ли, чтобы в Париже можно было найти что-нибудь более прекрасное?" -
восклицал он про себя. И в такие минуты он уже ни в чем не видел никаких
помех своему счастью. Порывы искреннего восхищения своей возлюбленной, ее
восторги часто заставляли его совершенно забывать жалкие рассуждения,
которые делали его таким расчетливым и таким нелепым в первые дни их связи.
Бывали минуты, когда, несмотря на его привычку вечно притворяться, ему
доставляло неизъяснимую отраду чистосердечно признаваться этой обожавшей его
знатной даме в полном своем неведении всяких житейских правил. Высокое
положение его возлюбленной невольно возвышало его. Г-жа де Реналь, в свою
очередь, находила истинно духовное наслаждение в том, чтобы наставлять во
всяческих мелочах этого даровитого юношу, который, как все считали, далеко
пойдет. Даже помощник префекта и сам г-н Вально, и те не могли не
восхищаться им; и она теперь уже думала, что они вовсе не так глупы. Только
одна г-жа Дервиль отнюдь не была склонна высказывать подобные мысли. В
отчаянии от того, о чем она догадывалась, и видя, что ее добрые советы
только раздражают молодую женщину, которая в буквальном смысле слова совсем
потеряла голову, она внезапно уехала из Вержи без всяких объяснений;
впрочем, ее остереглись допрашивать на этот счет. Г-жа де Реналь немножко
всплакнула, но очень скоро почувствовала, что стала во много раз счастливее
прежнего. После отъезда подруги она чуть ли не целый день проводила с глазу
на глаз со своим любовником.
И Жюльен тоже наслаждался обществом своей возлюбленной, тем более, что
когда ему случалось надолго оставаться наедине с самим собой, злосчастное
предложение Фуке по-прежнему не давало ему покоя. В первые дни этой новой
для него жизни бывали минуты, когда он, никогда до сих пор не знавший
чувства любви, никогда никем не любимый, испытывал такое блаженство быть
самим собой, что не раз готов был признаться г-же де Реналь в своем
честолюбии, которое до сей поры было истинной сутью его жизни. Ему хотелось
посоветоваться с нею относительно предложения Фуке, которое все еще как-то
странно привлекало его, но одно незначительное происшествиевнезапно
положило конец всякой откровенности.
XVII
СТАРШИЙ ПОМОЩНИК МЭРА
О, how this spring of love ressembleth
The uncertain glory of an April day;
Which now shows all the beauty of the sun,
And by, and by a cloud takes all awayl
Two gentlemen of Verona [10].
Как-то раз к вечеру, на закате, сидя возле своей подруги в укромном
уголке фруктового сада, вдалеке от докучных свидетелей, Жюльен впал в
глубокую задумчивость. "Эти счастливые минуты, - думал он, - долго ли они
еще продлятся?" Его неотступно преследовала мысль о том, как трудно принять
какое-то решение, когда так мало возможностей, и он с горечью сознавал, что
это и есть то великое зло, которое неминуемо завершает пору детства и
отравляет первые годы юности неимущего человека.
- Ах, - вырвалось у него, - Наполеона, можно сказать, сам бог послал
молодым французам! Кто нам его заменит, что станут без него делать все эти
несчастные, даже побогаче меня, у которых всего несколько экю в кармане,
только-только на образование, а нет денег, чтобы подкупить кого надо, в
двадцать лет заручиться местом и пробивать себе дорогу в жизни! И что бы там
ни делали, - прибавил он, глубоко вздохнув, - вечно нас будет преследовать
это роковое воспоминание: никогда уж мы не будемчувствоватьсебя
счастливыми.
Вдруг он заметил, что г-жа де Реналь нахмурилась и у нее сделалось
такое холодное и надменное лицо, - подобный образ мыслей, на ее взгляд,
годился только для слуги. Ей с детства внушили, что она очень богата, и она
считала, как нечто само собой разумеющееся, что и Жюльен так же богат, как
она. Она любила его в тысячу раз больше жизни, она любила бы его, даже если
бы он оказался неблагодарным, обманщиком, и деньги в ее глазах ровно ничего
не значили.
Но Жюльен, разумеется, и не догадывался об этом. Он точно с облаков на
землю упал, увидев вдруг ее нахмуренные брови. Однако он все-таки не
растерялся и, тут же присочинив что-то, дал понять этой знатной даме,
сидевшей рядом с ним на дерновой скамье, что эти слова, которые он ей сейчас
нарочно повторил, он слышал еще в тот раз, когда ходил в горы к своему
приятелю лесоторговцу. Вот как они, мол, рассуждают, эти нечестивцы!
- Не надо вам водиться с такими людьми, - сказала г-жа де Реналь, все
еще сохраняя на своем лице, только что дышавшем самой глубокой нежностью,
холодновато-брезгливое выражение.
Эти нахмуренные брови г-жи де Реналь или, вернее, раскаяниев
собственной неосторожности нанесли первый удар иллюзиям Жюльена "Она добрая
и милая, - говорил он себе, - и она действительно меня любит, но она выросла
в неприятельском лагере. Разумеется, они должны бояться смелых, честных
людей, которые, получив хорошее образование, никуда не могут пробиться изза
отсутствия средств. Что сталось бы со всеми этими дворянчиками, если бы нам
только позволили сразиться с ними равным оружием! Вот, предположим, я мэр
города Верьера, человек благонамеренный, честный, - таков ведь, в сущности,
и г-н де Реналь. Но, ах, как бы они у меня все полетели - и этот викарий и
господин Вально совсемиихплутнями!Воткогдасправедливость
восторжествовала бы в Верьере! Уж не таланты же их помешали бы мне. Ведь
сами-то они словно впотьмах ходят".
Счастье Жюльена в этот день могло бы действительно стать чем-то
прочным. Но у нашего героя не хватило смелости быть искренним до конца. Надо
было проявить мужество и ринуться в бой, но немедленно. Г-жа де Реналь
удивилась словам Жюльена, потому что люди ее круга беспрестанно твердили о
том, что следует опасаться появления нового Робеспьера и именно из среды
чересчур образованных молодых людей низшего сословия. Г-жа де Реналь долго
еще сохраняла холодный вид и, как казалось Жюльену, явно намеренно. А она,
высказав сгоряча свое возмущение по поводу таких неуместных речей, теперь
думала только о том, не сказала ли она ему нечаянно чего-нибудь обидного. И
это-то огорчение и отражалось теперь на ее лице, обычно дышавшем такой
чистотой и простосердечием, в особенности когда она была счастлива, вдали от
всяких докучных людей.
Жюльен больше "ж не позволял себе мечтать вслух. Он стал несколько
спокойнее и, не будучи уже столь безумно влюблен, считал теперь, что ходить
на свидания в комнату г-жи де Реналь, пожалуй, действительно неосторожно.
Пускай лучше она приходит к нему: ведь если кто-нибудь из слуг и увидит ее в
коридоре, у нее всегда найдется что сказать: мало ли у нее какие могут быть
причины!
Но и это тоже имело свои неудобства. Жюльен достал через Фуке кое-какие
книги, о которых сам он, молодой богослов, не посмел бы и заикнуться в
книжной лавке. Он только ночью и решался читать. И частенько бывало, что ему
вовсе не хотелось, чтобы его чтение прерывалось ночным посещением, в
предвкушении которого еще так недавно, до этого разговора в саду, он вряд ли
был способен взяться за книгу.
Благодаря г-же де Реналь для него теперь открылось много нового в
книгах. Он не стеснялся расспрашивать ее о всяких мелочах, незнание которых
ставит в тупик ум молодого человека, не принадлежащего к светскому обществу,
какими бы богатыми дарованиями он ни был наделен от природы.
Это воспитание силою любви, которое велось женщиной, в высшей степени
несведущей, было для него истинным счастьем. Жюльену сразу была дана
возможность увидеть общество таким, каким оно было в то время. Ум его не
засорялся рассказами о том, каково оно было в давние времена, две тысячи лет
тому назад, или даже каких-нибудь шестьдесят лет назад, во времена Вольтера
и Людовика XV. У него точно завеса упала с глаз! Как он обрадовался!
Наконец-то ему станет понятно все, что происходило в Верьере.
На первый план выступили разные чрезвычайно запутанныеинтриги,
завязавшиеся еще два года тому назад вокруг безансонского префекта. Интриги
эти поддерживались письмами из Парижа, и от самых что ни на есть великих
людей. А все дело было в том, чтобы провести г-на де Муаро, - а это был
самый набожный человек во всей округе - не младшим, а старшим помощником
мэра в городе Верьере.
Соперником его был некий очень богатый фабрикант, которого надо было во
что бы то ни стало оттеснить на место младшего помощника.
Наконец-то Жюльену стали понятны все те намеки, к которым он раньше с
удивлением прислушивался на званых обедах, когда к г-ну де Реналю съезжалась
вся местная знать. Это привилегированное общество было чрезвычайно глубоко
заинтересовано в том, чтобы должность старшего помощника досталась именно
этому человеку, о кандидатуре коего никто, кроме них, во всем городе, а тем
паче либералы, даже и не подозревал. Такое важное значение придавалось этому
по той причине, что, как всем известно, восточную сторону главной улицы
Верьера надлежало расширить более чем на девять футов, ибо эта улица стала
проезжей дорогой.
Так вот, если бы г-ну де Муаро, владевшему тремя домами, подлежащими
сносу, удалось занять место старшего помощника, а впоследствии и мэра, коль
скоро г-на де Реналя проведут в депутаты, он бы, разумеется, когда надо,
закрыл глаза, и тогда дома, выходившие на общественную дорогу, подверглись
бы только кое-каким незначительным перестройкам и, таким образом, простояли
бы еще сто лет. Несмотря на высокое благочестие и несомненную честность г-на
де Муаро, все были твердо уверены, что он окажется достаточно покладистым,
ибо у него было много детей. А из этих домов, подлежавших сносу, девять
принадлежали самым именитым людям Верьера.
На взгляд Жюльена, эта интрига имела куда больше значения, чем описание
битвы под Фонтенуа - название, которое впервые попалось ему в одной из книг,
присланных Фуке. Немало было на свете вещей, которые удивляли Жюльена вот
уже целых пять лет, с тех самых пор, как он стал ходить по вечерам
заниматься к кюре. Но так как скромность и смирение - первые качества юноши,
посвятившего себя изучению богословия, то он не считал возможным задавать
ему какие-либо вопросы.
Как-то раз г-жа де Реналь отдала какое-то распоряжение лакею своего
мужа, тому самому, который ненавидел Жюльена.
- Но ведь нынче у нас пятница, сударыня, последняя в этом месяце, -
ответил ей тот многозначительным юном.
- Ну хорошо, ступайте, - сказала г-жа де Реналь.
- Так, значит, он отправится сегодня на этот сенной склад: ведь там
когда-то была церковь, и недавно ее снова открыли, - сказал Жюльен. - А что
же они там делают? Вот тайна, которую я никак не могу разгадать.
- Это какое-то весьма душеспасительное, но совершенноособенное
учреждение, - отвечала г-жа де Реналь - Женщин туда не пускают. Я знаю
только, что они все там друг с другом на "ты". Ну, вот, например, если этот
наш лакей встретится там с господином Вально, то этот спесивый глупец
нисколько не рассердится, если Сен-Жан скажет ему "ты", и ответит ему так
же. Если же вам хочется узнать поподробнее, что они там делают, я могу
как-нибудь при случае расспросить об этом Можирона и Вально. Мы вносим туда
по двадцать франков за каждого слугу, - должно быть, затем, чтобы они нас в
один прекрасный день не прирезали, если опять наступит террор девяносто
третьего года.
Время летело незаметно. Когда Жюльена одолевали приступы мрачного
честолюбия, он вспоминал о прелестях своей возлюбленной и успокаивался.
Вынужденный воздерживаться от всяких скучных, глубокомысленных разговоров,
поскольку он и она принадлежали к двум враждебным лагерям, Жюльен, сам того
не замечая, сильнее ощущал счастье, которое она ему давала, и все больше
подпадал под ее власть.
Когда им иной раз в присутствии детей, которые теперь уже стали
чересчур смышлеными, приходилось держаться в рамках рассудительной спокойной
беседы, Жюльен, устремив на нее пламенный любящий взор, выслушивал с
удивительной покорностью ее рассказы о том, как устроен свет. Случалось,
что, рассказывая о каком-нибудь искусном мошенничестве,связанномс
прокладкой дороги или крупным подрядом, г-жа де Реналь, глядя на изумленное
лицо Жюльена, вдруг забывалась, и Жюльену приходилось ее удерживать, так как
она в рассеянности обращалась с ним так же запросто и непринужденно, как со
своими детьми. И действительно, бывали минуты, когда ей казалось, что она
любит его, как свое дитя. Да и в самом деле, разве ей не приходилось
беспрестанно отвечать на его наивные вопросы о самых простых вещах, которые
мальчик из хорошей семьи уже отлично знает в пятнадцать лет? Но мгновение
спустя она уже опять смотрела на него с восхищением, как на своего
властелина. Его ум иной раз так поражал ее, что ей становилось страшно; с
каждым днем она все сильнее убеждалась в том, что этому юному аббату
предстоит совершить великие дела То она представляла его себе чуть ли не
папой, то первым министром вроде Ришелье.
- Доживу ли я до того времени, когда ты прославишься? - говорила она
Жюльену. - Большому человеку сейчас открыта дорога и король и церковь
нуждаются в великих людях; ведь только об этом изо дня в день и толкуют у
нас в салонах. А если не появится какойнибудь человек вроде Ришелье и не
укротит эту бурю всяческих разногласии и распрей, не миновать катастрофы.
XVIII
КОРОЛЬ В ВЕРЬЕРЕ
Или вы годны на то лишь, чтобы выкинуть вас, словно падаль, - народ,
души лишенный, у коего кровь в жилах остановилась.
Проповедь епископа в часовне св Климента.
3 сентября, в десять часов вечера, по главной улице Верьера галопом
проскакал жандарм и перебудил весь город. Он привез известие, что его
величество король *** "соизволит прибыть в воскресенье", -адело
происходило во вторник.Господинпрефектразрешил,иначеговоря,
распорядился произвести отбор среди молодых людей для почетного караула;
надо было позаботиться о том, чтобы все было обставлено как нельзя более
торжественно и пышно. Тут же полетела эстафета в Вержи. Г-н де Реналь
прискакал ночью и застал весь город в смятении. Всякий совался со своими
предложениями; те, у кого не было особых забот, торопились поскорее снять
балкон, чтобы полюбоваться на въезд короля.
Но кого же назначить начальником почетного караула? Г-н де Реналь
тотчас же сообразил, что для пользы домов, подлежащих сносу, весьма важно,
чтобы командование было поручено не кому иному, как г-ну де Муаро. Это стало
бы для него чем-то вроде грамоты, дающей право занять место старшего
помощника. Никаких сомнений относительно благочестия г-на де Муаро быть не
могло; поистине оно было непревзойденным, но вот беда - он никогда в жизни
не сидел в седле. Это был тридцатишестилетний господин в высшей степени
робкого нрава, который одинаково боялся и свалиться с лошади и оказаться в
смешном положении.
Мэр вызвал его к себе в пять часов утра.
- Вы можете видеть, сударь, что я прибегаю к вам за советом, как если
бы вы уже занимали тот пост, на котором вас жаждут видеть все честные люди.
В нашем несчастном городе процветают фабрики, либеральная партия ворочает
миллионами, она стремится забрать власть в свои руки и добивается этого
любыми средствами. Подумаем об интересах короля, об интересах монархии и
прежде всего об интересах нашей святой церкви. Скажите мне ваше мнение,
сударь: как вы полагаете, кому могли бы мы поручить командование почетным
караулом?
Несмотря на неописуемый страх перед лошадьми, г-н де Муаро в конце
концов решился принять на себя это почетное звание, словно мученический
венец.
- Я сумею держаться достойным образом, - сказал он мэру.
Времени оставалось в обрез, а надо было еще успеть привести в порядок
форменные мундиры, в которых семь лет назад встречали в Верьере какого-то
принца крови.
В семь часов утра из Вержи приехала г-жа де Реналь с детьми и Жюльеном.
Салон ее уже осаждали жены либералов; ссылаясь на то, что сейчас надо
показать Полное единение партии, они умоляли ее замолвить словечко перед
супругом и убедить его оставить для их мужей хотя бы одно место в почетном
карауле Одна из них уверяла, что, если ее мужа не выберут, он с горя
непременно объявит себя банкротом. Г-жа де Реналь быстро выпроводила всех.
Она казалась чем-то сильно озабоченной.
Жюльен очень удивлялся, а еще того больше сердился, что она скрывает от
него причину своего волнения. "Я так и думал, - говорил он себе с горечью. -
Всю ее любовь затмило теперь это великое счастье принимать у себя короля.
Она просто в себя прийти не может от всей этой кутерьмы. Когда эти кастовые
бредни перестанут ей кружить голову, тогда она меня снова будет любить".
И удивительная вещь - от этого он словно еще больше в нее влюбился.
По всему дому работали обойщики. Жюльен долго и тщетно выжидал случая
перекинуться с ней хоть словечком. Наконец он поймал ее, когда она выходила
из его комнаты с его одеждой в руках. Кругом никого не было. Он попытался с
ней заговорить. Но она не стала его слушать и убежала. "Как я глуп, что
влюбился в такую женщину ей так хочется блеснуть, что она просто помешалась
на этом, совсем как ее муж".
Сказать правду, она даже превзошла своего мужа; ее захватила одна
заветная мечта, в которой она никак не решалась признаться Жюльену из страха
его обидеть: ей страстно хотелось заставить его хотя бы на один день снять
это унылое черное одеяние. С необыкновенной ловкостью, поистине достойной
удивления у столь простодушной женщины, она уговорила сначала г-на де Муаро,
а затем и помощника префекта г-на де Можерона назначить Жюльена в почетный
караул, хотя на это место претендовали еще пять-шесть молодых людей - все
сыновья очень богатых местных фабрикантов, причем по крайней мере двое из
них отличались примерным благочестием. Г-н Вально, намеревавшийся усадить в
свою коляску самых хорошеньких женщин в городе и таким образом заставить
всех любоваться его прекрасными нормандками, согласился дать одну из своих
лошадей Жюльену, которого он, кстати сказать, ненавидел всей душой. Но у
всех, кто был зачислен в почетный караул, были собственные или взятые
напрокат роскошные небесно-голубые мундиры с серебряными полковничьими
эполетами - те самые, в которых почетные стражи щеголяли семь лет назад.
Г-же де Реналь хотелось во что бы то ни стало достать Жюльену новый мундир,
и у нее оставалось всего-навсего четыре дня на то, чтобы заказать в
Безансоне и успеть получить оттуда полную форму, оружие, треуголку и прочее,
- все, что требуется для почетного стража. Забавнее всего было то, что она
почему-то опасалась заказать мундир Жюльену здесь, в Верьере Ей хотелось
преподнести сюрприз и ему и всему городу.
Когда наконец вся эта возня с почетным караулом я с обработкой
общественного мнения была закончена, мэру пришлось принять участие в
хлопотах по проведению торжественной религиозной церемонии. Король при
посещении города Верьера не хотел упустить случая поклониться прославленным
мощам святого Климента, что покоятся в Бре-ле-о, в полулье от города.
Желательно было собрать елико возможно больше духовенства, а это оказалось
весьма трудным делом: новый кюре, г-н Малой, ни в коем случае не желал,
чтобы в этом участвовал г-н Шелан. Тщетно г-н де Реналь всячески доказывал
ему, что это было бы в высшей степени неосторожно. Маркиз де Ла-Моль, чьи
предки с давних пор, из рода в род, были губернаторами этой провинции,
находится в числе лиц, составляющих свиту короля. И он уже тридцать лет
знает аббата Шелана! Разумеется, он не преминет осведомиться о нем, будучи в
Верьере. А стоит ему только узнать, что тот впал в немилость, так с него
станет пойти к старику в его домишко, да еще со всей свитой, какая только
окажется при нем. Вот это будет пощечина!
- А для меня это будет позор как здесь, так и в Безансоне, - отвечал
аббат Малон, - если он только появится в моем приходе. Помилуй меня боже! Да
ведь он янсенист.
- Что бы вы там ни говорили, дорогой аббат, - возражал ему г-н де
Реналь, - а я не могу допустить, чтобы представители власти в Верьере
получили такой щелчок от господина де Ла-Моля. Вы его не знаете: это он при
дворе благомыслящий, а здесь, в провинции, это такой зубоскал и насмешник, -
рад всякому случаю потешиться над людьми. Ведь он просто ради того, чтобы
позабавиться, способен поставить нас в самое дурацкое положение перед всеми
нашими либералами.
Наконец только в ночь с субботы на воскресенье, после трехдневных
переговоров, гордость аббата Малона была сломлена трусостью господина мэра,
который расхрабрился со страху. Пришлось написать медоточивое письмо аббату
Шелану и просить его принять участие в торжественном поклонении мощам в
Бре-ле-о, если, разумеется, его преклонный возраст и недуги позволят ему
это. Г-н Шелан потребовал и получил пригласительное письмо для Жюльена,
который должен был сопровождать его в качестве иподиакона.
С раннего утра в воскресенье тысячи крестьян с окрестных гор наводнили
улицы Верьера. Солнце сияло вовсю. Наконец около трех часов пополудни толпа
заволновалась: на высоком утесе в двух лье от Верьера вспыхнул большой
костер. Этот сигнал обозначал, что король изволил вступить в пределы
департамента. Тут же грянули все колокола, и заухала раз за разом старенькая
испанская пушка, принадлежавшая городу, выражая всеобщее ликование по поводу
такого великого события. Половина населения уже взобралась на крыши. Все
женщины высыпали на балконы. Почетный караулдвинулсявперед.Все
восхищались блестящимимундирами;каждыйузнавалктодруга,кто
родственника. Кругом посмеивались над страхом г-на де Муаро, который то и
дело испуганно хватался рукой за луку седла. Но вот чье-то замечание
возбудило всеобщий интерес и заставило забыть все остальное: первый всадник
в девятом ряду был очень красивый, стройный юноша, которого сначала никто не
мог узнать. И вдруг со всех сторон послышались негодующие возгласы, на всех
лицах изобразилось возмущение, изумление, - словом, поднялся переполох. В
этом молодом человеке, гарцевавшем на одной из нормандских лошадей г-на
Вально, люди узнали мальчишку Сореля, сына плотника. Все в один голос
принялись возмущаться мэром, в особенности либералы. Как! Только из-за того,
что этот мальчишка-мастеровой, вырядившийся аббатом, состоит гувернером при
его детях, позволить себе наглость назначить его в почетный караул вместо
господина такого-то или такого-то, богатых, почтенных фабрикантов!
- Так почему же эти господа не проучат хорошенько этого дерзкого
парнишку, это мужицкое отродье? - кричала супруга банкира.
- Этот мальчишка спуску не даст, у него, видите, сабля на боку, -
возразил ей сосед. - Того и гляди пырнет в лицо, с него станется.
Замечания людей, принадлежавших к светскому обществу,отличались
несколько более опасным характером. Дамы спрашивали друг друга: неужели
только мэра следует винить в этой непристойной выходке? Ведь до сих пор он
отнюдь не проявлял никаких симпатий к людям низкого происхождения...
А в это время предмет всех этих обсуждений, Жюльен, чувствовал себя
счастливейшим из смертных. Смелый от природы, он сидел на лошади много
лучше, чем большинство молодых людей этого горного городка. По глазам женщин
он прекрасно видел, что говорят о нем.
Эполеты его сверкали ярче всех других, так как они были новехонькие;
конь под ним то и дело вставал на дыбы. Он был на верху блаженства.
А когда они поравнялись со старой крепостной стеной и от внезапного
выстрела маленькой пушечки лошадь вынесла его из строя, тут уж радость его
перешла все границы Он каким-то чудом не вылетел из седла - и с этого
момента почувствовал себя героем. Он был адъютантом Наполеона и мчался в
атаку на вражескую батарею.
Но одна душа чувствовала себя еще счастливее его. Сначала она следила
за ним из окна городской ратуши, затем, сев в коляску, поскакала в объезд и
поспела как раз вовремя, чтобы замереть от ужаса, когда лошадь вынесла
Жюльена из рядов. После этого коляска помчалась во весь опор и, выехав через
другую заставу, очутилась у самого края дороги, по которой должен был
проехать король, и тут уже медленно, на расстояниидвадцатишагов
последовала за почетной стражей, окутанная благородной рыцарской пылью.
Десять тысяч крестьян завопили: "Да здравствует король! - когда мэр
удостоился великой чести обратиться к его величеству с приветственной речью.
Час спустя, выслушав все полагающиеся по регламенту речи, король уже въезжал
в город, и маленькая пушечка салютовала ему непрерывной пальбой. И тут
произошел несчастный случай не с канонирами, которые превзошли свою науку
под Лейпцигом и Монмирайем, а с будущим старшим помощником, г-ном де Муаро.
Его лошадь бережно скинула его в единственную лужу, которая нашлась на
большой дороге; поднялась суматоха, ибо пришлось спешно извлекать его
оттуда, дабы освободить дорогу для коляски короля.
Его величество изволил сойти у нашей прекрасной новой церкви, которая
ради этого случая была изукрашена всеми своими пурпурными занавесями. Затем
должен был состояться обед, после чего королю снова предстояло сесть в
коляску и отправиться на поклонение мощам святого Климента. Едва только
король вошел в церковь, Жюльен ринулся сломя голову к дому г-на де Реналя.
Там, сокрушенно вздыхая, он расстался со своим небесно-голубым мундиром, со
своими эполетами и саблей и снова облачился в свой черный поношенный костюм.
Затем снова вскочил в седло и через несколько минут очутился в Бре-ле-о,
расположенномнасамойвершинеоченьживописногохолма."Какое
воодушевление! Народ все прибывает и прибывает, - подумал Жюльен. - В
Верьере толпы крестьян, так что не протиснешься, и здесь их тысяч десять,
коли не больше, толчется вокруг этого старого монастыря". Наполовину
разрушенное "варварством мятежников", аббатство приРеставрациибыло
восстановлено во всем своем великолепии. Кругом уж начинали поговаривать о
чудесах. Жюльен разыскал аббата Шелана, который сначала хорошенько отчитал
его, а потом дал ему сутану и стихарь. Жюльен быстро оделся и отправился с
аббатом Шеланом разыскивать молодого Агдского епископа. Этотпрелат,
племянник г-на де Ла-Моля, был только что удостоен епископского сана, и на
него была возложена высокая честь показать королю святую реликвию. Но где
сейчас находился епископ, никто не знал.
Весь причт пребывал в страшном нетерпении. Он ждал своего владыку под
мрачными готическими сводами старинного монастырского хода. Дабы представить
древний капитул аббатства Бре-ле-о, состоявший до 1789 года из двадцати
четырех каноников, было собрано двадцать четыре священника. Прождав добрых
три четверти часа, вздыхая и сокрушаясь по поводу того, что, несомненно,
епископ слишком молод, они, наконец, пришли к заключению, что ректору
капитула следовало бы пойти и уведомить его высокопреосвященство, что король
вот-вот прибудет и пора бы уж отправляться в церковь. Благодаря преклонному
возрасту ректором оказался г-н Шелан, и хотя он очень сердился на Жюльена,
он все же сделал ему знак следовать за ним. Стихарь на Жюльене сидел как
нельзя лучше. Уж не знаю, при помощи каких экклезиастических ухищрений ему
удалось пригладить и прилизать свои прекрасные непослушные кудри, но по
оплошности, которая еще усиливала негодование г-на Шелана, из-под долгополой
сутаны Жюльена выглядывали шпоры почетного стража.
Когда они добрались до апартаментов епископа, важные, разодетые лакеи
едва соблаговолили ответить старому кюре, что его высокопреосвященство
сейчас видеть нельзя. Они подняли его на смех, когда он попытался объяснить
им, что в качестве ректора благородного капитула Бре-ле-о он облечен правом
являться в любое время к епископу своей церкви.
Гордая натура Жюльена возмутилась против лакейской наглости.Он
бросился в коридор, куда выходили кельи, и стал толкаться в каждую дверь,
которая ему попадалась по пути. Одна совсем маленькая дверца поддалась его
напору, и он очутился в келье среди камерлакеев его высокопреосвященства,
одетых в черные ливреи и с цепью на груди. Он влетел туда с такой
поспешностью, что эти важные господа, решив, что он вызван самим епископом,
не посмели остановить его. Пройдя несколько шагов, он очутился в громадном
готическом, почти совершенно темном, зале, сплошь обшитом мореным дубом;
высокие стрельчатые окна все, кроме одного, были заделаны кирпичом. Эта
грубая кирпичная кладка не была прикрыта ничем и представляла весьма убогое
зрелище рядом со старинной роскошью деревянных резных панелей. Вдоль стен
этого зала, хорошо известного бургундским антиквариям и построенного около
1470 года Карлом Смелым во искупление какого-то греха, тянулись ряды высоких
деревянных кресел, отделанных богатой резьбой. На них, в виде барельефов из
дерева, окрашенного в разныецвета,былипредставленывсетайны
Апокалипсиса.
Это мрачное великолепие, обезображенное уродством голых кирпичей и
белой штукатурки, потрясло Жюльена. Он остановился как вкопанный. На другом
конце зала, возле единственного окна, сквозь которое проникал свет, он
увидал большое створчатое зеркало в раме красного дерева. Молодой человек в
лиловой рясе и кружевном стихаре, но с непокрытой головой стоял в трех шагах
от зеркала Предмет этот казался крайне неуместным в таком месте; ясно было,
что его только что привезли сюда из города. Жюльен заметил, что у молодого
человека был очень сердитый вид; правой рукой он степеннораздавал
благословения в сторону зеркала.
"Что бы это такое могло значить? - подумал Жюльен. - Должно быть,
какой-нибудь предварительныйобряд,возложенныйнаэтогомолодого
священника. Может быть, это помощник епископа... Тоже будет грубить, как эти
лакеи... Ну, черт возьми, куда ни шло, попытаемся".
Он неторопливо прошел через весь громадный зал, глядя прямо перед собой
на это единственное окно и на этого молодого человека, который все кого-то
без конца благословлял, медленно, но без передышки, раз за разом.
Чем ближе он подходил, тем более ему становилось заметно, какой
разгневанный вид у этого человека. Необыкновенное великолепие его кружевного
стихаря невольно заставило Жюльена приостановиться в нескольких шагах от
роскошного зеркала.
"Но я все-таки должен его спросить", - наконец решил он. Сумрачная
красота этого зала всколыхнула Жюльена, и он уже заранее весь передергивался
от тех грубостей, которые вот-вот на него посыплются.
Молодой человек увидел его в зеркале, обернулся и, мгновенно отбросив
свой сердитый вид, спросил необыкновенно мягким голосом:
- Ну как, сударь, надеюсь, она, наконец, готова?
Жюльен остолбенел от изумления. Когда молодой человек обернулся, Жюльен
увидал его наперсный крест. Это был сам епископ Агдский. "Какой молодой, -
подумал Жюльен. - Разве что лет на шесть, на восемь старше меня..?"
И ему стало стыдно за свои шпоры.
- Ваше высокопреосвященство, - отвечал он робко, - меня послал к вам
ректор капитула, господин Шелан.
- А-а, я слышал о нем много хорошего, - ответил епископ таким любезным
тоном, что восхищение Жюльена еще усилилось. - Пожалуйста, извините меня,
сударь, я принял вас за другого. Мне тут должны принести митру. Ее так
скверно упаковали в Париже, что вся парча наверху страшно измялась. Прямо не
знаю, на что это будет похоже, - грустно добавил молодой епископ. - И
подумайте только, меня еще заставляют дожидаться!
- Ваше высокопреосвященство, я могу пойти за вашей митрой, если ваша
милость разрешит.
Прекрасные глаза Жюльена оказали свое действие.
- Пожалуйста, подите, сударь, - ответил епископсподкупающей
вежливостью. - Она мне необходима сейчас же. Мне, право, ужасно неприятно,
что я заставляю ждать весь капитул.
Дойдя до середины зала, Жюльен обернулся и увидел, что епископ снова
принялся раздавать благословения "Да что же это такое? - снова подумал он. -
Конечно, какой-нибудь предварительный церковныйобряд,предшествующий
сегодняшней церемонии". Войдя в келью, где находились камер-лакеи, он тотчас
же увидел у них в руках митру. Невольно уступая повелительному взгляду
Жюльена, они вручили ему митру его высокопреосвященства.
Он с гордостью понес ее. Войдя в зал, он замедлил шаг. Он нес митру с
благоговением. Епископ сидел перед зеркалом, но время от времени его правая
рука усталым движением опять принималась благословлять. Жюльен помог ему
надеть митру. Епископ потряс головой.
- Ага, держится, - сказал он Жюльену с довольным видом. - А теперь,
будьте добры, отойдите немножко.
Тут епископ очень быстро вышел на середину зала, а потом стал медленно
приближаться к зеркалу, торжественно раздавая благословения, и у него опять
сделалось очень сердитое лицо.
Жюльен стоял, остолбенев от изумления;емуказалось,чтоон
догадывается, но он не решался этому поверить. Епископ остановился и,
внезапно утратив всю свою суровость, обернулся и поглядел на него.
- Что вы скажете, сударь, о моей митре: хорошо сидит?
- Превосходно, ваше высокопреосвященство.
- Не очень она сдвинута на затылок? А то ведь это придает несколько
глуповатый вид; но, с другой стороны, если надвинуть пониже на глаза, будет
похоже на офицерский кивер.
- Мне кажется, она великолепно сидит.
- Король привык видеть вокруг себя почтенное духовенство, у них у всех
очень суровый вид. Так вот мне бы не хотелось, в особенности из-за моего
возраста, показаться несколько легкомысленным.
И епископ снова принялся расхаживать и раздавать благословения.
"Ясно, - подумал Жюльен, наконец осмелившись допустить свою догадку. -
Он репетирует, он учится благословлять".
- Ну, я готов, - заявил епископ через несколько минут. - Ступайте,
сударь, предупредите господина ректора и членов капитула.
Спустя некоторое время г-н Шелан и с ним еще два самых престарелых
священника вошли через большие, украшенные чудесной резьбой двери, которых
Жюльен в первый раз даже не заметил. На этот раз он, как ему полагалось по
чину, очутился позади всех и мог видеть епископа только через плечи
священников, столпившихся у дверей.
Епископ медленно прошел через весь зал; а когда он приблизился к
дверям, священники стали в ряды, образуя процессию. После минутной заминки
процессия двинулась вперед, распевая псалом. Епископ шел в самом конце
крестного хода, между г-ном Шеланом и еще одним престарелым священником.
Жюльен теперь пробрался совсем близко к епископу, - как лицо, приставленное
к аббату Шелану. Они шли длинными ходами аббатства Бре-ле-о; несмотря на то,
что солнце пекло вовсю, там было темно и сыро. Наконец они вышли на паперть.
Жюльен был в неописуемом восторге от этого великолепного шествия. Молодость
епископа подзадоривала его честолюбие, а приветливость этого прелата, его
пленительная учтивость совершенно обворожили его. Эта учтивость была совсем
не похожа на учтивость г-на де Реналя даже в его лучшие минуты. "Чем ближе к
самой верхушке общества, - подумал Жюльен, - тем чаще встречаешь такую
приятную обходительность".
Крестный ход вошел в церковь через боковой вход; внезапно древние своды
содрогнулись от невероятного грохота. Жюльену показалось, что они вот-вот
обрушатся. Но это была все та же маленькая пушечка, ее только что примчали
сюда карьером две четверки лошадей, и едва их выпрягли, как пушечка в руках
лейпцигских канониров начала палить раз за разом, по пяти выстрелов в
минуту, точно перед нею стеной стояли пруссаки. Но этот чудесный грохот уже
больше не волновал Жюльена: он уже не вспоминал ни о Наполеоне, ни о
воинской славе. "Такой молодой, - думал он, - и уже епископ Агдский! А где
она, эта Агда? И сколько он получает жалованья? Наверно, тысяч двести,
триста франков".
Лакеи его высокопреосвященства внесли роскошный балдахин; г-н Шелан
взялся за одно его древко, но на самом деле нес его, разумеется, Жюльен.
Епископ вступил под сень балдахина. Уж как он там ухитрился, но выглядел он
действительно старым. Восхищение нашего героя поистине не имело границ.
"Всего можно добиться умением и хитростью", - подумал он.
Вошел король. Жюльену выпало счастье видеть его в нескольких шагах от
себя Епископ приветствовал короля торжественной речью, постаравшись придать
своему голосу легкую дрожь волнения, весьма лестного для его величества. Не
будем повторять описаний всех церемоний в Бре-ле-о: в течение двух недель
ими были заполнены столбцы всех газет нашего департамента. Из речи епископа
Жюльен узнал, что король был потомок Карла Смелого. Уже много времени спустя
Жюльену по долгу службы пришлось проверять счета, относившиеся к этой
церемонии. Г-н де Ла-Моль, который раздобыл своему племяннику епископский
жезл, желая оказать ему любезность, взял на себя все расходы. И вот одна
только церемония в Бре-ле-о обошлась в три тысячи восемьсот франков.
После речи епископа и ответа короля его величество вступил под
балдахин; затем он с величайшей набожностью преклонил колена на подушечке у
самого алтаря. Вокруг клироса тянулись ряды кресел, возвышавшиеся на две
ступеньки над полом. На нижней ступени, у ног г-на Шелана, сидел Жюльен,
словно шлейфоносец подле своего кардинала в Сикстинской капелле, в Риме.
Затем было молебствие - облака ладана, непрерывная пушечная и мушкетная
пальба; все окрестное мужичье было пьяным - пьяно от радости и благочестия.
Один такой денек способен свести на нет работу сотни выпусков якобинских
газет.
Жюльен находился в шести шагах от короля и видел, что тот молился
поистине с пламенным усердием. Тут он впервые заметил невысокого человечка с
острым взглядом; на его одежде почти совсем не было золотого шитья Но поверх
этой очень скромной одежды, на груди его, перевязанная черезплечо
красовалась небесноголубая лента. Он стоял гораздо ближе к королю, чем
многие другие сановники, мундиры которых были до того расшиты золотом, что
под ним, как говорил Жюльен, даже и сукна не видно было. Через несколько
минут он узнал, что это г-н де Ла-Моль. Жюльену он показался надменным и
даже заносчивым.
"Вряд ли этот маркиз умеет быть таким любезным, как мой хорошенький
епископ, - подумал он. - Ах! Вот что значит духовное звание; оно делает
человека кротким и мудрым Но ведь король приехал сюда поклониться мощам, а
никаких мощей я не вижу. Где же этот святой Климент?"
Молоденький служка, его сосед, объяснил ему, что святые мощи находятся
на самом верху этого здания, в Пылающей Каплице.
"Что это за Пылающая Каплица? - подумал Жюльен. Но ему не хотелось
расспрашивать. Он с удвоенным вниманием стал наблюдать за происходящей
церемонией.
Когда монастырь посещается коронованной особой, каноникам по этикету
надлежит оставить епископа наедине с высоким гостем. Но епископ Агдский,
направляясь наверх, позвал с собой аббата Шелана, а Жюльен осмелился пойти
за ним.
Они поднялись по очень высокой лестнице и очутились у крохотной дверцы,
готический наличник которой был сверху донизу покрыт богатейшей позолотой.
Повидимому, это было сделано только накануне.
Перед самой дверцейстояликоленопреклоненныедвадцатьчетыре
молоденькие девушки из самых знатных семей Верьера. Прежде чем отворить
дверцу, сам епископ преклонил колена посреди этих девиц, которые все были
очень недурны собой. Пока он громко возносил молитву, они не сводили с него
глаз и, казалось, не могли досыта наглядеться на его удивительные кружева,
на его величавую осанку и на его такое молодое, такое ласковое лицо. Это
зрелище лишило нашего героя последних остатков разума. В этот миг он,
пожалуй, ринулся бы в бой за инквизицию, и ото всей души Внезапно дверца
распахнулась, и взорам присутствующих предстала маленькая часовня, как будто
вся объятая пламенем. Перед ними на алтаре пылала чуть ли не тысяча свечей;
они были установлены в восемь рядов, которые отделялись друг от друга
пышными букетами цветов. Сладостное благовоние чистейшего ладана клубами
неслось из дверцы святилища. Часовня была совсем крохотная, но стены ее,
сплошь вызолоченные заново, уходили далеко ввысь Жюльен заметил, что на
алтаре иные свечи были вышиной больше пятнадцати футов. Невольные возгласы
восхищения вырвались у юных девиц. В маленький притвор часовни только и были
допущены эти двадцать четыре девицы, двое священнослужителей и Жюльен.
Вскоре появился король в сопровождении одного только г-на де Ла-Моля и
своего первого камергера. Даже почетные телохранители остались снаружи,
коленопреклоненные, с саблями наголо.
Его величество не опустился, а, можно сказать, ринулся на колени на
бархатную подушку И тут только Жюльен, притиснутый к золоченой дверце,
увидел через голое плечико одной из юных девиц прелестную статую святого
Климента. Святой в одежде юного римского воина покоился в глубине алтаря. На
шее у него зияла широкая рана, откуда словно еще сочилась кровь. Ваятель
превзошел самого себя: угасающие полузакрытые очи были полны небесной
благодати, чуть пробивающиеся усики оттеняли прелестные полуотверстые уста,
которые как будто еще шептали молитву. От этого зрелища молоденькая девушка,
соседка Жюльена, горько расплакалась. Одна слезинка ее упала прямо на руку
Жюльену.
Помолившись с минуту в глубоком благоговейном молчании, нарушаемом лишь
отдаленным благовестом во всех селах на десять лье в окружности, епископ
Агдский попросил у короля позволения сказать слово. Он закончил свою
краткую, но очень трогательную проповедь простыми словами, которые потрясли
слушателей.
- Не забудьте вовек, юные христианки, что вы видели ныне величайшего из
владык земных преклоняющем колена перед служителем бога всемогущего и
грозного. Слабы и гонимы здесь, на земле, слуги господни и приемлют
мучительную кончину, как вы можете видеть по этой кровоточащей и по сей день
ране святого Климента, но они торжествуют на небесах. Не правда ли, о юные
христианки, вы сохраните навеки в своей душе память об этом дне и
возненавидите нечестие? Вы навсегда останетесь верными господу богу, столь
великому, грозному и столь благостному?
И с этими словами епископ величественно поднялся с колен.
- Вы даете обет в этом? - провозгласил он вдохновенно, простирая длань.
- Даем обет, - пролепетали юные девицы, захлебываясь от рыданий.
- Принимаю обет ваш во имя господа карающего, - заключил епископ
громовым голосом.
И на этом церемония была окончена.
Сам король плакал. И только уже много времени спустя Жюльен обрел в
себе достаточно хладнокровия, чтобы спросить, а где же находятся кости
святого, которые были посланы из Рима Филиппу Доброму, герцогу Бургундскому.
Ему объяснили, что они спрятаны внутри этой прелестной восковой статуи.
Его величествосоизволилразрешитьвсемблагороднымдевицам,
сопровождавшим его особу в часовню, носить алую ленту с вышитыми на оной
словами: "Ненавижу нечестие. Преклоняюсь до гроба".
Господин де Ла-Моль распорядился раздать крестьянам десять тысяч
бутылок вина. А вечером в Верьере либералы ухитрились устроить иллюминацию
на своих домах во сто раз лучше, чем роялисты. Перед отъездом король
осчастливил своим посещением г-на де Муаро.
XIX
МЫСЛИТЬ - ЗНАЧИТ СТРАДАТЬ
Необыденное в рутине повседневных событий заслоняет подлинное несчастье
страстей.
Барнав.
Расставляя по местам мебель в комнате, которая была отведена г-ну де
Ла-Молю, Жюльен нашел очень плотный лист бумаги, сложенный вчетверо. Внизу
первой странички он прочел: "Его светлости господину маркизу де Ла-Молю,
Пэру Франции, кавалеру королевских орденов, и прочее, и прочее".
Это было прошение, написанное корявым почерком судомойки:
"Господин маркиз,
Я всю жизнь держался благочестивых правил. Я был в Лионе под бомбами во
время осады в проклятом 93-м году. Я приобщаюсь ев тайн и каждое воскресенье
хожу к мессе в нашу приходскую церковь. Никогда я святой Пасхи не пропускал,
даже в 93-м, да будет он проклят. Кухарка моя - до революции у меня много
челяди было, - моя кухарка по пятницам постное готовит. И в Верьере я общим
почетом пользуюсь, и, осмелюсь сказать, заслуженно А когда крестный ход
бывает, так я иду под самым балдахином рядом с господином кюре и самим
господином мэром. А уж если какой особенный случай, так я сам свечу несу,
самую толстую и за свой счет. И обо всем этом у меняписьменные
свидетельства имеются, и находятся они в министерстве финансов в Париже.
Честь имею просить вашу милость дать мне в заведование лотерейную контору в
Верьере, потому как она все равно скоро останется без начальника; нынешний
совсем плох, тяжело хворает, а потом на последних выборах голосовал
неподходяще, и пр. де Шолен".
На полях этого сочинения была сделана рекомендательная приписка за
подписью де Муаро, которая начиналась словами:
"Я имел честь сообщить вчерась насчет благонадежного человека, который
просит..." и т.д.
"Вот оно что! - подумал Жюльен. - Даже болван Шолен, и тот показывает
мне, каким путем следует идти".
Прошла неделя с тех пор, как король побывал в Верьере, иот
неисчислимого вранья, глупейших пересудов, самых дурацкихразговоров,
предметами коих поочередно были сам король, епископ Агдский, маркиз де
Ла-Моль, десять тысяч бутылок вина, осрамившийся бедняга Муаро, который в
надежде заполучить крестик выполз из дому только через месяц после своего
падения, единственно, что уцелело от всего этого, были толки о нахальном
бесстыдстве, с коим протиснули в ряды почетной стражи этого Жюльена Сореля,
плотничьего сынка! Стоило послушать, как упражнялись на сей счет богатые
мануфактурщики, которые, сидя в кафе с утра до вечера, орали до хрипоты,
проповедуя равенство. Эта гордячка г-жа де Реналь, вот кто придумал это
безобразие! А что ее на это толкнуло? Догадаться нетрудно: красивые глаза да
свежие щечки этого аббатика Сореля.
Вскоре после того как семейство г-на де Реналя снова вернулось в Вержи,
младший из детей, СтаниславКсавье, заболел. Г-жу де Реналь внезапно охватили
ужасные угрызения совести. Впервые она стала упрекать себя за свою страсть
последовательно и жестоко; ей вдруг, словно чудом, открылось, в какой
страшный грех вовлекла ее любовь. Несмотря на то, что она была глубоко
верующей, ей де сих пор ни разу не случилось подумать о том, сколь велико ее
преступление перед богом.
Когда-то в монастыре Сердца Иисусова она пылала исступленной любовью к
богу; теперь она так же исступленно страшилась его. Мучительная борьба,
раздиравшая ее душу, была тем особенно страшна, что страх ее не поддавался
никаким доводам рассудка. Жюльен заметил, что всякое разумное убеждение не
только не успокаивало, а, наоборот, раздражало ее, ибо ей казалось, что это
сатанинские речи. Но Жюльен сам очень любил маленького Станислава, а она
только с ним и могла говорить о болезни мальчика; ему с каждым днем
становилось все хуже. Г-жа де Реналь, мучаясь непрестанным раскаянием,
совсем лишилась сна; она целыми днями пребывала в угрюмом молчании, а если
бы она только позволила себе разжать губы, она тут же немедленно покаялась
бы в своем грехе перед богом и людьми.
- Заклинаю вас, - говорил ей Жюльен, когда они оставались одни, - не
говорите ни с кем. Пусть я буду единственным свидетелем ваших мучений. Если
вы хоть сколько-нибудь еще любите меня, молчите, - ваши признания не могут
излечить вашего Станислава.
Но его уговоры не достигали цели, он не понимал, что г-жа де Реналь
вбила себе в голову, что для умилостивления господа бога, которого она
прогневила, ей надо возненавидеть Жюльена или потерять сына. И оттого, что
она не находила в себе сил возненавидеть своего любовника, она и была так
несчастна.
- Оставьте меня, - сказала она однажды Жюльену. - Ради бога, умоляю
вас, бегите из нашего дома: то, что вы здесь, со мной, убивает моего сына.
- Бог карает меня, - добавила она, понизив голос. - Гнев его
справедлив, да будет его святая воля. Я совершила ужасный грех, и я жила,
даже не чувствуя раскаяния. А ведь это первый знак того, что господь оставил
меня, и теперь я должна быть наказана вдвойне.
Жюльен был глубоко потрясен. Он видел, что это не лицемерие, не громкие
фразы. "Она в самом деле верит, что своей любовью ко мне она убивает сына, и
вместе с тем бедняжка любит меня больше, чем сына. И - тут уж сомневаться
невозможно - я вижу, как ее убивают эти угрызения, - вот подлинно высокое
чувство. Одного не понимаю только, как это я мог внушить ей такую любовь, я,
такой бедняк, так плохо воспитанный, такой необразованный и зачастую даже
такой грубиян в обращении".
Однажды ночью ребенку стало совсем плохо. Около двух часов в комнату
вошел г-н де Реналь взглянуть на него. Мальчик, весь красный, метался в жару
и не узнал отца. Внезапно г-жа де Реналь бросилась на колени перед мужем.
Жюльен понял, что она способна сейчас все сказать и погубить себя навек.
На счастье, ее странное поведение только рассердило г-на де Реналя.
- Прощай, прощай! - бросил он, направляясь к двери.
- Нет! Выслушай меня! - вскричала она, стоя на коленях и пытаясь
удержать его. - Ты должен узнать правду. Знай, это я убиваю моего сына. Я
дала ему жизнь, и я же ее отнимаю у него. Небо наказует меня! Я согрешила
перед господом, я убийца! Я должна сама предать себя на позор, подвергнуться
унижению: быть может, эта жертва умилостивит создателя.
Будь у г-на де Реналя хоть капля воображения, он понял бы все.
- Романтические бредни! - воскликнул он, отстраняя жену, которая
пыталась обхватить его колени. - Вот еще романтические бредни! Завтра утром,
Жюльен, вызовите доктора. - И он отправился к себе спать.
Госпожа де Реналь рухнула на пол, почти теряя сознание: но она
судорожно отталкивала Жюльена, бросившегося ей на помощь.
"Вот он, грех прелюбодеяния! - подумал он. - Возможно ли, чтобы эти
мошенники попы были правы? Чтобы эти люди, сплошь погрязшие в грехах, знали,
что такое, в сущности, грех?.. Просто непостижимо!"
Прошло минут двадцать после того, как г-н де Реналь ушел из комнаты, и
все это время Жюльен видел перед собой женщину, которую он любил, все в той
же неподвижной позе, - уткнувшись головой в постельку ребенка, она словно
застыла в беспамятстве. "Вот женщина поистине совершенно исключительная, -
думал он. - И пот она сейчас доведена до полного отчаяния только из-за того,
что узнала меня.
Время идет час за часом. А что я могу сделать для нее? Надо решиться.
Здесь теперь уж дело не во мне. Что мне до людей и их пошлых кривляний? Но
что же я могу сделать для нее? Бросить ее?.. Но ведь она останется тогда
одна-одинешенька со своим ужасным горем. От этого ее истукана-мужа больше
вреда, чем пользы. Он ее еще как-нибудь заденет по своей грубости. Она с ума
может сойти, в окошко выброситься!
Если я оставлю ее, перестану ее сторожить, она ему откроется во всем. И
как за него поручиться? Вдруг он, невзирая на будущее наследство, поднимет
грязный скандал. Да она способна - господи боже! - во всем признаться этому
негодяю, аббату Малону! И так он под предлогом того, что здесь болен
шестилетний ребенок, не вылезал из их дома, и, разумеется, неспроста. Она в
таком отчаянии, в таком страхе перед богом, что уже забыла, что он за
человек, - сейчас он для нее только служитель божий".
- Уйди отсюда, - внезапно произнесла г-жа де Реналь, открывая глаза.
- Ах, тысячу раз я отдал бы жизнь мою, чтобы хоть узнать, как тебе
можно помочь! - отвечал он. Никогда я так не любил тебя, ангел мой, или,
вернее, только сейчас начинаю я обожать тебя так, как должно. Что будет со
мной вдали от тебя, да еще когда я все время буду думать, что ты из-за меня
несчастна! Но что говорить о моих мучениях! Да, я уеду, уеду, любовь моя. Но
ведь стоит мне только тебя покинуть, стоит мне только перестать оберегать
тебя, непрестанно стоять меж тобой и твоим мужем, ты ему все расскажешь - и
тогда ты погибла. Ты подумай, ведь он тебя с позором выгонит из дома, и весь
Верьер, весь Безансон только и будут болтать, что об этом скандале. Чего
только на тебя не наплетут, никогда уж тебе после такого срама не
подняться...
- Этого-то я и хочу! - вскричала она, вставая с колен. - Буду страдать,
так мне и надо...
- Но ведь такой ужасный скандал и для него несчастье.
- Нет, это мой позор, я все на себя приму; пусть меня втопчут в грязь,
- может быть, это спасет моего сына. Вот этому-то сраму подвергнуться,
погубить себя в глазах всех, - может быть, это и есть казнь публичная!
Сколько я могу рассудить моим слабым рассудком, разве это не самая
величайшая жертва, какую я могла бы принести богу?.. Может быть, он
смилостивится, примет мое уничижение и оставит мне моего сына. Укажи мне
какую-нибудь другую жертву, еще более мучительную, - я готова на все.
- Дай мне наказать себя. Я ведь тоже виноват, тоже! Хочешь, я сделаюсь
затворником-траппистом. Эта суровая жизнь может умилостивить твоего бога...
О господи! Как это ужасно, что я не могу взять на себя болезнь Станислава...
- Ах! Ты любишь его! - вскричала г-жа де Реналь, бросаясь ему в
объятия.
Но в тот же миг она с ужасом оттолкнула его.
- Я верю тебе, верю! - простонала она, снова падая на колени. - Ты мой
единственный друг! Ах, почему не ты отец Станислава! Тогда бы это не был
такой ужасный грех - любить тебя больше, чем твоего сына.
- Позволь мне остаться с тобой, и с этой минуты я буду любить тебя
только как брат. Это, по крайней мере, хоть разумное искупление, - оно может
смягчить гнев господень.
- А я? - вскричала она, вскакивая, и, обхватив голову Жюльена обеими
руками, заглянула ему в глаза. - А я? Я могу любить тебя как брата? В моей
ли власти любить тебя как брата?
Жюльен залился слезами.
- Как хочешь, как хочешь! - воскликнул он, падая к ее ногам. - Только
скажи, что мне делать! Я послушаюсь. Больше мне теперь ничего не остается. У
меня разум помрачился, я не знаю, как быть. Уйду я - ты все мужу расскажешь,
ты погибнешь, да и он с тобой. Никогда уж после такого срама ему не быть
депутатом. Останусь - ты будешь думать, что из-за меня погиб твой сын, и
сама умрешь от горя. Ну, хочешь, попытаемся, - я уйду? Хочешь, я наложу на
себя наказание за наш грех и уйду от тебя на неделю? Уйду и скроюсь совсем,
туда, куда ты велишь. Ну хоть в аббатство Бре-ле-о? Но поклянись мне, что ты
ничего без меня не будешь говорить мужу. Ты только подумай: если ты скажешь,
мне уж нельзя будет вернуться.
Она обещала; он ушел, но не прошло и двух дней, как она вызвала его
обратно.
- Без тебя мне не сдержать клятвы, которую я тебе дала. Если тебя не
будет здесь, если ты не будешь постоянно приказывать мне взглядом, чтобы я
молчала, я все расскажу мужу. И каждый час этой невыносимой жизни мне
кажется за день.
Наконец небо сжалилось над несчастной матерью. Постепенно Станислав
начал поправляться. Но покой уже был нарушен, она теперь сознавала всю
чудовищность содеянного ею греха и уж не могла обрести прежнего равновесия.
Угрызения совести не покидали ее, и только теперь они стали для нее тем, чем
неминуемо должны были стать для чистого сердца. Жизнь ее была то раем, то
адом: адом, когда она не видела Жюльена; раем, когда она была у его ног. И
теперь уже не обманываю себя ни в чем, - говорила она ему даже в те минуты,
когда, забываясь, всей душой отдавалась любви. - Я знаю, что я погибла,
погибла, и нет мне пощады. Ты мальчик, ты просто поддался соблазну, а
соблазнила тебя я. Тебя бог может простить, а я теперь проклята навеки. И я
это наверное знаю, потому что мне страшно, - да и кому бы не было страшно,
когда видишь перед собой ад? Но я, в сущности, даже не раскаиваюсь. Я бы
опять совершила этот грех, если бы все снова вернулось. Только бог не
покарал бы меня на этом свете, через моих детей, - и это уже будет много
больше, чем я заслуживаю. Но ты-то, по крайней мере, ты, мой Жюльен, -
восклицала она в иные минуты, - ты счастлив, скажи мне?! Чувствуешь ты, как
я тебя люблю?"
Недоверчивость и болезненная гордость Жюльена, которому именно и нужна
была такая самоотверженная любовь, не могли устоять перед этим великим
самопожертвованием, проявлявшимся столь очевидно чуть ли не каждую минуту.
Он боготворил теперь г-жу де Реналь. "Пусть она знатная дама, а я сын
простого мастерового - она любит меня... Нет, я для нее не какойнибудь
лакей, которого взяли в любовники". Избавившись от этого страха, Жюльен
обрел способность испытывать все безумства любви, все ее мучительные
сомнения.
- Друг мой! - говорила она ему, видя, что он вдруг начинает сомневаться
в ее любви. - Пусть я, по крайней мере, хоть дам тебе счастье в те немногие
часы, которые нам осталось провести вместе. Будем спешить, милый, быть
может, завтра мне уже больше не суждено быть твоей. Если небо покарает меня
в моих детях, тогда уж все равно, - как бы я ни старалась жить только для
того, чтобы любить тебя, не думая о том, что мой грех убивает их, - я все
равно не смогу, сойду с ума. Ах, если бы я только могла взять на себя еще и
твою вину, так же вот самоотверженно, как ты тогда хотел взять на себя эту
ужасную горячку бедного Станислава.
Этот резкий душевный перелом совершенно изменил и самое чувство Жюльена
к его возлюбленной. Теперь уже любовь его не была только восхищением ее
красотой, гордостью обладания. Отныне счастье их стало гораздо более
возвышенным, а пламя, снедавшее их, запылало еще сильнее. Их словно
охватывало какое-то безумие. Со стороны, пожалуй, могло бы показаться, что
счастье их стало полнее, но они теперь утратили ту сладостную безмятежность,
то безоблачное блаженство и легкую радость первых дней своей любви, когда
все опасения г-жи де Реналь сводились к одному: достаточно ли сильно любит
ее Жюльен? Теперь же счастье их нередко напоминало преступление.
В самые счастливые и, казалось бы, самые безмятежные минуты г-жа де
Реналь вдруг вскрикивала:
- Боже мой! Вот он, ад, я вижу его! - и судорожно стискивала руку
Жюльена. - Ах, какие чудовищные пытки! Но я заслужила их! - И она сжимала
его в своих объятиях и замирала, прильнув к нему, словно плющ к стене.
Тщетно Жюльен пытался успокоить ее смятенную душу. Она хватала его
руку, осыпала ее поцелуями, а через минуту снова погружалась в мрачное
оцепенение.
- Ад, - говорила она, - ад - ведь это было бы милостью для меня:
значит, мне было бы даровано еще несколько дней на земле, с ним... Но ад в
этой жизни, смерть детей моих. И, однако, быть может, этой ценой мой грех
был бы искуплен... О боже великий, не даждь мне прощения такой страшной
ценой! Эти несчастные дети, да разве они повинны перед тобой! Я, одна я
виновна! Я согрешила: я люблю человека, который не муж мне.
Бывали минуты, когда Жюльену казалось, что г-жа де Реналь как будто
успокаивается. Она старалась взять себя в руки, не отравлять жизнь тому,
кого она так любила.
В этих чередованиях любви, угрызений совести и наслаждения время для
них пролетало, как молния. Жюльен совершенно утратил привычку размышлять.
Как-то раз горничная Элиза отправилась в Верьер, - у нее была тяжба в
суде. Она встретила г-на Вально и из разговора с ним обнаружила, что он
страшно сердит на Жюльена. Она теперь ненавидела гувернера и частенько
судачила о нем с г-ном Вально.
- Вы ведь меня погубите, сударь, коли я вам всю правду расскажу... -
сказала она г-ну Вально. - Хозяева всегда друг за дружку стоят, как всерьез
до дела дойдет... А прислуга, если в чем проболтается, так ей ни за что не
простят...
После этого весьма обыденноговступления,котороенетерпеливое
любопытство г-на Вально постаралось насколько возможно сократить, он услышал
от нее вещи, весьма обидные для его самолюбия.
Эта женщина, самая блестящая женщина во всей округе, которую он в
течение целых шести лет окружал таким вниманием, - это, к сожалению,
происходило у всех на виду и было всем отлично известно, - эта гордячка,
которая столько раз заставляла его краснеть своим презрительным обращением,
- и что же... оказывается, она взяла себе в любовники этого подмастерья,
пожалованного в гувернеры! Мало того, в довершение этой нестерпимой обиды,
нанесенной господину директору дома призрения, г-жа де Реналь, оказывается,
обожала своего любовника.
- Сказать правду, - тяжко вздохнув, добавила горничная, - господин
Жюльен вовсе даже и не домогался этого; он и с нашей госпожой так же холодно
держится, как со всеми.
Только в Вержи Элиза убедилась в этом окончательно, но, по ее мнению,
эта история тянется уже давно.
- И вот из-за этого-то, конечно, - прибавила она с горечью, - он тогда
и отказался на мне жениться. А ято, дура, пошла еще к госпоже де Реналь
посоветоваться, просила ее поговорить с гувернером!
В тот же вечер г-н де Реналь получил из города вместе со своей газетой
пространное анонимное письмо, в котором ему весьма подробно сообщали о том,
что происходит у него в доме. Жюльен заметил, как г-н де Реналь, читая это
письмо, написанное на голубоватой бумаге, внезапно побелел, и после этого
Жюльен несколько раз ловил на себе его свирепые взгляды. Весь вечер господин
мэр был явно чем-то расстроен; тщетно Жюльен пытался подольститься к нему,
расспрашивая его о генеалогии самых знатных бургундских семей.
XX
АНОНИМНЫЕ ПИСЬМА
Do not give dalliance.
Too much the rein; the strongest oaths are straw.
To the fire i'the blood.
Tempest [11].
Когда они около полуночи расходились по своим комнатам, Жюльен улучил
минутку и шепнул своей подруге:
- Сегодня нам нельзя видеться: у вашего мужа зародились подозрения;
готов об заклад побиться, что это длинное письмо, над которым он так
вздыхал, не что иное, как анонимное послание.
По счастью, Жюльен заперся в своей комнате на ключ. Г-же де Реналь
пришла в голову безумная мысль, что опасения, высказанные Жюльеном, только
предлог для того, чтобы им сегодня не видеться. Она совсем потеряла голову и
в обычный час отправилась к нему в комнату. Жюльен, заслышав шаги в
коридоре, тотчас же задул лампу. Кто-то пытался открыть его дверь: кто, г-жа
де Реналь или ее ревнивый муж?
Рано утром кухарка, которая всегда благоволила к Жюльену, принесла ему
книгу; на обложке ее было написано несколько слов по-итальянски: guardate
alia pagina 130 [12].
Жюльена бросило в дрожь от этой неосторожности; он поспешно открыл
книгу на указанной странице и нашел приколотое булавкой письмо, написанное
кое-как, наспех, все закапанное слезами и без малейшего соблюдения правил
орфографии. Обычно г-жа де Реналь былаоченьаккуратнапочасти
правописания, и его так растрогала эта красноречивая подробность, что он
даже забыл об ужасной неосторожности своей возлюбленной.
"Ты не захотел меня впустить к себе сегодня ночью? Бывают минуты, когда
мне кажется, что мне, в сущности, никогда не удавалось узнать до конца, что
происходит у тебя в душе. Ты глядишь на меня - и твой взгляд меня пугает. Я
боюсь тебя. Боже великий! Да неужели же ты никогда не любил меня? Если так,
то пусть муж узнает все про нашу любовь и пусть он запрет меня на всю жизнь
в деревне, в неволе, вдали от моих детей. Быть может, это и есть воля божья.
Ну что ж, я скоро умру! А ты! Ты будешь чудовищем. Так, значит, не любишь?
Тебе надоели мои безумства и вечные мои угрызения? Безбожный! Хочешь меня
погубить? Вот самое простое средство. Ступай в Верьер, покажи это письмо
всему городу, а еще лучше - пойди покажи его господину Вально. Скажи ему,
что я люблю тебя - нет, нет, боже тебя сохрани от такого кощунства! - скажи
ему, что я боготворю тебя, что жизнь для меня началась только с того дня,
когда я увидала тебя, что даже в юности, когда предаешься самым безумным
мечтам, я никогда не грезила о таком счастье, каким я тебе обязана, что я
тебе жизнь свою отдала, душой своей для тебя пожертвовала, - да, ты знаешь,
что я для тебя и гораздо большим пожертвую.
Но разве он что-нибудь понимает в том, что такое жертва, этот человек?
Нет, ты ему скажи, скажи, чтобы его разозлить, что я ничуть не боюсь никаких
злоязычников и что нет для меня на свете никакого другого несчастья, кроме
одного: видеть, что ко мне охладел единственный человек, который меня
привязывает к жизни. О, какое было бы для меня счастье совсем расстаться с
нею, принести ее в жертву и больше уже не бояться за своих детей!
Милый друг, можете не сомневаться: если это действительно анонимное
письмо, его прислал не кто иной, как этот гнусный человек, который в течение
шести лет подряд преследовал меня своим оглушительным басом, постоянными
рассказами о своем искусстве ездить верхом, своим самодовольствоми
бесконечным перечислением всех своих несравненных достоинств.
Да было ли оно, это анонимное письмо? Злюка! Вот о чем я только и
хотела с тобой поговорить. Но нет, ты хорошо сделал. Разве я могла бы,
обнимая тебя, быть может, в последний раз, рассуждать хладнокровно, как я
это делаю сейчас, одна? Теперь уже наше счастье не будет даваться нам так
легко. Огорчит ли это вас? Разве только в те дни, когда ваш Фуке не пришлет
вам какой-нибудь занимательной книжки. Но все равно, жертва уже принесена, и
было или нет это анонимное письмо, все равно, я завтра сама скажу мужу, что
получила анонимное письмо и что необходимо во что бы то ни стало, под любым
предлогом, немедленно отослать тебя к твоим родным, заплатив тебе щедро, не
скупясь.
Увы, друг мой, нам придется расстаться недели на две, а может быть, и
на месяц! Ах, я знаю, я уверена, ты будешь так же мучиться, как и я. Но в
конце концов это единственный способ предотвратить последствия анонимного
письма. Ведь это уже не первое, которое ему пишут относительно меня. Ах, как
я, бывало, потешалась над ними раньше!
У меня теперь одна цель: внушить мужу, что это письмо прислал господин
Вально; да я и не сомневаюсь, что так оно и есть на самом деле. Если тебе
придется уйти от нас, постарайся непременно устроиться в Верьере, а я уж
сумею добиться того, что муж сам захочет поехать туда недельки на две, чтобы
доказать этому дурачью, что мы с ним отнюдь не в ссоре. А ты, когда будешь в
,
-
?
"
-
1
.
2
.
,
3
,
4
.
5
,
,
,
6
7
.
8
.
-
,
9
,
,
10
,
,
,
11
.
-
,
12
;
,
.
13
-
.
14
,
,
,
15
,
16
,
;
17
,
.
-
18
,
,
19
.
20
.
21
,
,
22
,
23
-
.
24
,
,
25
,
,
26
,
-
27
,
.
28
,
-
29
,
30
.
31
32
33
34
35
36
37
38
,
39
;
40
,
41
,
42
[
]
.
43
44
-
,
,
45
,
,
46
.
"
,
-
,
-
47
?
"
,
48
-
,
,
,
49
,
50
.
51
-
,
-
,
-
,
,
52
!
,
53
,
,
,
54
-
,
,
,
55
!
56
,
-
,
,
-
57
:
58
.
59
,
-
60
,
-
,
,
61
.
,
,
62
,
,
,
63
.
,
,
64
,
,
65
.
66
,
,
.
67
,
.
-
68
,
-
,
,
69
,
,
70
,
,
71
.
,
,
,
!
72
-
,
-
-
,
73
,
,
74
-
.
75
-
,
,
76
"
77
,
-
,
-
,
78
.
,
,
79
,
,
,
80
.
,
81
!
,
,
82
,
,
,
-
,
,
83
-
.
,
,
-
84
!
85
!
.
86
-
"
.
87
-
88
.
.
89
,
.
-
90
,
91
,
92
.
-
93
,
,
.
,
94
,
95
,
-
.
96
-
,
97
,
,
98
.
99
"
.
100
,
,
,
101
-
,
,
.
102
:
-
103
,
:
104
!
105
.
-
106
,
,
,
107
.
.
,
108
,
,
109
,
,
110
.
111
-
112
.
,
113
,
,
114
.
115
,
,
116
,
.
117
,
.
118
,
,
119
,
-
,
120
.
!
!
121
-
,
.
122
,
123
.
124
,
125
.
,
-
,
-
126
-
,
127
.
128
,
129
.
130
-
,
131
,
-
132
.
133
,
134
,
,
,
,
135
,
.
136
,
,
,
137
,
138
.
139
,
-
,
,
140
,
,
,
141
-
,
,
,
,
142
,
,
,
143
-
,
,
144
.
-
145
,
,
,
146
.
,
,
147
.
148
,
,
149
-
,
,
150
.
,
151
,
,
152
.
-
,
153
,
154
-
.
155
-
-
-
156
,
,
.
157
-
,
,
,
-
158
.
159
-
,
,
-
-
.
160
-
,
,
:
161
-
,
,
-
.
-
162
?
,
.
163
-
-
,
164
,
-
-
-
.
165
,
"
"
.
,
,
,
166
,
167
,
-
"
"
,
168
.
,
,
169
-
.
170
,
-
,
,
171
,
172
.
173
.
174
,
.
175
,
,
176
,
,
177
,
,
,
178
.
179
,
180
,
181
,
,
,
182
,
.
,
183
,
-
,
184
,
-
,
185
,
,
,
186
,
187
.
,
,
,
188
,
.
,
189
,
190
?
191
,
192
.
,
;
193
,
194
195
,
.
196
-
,
?
-
197
.
-
198
;
199
.
200
,
.
201
202
203
204
205
206
207
208
,
,
,
-
,
209
,
.
210
.
211
212
,
,
213
.
,
214
*
*
*
"
"
,
-
215
.
,
,
216
;
217
,
218
.
.
-
219
.
220
;
,
,
221
,
.
222
?
-
223
,
,
,
,
224
,
-
.
225
-
,
226
.
-
227
;
,
-
228
.
229
,
230
.
231
.
232
-
,
,
,
233
,
.
234
,
235
,
236
.
,
237
.
,
238
:
,
239
?
240
,
-
241
,
242
.
243
-
,
-
.
244
,
245
,
-
246
.
247
-
.
248
;
,
249
,
250
251
,
,
,
252
.
-
.
253
-
.
254
,
,
255
.
"
,
-
.
-
256
.
257
.
258
,
"
.
259
-
.
260
.
261
.
,
262
.
.
263
.
.
"
,
264
,
265
,
"
.
266
,
;
267
,
268
:
269
.
,
270
,
-
,
271
-
272
,
-
-
273
,
274
.
-
,
275
276
,
277
,
,
,
.
278
,
,
279
-
280
-
,
.
281
-
,
282
-
,
283
,
,
,
284
-
,
.
,
285
-
,
286
.
287
288
,
289
.
290
291
,
-
-
,
.
292
,
293
:
,
-
,
,
294
-
.
-
295
,
.
-
,
296
,
,
,
297
,
.
298
!
,
,
299
.
,
,
300
,
,
301
.
!
302
-
,
,
-
303
,
-
.
!
304
.
305
-
,
,
-
-
306
,
-
,
307
-
.
:
308
,
,
,
,
-
309
.
,
310
,
311
.
312
,
313
,
,
314
.
315
316
-
-
,
,
,
317
.
-
,
318
.
319
320
.
.
321
:
322
.
,
323
.
,
324
,
,
325
.
.
326
.
.
327
;
,
328
.
-
,
329
.
-
330
:
331
,
,
332
.
,
333
,
,
-
,
.
334
,
-
335
,
,
.
336
,
.
!
-
,
337
-
,
,
338
,
339
-
-
,
,
!
340
-
341
,
?
-
.
342
-
,
,
,
,
-
343
.
-
,
.
344
,
,
345
.
:
346
?
347
.
.
.
348
,
,
349
.
,
350
,
.
351
,
.
352
,
;
353
.
.
354
355
,
356
-
-
357
.
358
.
359
.
360
,
,
,
361
,
,
362
.
,
363
,
,
364
,
,
365
,
.
366
:
"
!
-
367
.
368
,
,
369
,
.
370
,
371
,
,
-
.
372
,
373
;
,
374
,
.
375
,
376
.
377
,
378
.
379
,
-
.
380
,
,
-
,
381
.
382
-
-
,
383
.
"
384
!
,
-
.
-
385
,
,
,
386
,
"
.
387
"
"
,
388
.
389
.
,
390
,
.
391
.
,
392
-
-
,
,
393
.
394
,
.
395
.
396
.
397
-
-
,
398
,
.
399
,
,
,
,
400
,
,
,
,
401
,
402
-
.
403
-
,
,
404
.
405
.
,
406
,
407
,
-
,
-
408
.
409
,
,
410
,
411
.
,
412
,
-
-
413
.
414
.
415
,
,
,
416
.
417
,
,
418
.
419
,
,
,
,
420
.
,
421
,
,
,
;
422
,
,
.
423
424
.
425
,
426
-
,
427
,
.
,
428
,
,
429
.
430
,
431
,
.
.
432
,
,
,
433
.
434
,
435
;
,
436
.
,
437
;
438
.
439
"
?
-
.
-
,
440
-
,
441
.
,
.
.
.
,
442
.
.
.
,
,
,
"
.
443
,
444
,
-
445
,
,
,
.
446
,
,
447
.
448
449
.
450
"
-
"
,
-
.
451
,
452
,
-
.
453
,
,
454
,
:
455
-
,
,
,
,
,
?
456
.
,
457
.
.
"
,
-
458
.
-
,
.
.
?
"
459
.
460
-
,
-
,
-
461
,
.
462
-
-
,
,
-
463
,
.
-
,
,
464
,
.
.
465
,
.
466
,
,
-
.
-
467
,
!
468
-
,
,
469
.
470
.
471
-
,
,
,
-
472
.
-
.
,
,
,
473
.
474
,
,
475
"
?
-
.
-
476
,
-
,
477
"
.
,
-
,
478
.
479
,
.
480
.
,
.
481
.
,
482
.
483
.
.
484
-
,
,
-
.
-
,
485
,
.
486
,
487
,
,
488
.
489
,
;
,
490
,
.
,
491
,
.
492
-
,
,
:
?
493
-
,
.
494
-
?
495
;
,
,
,
496
.
497
-
,
.
498
-
,
499
.
,
-
500
,
.
501
.
502
"
,
-
,
.
-
503
,
"
.
504
-
,
,
-
.
-
,
505
,
.
506
-
507
,
,
508
.
,
509
,
510
,
.
511
;
512
,
,
.
513
,
.
514
,
-
.
515
,
-
,
516
.
-
-
;
,
517
,
.
.
518
.
519
,
,
520
.
521
-
.
"
522
,
-
,
-
523
"
.
524
;
525
.
,
-
526
.
,
527
,
,
528
,
529
,
.
530
:
,
531
.
"
,
-
,
-
!
532
,
?
?
,
,
533
"
.
534
;
-
535
,
,
,
.
536
.
,
537
.
.
538
"
"
,
-
.
539
.
540
,
541
,
.
542
-
-
:
543
.
544
,
.
545
,
546
.
-
-
,
547
,
,
.
548
-
-
.
549
550
;
551
.
,
552
.
,
-
,
,
553
,
.
554
-
,
555
;
-
.
556
557
.
558
,
559
.
560
;
561
,
,
562
.
,
563
,
,
564
,
,
.
565
,
-
-
.
566
.
567
"
,
568
,
-
.
-
!
;
569
,
570
.
?
"
571
,
,
,
572
,
.
573
"
?
-
.
574
.
575
.
576
,
577
.
,
578
,
,
579
.
580
,
581
.
582
,
.
583
584
.
585
,
,
586
.
,
587
,
,
,
588
,
.
589
.
,
590
,
,
591
,
,
592
.
;
593
,
594
.
595
.
,
,
596
,
,
597
.
598
.
599
,
.
600
-
-
601
.
,
602
,
.
603
,
,
,
604
,
,
605
606
.
.
607
,
.
608
:
609
,
,
610
.
,
611
,
.
612
.
613
,
614
,
615
.
616
,
,
617
.
618
-
,
,
619
620
.
,
,
621
,
622
,
.
,
623
,
624
?
,
625
,
?
626
.
627
-
?
-
,
.
628
-
,
-
,
.
629
-
,
-
630
.
631
.
632
.
633
,
,
634
,
,
.
635
,
.
636
,
637
,
638
:
"
.
"
.
639
-
640
.
641
,
.
642
-
.
643
644
645
646
647
648
-
649
650
651
.
652
.
653
654
,
-
655
-
,
,
.
656
:
"
-
,
657
,
,
,
"
.
658
,
:
659
"
,
660
.
661
-
.
662
.
,
663
-
,
.
-
664
,
-
.
665
,
,
,
666
,
667
.
,
,
668
.
669
,
.
670
671
,
;
672
,
,
673
,
.
"
.
674
675
,
:
676
"
,
677
.
.
.
"
.
.
678
"
!
-
.
-
,
679
,
"
.
680
,
,
681
,
,
,
682
,
,
683
-
,
,
,
684
685
,
,
,
686
,
,
687
!
,
688
,
,
,
,
689
.
-
,
690
!
?
:
691
.
692
-
,
693
,
,
.
-
694
.
695
;
,
,
,
696
.
,
697
,
,
698
.
699
-
700
;
.
,
701
,
,
702
.
,
703
,
,
,
,
,
704
.
,
705
;
706
.
-
,
,
707
;
,
708
,
709
.
710
-
,
-
,
,
-
711
.
.
712
-
,
,
-
713
.
714
,
,
-
715
,
,
716
,
.
,
717
,
718
.
719
-
,
-
.
-
,
720
,
:
,
,
,
.
721
-
,
-
,
.
-
722
,
.
,
,
723
.
,
724
,
.
725
.
,
,
726
.
"
,
,
727
,
.
-
728
-
,
,
-
729
.
,
,
,
730
,
,
731
"
.
732
.
733
-
.
,
,
734
.
-
.
735
,
.
736
,
-
.
737
-
,
!
-
,
.
738
-
!
!
-
,
739
.
-
.
,
.
740
,
.
!
741
,
!
,
742
:
,
.
743
-
,
.
744
-
!
-
,
,
745
.
-
!
,
746
,
.
-
.
747
,
:
748
,
.
749
"
,
!
-
.
-
,
750
?
,
,
,
751
,
,
?
.
.
!
"
752
,
-
,
753
,
,
754
,
-
,
755
.
"
,
-
756
.
-
-
,
757
.
758
.
?
.
759
.
?
760
?
?
.
.
761
-
.
-
762
,
.
-
.
763
,
!
764
,
,
.
765
?
,
,
766
.
-
!
-
767
,
!
,
768
,
,
,
,
.
769
,
,
,
770
,
-
"
.
771
-
,
-
-
,
.
772
-
,
,
,
773
!
-
.
,
,
,
774
,
,
.
775
,
,
-
776
!
!
,
,
,
.
777
,
778
,
,
-
779
.
,
,
780
,
,
.
781
,
782
.
.
.
783
-
-
!
-
,
.
-
,
784
.
.
.
785
-
.
786
-
,
,
;
,
787
-
,
.
-
,
788
,
-
,
!
789
,
790
,
?
.
.
,
791
,
.
792
-
,
,
-
.
793
-
.
,
!
,
794
-
.
.
.
.
795
!
,
.
.
.
796
-
!
!
-
-
,
797
.
798
.
799
-
,
!
-
,
.
-
800
!
,
!
801
-
,
.
802
-
,
803
.
,
,
,
-
804
.
805
-
?
-
,
,
,
806
,
.
-
?
?
807
?
808
.
809
-
,
!
-
,
.
-
810
,
!
.
.
811
,
,
.
-
,
812
,
.
813
.
-
,
-
,
814
.
,
,
,
-
?
,
815
?
,
816
,
.
-
-
?
,
817
.
:
,
818
.
819
;
,
,
820
.
821
-
,
.
822
,
,
823
,
.
824
.
825
.
826
.
,
827
.
828
,
,
829
.
,
830
:
,
;
,
.
831
,
-
,
832
,
,
.
-
,
,
833
,
.
,
,
834
.
,
.
835
,
,
-
,
836
?
,
,
.
837
,
.
838
,
,
-
839
,
.
-
,
,
,
,
-
840
,
-
,
?
!
,
841
?
"
842
,
843
,
844
,
.
845
-
.
"
,
846
-
.
.
.
,
847
,
"
.
,
848
,
849
.
850
-
!
-
,
,
851
.
-
,
,
852
,
.
,
,
853
,
.
854
,
,
-
855
,
,
,
,
-
856
,
.
,
857
,
,
858
.
859
860
.
861
,
.
862
,
,
,
.
863
-
.
,
,
,
864
,
,
865
,
866
-
:
867
?
.
868
,
,
-
869
:
870
-
!
,
,
!
-
871
.
-
,
!
!
-
872
,
,
.
873
.
874
,
,
875
.
876
-
,
-
,
-
-
:
877
,
,
.
.
.
878
,
.
,
,
,
879
.
.
.
,
880
!
,
!
,
881
!
:
,
.
882
,
,
-
883
.
,
,
884
.
885
,
886
,
.
.
887
-
,
-
888
.
-
,
889
.
890
-
.
891
-
,
,
.
.
.
-
892
-
.
-
,
893
.
.
.
,
,
894
.
.
.
895
,
896
-
,
897
,
.
898
,
,
899
,
-
,
,
900
,
-
,
901
,
902
-
.
.
.
,
,
903
!
,
,
904
,
-
,
,
905
.
906
-
,
-
,
,
-
907
;
908
,
.
909
,
,
,
910
.
911
-
-
-
,
,
-
,
-
912
.
,
,
913
,
!
914
-
915
,
,
916
.
,
-
,
917
,
,
,
918
.
919
-
;
,
920
.
921
922
923
924
925
926
927
928
.
929
;
.
930
'
.
931
[
]
.
932
933
,
934
:
935
-
:
;
936
,
,
937
,
,
.
938
,
.
-
939
,
,
,
940
,
.
941
.
,
942
,
.
-
:
,
-
943
?
944
,
,
945
;
-
:
946
[
]
.
947
;
948
,
949
-
,
,
950
.
-
951
,
,
952
.
953
"
?
,
954
,
,
,
,
955
.
-
.
956
.
!
?
,
957
958
,
,
.
,
.
959
,
!
!
.
,
,
?
960
?
!
961
?
.
,
962
,
-
.
,
963
-
,
,
!
-
964
,
,
,
965
,
,
966
,
,
,
967
,
,
-
,
,
968
.
969
-
,
,
?
970
,
,
,
,
971
,
972
:
,
,
973
.
,
974
,
!
975
,
:
976
,
,
,
977
,
978
,
979
.
980
,
?
!
981
.
,
.
,
982
,
,
,
,
983
,
?
984
.
?
,
985
-
.
,
,
986
,
,
,
987
,
988
,
,
,
989
.
990
,
,
,
,
991
!
,
,
,
,
.
992
993
.
,
.
,
994
,
,
!
995
:
,
996
;
,
.
997
,
,
998
,
,
999
,
.
,
1000