тут Жюльен обнаруживал у них понятие иного бога, и бога гораздо
более страшного и могущественного, чем первый; этим вторым богом был папа.
Они потихоньку говорили между собой - да и то только, когда были уверены,
что их не может услышать г-н Пирар, - что если папа не дает себе труда
самолично назначать каждого префекта и каждого мэра по всей Франции, то это
только потому, что он препоручил сие французскому королю, наименовав его
старшим сыном церкви.
Вот тут-то Жюльена и осенила мысль, что он может внушить к себе
уважение при помощи хорошо известной ему книги де Местра о папе. Сказать
правду, он поразил своих товарищей, но это опять обернулось для него бедой.
Им не понравилось, что он излагает их собственные взгляды лучше их самих.
Г-н Шелан проявил по отношению к Жюльену такую же неосторожность, как и по
отношению к самому себе. Приучив его рассуждать здраво, а не отделываться
пустыми словами, он забыл сказать ему, что у человека незначительного такая
привычка считается преступлением, ибо всякое здравое рассуждение само по
себе оскорбительно.
Таким образом, красноречиеЖюльенаоказалосьдлянегоновым
преступлением. Семинаристы, судача о нем, придумали, наконец, такую кличку,
при помощи которой им удалось выразить весь ужас, который он им внушал: они
прозвали его Мартином Лютером: вот уж поистине подходит к нему, говорили
они, из-за этой его дьявольской логики, которой он так гордится.
Многие из молоденьких семинаристов обладали более свежим цветом лица,
чем Жюльен, да, пожалуй, были и посмазливее его; но у него были белые руки,
и он не умел скрывать свою привычку к чрезмерной опрятности. Эта похвальная
черта отнюдь не считалась похвальной в унылом доме, куда его забросила
судьба. Грязные деревенские парни, среди которых он жил, немедленно решили,
что это у него от распущенных нравов. Нам не хотелось бы утомлять читателя
описанием тысяч невзгод нашего героя. Так,например,некоторыеиз
семинаристов посильней вздумали было его поколачивать; он вынужден был
вооружиться железным циркулем и дал им понять, правда, только знаками, что
пустит его в ход Ведь для доносчиков знаки далеко не столь веская улика,
сколь произнесенное слово.
XXVIII
КРЕСТНЫЙ ХОД
Все сердца были взволнованы. Казалось, бог сошел в эти узкие готические
улички, разубранные и густо усыпанные песком благодаря заботливому усердию
верующих.
Юнг
Как ни старался Жюльен прикидываться дурачком и ничтожеством, он не мог
понравиться: слишком уж он ото всех отличался. "А ведь как-никак, - думал
он, - все наши наставники - люди весьма тонкие, и выбирали их из тысяч.
Почему же их не трогает мое смирение? Только один, как ему казалось, был
обманут его готовностью всему верить и его стараниями строить из себя
простачка. Это был аббат Шас-Бернар, распорядитель всех соборных празднеств,
которого вот уж лет пятнадцать как обещали сделать настоятелем; а пока что
он вел в семинарии курс духовного красноречия. Это был один из тех
предметов, по которому Жюльен с самого начала, еще во времена своего
ослепления, почти всегда был первым. С этого-тоиначалосьявное
благоволение к нему аббата Шаса, частенько после урока он дружески брал
Жюльена под руку и прогуливался с ним по саду.
"Чего он от меня хочет? - думал Жюльен. Он с удивлением слушал, как
аббат часами рассказывал ему о разной церковной утвари и облачениях, которые
имеются в соборе. Одних риз парчовых было семнадцать перемен, не считая
траурных. Большие надежды возлагались на старую советницу де Рюбампре; эта
девяностолетняя дама хранила по меньшей мере вот уж лет семьдесят свои
свадебные наряды из великолепных лионских шелков, сплошь затканных золотом.
- Вы только вообразите себе, друг мой, - говорил аббат Шас, вдруг
останавливаясь и в восхищении закатывая глаза, - они прямо стоймя стоят, эти
платья, столько на них золота!.. Так вот, все почтенные люди у нас в
Безансоне полагают, что по завещанию госпожи советницы к сокровищам собора
прибавится еще десять риз, помимо четырех-пяти праздничных мантий для
торжественных празднеств. А я позволяю себе надеяться и на большее, -
добавлял аббат Шас, понижая голос. - У меня есть некоторые основания
полагать, что советница оставит нам еще восемь великолепнейших светильников
из золоченого серебра, которые, говорят, были приобретенывИталии
бургундским герцогом Карлом Смелым, ибо один из ее предков был его любимым
министром.
"И что это он потчует меня всем этим старьем? - удивлялся Жюльен. - Уже
сколько времени тянется вся эта искусная подготовка, а до дела не доходит.
Видно, он мне не доверяет Должно быть, он хитрее их всех; у тех через
какие-нибудь две недели можно наверняка угадать, куда они клонят. Оно,
впрочем, понятно" его честолюбие страдает уже пятнадцать лет".
Однажды вечером на уроке фехтования Жюльена вызвали к аббату Пирару,
Аббат сказал ему.
- Завтра праздник Тела господня Господин аббат Шас-Бернар нуждается в
ваших услугах для убранства собора; извольте идти и повиноваться.
Но тут же аббат Пирар вернул его и соболезнующим тоном добавил:
- Вы сами должны подумать о том, воспользуетесь ли вы этим случаем,
чтобы прогуляться по городу.
- Incedo per ignes (Имею тайных врагов), - отвечал Жюльен.
На другой день с раннего утра Жюльен отправился в собор, опустив глаза
в землю. Когда он почувствовал вокруг себя оживление и суету пробуждающегося
города, ему стало легче. Повсюду украшали фасады домов в ожидании крестного
хода. Все то время, которое он провел в семинарии, представилось ему одним
мгновением. Мысли его устремлялись в Вержи да еще к хорошенькой Аманде Бине,
которую ведь он мог даже встретить, потому что ее кафе было совсем
неподалеку. Он издали увидал аббата Шас-Бернара, который стоял на паперти
своего возлюбленного собора Это был толстый мужчина с веселым лицом и
открытым взглядом. Сегодня он весь сиял.
- Я ждал вас, дорогой сын мой! - крикнул он, едва только Жюльен
показался вдалеке - Милости просим! Нам с вами сегодня придется потрудиться
вовсю, и нелегкая это будет работа. Подкрепим же наши силы первым завтраком,
а уж второй раз закусим часиков в десять, во время торжественной мессы.
- Я желал бы, сударь, - степенно сказал Жюльен, - не оставаться ни на
секунду один. Не откажите обратить внимание, - добавил он, показывая ему на
башенные часы вверху, над их головами, - что я явился к вам в пять часов без
одной минуты.
- А-а! Вы боитесь наших негодников семинаристов? Да стоит ли думать о
них? - сказал аббат Шас. - Разве дорога становится хуже от того, что по
краям ее в изгороди торчат колючки? Путник идет своей дорогой, а злые
колючки пусть себе торчат на своих местах. Да ну их! Примемся за работу,
дорогой друг мой, за работу!
Аббат Шас не зря говорил, что работа будет нелегкая. Накануне в соборе
были торжественные похороны, и поэтому нельзябылоделатьникаких
приготовлений к празднику. Теперь надо было за одно утро задрапировать все
готические пилоны, которые образуют три притвора, алой дамасской тканью до
самого верха, на тридцать футов в вышину Г-н епископ вызвал ради этого
случая четырех обойщиков из Парижа, оплатив им проезд в почтовой карете, но
эти господа не успевали всюду управиться и, вместо того чтобы помочь своим
неумелым товарищам безансонцам, они только еще больше обескураживали их
своими насмешками.
Жюльен увидел, что ему придется самому взобраться на лестницу; вот
когда ему пригодилась его ловкость. Онвзялсяруководитьместными
обойщиками. Аббат Шас с восхищением поглядывал, как он летал вверх и вниз с
одной лестницы на другую. Когда все пилоны были уже обтянуты дамасской
тканью, стали обсуждать, как бы водрузить пять пышных султанов на большом
балдахине, над главным алтарем. Роскошный венчик из золоченого дерева
поддерживался восемью высокими колоннами из итальянского мрамора. Но чтобы
добраться до середины балдахина, над самым престолом, надо было пройти по
старому деревянному карнизу, может быть, и не без червоточины, висевшему на
высоте сорока футов.
Вид этой головоломной дорожки сразу охладил хвастливую расторопность
парижских обойщиков; они поглядывали на балдахин, спорили, рассуждали, но
никто не решался лезть наверх. Жюльен схватил султаны и легко взбежал по
лестнице. Он очень ловко приладил их на самом венчике, как раз посреди
балдахина. Когда он сошел с лестницы, аббат Шас-Бернар заключил его в свои
объятия.
- Optime! [21] - вскричал добрый толстяк. - Я расскажу об этом его
высокопреосвященству.
В десять часов они очень весело позавтракали. Никогда еще аббат Шас не
видал свою церковь такой нарядной.
- Дорогой сын мой, - говорил он Жюльену, - моя матушка сдавала напрокат
стулья в этой почтенной базилике, так что я в некотором роде вскормлен этим
прекрасным зданием. Террор Робеспьера разорил нас, но я - мне было тогда
восемь лет - уже прислуживал на молебствиях и мессах, которые заказывали на
дому, и в эти дни меня кормили. Никто не мог свернуть ризу ловчее меня;
бывало, у меня никогда ни одна золотая кисть не сомнется. А с тех пор как
Наполеон восстановил богослужение, мне посчастливилось стать надзирателем в
этом почтенном храме. Пять раз в году он предстоит перед моим взором в этом
пышном убранстве. Но никогда еще он не был так великолепен, как сегодня, ни
разу еще эти алые дамасские ткани не спадали такими пышными складками, не
облегали так красиво колонны.
"Ну, вот сейчас он, наконец, выложит мне свою тайну, - подумал Жюльен.
- Раз уж он начал говорить о себе, сейчас пойдут излияния!" Но, несмотря на
свое явно возбужденное состояние, аббат не обронил ни одного неосторожного
слова. "А ведь он потрудился немало. И как радуется! - подумал Жюльен. - И
винца изрядно хлебнул. Вот это человек! Какой пример для меня! К отличию
его!" (Это выражение Жюльен перенял у старика-лекаря.)
Когда колокола зазвонили Sanctus, Жюльен хотел было надеть стихарь,
чтобы принять участие в торжественной процессии, возглавляемой епископом.
- А жулики, дорогой мой, а жулики! - вскричал аббат Шас. - Вы о них не
подумали! Все пойдут крестным ходом, церковь останется пустая. Нам с вами
придется вот как сторожить! Еще хорошо будет, если мы недосчитаемся потом
только одного-двух кусков этой великолепной золотой парчи, которой обвит низ
пилонов. А ведь это дар госпожи де Рюбампре. Эта парча досталась ей от ее
знаменитого предка королевской крови, чистейшее золото, дорогой мой! -
восхищенным шепотом добавил аббат, наклонившись к самому его уху. - Никакой
примеси! Я поручаю вам наблюдать за северным крылом, и вы оттуда - ни шагу.
А я буду смотреть за южным крылом и главным нефом. Да присматривайте
хорошенько за исповедальнями, как раз там-то эти наводчицы, сподручные
воров, и прячутся и только того и ждут, чтобы к ним спиной повернулись.
Едва он успел договорить, как пробило три четверти двенадцатого. И в ту
же минуту ударил большой колокол. Он гудел во всю силу, и ему вторили другие
колокола. Эти полные, торжественные звуки захватили Жюльена Воображение его
словно вырвалось на волю и унеслось далеко от земли.
Благоухание ладана и розовых лепестков, которые разбрасывали перед
святыми дарами маленькие дети, одетые под Иоанна Крестителя, усиливало это
восторженное чувство.
Величественные звуки колокола не должны были бы внушать Жюльену ничего,
кроме мысли о том, что это результат работы двадцати человек, которым платят
по пятьдесят сантимов, а им помогают, быть может, пятнадцать или двадцать
человек из прихожан. Ему следовало бы подумать о том, что веревки изношены и
леса также, что и колокол сам по себе представляет опасность: он падает
через каждые два столетия; не мешало бы ему рассудить и о том, нельзя ли
как-нибудь урезать вознаграждение звонарям или уплачивать им за труд
индульгенциями либо какой-нибудь иной милостью от щедрот церкви, дабы не
истощать ее казны.
Но вместо того чтобы предаваться столь мудрым размышлениям, душа
Жюльена, подхваченная этими полными и мужественными звуками, носилась в
заоблачных просторах воображения. Никогда не получится из него ни хорошего
священника, ни дельного начальника! Что может выйти путного из душ,
способных так восторгаться? Разве что какой-нибудь художник! И вот тут-то
самонадеянность Жюльена и обнаруживается во всей своей наготе. Наверно, уж
не менее полсотни из его семинарских товарищей, напуганныхнародной
ненавистью и якобинством, которым их вечно пугают, внушая им, что оно
гнездится чуть ли не за каждым плетнем, научились как следует разбираться в
действительности и, услышав большой соборный колокол, не подумали бы ни о
чем другом, кроме того, какое жалованье платят звонарю. Они стали бы
высчитывать с гениальностью Барема, стоит ли степень умиления молящихся тех
денег, которые приходится выплачивать звонарям. Но если бы Жюльену и пришло
в голову задуматься о материальных интересах собора, то его воображение
завело бы его снова не туда, куда следует: он бы придумал, пожалуй, как
сберечь сорок франков церковному совету, и упустил бы возможность избежать
расхода в двадцать пять сантимов.
В то время как процессия в этот чудесный, солнечный день медленно
двигалась по Безансону, останавливаясь у нарядных временныхалтарей,
воздвигнутых в изобилии городскими властями, старавшимися перещеголять друг
друга, церковь покоилась в глубочайшей тишине. Там царили полумрак, приятная
прохлада, и все это было еще пропитано благоуханием цветов и ладана.
Это безмолвие, уединение и прохлада в просторных церковных притворах
погружали Жюльена в сладкое забытье. Он не опасался, что его потревожит
аббат Шас, надзиравший за другим крылом здания. Душа его уже почти
рассталась со своей смертной оболочкой, атамеждутеммедленно
прогуливалась по северному притвору, порученному ее бдительности. Жюльен был
совершенно спокоен: он уже убедился, что в исповедальнях нет ни души, кроме
нескольких благочестивых женщин; глаза его глядели, не видя.
Однако он все же несколько вышел из своего забытья, заметив двух хорошо
одетых коленопреклоненных женщин: одна из них молилась в исповедальне,
другая - тут же рядом, на низенькой молельной скамье. Он смотрел, не видя,
но вдруг то ли смутное сознание возложенных на него обязанностей, то ли
восхищение строгой благородной осанкой обеих дам заставило его вспомнить о
том, что в Исповедальне сейчас нет священника. "Странно, - подумал он, -
почему эти нарядные дамы, если они такие богомольные, не молятся сейчас
перед каким-нибудь уличным алтарем, а если это дамы из общества, почему же
они не восседают торжественно на виду у всех на каком-нибудь балконе? Как
красиво облегает ее это платье! Какая грация!" И он замедлил шаг, надеясь,
что ему, быть может, удастся поглядеть на них.
Та, что стояла на коленях в исповедальне, чуть-чуть повернула голову,
услышав шаги Жюльена среди этой необъятной тишины. Вдруг она громко
вскрикнула и лишилась чувств.
Потеряв сознание, она опрокинулась назад, а подруга ее, которая была
рядом, бросилась к ней на помощь. И в тот же миг Жюльен увидал плечи и шею
падающей дамы. Ему бросилось в глаза хорошо знакомое ожерелье из прекрасных
крупных жемчужин. Что стало с ним, когда он узнал волосы г-жи де Реналь! Это
была она. А другая дама, которая поддерживала ей голову, чтобы не дать
подруге упасть, была г-жа Дервиль. Не помня себя, Жюльен бросился к ним.
Г-жа де Реналь своей тяжестью увлекла бы и свою подругу, если бы Жюльен
вовремя не поддержал обеих. Он увидел запрокинутую голову г-жи де Реналь на
своем плече, ее бледное, безжизненное лицо. Он помог г-же Дервиль прислонить
эту прелестную головку к плетеной спинке стула.
Госпожа Дерзиль обернулась и тут только узнала его.
- Уходите, сударь, уходите! - сказала она негодующим голосом. - Только
бы она вас не увидала! Да как же ей не приходить в ужас при виде вас! Она
была так счастлива, пока вас не знала! Ваше поведение гнусно! Уходите!
Сейчас же уходите отсюда, если у вас есть хоть капля стыда!
Это было сказано таким повелительным тоном, а Жюльен так растерялся и
был в эту минуту так слаб, что он отошел. "Она всегда меня ненавидела", -
подумал он о г-же Дервиль.
В ту же минуту гнусавое пение попов, шедших во главе процессии,
раздалось в церкви: крестный ход возвращался. Аббат Шас-Бернар несколько раз
окликнул Жюльена; тот не слышал его; наконец он подошел к нему и, взяв его
за руку, вывел из-за колонны, куда Жюльен спрятался еле живой. Аббат хотел
представить его епископу.
- Вам дурно, дитя мое, - сказал он, видя, что Жюльен весь побелел и
почти не в состоянии двигаться. - Вы сегодня чересчур много трудились. - Он
взял его под руку. - Идемте, сядьте вот на эту скамеечку кропильщика позади
меня, а я вас собой прикрою. - Они были теперь у самого входа в храм, сбоку
от главных дверей. - Успокойтесь, у нас есть еще впереди добрых двадцать
минут, пока появится его высокопреосвященство. Постарайтесь оправиться, а
когда он будет проходить, я вас приподниму - я ведь здоровый, сильный
человек, хоть и немолод.
Но когда показался епископ, Жюльен так дрожал, что аббату Шасу пришлось
отказаться от мысли представить его.
- Вы особенно этим не огорчайтесь, - сказал он ему, - я еще найду
случай.
Вечером аббат велел отнести в часовню семинарии десять фунтов свечей,
сэкономленных, как он говорил, стараниями Жюльена, - так проворно он их
гасил. Это было мало похоже на правду. Бедный малый сам совершенно угас; он
ни о чем больше думать не мог после того, как увидел г-жу де Реналь.
XXIX
ПЕРВОЕ ПОВЫШЕНИЕ
Он хорошо изучил свой век, хорошо изучил свой округ, и теперь он
обеспечен.
"Прекюрсер".
Жюльен еще не совсем пришел в себя и продолжал пребывать в состоянии
глубокой задумчивости после того случая в соборе, когда однажды утром
суровый аббат Пирар позвал его к себе.
- Я только что получил письмо от господина аббата Шас-Бернара, где он
всячески вас расхваливает. Могу сказать, что я более или менее доволен вашим
поведением. Вы чрезвычайно неосторожны и опрометчивы, хотя это сразу и не
заметно. И, однако, по сие время сердце у вас доброе и даже великодушное и
разум высокий. В общем, я вижу в вас некую искру, коей не следует
пренебрегать.
Пятнадцать лет трудился я здесь, а ныне мне придется покинуть этот дом:
преступление мое заключается в том, что я предоставлял семинаристов их
свободной воле и не поощрял и не притеснял то тайное общество, о котором вы
говорили мне на духу. Но раньше чем я уеду отсюда, мне хочется что-нибудь
для вас сделать. Я бы позаботился о вас еще два месяца тому назад, ибо вы
это заслужили, если бы не донос по поводу найденного у вас адреса Аманды
Бине. Я назначаю вас репетитором по Новому Ветхому завету.
Жюльен, преисполненный благодарности, хотел было броситься на колени,
дабы возблагодарить бога, но поддался более искреннему порыву. Он подошел к
аббату Пирару, взял его руку и поднес ее к губам.
- Это еще что такое? - сердито закричал ректор, но глаза Жюльена
говорили много больше, чем его жест.
Аббат Пирар глядел на него с изумлением, как смотрит человек, который
давным-давно отвык встречать тонкие душевные движения. Этот долгий взгляд
выдал ректора, голос его дрогнул.
- Да, да, дитя мое, я привязался к тебе. Господь видит, что это
случилось помимо моей воли. Мой долг - быть справедливым и не питать ни к
кому ни ненависти, ни любви. Тяжкая тебе предстоит жизнь. Я вижу в тебе
нечто, что претит низким душам. Зависть и клевета всюду будут преследовать
тебя. Куда бы ни забросило тебя провидение, товарищи твои всегда будут
ненавидеть тебя, а если даже и будут притворяться друзьями, то только затем,
чтобы вернее тебя погубить. Только одно может тебе помочь: не полагайся ни
на кого, кроме бога, который в наказание за твою самонадеянность наделил
тебя тем, что неизбежно вызывает к тебе ненависть. Да будет поведение твое
выше всяких упреков - в этом единственное твое спасение. Если ты неуклонно
будешь держаться истины, рано или поздно твои враги будут повержены.
Жюльен так давно не слышал дружеского голоса, что - простим ему эту
слабость - он залился слезами. Аббат Пирар обнял, его и привлек к своей
груди; сладостен был этот миг для них обоих.
Жюльен не помнил себя от радости: это было первое повышение, которого
он добился, а преимущества, вытекавшие из него, были огромны. Оценить их
может только тот, кто был обречен жить долгие месяцы, ни на минуту не
оставаясь наедине с собой, новечновтесномсоприкосновениис
одноклассниками, которые по меньшей мере несносны, а в большинстве случаев
невыносимы. Одни крики их способны довести до исступления чувствительную
натуру. Шумная радость этих досыта накормленных, чисто одетых крестьян
только тогда была полной, когда могла дать себе выход, когда им можно было
беспрепятственно орать во всю силищу своих здоровенных легких.
Теперь Жюльен обедал один или почти один, примерно на час позже всех
остальных. У него был ключ от сада, и он мог там прогуливаться, когда никого
не было.
К своему великому удивлению, Жюльен обнаружил, что его стали меньше
ненавидеть, а он-то, наоборот, ожидал, что ненависть семинаристов удвоится.
Теперь они не считали нелепым высокомерием его нежелание вступать в
разговор, что было для всех очевидно и создало ему столько врагов. Этим
грубым созданиям, среди которых он жил, его замкнутость казалась теперь
вполне уместным чувством собственного достоинства.Ненавистьзаметно
уменьшилась, особенно среди младших семинаристов, отныне его учеников, с
которыми он обращался чрезвычайно учтиво. Мало-помалу унегостали
появляться и сторонники, а называть его Мартином Лютером теперь уже
считалось непристойной шуткой.
Но к чему перечислять его друзей, его врагов? Все это гнусно, и тем
гнуснее, чем правдивее будет наше изображение. А между тем ведь это
единственные воспитатели нравственности, какие есть у народа: что же с ним
будет без них? Сможет ли когда-нибудь газета заменить попа?
С тех пор как Жюльен получил новое назначение, ректор семинарии явно
избегал разговаривать с ним без свидетелей. Это была с его стороны
осторожность, полезная равно как учителю, так и ученику, но прежде всего это
было испытание. Суровый янсенист, аббат Пирар держался непоколебимого
правила: если какой-нибудь человек обладает в глазах твоих некоторыми
достоинствами, ставь препятствия на пути ко всему, чего он жаждет, к чему
стремится. Если он обладает подлинными достоинствами, он сумеет преодолеть
или обойти все препятствия.
Наступила охотничья пора. Фуке надумал прислать в семинарию от имени
родных Жюльена оленя и кабана. Туши этих зверей положили в коридоре между
кухней и трапезной. Там-то их и увидели семинаристы, когда они шли обедать.
С каким любопытством они разглядывали их! Кабан, даже и бездыханный, внушал
страх младшим ученикам - они осторожно дотрагивались до его клыков. Целую
неделю только и было разговоров, что об этих тушах.
Этот дар, ставивший семью Жюльена в тот слой общества, к которому
надлежит относиться с уважением, нанес смертельныйударзавистливой
ненависти. Жюльен приобрел право на превосходство, освященное зажиточностью
Шазель и другие из наиболее успевающих семинаристов начали заискивать перед
ним и чуть ли не пеняли ему, как это он с самого начала не поставил их в
известность о достатке своих родителей, позволив им тем самым выказать
невольное неуважение к деньгам.
В это время происходил рекрутский набор, но Жюльен вкачестве
семинариста не подлежал призыву. Он был глубоко потрясен этим. - Вот и
прошел для меня навсегда этот миг, который двадцать лет назад позволил бы
мне вступить на путь героев!"
Как-то раз, прогуливаясь в одиночестве по семинарскому саду, он услышал
разговор каменщиков, чинивших ограду:
- Ну вот, пришел и наш черед. Новый набор объявили!
- Да, когда тот был - что же, в добрый час! Из каменщика ты офицером
делался, а то и генералом, видали такие случаи.
- Теперь, брат, уж не увидишь! Одна голытьба в солдаты идет. А тот, у
кого в кармане позвякивает, дома остается.
- Кто нищим родился, тот нищим весь век и останется.
- А что это, верно говорят, будто тот помер? - вмешался третий
каменщик.
- Это, брат, толстосумы говорят! Как же, он им нагнал страху!
- Вот ведь какая она разница получается, как делато при том шли! И
скажи на милость, его же маршалы его и предали! Родятся же на свет такие
изменники!
Этот разговор несколько утешил Жюльена. Он пошел дальше по дорожке и,
вздыхая, говорил про себя:
- Единственный монарх, чью память чтит народ!
Подошло время экзаменов. Жюльен отвечал блестяще; он видел, что даже
Шазель старается показать все свои знания.
В первый день господа экзаменаторы, назначенные небезызвестным старшим
викарием де Фрилером, были весьма раздосадованы тем, что им неизменно
приходилось выставлять в своем списке на первое или в крайнем случае на
второе место этого Жюльена Сореля, о котором им донесли, что он любимчик
аббата Пирара. В семинарии уже держали пари, что Жюльен выйдет на первое
место по всем предметам и в главном экзаменационном листе, а значит, ему и
достанется почетное право быть приглашенным на обед к его преосвященству
епископу.
Но на последнем экзамене, когда он отвечал об отцах церкви, один ловкий
экзаменатор, задав ему несколько вопросов о святом Иеронимеиего
пристрастии к Цицерону, завел речь оГорации,Вергилииипрочих
поэтах-язычниках. Жюльен потихоньку от товарищей выучил наизусть немало
стихов этих авторов. Воодушевленный своим успехом, он забыл о том, где
находится, и на повторный вопрос экзаменатора начал с жаром читать и
перелагать горациевы оды. Экзаменатор минут двадцать не мешал ему пребывать
в этом ослеплении, а затем, вдруг сразу приняв негодующий вид, стал сурово
отчитывать за то, что он даром тратил время на это нечестивое занятие и
засорял себе голову бесполезными и греховными идеями.
- Я глупец, сударь, вы правы, - смиренно отвечал ему Жюльен, поняв,
наконец, искусный маневр, которым его погубили.
Эта уловка экзаменатора даже и семинаристам показалась подлостью,
однако она не помешала тому, что г-н аббат де Фрилер, этот хитрейший
человек, который так искусно наладил обширную сеть тайных обществ в Безансо-
не и чьи донесения в Париж приводили в трепет судей, префекта и даже высшее
начальство гарнизонного штаба, изволил сам своей властной рукой поставить
против имени Жюльена цифру "198". Он обрадовался этой возможности причинить
неприятность своему врагу янсенисту Пирару.
Вот уже добрых десять лет, как он всеми способами старался столкнуть
его с поста ректора семинарии. Аббат Пирар следовал тем же правилам
поведения, которые он преподал Жюльену: он был искренен, благочестив, не
занимался интригами и ревностно исполнял свои обязанности. Но господь в
гневе своем наделил его желчным темпераментом, а такие натуры глубоко
чувствуют обиду и ненависть. Ни одно из оскорблений, нанесенных ему, не
проходило бесследно для этой пламенной души. Он уже сто раз подал бы в
отставку, но он был убежден, что действительно приносит пользу на этом
посту, на который его поставило провидение. "Я препятствую распространению
иезуитства и идолопоклонства", - говорил он себе.
К тому времени, как начались экзамены, он уже около двух месяцев ни
разу не разговаривал с Жюльеном, и, однако, он заболел и прохворал целую
неделю после того, как получил официальное уведомление о результатах
экзаменов и увидел цифру "198" против имени своего ученика, который в его
глазах был гордостью семинарии. Единственное утешение для этой суровой
натуры заключалось в том, что он теперь сосредоточил на Жюльене всю силу
своей бдительности. И для него было величайшей радостью убедиться, что
Жюльен не обнаруживал ни злобы, ни желания отомстить, ни малодушия.
Через несколько недель Жюльен получил письмо и весь затрепетал: на
конверте стоял парижский штемпель. "Наконец-то, - подумал он, - госпожа де
Реналь вспомнила о том, что она мне когда-то обещала". Какой-то господин,
подписавшийся "Поль Сорель" и называвший себя его родственником, посылал ему
чек на пятьсот франков. В письме говорилось, что если Жюльен будет и впредь
с таким же рвением изучать славных авторов-латинян, он каждый год будет
получать такую же сумму.
"Это она, это ее доброта! - растрогавшись, думал Жюльен. - Ей
захотелось утешить меня. Но почему же нет ни одного дружеского слова?"
Он жестоко ошибался относительно этого письма. Г-жа де Реналь, подпав
под влияние своей подруги, г-жи Дервиль, всей душой предавалась глубокому
раскаянию Против своей воли ей случалось нередко вспоминать об этом
необыкновенном существе, встреча с которым перевернула ее жизнь, но она ни
за что не позволила бы себе написать ему.
Если бы нам вздумалось заговорить семинарским языком, мы, наверное,
признали бы чудом появление этих пятисот франков и сказали бы, что они
исходят от самого г-на де Фрилера, кого провидение избрало своим орудием,
дабы ниспослать этот дар Жюльену.
Двенадцать лет тому назад аббат де Фрилер явился в город Безансон с
одним тощим саквояжем в руках, где, как утверждаетздешняямолва,
заключалось все его достояние. Теперь он был одним из самых богатых
помещиков на всю округу. За время своего постепенного обогащения он приобрел
половину имения, другая половина которого досталась по наследству г-ну де
Ла-Молю. Из-за этого между двумя высокими особами и возникла великая тяжба.
Несмотря на свое блестящее положение в Париже и все свои придворные
должности, г-н маркиз де ЛаМоль почувствовал, что вести в Безансоне борьбу
против старшего викария, о котором шла молва, будто он рукополагает и
низлагает префектов, небезопасно. Однако вместо того чтобы выхлопотать себе
пятьдесят тысячнаградныхподкаким-нибудьудобнымнаименованием,
предусмотренным бюджетом, и уступить аббату де Фрилеру в этой пустяковой
тяжбе из-за пятидесяти тысяч франков, маркиз заупрямился. Он считал, что
право на его стороне: несокрушимый довод - право!
Но да позволено нам будет спросить: существует ли на свете такой судья,
у которого нет сына или хотя бы какого-нибудь родственника, которого надо
протолкнуть, помочь ему выбиться в люди?
Дабы сие уразумел и слепой, г-н аббат де Фрилер через неделю после
того, как он добился первого решения суда,явилсявкаретеего
высокопреосвященства к своему адвокату и самолично вручил емуорден
Почетного Легиона. Г-н де Ла-Моль, несколько растерявшисьоттаких
решительных действий противной стороны и чувствуя, что адвокаты его того и
гляди сдадутся, обратился за советом к аббату Шелану, а тот, в свою очередь,
связал его с г-ном Пираром.
К тому времени, о котором повествует наша история, отношения между ними
длились уже несколько лет. Аббат Пирар взялся за это дело со всей
страстностью своей натуры Постоянно встречаясь с адвокатами маркиза, он
хорошо изучил его иск и, убедившись, что маркиз прав, открыто стал на
сторону г-на де Ла-Моля, против всемогущего старшего викария. Г-н де Фрилер
был чрезвычайно оскорблен подобной дерзостью, да еще со стороны какого-то
ничтожного янсениста!
- Полюбуйтесь-ка на эту придворную знать, которая считает себя такой
всесильной, - говорил своим близким друзьям аббат де Фрилер. - Господин де
ЛаМоль не потрудился дажеисхлопотатьсвоемубезансонскомуагенту
какого-нибудь ничтожного крестика; он и пальцем не пошевельнет, если того
сместят. А между тем, как мне пишут, сей благородный пэр недельку не
пропустит, чтобы не выставить напоказ свою голубую ленту и не отправиться в
гостиную министра юстиции, кто бы он там ни был.
Несмотря на все старания аббата Пирара, г-ну де ЛаМолю, хоть он
действительно всегда был в наилучших отношениях с министром юстиции, а тем
паче с его канцелярией, после шестилетних хлопот удалось добиться только
того, что тяжба его не была проиграна окончательно.
Постоянно переписываясь с аббатом Пираром по пот воду этого дела, к
которому оба они относились с большим рвением, маркиз в конце концов оценил
своеобразный ум аббата. Мало-помалу, несмотря на огромное расстояние,
разделявшее их на общественной лестнице, их переписка приняла дружеский той
- Аббат Пирар сообщил маркизу, что путем всяческих притеснений его хотят
заставить уйти в отставку. Возмущенный гнусным подвохом, придуманным, как он
полагал, нарочно для Жюльена, он изложил всю эту историю маркизу.
При всем своем богатстве этот вельможа отнюдь не был скуп. Ему до сих
пор никогда не удавалось заставить аббата Пирара принять от него хотя бы
некоторую сумму в возмещение почтовых расходов, вызванных тяжбой. И тут ему
пришло в голову послать пятьсот франков любимому ученику аббата.
Господин де Ла-Моль даже изволил потрудиться и собственноручно написал
сопроводительное письмо. Это заставило его вспомнить и об аббате.
В один прекрасный день аббат Пирар получил записку, в которой его
просили немедленно прийти по одному весьма важному делу в гостиницу в
предместье Безансона. Там он нашел управителя г-на де Ла-Моля.
- Господин маркиз поручил мне предоставить в ваше распоряжение его
коляску, - сказал ему управитель. - Он надеется, что вы не откажетесь,
ознакомившись с его письмом, отправиться через четыре или пять дней в Париж.
А я за тот срок, который вам угодно будет мне назначить, объеду владения
господина маркиза здесь, во Франш-Конте. А после этого, когда вы изволите
пожелать, мы отправимся в Париж.
Письмо было коротенькое: "Развяжитесь вы со всеми этими провинциальными
дрязгами, дорогой мой аббат, и приезжайте подышать нашим спокойным парижским
воздухом. Посылаю вам мой экипаж - я приказал ждать вашего решения четыре
дня. Сам я буду ждать вас в Париже до вторника. От вас, сударь, ждут только
одного слова "да", чтобы оставить за вами один из самых лучших приходов в
окрестностях Парижа. Самый богатый из ваших будущих прихожан никогда вас не
видел, однако вы себе и представить не можете, до какой степени он вам
предан; это не кто иной, как маркиз де Ла-Моль.
Суровый аббат Пирар, сам того не подозревая, горячо любил свою
семинарию, населенную его врагами: вот уж пятнадцать лет как все его думы
были посвящены ей. Письмо г-на де Ла-Моля подействовало на него так, как
если бы к нему явился хирург для того, чтобы произвести над ним некую
мучительную, но неизбежную операцию. Смещение его было неминуемо. Он
назначил управителю свидание через три дня.
Впродолжениесорокавосьмичасовегоодолевали приступы
нерешительности. Наконец он написал письмо г-ну де Ла-Молю и сочинил
послание его высокопреосвященству, истинный шедевр экклезиастического стиля,
но чуточку длинноватый. Трудно было бы подыскать более безукоризненные
выражения, проникнутые столь глубокой почтительностью. И, однако же, письмо
это, предназначенное для того, чтобы заставить г-на де Фрилера пережить
нелегкий часок с глазу на глаз со своим начальством, подробно излагало все
основания для серьезных жалоб, все вплоть до мелких гнусных придирок,
которые, после того как он покорно переносил их в течение шести лет,
заставили его в конце концов решиться покинуть епархию.
У него воровали дрова из сарая, отравили его собаку, и так далее, и так
далее.
Окончив это письмо, он послал разбудить Жюльена, который, как и все
семинаристы, ложился спать в восемь часов вечера.
- Вы знаете, где находится епископское подворье? - обратился он к нему
набезупречномлатинскомязыке.-Отнесите это письмо его
высокопреосвященству. Не стану скрывать от вас, что посылаю вас в волчье
логово. Вам надлежит быть лишь ушами и глазами. Не допускайте никакой лжи в
ваших ответах, но не забудьте, что тот, кто будет задавать вам вопросы,
возможно, испытает истинную радость, если ему удастся повредить вам. Я очень
рад, дитя мое, дать вам возможность пройти через это испытание, прежде чем я
вас покину, ибо не скрою от вас, что письмо, которое вы понесете, - это моя
отставка.
Жюльен словно застыл на месте. Он любил аббата Пирара.Тщетно
осторожность твердила ему: "Когда этот честный человек уйдет отсюда, партия
Сердца Иисусова будет притеснять меня и, может быть, выгонит совсем".
Он не в силах был думать о себе. Он стоял в нерешительности, потому что
ему хотелось сказать одну вещь; он не знал, как бывыразитьэто
поделикатнее, и ничего не мог придумать.
- Ну что же, друг мой? Отчего вы не идете?
- Дело в том, что... - робко сказал Жюльен, - мне пришлось слышать, что
вы за все долгое время вашего управления ничего не отложили. У меня есть
шестьсот франков...
Слезы мешали ему говорить.
- Это тоже будет отмечено, - холодно ответил бывший ректор семинарии. -
Отправляйтесь к епископу, уже поздно.
Случайно в этот вечер дежурным в приемной епископа оказался аббат де
Фрилер. Его высокопреосвященство был на обеде в префектуре. Таким образом,
Жюльен вручил письмо самому г-ну де Фрилеру; но, разумеется, он этого не
знал.
Жюльен с удивлением смотрел, как этот аббат бесцеремонно вскрыл письмо,
адресованное епископу. Красивое лицо старшего викария сначала выразило
изумление, смешанное с живейшим удовольствием, а затем сделалось весьма
озабоченным. Пока он читал, Жюльен, пораженный его красивой внешностью,
успел хорошо разглядеть его. Лицо это обладало бы большей внушительностью,
если бы в каких-то его черточках не сквозила поразительная хитрость, которая
могла бы даже изобличить криводушие, если бы только обладатель этой красивой
физиономии хоть на миг забыл о том, что ей надлежит выражать. Нос, резко
выступавший вперед, образовывал превосходную прямую линию, но придавал, к
несчастью, этому весьма благородному профилю непоправимое сходство с лисьей
мордой. Заметим, кстати, что этот аббат, которого, по-видимому,так
заинтересовала отставка аббата Пирара, был одет с большой элегантностью, что
очень понравилось Жюльену, которому до сих пор не приходилось видеть
чего-либо подобного ни у одного священника.
Уже много времени спустя Жюльен узнал, в чем заключался особый талант
аббата де Фрилера. Он умел забавлять своего епископа, любезного старца,
привыкшего жить в Париже и чувствовавшего себя в Безансоне, как в изгнании.
У епископа было очень слабое зрение, а он страстно любил рыбу. Аббат де
Фрилер выбирал косточки из рыбы, которую подавали его высокопреосвященству.
Жюльен молча смотрел на аббата, перечитывавшего прошение об отставке,
как вдруг дверь с шумом распахнулась. В комнату поспешно вошел богато
разодетый лакей Жюльен едва успел обернуться к двери: он увидел сухонького
старичка с крестом на груди. Жюльен бросился на колени и распростерся в
земном поклоне; епископ милостиво улыбнулся ему и проследовал дальше.
Красавец аббат пошел вслед за ним, и Жюльен остался один в приемной, где он
мог без помех наслаждаться окружающим его благолепием.
Епископ Безансонский, человекумаиспытанного,ноотнюдьне
одряхлевшего от долгих невзгод эмиграции, имел от роду более семидесяти пяти
лет и чрезвычайно мало беспокоился о том, что случится лет через десять.
- Что это за семинарист с таким смышленым взглядом, которого я сейчас
заметил, проходя? - спросил епископ - Разве они не должны, согласно моему
уставу, давно уже быть в постелях и спать в этот час?
- Уж у этого, можно поручиться, сна нет ни в одном глазу, ваше
высокопреосвященство. Он принес нам весьма важную новость: прошение об
отставке единственного янсениста, который оставался в нашейепархии.
Наконец-то этот ужасный аббат Пирар догадался, чего от него хотят.
- Вот как! - сказал епископ с лукавой усмешкой. - Держу пари, что вы не
сумеете заменить его человеком, который бы его стоил. И чтобы вы знали цену
таким людям, я приглашаю его обедать назавтра.
Старший викарий хотел было ввернуть словцо насчет преемника Но прелат
не был настроен заниматься делами и сказал ему:
- Раньше чем мы позволим прийти другому, давайте посмотрим, как уходит
этот. Позовите ко мне этого семинариста: истина обитает в устах младенцев.
Позвали Жюльена. "Сейчас я предстану перед двумя инквизиторами", -
подумал он. Никогда еще он не чувствовал в себе такой отваги.
В ту минуту, когда он вошел, два рослых камер-лакея, одетые побогаче
самого г-на Вально, раздевали его высокопреосвященство. Прелат, прежде чем
заговорить об аббате Пираре, счел долгом порасспросить Жюльена об его
успехах. Он задал ему несколько вопросов по догматике и был поражен. Затем
он перешел к классикам: к Вергилию, Горацию, к Цицерону. "Вот эти-то имена и
удружили мне, за них-то я и получил сто девяносто восьмой номер, - подумал
Жюльен. - Но теперь уже терять нечего, постараемся блеснуть". И он
действительно блеснул; прелат, который сам был превосходнымзнатоком
классиков, пришел в восторг.
На обеде в префектуре одна молодая девица, пользовавшаяся заслуженной
известностью, читала поэму о Магдалине. Епископу хотелось поговорить о
литературе, и он вскоре забыл и об аббате Пираре и о всех своих делах,
увлекшись разговором с семинаристом на тему о том, был ли Горации богат или
беден. Прелат цитировал кое-какие оды, но память иной раз изменяла ему, и
когда тот запинался, Жюльен с самым скромным видом подхватывал стих и читал
дальше до конца. Епископа в особенности поражало то, что Жюльен при этом не
выходил из тона беседы и произносил двадцать или тридцать латинских стихов
так непринужденно, как если бы он рассказывал о том, что делается в
семинарии. Они долго говорили о Вергилии В конце концов прелат не мог
отказать себе в удовольствии похвалить юного семинариста.
- Вы преуспели в науках как нельзя лучше.
- Ваше высокопреосвященство, - отвечал ему Жюльен, - ваша семинария
может представить вам сто девяносто семь учеников, далеко нестоль
недостойных вашей высокой похвалы.
- Как это так? - спросил прелат, удивленный такой цифрой.
- Я могу подтвердить официальным свидетельством то, что я имел честь
доложить вашему высокопреосвященству. На семинарских экзаменах за этот год я
как раз отвечал по тем самым предметам, которые снискали мне сейчас
одобрение вашего высокопреосвященства, и я получил сто девяносто восьмой
номер.
- А! Так это любимчик аббата Пирара! - воскликнул епископ, смеясь и
поглядывая на г-на де Фрилера. - Мы должны были ожидать чего-нибудь в этом
роде. Однако это честная война. Не правда ли, друг мой, - добавил он,
обращаясь к Жюльену, - вас разбудили, чтобы послать сюда?
- Да, ваше высокопреосвященство. Я ни разу не выходил один из
семинарии, за исключением того случая, когда меня послали помочь господину
аббату Шас-Бернару украсить собор в день праздника тела господня.
- Optime, - промолвил епископ. - Так это вы, значит, проявили такую
храбрость, водрузив султаны над балдахином? Я каждый год смотрю на них с
содроганием и всегда боюсь, как бы они мне не стоили жизни человеческой.
Друг мой, вы далеко пойдете. Однако я не хочу прерывать вашу карьеру,
которая, несомненно, будет блестящей, и уморить вас голодной смертью.
И епископ распорядился подать бисквиты и графин малаги, которым Жюльен
отдал должное, а еще больше аббат де Фрилер, ибо он знал, что епископу
доставляет удовольствие, когда люди едят весело и с аппетитом.
Прелат, все более и более довольный так удачно сложившимся вечером,
попробовал было заговорить с Жюльеном об истории церкви. Он тотчас же
заметил, что Жюльен его не понимает Он перешел к состоянию нравов римской
империи эпохи Константина. Конец язычества отличалсятемжедухом
беспокойства и сомнений, который в XIX веке угнетает многие разочарованные и
скучающие умы. Епископ обнаружил, что Жюльен даже и не слыхал имени Тацита.
Когда он выразил свое удивление по этому поводу, Жюльен простодушно
ответил, что этого автора у них в семинарской библиотеке нет.
- Ах, вот как! Я очень рад это слышать, - весело сказал епископ. - Вы
меня выводите из затруднения: вот уж минут десять я стараюсь придумать, как
бы мне вас отблагодарить за приятный вечер, который вы мне сегодня
доставили, и, главное, так неожиданно. Вот уж я никак не ожидал встретить
ученого в воспитаннике моей семинарии. Хоть это будет и несовсем
канонический дар, но я хочу подарить вам Тацита.
Прелат велел принести восемь томов в превосходных переплетах и пожелал
сделать собственноручно на титуле первого тома любезную дарственную надпись
на латинском языке - поощрение Жюльену Сорелю. Епископ имел слабость
гордиться своим тонким знанием латыни. На прощание он сказал Жюльену
серьезным тоном, который резко отличался от тона всего разговора.
- Молодой человек, если вы будете благоразумны, вы со временем получите
лучший приход в моей епархии, и не за сто лье от моего епископского дворца;
но надо быть благоразумным.
Пробило полночь, когда Жюльен всильномнедоумениивышелиз
епископского подворья, нагруженный томами Тацита.
.
1
-
.
,
,
2
?
3
-
-
,
.
4
-
.
-
!
,
5
,
:
,
,
6
,
.
7
,
,
.
8
,
:
9
-
,
,
,
10
.
11
,
,
12
,
,
13
,
:
14
-
,
,
,
,
.
15
,
.
,
,
16
,
17
.
.
18
-
?
-
,
.
19
-
,
,
-
.
20
-
"
"
?
21
-
?
-
.
22
-
,
"
"
?
-
23
.
-
,
,
24
.
25
-
!
!
-
26
,
.
27
28
,
,
29
,
,
30
:
,
31
,
.
32
.
33
,
,
34
,
35
.
,
36
.
37
,
,
:
,
38
,
39
:
40
,
,
,
41
.
,
42
.
43
,
,
44
.
,
,
45
46
,
.
-
47
.
,
48
.
,
,
49
,
-
50
,
-
51
,
,
52
-
53
,
.
,
54
,
,
.
55
:
56
.
57
,
,
58
.
"
59
,
-
.
-
,
60
,
,
;
61
,
,
62
.
-
.
,
-
63
,
-
!
!
64
-
,
65
,
66
"
.
67
"
,
?
-
68
.
-
,
69
?
,
,
,
70
?
!
71
,
.
,
72
,
!
-
,
,
73
!
,
,
74
.
,
,
75
,
76
,
,
77
.
,
-
,
78
!
"
79
,
80
,
,
,
81
,
,
-
,
82
,
83
.
,
84
,
85
,
86
.
87
,
88
.
89
,
,
,
,
,
,
90
,
91
.
92
[
]
,
93
,
,
,
94
,
95
,
96
.
97
98
:
"
99
?
"
100
,
101
.
"
?
-
.
-
102
.
,
?
103
"
.
104
105
.
,
106
,
107
.
,
108
.
109
,
-
?
110
,
,
111
,
,
,
,
112
113
,
,
114
[
]
.
115
116
.
,
117
,
-
118
.
119
;
.
"
-
120
,
-
,
-
.
-
,
121
,
,
122
!
-
!
!
!
"
123
,
,
124
,
,
,
125
,
:
"
126
,
?
"
127
,
128
.
129
"
!
,
,
130
!
-
.
-
131
,
132
,
,
,
,
133
,
"
.
134
,
,
135
,
.
,
136
,
137
,
138
,
,
.
139
-
140
.
141
,
142
,
.
-
143
,
144
.
,
,
,
145
146
,
.
"
,
-
147
,
-
?
"
148
.
,
149
,
,
!
150
151
-
,
,
152
.
153
.
154
155
.
:
156
,
,
157
,
,
158
,
.
"
,
-
159
,
-
-
,
,
160
-
,
,
,
?
161
:
,
,
162
163
-
"
.
164
-
,
,
165
,
:
166
-
,
,
167
?
168
-
,
-
.
-
,
169
-
,
,
-
170
,
,
,
,
.
.
,
171
,
-
.
.
172
.
173
174
,
.
175
-
,
176
.
177
-
,
,
?
-
178
,
,
.
179
:
180
"
,
"
"
,
.
,
181
,
"
.
182
,
183
.
184
-
,
,
-
,
185
,
,
-
186
:
,
187
188
:
,
189
,
190
.
191
-
!
-
192
.
-
,
!
193
-
-
,
-
,
194
-
.
195
-
!
!
-
-
,
.
196
,
:
197
-
,
,
,
,
198
,
199
,
,
,
,
200
,
-
,
,
201
,
,
,
"
202
,
-
,
-
.
203
-
,
,
-
,
204
.
,
205
,
.
.
.
?
"
206
-
!
-
207
-
!
208
.
209
,
.
210
,
,
,
211
.
"
-
,
-
,
-
212
,
,
213
,
214
,
!
-
,
215
.
,
216
,
-
.
217
,
,
218
,
"
.
219
.
220
-
,
-
,
221
,
-
-
,
222
,
.
223
,
224
.
225
226
227
228
229
230
231
232
,
!
,
:
,
233
!
234
.
235
236
,
237
.
,
238
,
,
,
239
,
,
,
240
.
,
241
,
242
,
,
243
.
244
;
245
,
,
246
.
,
247
.
248
:
,
249
;
-
,
,
250
"
,
-
,
-
,
,
251
,
,
,
252
,
,
253
,
.
,
254
,
,
!
255
.
256
!
,
?
257
,
258
,
;
,
,
,
259
,
?
"
260
.
261
,
!
262
:
,
?
263
,
,
:
264
.
.
265
"
,
,
266
!
,
,
267
,
"
,
-
268
.
269
.
270
,
,
271
,
272
.
,
,
,
273
,
:
274
-
-
,
!
,
275
,
,
,
276
!
277
,
,
278
"
,
,
279
!
-
-
!
"
280
,
,
281
.
282
,
283
,
,
284
-
,
285
,
286
.
287
-
,
288
,
,
-
,
-
289
,
,
290
,
,
,
291
,
,
292
,
.
293
,
,
,
294
,
.
295
-
,
-
296
,
-
,
.
297
,
,
298
.
,
299
,
.
300
,
,
:
301
,
,
.
302
-
,
303
.
;
,
304
.
,
305
,
:
,
-
306
,
,
,
,
307
.
308
.
-
309
310
,
,
311
,
.
312
,
313
,
,
-
,
314
.
315
,
316
,
317
,
.
318
"
"
,
-
.
319
,
320
,
,
321
,
322
,
;
.
323
-
,
,
324
-
,
-
325
,
326
,
,
327
.
328
-
,
329
.
330
,
,
.
331
,
.
332
-
,
333
.
,
334
,
,
335
,
336
.
337
,
338
.
,
,
,
,
,
339
,
:
340
:
,
341
,
-
,
.
342
,
343
,
,
,
;
,
344
.
345
,
346
.
,
,
,
347
.
348
.
,
,
349
;
350
,
,
,
351
,
352
.
353
354
355
356
357
358
359
360
.
,
361
,
362
.
363
364
365
,
366
:
.
"
-
,
-
367
,
-
-
,
.
368
?
,
,
369
370
.
-
,
,
371
;
372
.
373
,
,
374
,
.
-
375
,
376
.
377
"
?
-
.
,
378
,
379
.
,
380
.
;
381
382
,
.
383
-
,
,
-
,
384
,
-
,
385
,
!
.
.
,
386
,
387
,
-
388
.
,
-
389
,
.
-
390
,
391
,
,
,
392
,
393
.
394
"
?
-
.
-
395
,
.
396
,
,
;
397
-
,
.
,
398
,
"
"
.
399
,
400
.
401
-
-
402
;
.
403
:
404
-
,
,
405
.
406
-
(
)
,
-
.
407
,
408
.
409
,
.
410
.
,
,
411
.
,
412
,
413
.
-
,
414
415
.
.
416
-
,
!
-
,
417
-
!
418
,
.
,
419
,
.
420
-
,
,
-
,
-
421
.
,
-
,
422
,
,
-
423
.
424
-
-
!
?
425
?
-
.
-
,
426
?
,
427
.
!
,
428
,
!
429
,
.
430
,
431
.
432
,
,
433
,
-
434
,
,
435
,
436
,
437
.
438
,
;
439
.
440
.
,
441
.
442
,
,
443
,
.
444
.
445
,
,
446
,
,
,
447
.
448
449
;
,
,
,
450
.
451
.
,
452
.
,
-
453
.
454
-
!
[
]
-
.
-
455
.
456
.
457
.
458
-
,
-
,
-
459
,
460
.
,
-
461
-
,
462
,
.
;
463
,
.
464
,
465
.
466
.
,
,
467
,
468
.
469
"
,
,
,
,
-
.
470
-
,
!
"
,
471
,
472
.
"
.
!
-
.
-
473
.
!
!
474
!
"
(
-
.
)
475
,
,
476
,
.
477
-
,
,
!
-
.
-
478
!
,
.
479
!
,
480
-
,
481
.
.
482
,
,
!
-
483
,
.
-
484
!
,
-
.
485
.
486
,
-
,
487
,
,
.
488
,
.
489
.
,
490
.
,
491
.
492
,
493
,
,
494
.
495
,
496
,
,
497
,
,
,
498
.
,
499
,
:
500
;
,
501
-
502
-
,
503
.
504
,
505
,
,
506
.
507
,
!
,
508
?
-
!
-
509
.
,
510
,
511
,
,
,
512
,
513
,
,
514
,
,
.
515
,
516
,
.
517
,
518
,
:
,
,
519
,
520
.
521
,
522
,
,
523
,
524
,
.
,
525
,
.
526
,
527
.
,
528
,
.
529
,
530
,
.
531
:
,
,
532
;
,
.
533
,
534
:
,
535
-
,
.
,
,
536
,
537
538
,
.
"
,
-
,
-
539
,
,
540
-
,
,
541
-
?
542
!
!
"
,
,
543
,
,
.
544
,
,
-
,
545
.
546
.
547
,
,
,
548
,
.
549
.
550
.
,
-
!
551
.
,
,
552
,
-
.
,
.
553
-
,
554
.
-
555
,
,
.
-
556
.
557
.
558
-
,
,
!
-
.
-
559
!
!
560
,
!
!
!
561
,
!
562
,
563
,
.
"
"
,
-
564
-
.
565
,
,
566
:
.
-
567
;
;
,
568
,
-
,
.
569
.
570
-
,
,
-
,
,
571
.
-
.
-
572
.
-
,
573
,
.
-
,
574
.
-
,
575
,
.
,
576
,
-
,
577
,
.
578
,
,
579
.
580
-
,
-
,
-
581
.
582
,
583
,
,
,
-
584
.
.
;
585
,
-
.
586
587
588
589
590
591
592
593
,
,
594
.
595
"
"
.
596
597
598
,
599
.
600
-
-
,
601
.
,
602
.
,
603
.
,
,
604
.
,
,
605
.
606
,
:
607
,
608
,
609
.
,
-
610
.
,
611
,
612
.
.
613
,
,
,
614
,
.
615
,
.
616
-
?
-
,
617
,
.
618
,
,
619
-
.
620
,
.
621
-
,
,
,
.
,
622
.
-
623
,
.
.
624
,
.
625
.
,
626
,
,
,
627
.
:
628
,
,
629
,
.
630
-
.
631
,
.
632
,
-
633
-
.
,
634
;
.
635
:
,
636
,
,
,
.
637
,
,
638
,
639
,
,
640
.
641
.
,
642
,
,
643
.
644
,
645
.
,
,
646
.
647
,
,
648
,
-
,
,
,
.
649
650
,
.
651
,
,
652
.
653
,
,
,
654
.
-
655
,
656
.
657
,
?
,
658
,
.
659
,
:
660
?
-
?
661
,
662
.
663
,
,
,
664
.
,
665
:
-
666
,
,
,
667
.
,
668
.
669
.
670
.
671
.
-
,
.
672
!
,
,
673
-
.
674
,
.
675
,
,
676
,
677
.
,
678
679
,
680
,
681
.
682
,
683
.
.
-
684
,
685
!
"
686
-
,
,
687
,
:
688
-
,
.
!
689
-
,
-
,
!
690
,
,
.
691
-
,
,
!
.
,
692
,
.
693
-
,
.
694
-
,
,
?
-
695
.
696
-
,
,
!
,
!
697
-
,
!
698
,
!
699
!
700
.
,
701
,
:
702
-
,
!
703
.
;
,
704
.
705
,
706
,
,
707
708
,
,
709
.
,
710
,
,
711
712
.
713
,
,
714
,
715
,
,
716
-
.
717
.
,
,
718
,
719
.
720
,
,
,
721
,
722
.
723
-
,
,
,
-
,
,
724
,
,
.
725
,
726
,
-
,
727
,
-
728
,
729
,
730
"
"
.
731
.
732
,
733
.
734
,
:
,
,
735
.
736
,
737
.
,
,
738
.
739
,
,
740
,
.
"
741
"
,
-
.
742
,
,
743
,
,
,
744
,
745
"
"
,
746
.
747
,
748
.
,
749
,
,
.
750
:
751
.
"
-
,
-
,
-
752
,
-
"
.
-
,
753
"
"
,
754
.
,
755
-
,
756
.
757
"
,
!
-
,
.
-
758
.
?
"
759
.
-
,
760
,
-
,
761
762
,
,
763
.
764
,
,
,
765
,
766
-
,
,
767
.
768
769
,
,
,
770
.
771
.
772
,
-
773
-
.
-
.
774
775
,
-
,
776
,
,
777
,
.
778
-
,
779
,
780
-
,
.
,
781
:
-
!
782
:
,
783
-
,
784
,
?
785
,
-
786
,
,
787
788
.
-
-
,
789
,
790
,
,
,
,
791
-
.
792
,
,
793
.
794
,
795
,
,
,
796
-
-
,
.
-
797
,
-
798
!
799
-
-
,
800
,
-
.
-
801
802
-
;
,
803
.
,
,
804
,
805
,
.
806
,
-
,
807
,
808
,
809
,
.
810
,
811
,
812
.
-
,
,
813
,
814
-
,
815
.
,
,
816
,
,
.
817
.
818
819
,
.
820
.
821
-
822
.
.
823
,
824
825
.
-
-
.
826
-
827
,
-
.
-
,
,
828
,
.
829
,
,
830
,
-
.
,
831
,
.
832
:
"
833
,
,
834
.
-
835
.
.
,
,
836
"
"
,
837
.
838
,
,
839
;
,
-
.
840
,
,
841
,
:
842
.
-
-
,
843
,
844
,
.
.
845
.
846
847
.
-
-
848
,
,
849
.
850
,
.
,
,
851
,
,
-
852
,
853
,
,
854
,
,
855
.
856
,
,
,
857
.
858
,
,
,
859
,
.
860
-
,
?
-
861
.
-
862
.
,
863
.
.
864
,
,
,
,
865
,
,
.
866
,
,
,
867
,
,
,
,
-
868
.
869
.
.
870
:
"
,
871
,
,
"
.
872
.
,
873
;
,
874
,
.
875
-
,
?
?
876
-
,
.
.
.
-
,
-
,
877
.
878
.
.
.
879
.
880
-
,
-
.
-
881
,
.
882
883
.
.
,
884
-
;
,
,
885
.
886
,
,
887
.
888
,
,
889
.
,
,
,
890
.
,
891
-
,
892
,
893
,
.
,
894
,
,
,
895
,
896
.
,
,
,
,
-
,
897
,
,
898
,
899
-
.
900
,
901
.
,
,
902
,
.
903
,
.
904
,
.
905
,
,
906
.
907
:
908
.
909
;
.
910
,
,
911
.
912
,
,
913
,
914
,
.
915
-
,
916
,
?
-
-
,
917
,
?
918
-
,
,
,
919
.
:
920
,
.
921
-
,
.
922
-
!
-
.
-
,
923
,
.
924
,
.
925
926
:
927
-
,
,
928
.
:
.
929
.
"
"
,
-
930
.
.
931
,
,
-
,
932
-
,
.
,
933
,
934
.
.
935
:
,
,
.
"
-
936
,
-
,
-
937
.
-
,
"
.
938
;
,
939
,
.
940
,
941
,
.
942
,
,
943
,
944
.
-
,
,
945
,
946
.
,
947
948
,
,
949
.
950
.
951
-
.
952
-
,
-
,
-
953
,
954
.
955
-
?
-
,
.
956
-
,
957
.
958
,
959
,
960
.
961
-
!
!
-
,
962
-
.
-
-
963
.
.
,
,
-
,
964
,
-
,
?
965
-
,
.
966
,
,
967
-
.
968
-
,
-
.
-
,
,
969
,
?
970
,
.
971
,
.
,
972
,
,
,
.
973
,
974
,
,
,
975
,
.
976
,
,
977
.
978
,
979
.
980
,
981
.
,
.
982
,
983
,
.
984
-
,
!
,
-
.
-
985
:
,
986
,
987
,
,
,
.
988
.
989
,
.
990
991
992
-
.
993
.
994
,
.
995
-
,
,
996
,
;
997
.
998
,
999
,
.
1000