видела из окна много христиан, но одного тебя я почитаю за настоящего
дворянина. Я молода и красива и могу захватить с собой много денег, -
подумай, не можешь ли ты поехать вместе со мной, и там, если захочешь, ты
станешь моим мужем, а если не захочешь, то и это не беда: Лела Мариам найдет
мне жениха. Подумай, кому дать прочесть мое письмо, только не доверяйся
маврам, ибо все они коварны. Это меня очень тревожит, и лучше бы ты не
открывался никому, потому что, если мой отец про это узнает, он бросит меня
в колодец и закидает камнями. Я прикреплю к тростинке нитку, а ты привяжи за
нитку ответ. Если же у тебя нет никого, кто бы мог написать письмо
по-арабски, то объяснись знаками, - Лела Мариам сделает так, что я тебя
пойму. Да хранят тебя она, и аллах, и еще этот крест, который я целую много
раз, как мне велела невольница".
Вы не должны удивляться, сеньоры, тому, как удивило и обрадовало нас
это письмо. И так велики были наше восхищение и наша радость, что отступник
догадался, что не случайно найдено было это письмо, а что оно в самом деле
написано одному из нас, и стал умолять, если только, мол, догадки его
справедливы, довериться ему и поведать все, а он-де пожертвует жизнью ради
нашего освобождения. Тут он снял с себя металлический крест и, проливая
обильные слезы, поклялся изображенным на этом кресте богом, в которого он,
будучи-де грешником и злодеем, искренне и твердо, однако же, верит, не
изменить нам и сохранить в тайне все, что нам благоугодно будет ему
поведать, ибо он полагал, и почти был уверен, что с помощью той, которая
написала это письмо, мы, а вместе с нами и он, обретем свободу, и сбудется
наконец заветная его мечта - возвратиться в лоно святой нашей матери-церкви,
от коей он, точно гниющий член, по неведению своему и грехам был удален и
отсечен. При этом он так горько плакал и так искренне, по-видимому,
раскаивался, что мы все сошлись на том, что надобно сказать ему всю правду,
и точно; мы ему поведали все без утайки. Мы показали ему окошко, откуда
спускалась тростинка, и он заметил этот дом и обещал приложить особые и
чрезвычайные старания, чтобы выведать, кто там живет. Порешили мы также
непременно ответить на письмо мавританки, и как теперь у нас было кому
написать ей, то я немедленно продиктовал ему письмо, коего содержание я могу
вам сейчас передать слово в слово, ибо ни одна из существенных подробностей
этого происшествия не изгладилась из моей памяти и не изгладится до конца
моих дней. Так вот какой ответ составлен был мавританке:
"Да хранит тебя, госпожа моя, правый аллах, а с ним и благословенная
Мариам, истинная матерь божья, из любви к тебе вложившая в твое сердце мысль
отправиться в христианские земли. Молись ей, да внушит она тебе, как
исполнить ее повеление, - милосердие ее велико, и она тебе внушит. От своего
имени, а равно и от имени всех христиан, находящихся вместе со мною, обещаю
сделать для тебя все, что возможно, и если нужно - умереть за тебя.
Непременно напиши и сообщи мне, что ты намерена предпринять, а я не замедлю
ответом, ибо великий аллах послал нам пленного христианина, который умеет
говорить и писать на твоем языке, о чем ты можешь судить по этому письму.
Итак, ты безбоязненно можешь уведомлять меня обо всем. Ты пишешь, что хотела
бы, прибыв в христианскую страну, стать моею женою, я же, как добрый
христианин, тебе это обещаю, а да будет тебе известно, что христиане держат
свое слово лучше, чем мавры. Да хранят тебя, госпожа моя, аллах и матерь его
Мариам".
После того как письмо это было написано и запечатано, мне пришлось
ждать целых два дня, - наконец банья снова опустел, и тогда я вышел на
крыльцо, на свое обычное место, и стал поглядывать, не покажется ли
тростинка, и тростинка не замедлила появиться. Как скоро я ее заметил, так
сейчас же, хотя мне и не было видно, кто ее держит, показал письмо, давая
этим понять, что прошу спустить нитку. Нитка, однако, была уже прикреплена к
тростинке, и я привязал письмо, а немного погодя вновь показалась наша
звезда с белым флагом мира в виде платка. Платок упал, я поднял его и
обнаружил в узелке более пятидесяти эскудо в различной серебряной и золотой
монете, каковые в пятьдесят раз увеличили нашу радость и укрепили нашу
надежду на освобождение. В ту же ночь возвратился отступник и сказал нам,
что, по его сведениям, в этом доме живет тот самый мавр, о котором мы были
наслышаны, что зовут его Хаджи Мурат, что у этого сказочно богатого человека
есть дочь, единственная наследница его достояния, которую весь город
почитает первой красавицей во всей Берберии, и что многие вице-короли
приезжали просить ее руки, но она так ни за кого и не вышла. И еще отступник
узнал, что была у нее невольница-христианка и что она умерла. Все это вполне
соответствовало тому, что нам было известно из письма.
Мы тут же стали держать совет с отступником, как нам похитить
мавританку и как нам всем пробраться в христианские земли, и в конце концов
уговорились подождать вторичного уведомления от Зораиды (так звали ту, что
ныне желает зваться Марией), ибо мы отлично понимали, что без нее нам всех
трудностей не преодолеть. Когда же мы на том порешили, отступник сказал,
чтобы мы не беспокоились, - он-де сам погибнет, а уж нас освободит. В
течение четырех дней в остроге было полно народу, вследствие чего в течение
четырех дней тростинка не появлялась, а на пятый день, как скоро в остроге
снова стало тихо, показалась вновь, да еще с весьма заметно округлившимся
узелком, сулившим наисчастливые роды. При моем приближении тростинка с
платком спустилась, и я обнаружил в нем письмо и сто эскудо только в золотой
монете. Отступник находился тут же, мы отвели его в наш барак, и он перевел
нам ее письмо:
"Я не знаю, господин мой, как нам пробраться в Испанию, и Лела Мариам
ничего мне не сказала, хотя я ее и спрашивала; вот что, однако, можно
сделать: я тебе спущу из окна как можно больше золотых монет, ты же выкупишь
на них себя и своих друзей, и тогда пусть кто-нибудь из вас отправится к
христианам, купит фелюгу и вернется за остальными, а меня вы найдете в
загородном доме моего отца, что у Бабассунских ворот, близко от моря, - там
я с отцом и слугами буду проводить лето. Ночью вы меня беспрепятственно
оттуда похитите и отведете к фелюге; только, смотри, женись на мне, а не то
я пожалуюсь Мариам, и она тебя накажет. Если ты никому не можешь доверить
покупку фелюги, то выкупи себя и поезжай один, - я уверена, что ты умеешь
держать свое слово лучше, чем кто-либо другой: ведь ты дворянини
христианин. Постарайся отыскать наш загородный дом, а когда я увижу, что ты
здесь гуляешь, я пойму, что в банья никого нет, и передам тебе много денег.
Да хранит тебя аллах, господин мой".
Вот что заключало в себе и гласило это второе письмо, по прочтении
коего мы все, как один, объявили о своем желании быть выкупленными,
вызвались поехать за фелюгой и обещали в срок возвратиться, в том числе и я,
чему отступник, однако же, воспротивился, сказав, что он ни в коем случае не
допустит, чтобы кто-нибудь один вышел на свободу раньше других: он, дескать,
знает по опыту, что освободившиеся плохо исполняют обещания, которые они
дали в плену, ибо знатные пленники не раз прибегали к этому способу:
выкупали кого-нибудь из товарищей и, наделив его деньгами, посылали в
Валенсию или же на Майорку, чтобы тот снарядил фелюгу и вернулся за теми,
кто его выкупил, но еще не было случая, чтобы кто-нибудь вернулся, -
достигнутая свобода и боязнь вновь утратить ее заставляли их забывать обо
всех обязательствах на свете. В виде примера он вкратце рассказал нам об
одном происшествии, недавно случившемся с некими знатными христианами, самом
необычайном из всех, что случались в этих краях, где каждую секунду творятся
такие страшные дела, что только даешься диву. Коротко говоря, по его словам
выходило так, что деньги, переданные нам для выкупа кого-нибудь из христиан,
можно и должно отдать ему на приобретение тут же, в Алжире, фелюги якобы для
того, чтобы вести и держать торг с Тетуаном и со всем побережьем, а,
приобретя фелюгу, он-де мигом сообразит, как вывести нас из острога и
посадить в фелюгу. Если же мавританка, как обещает, даст денег, чтобы
выкупить всех, то тем лучше, потому что люди, выпущенные на свободу, и при
свете дня могут сесть в фелюгу. Главная трудность состоит, мол, в том, что
мавры не позволяют отступникам ни покупать, ни иметь никаких судов, за
исключением больших кораблей, предназначенных для корсарства, ибо они
опасаются, что приобретающий судно, особливо если это испанец, приобретает
его не для чего-либо, а единственно для того, чтобы бежать к христиаПнам. Но
он-де выйдет из этогоположения:купитфелюгупополамсодним
мавром-тагарином, предоставив ему равную долю в барышах, и под видом этого
завладеет судном, а за все остальное он, мол, ручается. И хотя мне и моим
товарищам казалось более благоразумным по советумавританкипослать
кого-нибудь за фелюгой на Майорку, однако ж мы не посмели ему перечить из
боязни, что если мы его не послушаемся, то он всех нас выдаст, а если
откроется наш уговор с Зораидой, за которую мы готовы отдать жизнь, то и
жизни нашей придет конец. Того ради положили мы предаться в руки господа
бога и в руки отступника, и в ту же секунду был составлен ответ Зораиде,
гласивший, что мы неуклонно будем исполнять все ее советы, ибо она все так
умно придумала, словно ей это внушила сама Лела Мариам, и что теперь от нее
одной зависит, отложить это предприятие или же немедленно осуществить. При
этом я еще раз дал слово на ней жениться. А на другой день банья на наше
счастье снова опустел, и Зораида в несколько приемов с помощью тростинки и
платка передала нам две тысячи золотых и письмо, в котором было сказано, что
в ближайшую джуму, то есть в пятницу, она переезжает в загородный дом своего
отца и до отъезда передаст нам еще денег и что если этого недостаточно, то
наше дело об этом уведомить, а она передаст нам, сколько мы попросим: у ее
отца столько денег, что он, мол, не обратит внимания, а все ключи у нее в
руках. Мы тот же час вручили отступнику пятьсот эскудо на приобретение
фелюги, а восемьсот эскудо я дал за себя одному валенсийскому купцу, который
тогда находился в Алжире, - он выпросил меня у короля под честное слово,
обещав внести выкуп, как скоро прибудет корабль из Валенсии, а то если б он
тут же внес за меня выкуп, это внушило бы королю подозрение, что выкупные
деньги уже давно находятся в Алжире, а купец из выгоды об этом помалкивает.
Словом сказать, хозяин мой был столь недоверчив, что я не отважился уплатить
ему сразу. В пятницу прелестная Зораида должна была отправиться в загородный
дом, а в четверг она передала нам еще тысячу эскудо, уведомила о завтрашнем
переезде и попросила меня, в случае если меня отпустят, поскорее изучить
местоположение загородного дома, под любым предлогом туда проникнуть и
повидаться с нею. Я в кратких словах ответил ей, что так, мол, и сделаю и
прошу ее поручить нас Леле Мариам и прочитать все те молитвы, коим пленница
ее научила. Затем был внесен выкуп за трех моих товарищей, - сделано это
было для того, чтобы облегчить им выход из острога и чтобы они, видя, что я
выкуплен, а они нет, хотя деньги есть, не возмутились и чтобы дьявол не
подстрекнул их в чем-либо навредить Зораиде. Правда, зная их, я мог этого не
опасаться, и все же не хотелось мне подвергать риску наше предприятие, а
потому я их выкупил тем же самым способом, что и себя, то есть дал денег
купцу, чтобы тот совершенно спокойно и безбоязненно мог взять их на поруки,
однако же нашего заговора и нашей тайны мы ему не открыли, ибо это нам
представлялось опасным.
1 Фратино - то есть Монашек, прозвище итальянского инженера Джакомо
Палеаццо, руководившего при Карле V и Филиппе II укреплениями на Гибралтаре.
Он выступает также как один из персонажей в пьесе Сервантеса "Удалой
испанец".
2 Гасан Ага - правитель Алжира. Принято считать, что Сервантес тут
упоминает Гасана Ага вместо Гасана-паши, который правил в Алжире до 1580 г.,
то есть до освобождения Сервантеса из рабства.
3 ...неким Сааведра... - Речь идет о самом Сервантесе, который пять лет
пробыл в алжирском плену и неоднократно предпринимал попытки к бегству.
4 Аль-Бата - крепость, расположенная в двух милях от Орана.
ГЛАВА XLI,
в коей пленник все еще продолжает свой рассказ
Не прошло и двух недель, как вероотступник уже обзавелся отличной
фелюгой, в которой могло поместиться свыше тридцати человек. А чтобы
обезопасить свое предприятие и чтобы оно имело благовидный предлог, он
вознамерился совершить и в конце концов совершил на ней путешествие в
Сарджел, который находится в тридцати милях от Алжира в сторону Орана и где
идет крупная торговля сушеными фигами. Несколько раз ездил он туда вместе с
тагарином, о котором я уже упоминал. Тагаринами в Берберии называют мавров
арагонских, а гранадских - мудэхарами, в Феццанском же королевстве мудэхаров
называют эльчами, и войско феццанского короля состоит главным образом из
них. Так вот, по пути отступник неизменно становился на якоре в маленькой
бухте, на расстоянии менее двух арбалетных выстрелов от того дома, где нас
ожидала Зораида. Останавливался он, разумеется, умышленно и иной раз вместе
с гребцами-маврами творил здесь салаат, а бывало, в виде упражнения, как бы
в шутку проделывал то, что в скором времени намеревался проделать взаправду,
именно: заходил в дом Зораиды и просил фруктов, и отец Зораиды хотя и не
знал его, а все же не отказывал. Вероотступник мне после говорил, что
сколько ни старался он вступить с Зораидою в переговоры и объявить ей, что
отвезти ее к христианам я поручил ему и что она может быть спокойна и
довольна, это ему так и не удалось, ибо мавританки ни с маврами, ни с
турками обыкновенно не видятся, разве им прикажет отец или муж, тогда как с
христианскими пленниками они позволяют себе общаться и беседовать даже
больше, чем следует. А мне было бы неприятно, если бы он с нею заговорил:
может статься, она встревожилась бы, видя, что ее судьбавруках
вероотступника. Как бы то ни было, господь не захотел, чтобы это благое
желание отступника исполнилось, отступник же, удостоверившись, что он
беспрепятственно может ездить в Сарджел и обратно и бросать якорь где, когда
и как ему заблагорассудится, что его товарищ татарин находится в полном у
него подчинении, а я уже выкуплен, и, следственно, остается лишь подыскать
среди христиан гребцов, сказал мне, чтобы я подумал, кого еще взять с собой
помимо выкупленных, и условился с ними на ближайшую пятницу, ибо на этот
день был назначен наш отъезд. Я подговорил двенадцать испанцев, именно тех,
которые беспрепятственно могли покинуть город, и притомвеликолепных
гребцов, а подыскать столько людей было не так-то легко, ибо двадцать
корсарских судов уже вышли на промысел, забрав всех гребцов, так что я не
нашел бы и этих, когда бы хозяин их не остался на лето в гавани, чтобы
закончить постройку галиота, стоявшего на верфи. И вот этим двенадцати я
сказал только, чтобы в ближайшую пятницу, вечером, они тайком и поодиночке
вышли из города и возле дома Хаджи Мурата меня подождали. Это наставление я
дал каждому из них в отдельности и наказал ничего не говорить другим
христианам, которых они могут встретить, кроме того, что я велел-де ждать
меня здесь. Уладив это, я гораздо охотнее принялся за другое: мне надлежало
дать знать Зораиде, как обстоят дела, чтобы она, получив эти сведения, была
наготове и не испугалась, если мы на нее нападем неожиданно, раньше, чем, по
ее предположениям, фелюга может возвратиться от христиан. Итак, я порешил
идти к ней и попытаться с нею поговорить. И вот накануне моего отъезда я
отправился туда будто бы для сбора трав, и первый, кого я там встретил, был
ее отец: он заговорил со мной на языке, который принят во всей Берберии и
даже в Константинополе у пленных и у мавров, на языке ни мавров, ни
кастильцев, ни какого-либо другого племени, но представляющем собою смешение
всех языков и всем нам понятном, - так вот на этого сорта наречии он и
спросил меня, чего мне надобно в его саду и кто я таков. Я ответил, что я
невольник арнаута Мами {1} (я знал наверное, что арнаут Мами его ближайший
друг) и что ищу я всевозможных трав для салата. Далее он спросил меня,
выкупной я или нет и сколько просит за меня мой хозяин. В то время как мы с
ним разговаривали, прекрасная Зораида, давно уже меня заметившая, вышла из
дому. А как мавританки, повторяю, не стесняются показываться на глаза
христианам и не избегают их, то она почла вполне приличным направиться к
нам. Более того: едва лишь отец увидел, что она медленно направляется к нам,
так сейчас же окликнул ее и велел подойти.
Я не имею довольно слов, чтобы описать дивную красоту и стройность
любезной моей Зораиды, а также изящество и пышность наряда, в каком она
представилась моим глазам, - скажу лишь, что на прекраснейшей ее шее, в ушах
и в волосах у нее жемчуга было больше, нежели волос на голове. На щиколотках
ее ног, по обычаю той страны обнаженных, были надеты две чистейшего золота
каркаджи (так называются по-мавритански ножные кольца илибраслеты),
усыпанные таким количеством бриллиантов, что отец Зораиды, как я узнал от
нее впоследствии, оценивал эти каркаджи в десять тысяч дублонов, и столько
же стоили ее запястья. На ней было много жемчуга, и притом великолепного,
ибо мавританки почитают крупный и мелкий жемчуг предметом наивысшей роскоши
и щегольства, вот почему ни у одного народа нет столько жемчуга, как у
мавров, а про отца Зораиды говорили, что он обладатель не только большого
количества лучшего в Алжире жемчуга, но и более двухсот тысяч испанских
эскудо чистыми деньгами, и что распоряжается ими та,котораяныне
распоряжается мною. Показалась ли она мне прекрасной в этом уборе или нет?
Поглядев, какова она в обносках, оставшихся у нее после всех испытаний, вы
можете судить, какова она была во времена благоденствия. Известно, что у
красоты иных женщин есть свои дни и своя пора, и от какой-нибудь случайности
они дурнеют или хорошеют, и вполне естественно, что душевные потрясения
действуют на них таким образом, что они становятся более или, напротив,
менее красивыми, чаще же всего уродуют их. Словом сказать, тогда она вышла
ко мне вся разубранная и необыкновенно прекрасная, - по крайней мере, мне
показалось, что такой красоты я никогда еще не видал. И, вспомнив в эту
минуту, чем я ей обязан, я невольно подумал, что это божество, сошедшее с
небес на землю ради моего счастья и ради моего спасения. Как скоро она
приблизилась, отец сказал ей на их языке, что я невольник его друга арнаута
Мами и что я пришел набрать трав для салата. Тогда она также приняла участие
в разговоре и на том смешанном языке, о котором я уже упоминал, спросила
меня, дворянин ли я и по какой причине я до сих пор себя не выкупил. Я
ответил, что я уже выкуплен и что по цене можно судить, как дорожил мною
хозяин: я принужден был уплатить ему за себя тысячу пятьсот султанов {2}. На
это она мне сказала:
"Если б ты был невольником моего отца и ему давали за тебя вдвое больше
- право, я уговорила бы его не соглашаться: вы, христиане, лжете на каждом
шагу, вы прикидываетесь бедняками и обманываете мавров".
"Может, иной раз так и бывает, сеньора, - заметил я, - однако ж я с
моим хозяином поступил по совести, и так я всегда поступал и буду поступать
с кем бы то ни было".
"А когда ты уезжаешь?" - спросила Зораида.
"Думаю, завтра, - отвечал я, - завтра снимется с якоря французское
судно, и я рассчитываю уехать на нем".
"А не лучше ли, - возразила Зораида, - подождать испанские суда и
уехать с ними? Ведь французы вам не друзья".
"Нет, - отвечал я, - если бы вести об испанском судне оказались
неложными, то я бы, конечно, его подождал, но вернее всего я уеду завтра,
ибо так сильно во мне желание возвратиться на родину и увидеть милых моему
сердцу людей, что я не стану откладывать свой отъезд до другого раза, хотя
бы потом мне представился более удобный случай".
"Верно, ты оставил на родине жену, - заметила Зораида, - и теперь
мечтаешь свидеться с нею?"
"Нет, я не женат, - отвечал я, - но я дал слово жениться, как скоро
приеду на родину".
"И она красива - та, с которой ты связан словом?" - спросила Зораида.
"Чтобы воздать должное ее красоте, - отвечал я, - я могу сказать
только, что она очень похожа на тебя".
Тут отец Зораиды засмеялся довольным смехом и сказал:
"Клянусь аллахом, христианин, уж верно, она очень красива, коли походит
на мою дочь: ведь моя дочь - первая красавица во всем королевстве. Не
веришь, так приглядись к ней, и ты увидишь, что я говорю правду".
В течение почти всего этого разговора отец Зораиды, как наиболее в
разных языках сведущий, служил нам переводчиком, ибо хотя она и говорила на
том ублюдочном языке, который, как я уже сказал, в тех краях принят, а все
же изъяснялась более знаками, нежели словами. Мы еще не кончили беседовать,
как вдруг прибежал мавр и громко крикнул, что четыре турка перелезли через
забор в сад и рвут еще неспелые плоды. Старик испугался, и Зораида также, и
это был страх вполне естественный, обычный страх мавров, находящихся под
пятою турок, ибо те, в особенности же турецкие солдаты, ведут себя нагло,
помыкают ими и поступают с ними хуже, нежели с рабами. Итак, вот что сказал
Зораиде отец:
"Дочь моя! Ступай домой и запрись, а я пойду поговорю с этими собаками,
ты же, христианин, набери трав - и счастливого тебе пути, и да поможет тебе
аллах благополучно возвратиться на родину".
Я поклонился ему, а он пошел к туркам, оставив меня вдвоем с Зораидой,
Зораида же сделала вид, что идет домой, как приказал отец, но едва лишь он
скрылся за деревьями, как она вернулась ко мне и со слезами на глазах
молвила:
"Тамши, христианин, тамши?" (Что означает: "Ты уезжаешь, христианин, ты
уезжаешь?")
Я же ответил ей:
"Да, сеньора, но без тебя - ни за что. Жди меня в ближайшую джуму {3} и
не пугайся, когда нас увидишь. Мы непременно уедем к христианам".
Я все растолковал ей так, что ничего неясного во всей нашей беседе для
нее не осталось, и, обвив мне шею рукой, она неверными шагами направилась к
дому, и это чуть было не кончилось для нас дурно, когда бы небо не
распорядилось иначе, а именно: идем мы с нею, как я уже сказал, обнявшись, а
ее отец прогнал турок, возвращается, смотрит - мы тут с нею прогуливаемся, и
мы тоже видим, что он на нас смотрит, однако же находчивая и сообразительная
Зораида не отняла руки, - напротив того, она еще теснее прижалась ко мне,
склонила голову ко мне на грудь и чуть согнула колени, ясно и определенно
давая этим понять, что ей нехорошо, а я всем своим видом показываю, что,
мол, вынужден ее поддержать. Отец подбежал к нам и, видя, в каком состоянии
дочь, спросил, что с нею, и, не получив ответа, сказал:
"Вне всякого сомнения, она испугалась набега этих собак, и ей стало
дурно".
Тут он отторг ее от моей груди и прижал к своей, а она вздохнула и,
приоткрыв еще влажные от слез глаза, молвила:
"Амши, христианин, амши!" ("Уходи, христианин, уходи!")
Отец же ей на это сказал:
"Христианину незачем уходить, дочка, он тебе ничего дурного не сделал,
а турки ушли. Не бойся, - право же, тебе нечего бояться: ведь я тебе сказал,
что турок я попросил подобру-поздорову убраться".
"Именно они ее и испугали, как вы сами изволили заметить, сеньор, -
сказал я, - но коли она велит мне уйти, то я не стану ей докучать. Счастливо
вам оставаться. Когда понадобится, я, если позволите, опять приду к вам в
сад за травами для салата, - хозяин мой говорит, что таких хороших трав ни в
одном саду нет".
"Можешь приходить, когда тебе вздумается, - сказал Хаджи Мурат, - моя
дочь сказала так не потому, чтобы ей было неприятно видеть тебя или же еще
кого-нибудь из христиан, - это она туркам хотела сказать: уходите, а сказала
тебе, а быть может, она подразумевала, что тебе пора идти за травами".
Тут я с ними обоими простился. Зораида, у которой, должно думать, душа
разрывалась, пошла с отцом, а я под видом сбора трав не спеша, как мне
только хотелось, обошел весь сад: высмотрел все входы и выходы, проверил,
сколь крепки засовы и что может способствовать успеху нашего предприятия.
Затем я дал подробный отчет обо всем отступнику и моим товарищам и уже не
чаял, как дождаться минуты, когда можно будет беспрепятственно упиваться тем
счастьем, которое в лице прекрасной и чудной Зораиды судьба мне послала.
Время шло, и наконец настал долгожданный день и час, и, следуя плану и
замыслу, который был нами одобрен лишь по зрелом размышлении и после долгого
и многократного обсуждения, мы достигли желанной цели: на другой день после
моего разговора с Зораидой в саду, а именно в пятницу, вероотступник, чуть
только смерклось, бросил якорь почти против самого дома прекраснейшей
Зораиды.
Христиане, коим предстояло грести, уже предуведомленные, попрятались в
разных местах неподалеку от дома. Они ждали меня с радостным нетерпением, их
подмывало напасть на фелюгу, до которой от них было рукой подать: ведь они
ничего не знали о нашем уговоре с отступником, - они полагали, что им
придется своими руками завоевать себе свободу и перебить всех находящихся в
фелюге мавров. И вот, как скоро я с моими товарищами здесь появился, они,
завидев нас, выбежали навстречу. Городские ворота в этовремяуже
закрывались, и на берегу не было ни души. Тут все мы стали думать, что
лучше: идти прямо к Зораиде или же захватить врасплох мавров-мореходов,
сидевших на веслах. И мы все еще раздумывали, когда к нам подошел отступник
и спросил, отчего мы медлим: пора, мол, мавры в фелюге ничегоне
подозревают, а многие уже спят. Мы поделились с ним своими сомнениями, он же
на это сказал, что самое важное - захватить сначала фелюгу, тем более что
сделать это чрезвычайно легко и что тут нет никакого риска, а потом,
дескать, пойдем к Зораиде. Мы с ним согласились и, не задерживаясь более,
под его предводительством двинулись к фелюге, - он первый прыгнул в нее и,
выхватив саблю, крикнул по-мавритански:
"Ни с места, иначе вам всем конец!"
В это время почти все христиане были уже на борту. Слова арраиса {4}
напугали малодушных мавров, и, так и не взявшись за оружие, которого,
впрочем, почти ни у кого из них не было, они молча дали христианам себя
связать, христиане же, пригрозив маврам, что, только посмей они пикнуть, их
тут же всех перережут, связали их с поспешностью чрезвычайною. После этого
половина христиан осталась сторожить мавров, прочие под предводительством
того же самого отступника направились к дому Хаджи Мурата и уже хотели было
ломать ворота, как вдруг по счастливой случайности они отворились сами, да
так легко, точно не были заперты. И вот, в полной тишине и молчании,
оставшись незамеченными, приблизились мы к самому дому.
Прелестнейшая Зораида ждала нас у окна и, заслышав шаги, спросила
вполголоса, не низарани {5} ли мы, то есть не христиане ли. Я отвечал
утвердительно и попросил спуститься к нам. Узнав меня, она ужене
колебалась, - ни слова не говоря, мгновенно спустилась вниз, отперла дверь и
предстала пред нами столь прекрасною и в таком богатом уборе, что я не
берусь ее описать. Увидев ее, я сейчас же схватил ее руку и стал целовать,
за мною отступник и два моих товарища, да и остальные последовали нашему
примеру, - правда, они не были посвящены в нашу тайну, но им было понятно
одно - что мы ее благодарим и почитаем нашею избавительницею. Отступник
спросил ее по-мавритански, дома ли ее отец. Она ответила, что дома и что он
спит.
"Что ж, придется разбудить его и увезти с собою, - объявил отступник, -
а также все ценное, что есть в этом великолепном доме".
"Нет, - сказала она, - моего отца никак нельзя трогать, а все ценное,
что есть в нашем доме, я беру с собой, и этого вполне довольно, чтобы
обогатить и удовлетворить вас всех: погодите, увидите сами".
И тут она, сказав, что сейчас вернется и чтобы мы не двигались и не
шумели, вошла в дом. Я спросил отступника, о чем он с ней говорил, и он
ответил на мой вопрос, тогда я ему сказал, что ни в чем не должно нарушать
волю Зораиды, а Зораида между тем уже возвращалась с ларцом, полным золотых,
коих было так много, что она еле его несла. Нужно же было случиться так,
чтобы в это самое время проснулся отец Зораиды и услышал доносившийся из
сада шум. И, высунувшись в окно, он тотчас узнал, что это христиане, и
громко и дико закричал по-арабски: "Христиане, христиане! Воры, воры!" Крики
эти повергли нас в превеликое смятение и трепет, однако же отступник,
представив себе, какая грозит нам опасность, и решив, что необходимо с этим
покончить, прежде нежели в доменачнетсяпереполох,свеличайшею
поспешностью бросился к Хаджи Мурату, а за ним кое-кто из нас, я же не
решился оставить Зораиду, которая почти замертво упала в мои объятия. Словом
сказать, те, что поднялись по лестнице, выказали такое проворство, что
мгновение спустя они уже вели Хаджи Мурата со связанными за спиной руками и
с платком во рту, чтобы он не мог выговорить ни слова, и они еще грозили
ему, что одно, мол, слово - и прощайся с жизнью. Зораида закрыла лицо
руками, чтобы не смотреть на отца, отец же ее, не подозревавший, что она по
своей доброй воле предалась в наши руки, пришел в ужас. Однако мы могли
надеяться теперь только на свои ноги, а потому быстрым и торопливым шагом
двинулись к фелюге, где нас с нетерпением ждали, ибо уже начинали бояться,
не случилось ли с нами недоброе.
Еще не было двух часов ночи, а мы все уже собрались в фелюге, и тут мы
развязали отцу Зораиды руки и вынули у него изо рта платок, однако отступник
еще раз повторил, что если он скажет хоть слово, то его убьют. Он же, как
скоро увидел здесь свою дочь, начал тяжко вздыхать, особливо когда заметил,
что я сжимаю ее в объятиях, а она не противится, не ропщет и не уклоняется,
- что она спокойна. И все же он молчал, боясь, что мы приведем страшную
угрозу отступника в исполнение. Между тем Зораида, видя, что она уже в
фелюге и что мы собираемся отчаливать, а ее отец и прочие мавры связаны,
попросила отступника передать мне, чтобы я сделал ей милость: отпустил
мавров и освободил ее отца, ибо легче-де ей броситься в море, нежели видеть
пред собою отца, который так горячо ее любит и которого из-за нее везут в
плен. Отступник мне это передал, и я ответил согласием, но он возразил, что
это не дело, ибо если их отпустить, то они кликнут клич и поднимут на ноги
весь город, и тогда в погоню за фелюгой снарядят корветы, и нам и на суше и
на море все пути к спасению будут отрезаны, - единственно, что можно было,
по его мнению, сделать, это выпустить их, как скоро мы очутимся на
христианской земле. На том мы и порешили, и Зораида, которой объяснили,
почему мы не можем сей же час исполнить ее просьбу, объяснениями этими
удовольствовалась. И вот могучие наши гребцы в безмолвном восторге и с
радостною живостью взялись за весла, и, всецело поручив себя воле божией, мы
легли на курс Майоркских островов, ибо то была ближайшая к нам христианская
земля. Но тут подул северный ветер, море стало неспокойным, и держать курс
прямо на Майорку оказалось невозможным - пришлось идти в виду берега, держа
курс на Оран, что было весьма огорчительно, ибо нас могли заметить из
Сарджела, гавани, расположенной на том же побережье, что и Алжир, в
шестидесяти милях от него. А еще боялись мы повстречать в этих водах один из
тех галиотов, которые обыкновенно возвращаются с грузом товаров из Тетуана.
Впрочем, каждый из нас и все мы, вместе взятые, склонны были думать, что
коли повстречается нам галиот с товаром, если только это не корсарский
галиот, то мы не только не погибнем, но завладеем судном и уже с меньшим для
себя риском сможем окончить наше путешествие. Зораида как опустила голову
мне на руки, так, дабы не видеть отца, во все время плавания и не поднимала
ее, и я слышал, как она молила о помощи Лелу Мариам.
Мы прошли добрых тридцать миль, когда наконец занялась заря, при свете
которой мы обнаружили, что находимся на расстоянии трех аркебузных выстрелов
от берега, берег же в этот час был пустынен, никто не мог нас заметить, но
со всем тем мы дружными усилиями вывели судно в море, которое к тому времени
утихло, а пройдя в открытом море около двух миль, мы предложили грести
посменно, чтобы гребцы имели возможность перекусить, в провианте же у нас
недостатка не было; гребцы, однако ж, объявили, что сейчас не время
отдыхать, - пусть, мол, покормят их те, кто не гребет, они же ни за что не
выпустят весел из рук. Так мы и сделали, и в это самое время подул пассатный
ветер, вследствие чего мы принуждены были, оставив весла, поднять паруса и
взять курс на Оран, ибо идти куда-либо еще не было никакой возможности. Все
это было совершено с поспешностью чрезвычайною, и под парусами мы стали
делать более восьми миль в час, не опасаясь уже ничего, кроме встречи с
корсарскими судами. Маврам-гребцам мы дали поесть, а отступник утешил их,
сказав, что они не пленники - что их отпустят при первом случае. То же самое
было объявлено отцу Зораиды, и он на это сказал:
"Чему угодно я готов, христиане, поверить, и чего угодно мог ожидать от
вашей доброты и от вашего великодушия, но чтобы вы меня освободили, - нет, я
не так прост, как вы полагаете. Вы не стали бы с такой для себя опасностью
лишать меня свободы для того, чтобы теперь столь великодушно мне ее
возвратить, особливо зная, кто я таков и сколь великий выкуп можете вы за
меня получить. Если же вы соизволите назначить сумму выкупа, то я не
колеблясь отдам вам все, что вы ни потребуете за меня самого и за несчастную
дочь мою, или же за нее одну, ибо она есть большая и лучшая часть моей
души".
Тут он горько заплакал, так что все мы прониклись к нему жалостью, а
Зораида невольно на него взглянула и, уверившись, что он плачет, до того
растрогалась, что вскочила с моих колен и бросилась его обнимать, и тут они
оба, прижавшись друг к другу лицом, столь жалобный подняли плач, что многие
из присутствовавших начали им вторить. Однако ж, увидев на ней праздничный
наряд и множество драгоценных камней, отец сказал ей на их языке:
"Что это значит, дочь моя? Вечор, перед тем как случиться ужасному
этому несчастью, на тебе было простое домашнее платье, - между тем у тебя не
было времени переодеться, и ты не получила никакой радостной вести, ради
которой следовало бы наряжаться и прихорашиваться, и вдруг сегодня я вижу,
что на тебе лучшее из платьев, какое я только знаю и какое я только мог тебе
подарить, когда судьба была еще к нам благосклонна. Отвечай же, ибо это
приводит меня в еще большее изумление и недоумение, нежели свалившееся на
меня несчастье".
Все, что мавр говорил своей дочери, нам переводил отступник, а она не
отвечала ни слова. Когда же мавр увидел у борта ларец, в котором Зораида
хранила свои драгоценности, - а он был уверен, что Зораида оставила его в
Алжире и не взяла с собой в загородный дом, - то удивление его возросло, и
он спросил, каким образом ларец попал к нам в руки и что в нем спрятано.
Отступник же, не дожидаясь ответа Зораиды, ответил за нее:
"Не трудитесь, сеньор, задавать дочери вашей Зораиде столько вопросов,
- я отвечу сразу на все. Итак, да будет вам известно, что она христианка и
что это она распилила наши цепи и вывела нас на свободу. Она едет с нами по
своей доброй воле, и я уверен, что она счастлива и что у нее теперь такое
чувство, точно из мрака вознесли ее к свету, из смерти к жизни, из мук к
блаженству".
"Он правду говорит, дочь моя?" - спросил мавр.
"Да", - отвечала Зораида.
"Так, значит, ты христианка, - продолжал старик, - так, значит, ты
предала отца в руки врагов?"
На это ему Зораида ответила так:
"Да, я христианка, это правда, но я тебя не предавала, - все помыслы
мои были устремлены не к тому, чтобы тебя покинуть или же причинить тебе
зло, но единственно к собственному моему благу".
"Какое же это благо, дочь моя?"
"Об этом ты спроси Лелу Мариам, - отвечала Зораида, - она лучше меня
сумеет тебе объяснить".
Стоило мавру это услышать, и он с невероятною быстротою бросился вниз
головой в море и, без сомнения, утонул бы, если б из-за длинного и
неудобного своего одеяния некоторое время не продержался на поверхности.
Зораида стала кричать, чтобы мы его спасли, и мы поспешили ему на помощь и,
ухватив за альмалафу, втащили его, полумертвого, лишившегося чувств, в
фелюгу. Зораида же, отягченная печалью, начала по нем, как по покойнике,
горько и жалобно плакать. Мы положили его на живот, изо рта у него полилась
вода, и спустя два часа он пришел в себя, а тем временем ветер переменил
направление, и нас понесло к берегу, так что, дабы нашу фелюгу не выбросило
на сушу, пришлось налечь на весла. Однако ж по счастливой случайности нас
пригнало в бухту, которая находится за небольшим мысом, или же косою, и
которую мавры называют Кава Румия {6}, что на нашем языке означает
блудница-христианка, ибо у них существует предание, что здесь погребена
Кава, из-за которой погибла Испания, кава же на их языке означает блудница,
а румия - христианка, и когда нужда заставляет их в этой бухте становиться
на якоре, то они почитают это за дурное предзнаменование и без крайней нужды
на якоре здесь не становятся; для нас же это был не вертеп блудницы, но
тихое и спасительное пристанище, ибо море все еще волновалось. Мы выслали на
берег дозор, а между тем сами ни на секунду не выпускали весел из рук;
отступник накормил нас из своих запасов, а затем мы стали горячо молиться
богу и царице небесной и просить их о том, чтобы они были помощниками нашими
и покровителями и чтобыстолбсчастливоначатоеделоувенчалось
благополучным концом. Зораида снова стала умолять нас высадить на берег ее
отца и всех связанных мавров, ибо у нее не было сил смотреть на связанного
отца и плененных соотечественников, при виде коихнежнаяеедуша
содрогалась. Мы обещали отпустить их перед самым отплытием, ибо высадить их
в этом безлюдном месте не представляло для нас опасности. Молитвы наши были
отнюдь не напрасны, и небо услышало нас: на наше счастье ветер упал, отчего
море снова утихло, как бы призывая нас безбоязненно продолжать путешествие.
По сему обстоятельству мы развязали мавров и, к вящему их удивлению, одного
за другим высадили на берег. Когда же мы стали высаживать отца Зораиды,
который был теперь уже в твердой памяти, он сказал:
"Как вы думаете, христиане, почемуэтатварьрадуетсямоему
освобождению? Думаете, из жалости ко мне? Разумеется,чтонет,-
просто-напросто мое присутствие мешает ей привести в исполнение низкий ее
замысел. Не думайте также, что она пожелала оставить свою веру, убедившись в
преимуществе вашей, - просто-напросто она узнала, что развратникам у вас
вольнее живется, нежели у нас".
И, обратясь к Зораиде, меж тем как я и еще один христианин держали его
за руки, дабы он снова не решился на какой-либо отчаянный шаг, воскликнул:
"О беспутная девка, о дитя неразумное! Почто отдалась ты во власть этих
псов, исконных врагов наших! Да будет проклят тот час, когда я тебя породил,
и да будут прокляты веселья и приятности, в коих я взрастил тебя!"
Видя, что он не собирается скоро умолкнуть, я поспешил высадить его на
берег, но он и там продолжал громко сетовать и проклинать и просил Магомета
умолить аллаха истребить нас, уничтожить и умертвить. Когда же мы снова
пошли под парусами, до нас перестали долетать его слова, но зато мы видели
его поступки, каковые заключались в том, что он хватал себя за бороду, рвал
на себе волосы и катался по земле, однако ж ему потом удалось возвысить
голос, и мы услышали, что он говорил:
"Воротись, возлюбленная дочь моя, воротись ко мне, я тебе все прощу!
Отдай этим людям деньги, - все равно теперь это уже их достояние, - и приди
утешить скорбящего твоего отца, который расстанется с жизнью на этом
пустынном бреге, если ты расстанешься с ним".
Зораида все это слышала, она страдала и плакала и наконец ответила ему
так:
"Я стала христианкой по милости Лелы Мариам, - да будет же угодно
аллаху, отец мой, чтобы она утешила тебя в твоем горе. Аллах видит, я не
могла поступить иначе, христиане не склоняли на то моей воли: ведь если бы
даже я порешила остаться дома и не ехать с ними, то это было бы свыше моих
сил, - так жаждала моя душа сделать то, что мне столь добрым представляется
делом, вам же, возлюбленный отец мой, столь злым".
Когда она это говорила, отец уже не слышал ее, а мы не видели его, и
тут я стал утешать Зораиду, и все мы были теперь поглощены мыслью о
путешествии нашем, которое облегчал попутный ветер, так что мы уже были
уверены, что на рассвете следующего дня увидим берега Испании. Однако же
счастье так просто почти никогда не приходит и безоблачным не бывает, вместе
с ним или же следом за ним непременно приходит несчастье, которое спугивает
и омрачает его, и вот - то ли так угодно было судьбе, то ли подействовали
проклятья, которые посылал своей дочери мавр: ведь каковы бы ни были
отцовские проклятья, их всегда должно страшиться, - словом, часа в три ночи,
когда, развернув паруса и сложив весла, ибо благодаря попутному ветру
необходимость в гребле отпала, шли мы в открытом море, то при ярком свете
луны мы увидели, что нам наперерез, держа руль к ветру, идет корабль с
развернутыми четырехугольными парусами {7}. И шел он на таком близком от нас
расстоянии, что, боясь наскочить на него, мы принуждены были убрать паруса,
а там, чтобы пропустить нас, изо всех сил налегли на руль. С палубы
встречного судна нас окликнули и спросили, кто мы такие и откуда и куда
идем, но как вопросы свои они задавали на языке французском, то отступник
сказал:
"Не отвечайте ни слова. Без сомнения, это французские корсары, от них
пощады не жди".
После такого предостережения мы рассудили за благо молчать. Мы прошли
немного вперед, и встречный корабль остался у нас с подветренной стороны,
как вдруг раз за разом грянули два орудийных выстрела, и, должно полагать,
то были цепные ядра {8}, ибо первое ядро срезало половину нашей мачты, и
мачта вместе с парусом упала в воду, а ядро, выпущенное следом за ним из
другого орудия, попало в середину нашей фелюги и пробило ее насквозь,
никакого другого ущерба, однако ж, не причинив. Мы же, видя, что идем ко
дну, начали громко взывать о помощи и просить вражеское судно спасти нас,
ибо мы, дескать, тонем. Тогда они убрали паруса и спустили на воду шлюпку, и
туда вошли человек двенадцать отлично вооруженных французов с аркебузами и
зажженными фитилями и приблизились к нам. Видя, что нас немного и что фелюга
идет ко дну, они нас подобрали, объявив при этом, что все это произошло
потому, что мы были так невежливы и ничего им не ответили. Отступник схватил
ларец с драгоценностями Зораиды и незаметно бросил его в море. Коротко
говоря, все мы попали к французам, и те, расспросив нас обо всем, что им
хотелось знать, как злейшие наши враги ограбили нас дочиста - у Зораиды они
отняли даже каркаджи, которые были у нее на ногах. Но меня не столь огорчало
то огорчение, какое они этим доставили Зораиде, сколь горько мне было
думать, что, отняв у нее богатейшие и редкостнейшие сокровища, они отнимут у
нее сокровище иное, коему нет цены и коим она сама особенно дорожила. Однако
ж все помыслы этих людей вращаются вокруг наживы, алчность их ненасытима, и
доходила она тогда до того, что они и невольничьи наши одежды отняли бы у
нас, если б только это было им на что-нибудь нужно. И они уже склонялись к
тому, чтобы завязать нас всех в парус и бросить в море, ибо они намеревались
торговать в испанских гаванях, выдавая себя за бретонцев, и если б они
оставили нас в живых, то грабеж был бы раскрыт и они подверглись бы
наказанию, однако ж капитан, тот самый, который ограбил любезную мою
Зораиду, сказал, что с него этой добычи довольно и что ни в какие испанские
гавани он заходить не намерен, а хочет пройти Гибралтарский пролив ночью,
или уж как там придется, и направиться в Ла Рошель, откуда они и вышли на
разбой. Того ради порешили они дать нам со своего корабля шлюпку и наделить
нас всем необходимым для остававшегося нам недолгого пути, что они на другой
день и сделали - уже в виду берегов Испании, при виде коих мы позабыли все
горести наши и бедствия, как будто бы с нами ничего не случилось - так
велика радость обретения утраченной свободы.
Было, наверное, около полудня, когда нас посадили в шлюпку и дали нам
два бочонка с водой и немного сухарей. Когда же в лодку спускалась
прелестнейшая Зораида, капитан, внезапным состраданием движимый, вручил ей
сорок золотых и не позволил морякам снять с нее те самые одежды, в коих вы
ее сейчас видите. Мы сели в шлюпку и, стараясь показать французам, что мы не
только на них не в обиде, но, напротив того, признательны им, поблагодарили
их за ту милость, какую они нам сделали. Они удалились, держа курс на
Гибралтарский пролив, а нашею путеводною звездою была земля, видневшаяся
впереди, и мы столь усердно начали грести, что на закате были уже совсем
близко от берега и, по нашим расчетам, вполне могли высадитьсядо
наступления ночи. Но луна все не показывалась, небо было темное, местность
же эта была нам незнакома, а потому мы почли небезопасным сей же час
высаживаться на берег, хотя многие держались противоположного мнения и
утверждали, что нам должно пристать к берегу, пусть даже к скалистому и
безлюдному, и таким образом рассеять вполне естественный страх наш перед
судами тетуанских корсаров, которые ночуют в Берберии, а зарю обыкновенно
встречают уже у берегов Испании и, захватив добычу, возвращаются к себе
домой. В конце концов восторжествовали те, что советовали не спеша подойти к
берегу и, если море будет спокойно, высадиться где придется. Так мы и
сделали и незадолго до полуночи приблизились к подошве громадной и крутой
горы, возвышавшейся не на самом берегу, так что между нею и морем оставалось
небольшое пространство, на котором вполне удобно было высаживаться. Шлюпка
врезалась в песок, мы сошли на берег, облобызали землю и со слезами
несказанной радости и счастья возблагодарили господа бога нашегоза
неизреченную его милость. Вытащив шлюпку на берег и забрав припасы, мы стали
взбираться на гору, но и поднявшись на большую высоту, мы все не могли унять
волнение и не смели верить, что под нами земля христиан.
Мы не чаяли, как дождаться рассвета. Наконец поднялись на вершину горы
и стали смотреть, не видно ли отсюда какого-нибудь селения или пастушьей
хижины, однако ж, куда ни обращали мы взор, ни людей, ни селений, ни троп,
ни дорог не было видно. Со всем тем порешили мы идти дальше, ибо, думалось
нам, не может быть, чтобы вскоре нам кто-нибудь не повстречался и не сказал,
где мы находимся. Меня же особенно мучило то, что Зораида шла через эти
дебри пешком, - надобно сказать, что я попробовал посадить ее к себе на
плечи, но ее больше утомляло мое утомление, нежели мог ей дать отдохновения
ее отдых, и потому она не захотела более меня обременять, - всю дорогу она,
держа меня за руку, безропотно шла сама и даже казалась веселою. И вот,
когда мы прошли около четверти мили, до слуха нашего долетелзвон
колокольчика - это был явный знак того, что поблизости пасется стадо. И,
внимательно оглядевшись, не видать ли кого-нибудь, заприметили мы юного
пастуха: безмятежный и беззаботный, он, сидя под дубом, вырезывал ножом
палочку. Мы окликнули его, - он вскинул голову, мигом вскочил, и, как мы
узнали потом, первые, кто представился его глазам, были отступник и Зораида
в мавританских одеждах, и тут он, вообразив, что все берберийские мавры идут
на него, стремглав пустился в лес, крича во всю мочь:
"Мавры, мавры на нашей земле! Мавры, мавры! К оружию, к оружию!"
Крики эти смутили нас, и мы не знали, как быть. Приняв, однако ж, в
рассуждение, что крики пастуха поднимут на ноги местных жителей и что конная
береговая охрана {9} мгновенно примчится узнать, в чем дело, мы уговорились,
что отступник снимет с себя турецкое платье и наденет невольничий йелек, то
есть куртку, которую один из нас, сам оставшись в одной сорочке, тут же ему
и уступил. Итак, положившись на волю божию, пошли мы в ту сторону, куда
побежал пастух, и все время ждали нападения береговой охраны. И предчувствие
не обмануло нас, ибо не прошло и двух часов, едва успели мы выбраться из
дебрей на равнину, как показалось около полусотни всадников, с необычайною
быстротою летевших прямо на нас, и, увидев их, мы остановились в ожидании.
Но когда они подскакали и вместо мавров, за которыми они гнались, увидели
перед собою нищих христиан, то смутились, и один из них спросил, не мы ли
явились причиной того, что некий пастух взывал к оружию.
"Да", - отвечал я и только было хотел рассказать, что со мною сталось,
откуда мы и кто мы такие, как один из христиан, наших спутников, узнал
всадника, который нас допрашивал, и, перебив меня, воскликнул:
"Прославим господа, сеньоры, за это великое счастье! Если я не
ошибаюсь, мы ступаем по земле Велес Малаги, и если годы плена не ослабили
мою память, то вы, сеньор, - вы, что спрашиваете, кто мы такие, - Педро де
Бустаманте, мой дядя".
Только пленный христианин успел это вымолвить, как всадник спрыгнул с
коня и, обняв юношу, воскликнул:
"Милый мой, любезный мой племянник, я тебя узнаю! Ведь я уже оплакивал
твою кончину, и я, и моя сестра, твоя мать, и все твои сродники, которые еще
остались в живых, - видно, богу было угодно продлить им жизнь, дабы они на
тебя порадовались. Мы знали, что ты в Алжире, и по одежде твоей и спутников
твоих я догадываюсь, что вы чудом вырвались из плена".
"То правда, - подтвердил юноша, - и у нас еще будет время рассказать
вам обо всем".
Другие всадники, уразумев, что мы пленные христиане,немедленно
спешились и предложили нам своих коней, чтобы доставить нас в город Велес
Малагу, находившийся в полутора милях отсюда. Некоторые из них, узнав, что
мы оставили шлюпку, вознамерились переправить ее в город, другие посадили
нас на своих коней, а Зораиду посадил к себе дядя нашего спутника. Один из
всадников нарочно поехал вперед, чтобы известить жителей о нашем возвращении
из плена, и весь город высыпал нам навстречу. Но не пленники, вырвавшиеся на
свободу, и не пленные мавры привели в изумление горожан, ибо для жителей
прибрежных селений это привычное зрелище, - их изумила красота Зораиды,
которая именно в эту минуту и в это мгновение была особенно хороша, чему
способствовали как дорожная усталость, так и радость при одной мысли, что
она находится у христиан, в полнейшей притом безопасности, и оттого на щеках
ее заиграл столь яркий румянец, что я осмеливаюсь утверждать, если только
любовь моя в тот миг меня не ослепляла, что более прекрасного создания нет в
целом свете, - по крайней мере, я такого не видел.
Мы пошли прямо в церковь возблагодарить бога за ниспосланную нам
милость, и Зораида, войдя в храм, сказала, что здесь есть лики, напоминающие
Лелу Мариам. Мы сказали Зораиде, что это и есть ее изображение, а отступник
постарался ей объяснить, что они обозначают и почему она должна чтить их,
как если бы каждое из них представляло собою подлинный лик той самой Лелы
Мариам, которая с нею беседовала. Зораида, будучи девушкою понятливою и
одаренною умом живым и ясным, мгновенно постигла все, что ей об этих
изображениях было сказано. Затем нас всех разместили по разным домам,
отступника же, Зораиду и меня наш бывший товарищ по несчастью повел в дом к
своим родителям, людям довольно зажиточным, и те приняли нас не менее
радушно, чем собственного сына.
Шесть дней пробыли мы в Велесе, а затем отступник, наведя необходимые
справки, поехал в город Гранаду, чтобы там при посредстве священной
инквизиции возвратиться в лоно святой церкви {10}, другие освобожденные
христиане отправились кто куда, остались лишь мы с Зораидой, и на те деньги,
которые француз из любезности ей вручил, я купил осла, и на нем она сюда и
приехала, я же до сей поры был для нее отцом и слугою, но не супругом, и
едем мы с нею узнать, жив ли мой отец и кто из моих братьев оказался
удачливее меня, хотя, впрочем, я полагаю, что, послав мне такую спутницу
жизни, как Зораида, небо не могло уготовать мне лучшего жребия. Стойкость, с
какою Зораида переносит лишения, которые влечет за собою нужда, а также
страстное ее желание стать христианкою восхищают меня и побуждают служить ей
до последнего моего издыхания. И все же радость, какую я испытываю при мысли
о том, что я принадлежу ей, а она мне, омрачена и отравлена, ибо я не знаю,
найдется ли на моей родине уголок, где бы можно было нам с ней поселиться, -
может статься, время и смерть явились причиною таких перемен в делах и в
самой жизни моего отца и братьев, что никто меня там и не узнает.
Вот, сеньоры, и вся моя история, - судить же о том, насколько она
занимательна и необычна, предоставляется вашему просвещенному мнений. Я, со
своей стороны, скажу лишь, что мне хотелось быть еще более кратким, хотя,
впрочем, я и так уж из боязни наскучить вам опустил кое-какие подробности.
1 Арнаут Мами - начальник пиратов, захвативший галеру "Эль Соль"
("Солнце"), на которой Сервантес и его брат Родриго возвращались в 1575 г. в
Испанию. Арнаутами турки называли албанцев.
2 Султан - название турецкой золотой монеты стоимостью 125 асперов
(аспер - восьмая часть реала).
3 Джума - день отдыха у арабов.
4 Арраис (араб.) - начальник над гребцами.
5 Низарани - то есть Назарей, христианин (по Назарету - городу, где
родился Иисус Христос).
6 Кава Румия - мыс Альбатель.
7 Четырехугольные паруса, или прямые паруса-квадратныеили
прямоугольные полотнища, растягиваемые на поперечных бревнах,которые
подвешивались к мачтам за середину.
8 Цепные ядра - два ядра, скрепленные небольшой цепью.
9 Конная береговая охрана - специально организованная для охраны
побережья Испании от нападения корсаров легкая кавалерия. Наблюдатели на
особых вышках следили за появлявшимися у берегов судами и сигнализировали об
опасности, зажигая костры.
10 ...при посредстве священной инквизиции возвратиться в лоно святой
церкви... - Процедура, установленная инквизицией для возвращавшихся в "лоно
церкви" вероотступников, побывавших у турок, была весьмаупрощенной.
Инквизиция, жестоко расправлявшаяся со всякого рода "еретиками", меньше
опасалась турецких шпионов, чем проникновения нежелательных идей с Запада.
ГЛАВА XLII,
повествующая о том, что еще случилось на постоялом дворе, и о многих
других достойных внимания вещах
Пленник, сказавши это, умолк, и тогда дон Фернандо обратился к нему с
такими словами:
- Поистине, сеньор капитан, форма, в которую вы облекли рассказ о
необычайных своих приключениях, не уступает новизне и необычности самого
предмета. Все здесь странно, своеобразно, полно неожиданностей, которые
изумляют и потрясают слушателей. И такое удовольствие доставили вы нам своим
рассказом, что хотя бы даже нас застала заря, мы охотно послушали бы еще
раз.
И тут дон Фернандо и все присутствовавшие с такою благожелательностью и
горячностью стали предлагать ему свои услуги, что эта их сердечность тронула
капитана. Дон Фернандо, в частности, объявил, что если тот пожелает
отправиться с ним, то он устроит так, что крестным отцом Зораиды будет его
брат, маркиз, а он, со своей стороны, наделит капитана всем необходимым для
того, чтобы тот мог возвратиться на родину с честью и со средствами, особе
его подобающими. Пленник в наипочтительнейших выражениях изъявил свою
признательность, но от всех этих любезных предложений отказался.
Между тем настала ночь, и уже в полной темноте к постоялому двору
подъехала карета в сопровождении нескольких верховых. Они попросились на
постой, но хозяйка объявила, что на всем постоялом дворе свободного угла
нет.
- Для кого, для кого, а для сеньора аудитора {1} уголок найдется, -
возразил один из подъехавших всадников.
При этих словах хозяйка смешалась.
- Сеньор! - сказала она. - Беда в том, что у нас нет ни одной кровати.
Вот если у сеньора аудитора постель своя, а у него, уж верно, есть своя
постель, тогда милости просим, мы с мужем уступим ему нашу комнату.
- Так-то лучше, - заметил слуга.
В это время из кареты вышел человек, по одежде коего можно было тотчас
определить чин его и звание, ибо длинная его мантия со сборчатыми рукавами
свидетельствовала о том, что слуга не солгал и что это, и точно, судья. Он
вел за руку девушкулетшестнадцативдорожномодеянии,столь
привлекательную, хорошенькую и изящную, что все ею залюбовались, так что, не
окажись на постоялом дворе Доротеи, Лусинды и Зораиды, можно было бы
подумать, что такой красивой девушки скоро не сыщешь. Находившийся тут же
Дон Кихот, увидев аудитора с девушкой, молвил:
- Ваша милость безбоязненно может в этом замке располагаться. Правда,
здесь тесно и неудобно, но нет на свете такой тесноты и таких неудобств,
которые не расступились бы перед военным искусством и перед ученостью,
особливо когда предводительницею и начальницею ихявляетсякрасота,
предводительствующая вашею, сеньор, ученостью в лице этойпрелестной
девушки, пред которой не только воротам замка надлежит отворяться и
распахиваться, дабы впустить ее, но и скалы должныраспадаться,и
раздвигаться, и рушиться горы. Входите же, ваша милость, в этот рай, где вы
найдете и звезды, и солнца, способные быть спутниками того неба, которое
милость ваша привезла с собою: тут найдете вы и военное искусство во всем
его блеске, и красоту во всем ее великолепии.
Аудитор, пораженный его речами, стал внимательно его разглядывать, и
наружность Дон Кихота поразила аудитора не меньше, чем его речи; и, не
найдясь, что на них ответить, он снова поразился, как скоро увидел перед
собою Лусинду, Доротею и Зораиду, которые, услышав новость, что прибыли
новые гости, и узнав от хозяйки, что девушка - красотка, пошли поглядеть на
нее и поздороваться с нею, но как раз в это время дон Фернандо, Карденьо и
священник с чрезвычайным дружелюбием и отменною учтивостью стали предлагать
аудитору свои услуги. Наконец сеньор аудитор, в полном недоумении от всего
виденного и слышанного, вошел, и тут прелестные обитательницы постоялого
двора обратились к прелестной девушке с приветствием. Как бы то ни было,
аудитору не могло не броситься в глаза, что все это люди знатные, однако
облик и наружность Дон Кихота, а также его манера держаться сбивали аудитора
с толку. Обменявшись любезностями и осмотрев помещение, присутствовавшие
порешили так, как уже было решено прежде, а именно - что женщины переночуют
в уже упоминавшейся комнате для постояльцев, а мужчины, как бы для охраны,
останутся в сенях. Словом, аудитор позволил своей дочери, - надобно
заметить, что молодая девушка была его дочь, - ночевать в одной комнате с
другими женщинами, чем доставил ей большое удовольствие, и, объединив часть
узкоголожа,предоставленногохозяином,с половиной постельных
принадлежностей аудитора, женщины устроились на ночь, лучше чем могли
предполагать.
У пленника при виде судьи сильно забилось сердце, ибосмутное
предчувствие говорило ему, что это его брат, и он спросил одного из
сопровождавших аудитора слуг, кто он таков и откуда родом. Слуга ответил,
что это лиценциат Хуан Перес де Вьедма и что родился он, кажется, в горах
Леона. Это известие в дополнение к тому, что он видел своими глазами,
окончательно убедило пленника, что это его брат, тот самый, который по
совету отца пошел по ученой части; и, охваченный радостным волнением,
отозвал он дона Фернандо, Карденьо и священника в сторону и, сообщив им эту
новость, уверил, что аудитор его родной брат. Слуга рассказал ему также, что
его господин получил назначение в Америку, в мексиканскую судебную палату;
еще пленник узнал, что девушка эта - дочь судьи, а что жена его умерла от
родов, оставив ему дочь и богатейшее приданое. Пленник спросил, как ему
быть: назвать себя сей же час или лучше выведать исподволь, устыдится его
брат, когда увидит, что он так беден, или же примет его с распростертыми
объятиями.
- Поручите это испытание мне, - сказал священник, - тем более что я не
допускаю мысли, сеньор капитан, чтобы он вас неласково встретил: весь облик
вашего брата дышит таким благородством и умом, что его никак нельзя
заподозрить ни в спесивости, ни в черствости, ни в нежелании принимать в
соображение превратности судьбы.
- Со всем тем, - заметил капитан, - мне бы хотелось не вдруг, а
как-нибудь обиняками дать ему знать, кто я таков.
- Повторяю, - объявил священник, - я устрою так, что все мы останемся
довольны.
Тем временем подали ужинать, и все сели за стол, кроме пленника, а
также дам, ужинавших отдельно в своей комнате. За ужином священник сказал:
- С такой же фамилией, как у вашей милости, сеньор аудитор, был у меня
один приятель в Константинополе, где я несколько лет пробыл в плену.
Приятеля этого почитали за одного из самых отважных солдат и военачальников
во всей испанской пехоте, но он был столь же доблестен и смел, сколь и
несчастен.
- А как звали этого военачальника, государь мой? - спросил судья.
- Его звали Руй Перес де Вьедма, и родился он в горах Леона, - отвечал
священник. - Он рассказал мне про своего отца и братьев такое, что если б
мне это рассказывал не столь правдивый человек, как он, то я подумал бы, что
это одна из тех сказок, которые зимой у очага любят рассказывать старухи. Он
мне сказал, что его отец разделил имение между тремя своими сыновьями и дал
им советы более мудрые, нежели советы Катона. И вот, изолите ли видеть, сын,
пожелавший пойти на войну, так отличился, что вскоре за выказанную им
доблесть и бесстрашие ему дали чин капитана-от-инфантерии, чем он был обязан
единственно своим заслугам, и не сегодня завтра его должны были произвести в
полковники. Но как раз, когда он мог надеяться на особую милость Фортуны,
она изменила ему, и вместе с ее покровительством он лишился свободы в тот
наисчастливейший день, когда столькие обрели ее, то есть в день битвы при
Лепанто. Я утратил свободу в Голете, и вот, после стольких приключений, мы
встретились с ним в Константинополе и подружились. Оттуда он попал в Алжир,
и там, сколько мне известно, с ним произошел один из самых необыкновенных
случаев, какие когда-либо происходили на свете.
Далее священник в самых кратких чертах изложил то, что произошло между
Зораидой и братом судьи, судья же так внимательно слушал, как не слушал
никого даже во время судебного разбирательства. Священник, дойдя до того,
как французы ограбили ехавших в фелюге христиан, описал бедность и нищету, в
какую впали его приятель и красавица-мавританка, а что с ними сталось потом,
пробрались ли они в Испаниюили же французы увезли их с собой во Францию -
этого он, дескать, не знает.
Стоявший поодаль капитан слушал, что говорит священник, и следил за
малейшим движением своего брата, а тот, видя, что рассказ священника
подходит к концу, тяжело вздохнул и со слезами на глазах воскликнул:
- Ах, сеньор! Если б вы знали, какие вести сообщили вы мне и как они
меня взволновали! Несмотря на все мое благоразумие и уменье владеть собой,
слезы все же выдали мое волнение и навернулись мне на глаза. Отважный
капитан, о котором вы рассказываете, это мой старший брат; будучи человеком
более мужественным и более возвышенного образа мыслей, нежели я и другой мой
брат, избрал он почетное и достойное поприще, то есть один из тех путей,
которые предначертал нам отец, о чем вы уже знаете со слов вашего товарища,
чье жизнеописание показалось вам похожим на сказку. Я избрал ученую часть и
на этом пути с божьей помощью, а также благодаря собственному моему
прилежанию достигнул известных вам степеней. Другой мой брат так разбогател
в Перу, что теми деньгами, которые он посылал отцу и мне, он не только с
лихвою возместил полученную им в свое время долю имения, но еще и
предоставил возможность моему отцу выказывать присущую ему щедрость, а мне с
честью и успешно окончить занятия и вступить в теперешнюю мою должность.
Отец мой на краю могилы, жаждет вестей о старшем своем сыне и неустанно
молит бога, чтобы смерть не сомкнула ему очей до тех пор, пока он еще при
жизни не взглянет в очи своего сына, в котором меня лично удивляет одно:
почему он, обыкновенно столь догадливый, не удосужился подать о себе
весточку и уведомить отца как о своих мытарствах и огорчениях, так и о своих
успехах; ведь если бы отец или же братья что-нибудь о нем знали, то, чтобы
добиться выкупа, ему не пришлось бы дожидаться чуда с тростинкой. А теперь я
со страхом думаю, отпустили его французы или же, чтобы скрыть грабеж,
умертвили. Одной этой мысли довольно, чтобы я продолжал свой путь не с
радостью, как я начал его, но с превеликою грустью и печалью. О добрый мой
брат! Если б кто-нибудь мне сказал, где ты теперь, я отыскал бы тебя и
избавил от мук, хотя бы ценою собственных! О, если бы кто-нибудь принес
старику-отцу весть о том, что ты жив, но томишься в самой глубокой из
берберийских подземных темниц, - оттуда извлекло бы тебя наше богатство,
богатство отца, брата и мое! О прекрасная и отзывчивая Зораида! Если б можно
было вознаградить тебя за добро, которое ты сделала моему брату! О, если б
нам довелось присутствовать при возрождении твоей души и на твоей свадьбе,
которой мы были бы несказанно рады!
Так говорил аудитор, до глубины души взволнованный вестями о брате, и
все слушали его с сильным движением чувства, вызванным его скорбью. Между
тем священник, удостоверившись, что цель его достигнута и желание капитана
исполнено, и решив, что пора положить конец общему унынию, встал из-за стола
и, войдя в помещение, где находилась Зораида, взял ее за руку, а за нею
последовали Лусинда, Доротея и дочь аудитора. Капитан ждал, что будет делать
священник, а тот и его взял за руку и вместе с ними обоими приблизился к
аудитору и прочим кавальеро.
- Сеньор аудитор! Вытрите слезы, - молвил он. - И да будет венцом
желания вашего наивысшее благо, какого вы только могли бы желать, ибо перед
вами добрый ваш брат и добрая ваша невестка. Вот это - капитан Вьедма, а это
- прекрасная мавританка, которая сделала ему так много хорошего. Французы, о
которых я упоминал, ввергли их в нищету, дабы вы могли выказать щедрость
доброго вашего сердца.
Капитан бросился обнимать своего брата, а тот, чтобы лучше его
рассмотреть, положил ему руки на плечи; когда же он окончательно уверился в
том, кто перед ним, то сдавил его в своих объятиях и заплакал жаркими
слезами радости, так что, глядя на него, многие из присутствовавших
прослезились. Речи обоих братьев, а равно и сердечное их волнение вряд ли,
думается мне, можно себе представить, а не только что передать. И вот они
уже вкратце рассказывали друг другу о себе; и вот уже оба брата уверились в
неизменности дружеских своих чувств; и вот уже аудитор обнял Зораиду; и вот
уже попросил он ее распоряжаться его имением как своим собственным; и вот
уже велел он своей дочке обнять Зораиду; и вот уже, глядя на прекрасную
христианку и прекраснейшую мавританку, все прослезились снова. И вот уже Дон
Кихот, молча и с неослабнымвниманиемследившийзавсемиэтими
необыкновенными событиями, истолковал их во вкусе небылиц о странствующем
рыцарстве. И вот уже порешили, что капитан, Зораида и его брат поедут вместе
в Севилью и известят отца, что сын его бежал из плена и нашелся, дабы тот,
если только он может, выехал в Севилью, где ему надлежит присутствовать при
крещении Зораиды и на свадьбе вместо аудитора, которому нельзя мешкать в
пути, ибо он получил известие, что через месяц из Севильи в Новую Испанию
отправляется флотилия, и упустить этот случай было бы ему весьма неудобно.
Словом, все были счастливы и довольны, что у пленника все благополучно
окончилось, а как почти две трети ночи уже прошло, то решено было долее не
задерживаться и лечь спать. Дон Кихот вызвался охранять замок, дабы
предотвратить нападение какого-нибудь великанаилижекакого-нибудь
недоброго человека, который позарится на бесценные сокровища красоты, в этом
замке хранящиеся. Все, кто знал Дон Кихота, поблагодарили его и рассказали о
его странностях аудитору, чем немало его потешили. Один лишь Санчо Панса был
в отчаянии, что почтенное собрание никак не угомонится, и лишь он один,
прикорнув на упряжи своего осла, расположился со всеми удобствами, что ему
отнюдь не дешево обойдется, но об этом речь еще впереди. Итак, дамы ушли к
себе, мужчины постарались устроиться с возможно меньшими неудобствами, а Дон
,
1
.
,
-
2
,
,
,
,
3
,
,
:
4
.
,
,
5
,
.
,
6
,
,
,
7
.
,
8
.
,
9
-
,
,
-
,
10
.
,
,
,
11
,
"
.
12
13
,
,
,
14
.
,
15
,
,
16
,
,
,
,
17
,
,
-
18
.
,
19
,
,
,
20
-
,
,
,
,
21
,
22
,
,
,
,
23
,
,
,
,
24
-
-
,
25
,
,
26
.
,
-
,
27
,
,
,
28
;
.
,
29
,
30
,
,
.
31
,
32
,
,
33
,
34
35
.
:
36
37
"
,
,
,
38
,
,
39
.
,
,
40
,
-
,
.
41
,
,
,
42
,
,
-
.
43
,
,
44
,
,
45
,
.
46
,
.
,
47
,
,
,
,
48
,
,
,
49
,
.
,
,
50
"
.
51
52
,
53
,
-
,
54
,
,
,
55
,
.
,
56
,
,
,
,
57
,
.
,
,
58
,
,
59
.
,
60
61
,
62
.
,
63
,
,
,
64
,
,
65
,
,
66
,
-
67
,
.
68
,
-
.
69
,
.
70
,
71
,
72
(
,
73
)
,
,
74
.
,
,
75
,
-
-
,
.
76
,
77
,
,
78
,
,
79
,
.
80
,
81
.
,
,
82
:
83
84
"
,
,
,
85
,
;
,
,
86
:
,
87
,
-
88
,
,
89
,
,
,
-
90
.
91
;
,
,
,
92
,
.
93
,
,
-
,
94
,
-
:
95
.
,
,
96
,
,
,
.
97
,
"
.
98
99
,
100
,
,
,
101
,
,
102
,
,
,
,
103
,
-
:
,
,
104
,
,
105
,
:
106
-
,
,
107
,
,
108
,
,
-
,
-
109
110
.
111
,
,
112
,
,
113
,
.
,
114
,
,
-
,
115
,
,
116
,
,
,
117
,
-
,
118
.
,
,
,
119
,
,
,
,
120
.
,
,
,
121
,
,
122
,
,
123
,
,
,
124
-
,
,
.
125
-
:
126
-
,
,
127
,
,
,
.
128
129
-
,
130
,
,
,
131
,
,
132
.
133
,
,
134
,
,
135
,
,
136
,
.
137
.
138
,
139
,
,
140
,
,
141
,
142
,
,
:
143
,
,
,
,
144
.
145
,
,
146
,
-
,
147
,
,
148
,
,
149
,
.
150
,
,
151
.
152
,
,
153
,
,
154
,
155
.
,
,
,
156
,
157
.
,
-
158
,
,
,
159
,
,
,
160
-
.
,
,
161
,
,
162
,
,
163
,
,
164
,
165
.
166
167
168
-
,
169
,
.
170
"
171
"
.
172
-
.
,
173
-
,
.
,
174
.
175
.
.
.
.
.
.
-
,
176
.
177
-
-
,
.
178
179
180
,
181
182
183
184
185
,
186
,
.
187
,
188
189
,
190
.
191
,
.
192
,
-
,
193
,
194
.
,
195
,
,
196
.
,
,
197
-
,
,
,
198
,
,
199
:
,
200
,
.
,
201
,
202
203
,
,
,
204
,
,
205
206
,
.
,
:
207
,
,
,
208
.
,
,
209
,
,
,
210
,
211
,
212
,
,
,
,
213
,
,
,
214
,
,
215
.
,
,
216
,
217
,
-
,
218
,
,
219
,
,
220
,
.
221
,
,
,
222
.
223
224
,
,
,
-
225
.
,
:
226
,
,
,
,
227
,
,
,
,
228
,
.
,
229
.
230
,
,
,
231
:
,
232
,
,
233
,
-
,
234
,
-
235
,
.
,
236
(
,
237
)
.
,
238
.
239
,
,
,
240
.
,
,
241
,
242
.
:
,
,
243
.
244
,
245
,
,
246
,
-
,
,
247
,
.
248
,
,
249
(
-
)
,
250
,
,
251
,
,
252
.
,
,
253
254
,
,
255
,
,
256
,
257
,
,
258
.
?
259
,
,
,
260
,
.
,
261
,
-
262
,
,
263
,
,
,
264
,
.
,
265
,
-
,
266
,
.
,
267
,
,
,
,
268
.
269
,
,
270
.
271
,
,
272
,
.
273
,
,
274
:
.
275
:
276
"
277
-
,
:
,
,
278
,
"
.
279
"
,
,
,
-
,
-
280
,
281
"
.
282
"
?
"
-
.
283
"
,
,
-
,
-
284
,
"
.
285
"
,
-
,
-
286
?
"
.
287
"
,
-
,
-
288
,
,
,
,
,
289
290
,
,
291
"
.
292
"
,
,
-
,
-
293
?
"
294
"
,
,
-
,
-
,
295
"
.
296
"
-
,
?
"
-
.
297
"
,
-
,
-
298
,
"
.
299
:
300
"
,
,
,
,
301
:
-
.
302
,
,
,
"
.
303
,
304
,
,
305
,
,
,
,
306
,
.
,
307
,
308
.
,
,
309
,
,
310
,
,
,
,
311
,
.
,
312
:
313
"
!
,
,
314
,
,
-
,
315
"
.
316
,
,
,
317
,
,
,
318
,
319
:
320
"
,
,
?
"
(
:
"
,
,
321
?
"
)
322
:
323
"
,
,
-
.
324
,
.
"
.
325
,
326
,
,
,
327
,
,
328
,
:
,
,
,
329
,
,
-
,
330
,
,
331
,
-
,
,
332
,
333
,
,
,
,
334
,
.
,
,
335
,
,
,
,
,
:
336
"
,
,
337
"
.
338
,
,
339
,
:
340
"
,
,
!
"
(
"
,
,
!
"
)
341
:
342
"
,
,
,
343
.
,
-
,
:
,
344
-
"
.
345
"
,
,
,
-
346
,
-
,
.
347
.
,
,
,
348
,
-
,
349
"
.
350
"
,
,
-
,
-
351
,
352
-
,
-
:
,
353
,
,
,
"
.
354
.
,
,
,
355
,
,
,
356
,
:
,
,
357
.
358
359
,
,
360
,
.
361
,
,
,
362
,
363
,
:
364
,
,
,
365
,
366
.
367
,
,
,
368
.
,
369
,
:
370
,
-
,
371
372
.
,
,
,
373
,
.
374
,
.
,
375
:
-
,
376
.
,
377
,
:
,
,
378
,
.
,
379
,
-
,
380
,
,
381
,
.
,
,
382
,
-
,
383
,
-
:
384
"
,
!
"
385
.
386
,
,
,
,
387
,
,
388
,
,
,
,
,
389
,
.
390
,
391
392
,
,
393
,
.
,
,
394
,
.
395
,
,
396
,
,
.
397
.
,
398
,
-
,
,
399
,
400
.
,
,
401
,
402
,
-
,
,
403
-
.
404
-
,
.
,
405
.
406
"
,
,
-
,
-
407
,
"
.
408
"
,
-
,
-
,
,
409
,
,
,
410
:
,
"
.
411
,
,
412
,
.
,
,
413
,
,
414
,
,
,
415
,
.
,
416
417
.
,
,
,
,
418
-
:
"
,
!
,
!
"
419
,
,
420
,
,
,
421
,
,
422
,
-
,
423
,
.
424
,
,
,
,
425
426
,
,
427
,
,
,
-
.
428
,
,
,
,
429
,
.
430
,
431
,
,
,
432
.
433
,
,
434
,
435
,
,
.
,
436
,
,
,
437
,
,
,
438
-
.
,
,
439
.
,
,
440
,
,
441
,
:
442
,
-
,
443
,
-
444
.
,
,
,
445
,
,
446
,
,
447
,
-
,
,
448
,
,
,
449
.
,
,
,
450
,
451
.
452
,
,
,
453
,
454
.
,
,
455
-
,
456
,
,
457
,
,
,
,
458
.
459
,
.
460
,
,
,
,
461
,
462
,
,
463
.
464
,
,
,
465
,
,
.
466
,
,
467
,
468
,
,
,
469
,
470
,
,
471
,
,
472
;
,
,
,
473
,
-
,
,
,
,
474
.
,
475
,
,
,
476
,
-
.
477
,
478
,
,
479
.
-
,
,
480
,
-
.
481
,
:
482
"
,
,
,
483
,
,
-
,
484
,
.
485
,
486
,
,
487
.
,
488
,
489
,
,
490
"
.
491
,
,
492
,
,
,
493
,
,
494
,
,
,
495
.
,
496
,
:
497
"
,
?
,
498
,
,
-
499
,
,
500
,
,
501
,
502
,
.
,
503
,
504
"
.
505
,
,
,
506
.
,
507
,
-
,
508
,
-
,
509
,
.
510
,
,
:
511
"
,
,
,
512
-
.
,
,
513
.
514
,
,
515
,
,
,
516
"
.
517
"
,
?
"
-
.
518
"
"
,
-
.
519
"
,
,
,
-
,
-
,
,
520
?
"
521
:
522
"
,
,
,
,
-
523
,
524
,
"
.
525
"
,
?
"
526
"
,
-
,
-
527
"
.
528
,
529
,
,
,
-
530
.
531
,
,
,
532
,
,
,
,
533
.
,
,
,
,
534
.
,
535
,
,
536
,
,
,
537
,
.
538
,
,
,
539
,
540
-
,
,
541
,
-
,
,
542
-
,
543
,
544
;
,
545
,
.
546
,
;
547
,
548
,
549
550
.
551
,
552
,
553
.
,
554
.
555
,
:
,
556
,
.
557
,
,
558
.
,
559
,
:
560
"
,
,
561
?
,
?
,
,
-
562
-
563
.
,
,
564
,
-
-
,
565
,
"
.
566
,
,
567
,
-
,
:
568
"
,
!
569
,
!
,
,
570
,
!
"
571
,
,
572
,
573
,
.
574
,
,
575
,
,
,
576
,
577
,
,
:
578
"
,
,
,
!
579
,
-
,
-
580
,
581
,
"
.
582
,
583
:
584
"
,
-
585
,
,
.
,
586
,
:
587
,
588
,
-
,
589
,
,
,
"
.
590
,
,
,
591
,
592
,
,
593
,
.
594
,
595
,
596
,
-
,
597
,
:
598
,
,
-
,
,
599
,
,
600
,
,
601
,
,
,
602
.
603
,
,
,
,
604
,
,
.
605
,
606
,
,
607
:
608
"
.
,
,
609
"
.
610
.
611
,
,
612
,
,
,
613
,
,
614
,
,
615
,
,
616
,
,
.
,
,
617
,
,
618
,
,
.
,
619
620
.
,
621
,
,
,
622
,
.
623
.
624
,
,
,
,
625
,
-
626
,
.
627
,
,
628
,
,
,
629
,
.
630
,
,
631
,
632
,
-
.
633
,
,
634
,
,
635
,
636
,
,
,
637
,
,
638
,
,
639
,
,
640
.
641
,
642
-
,
643
,
-
644
.
645
,
,
,
646
.
647
,
,
,
648
,
649
.
,
,
650
,
,
,
,
651
,
.
,
652
,
,
653
,
,
654
,
,
655
.
,
,
656
,
657
,
658
,
,
659
,
660
,
,
661
,
,
662
.
,
663
,
,
.
664
665
,
,
666
,
.
667
,
,
668
669
.
,
670
,
,
671
,
.
672
,
.
673
,
-
674
,
,
,
,
,
,
675
.
,
,
676
,
,
-
,
677
.
,
678
,
-
,
679
,
,
680
,
,
-
,
681
,
.
,
682
,
683
-
,
.
,
684
,
-
,
685
:
,
,
,
686
.
,
-
,
,
,
687
,
,
,
688
,
,
,
689
,
,
:
690
"
,
!
,
!
,
!
"
691
,
,
.
,
,
692
,
693
,
,
,
694
,
695
,
,
,
696
.
,
,
,
697
,
.
698
,
,
699
,
,
700
,
,
,
.
701
,
,
702
,
,
,
703
,
.
704
"
"
,
-
,
,
705
,
,
,
706
,
,
,
,
:
707
"
,
,
!
708
,
,
709
,
,
,
-
,
,
,
-
710
,
"
.
711
,
712
,
,
:
713
"
,
,
!
714
,
,
,
,
,
715
,
-
,
,
716
.
,
,
717
,
"
.
718
"
,
-
,
-
719
"
.
720
,
,
,
721
,
722
,
.
,
,
723
,
,
724
,
.
725
,
726
,
.
,
727
,
,
728
,
-
,
729
,
730
,
,
731
,
,
732
,
,
733
,
734
,
-
,
.
735
736
,
,
,
,
,
737
.
,
,
738
,
,
739
740
,
.
,
741
,
,
742
.
,
743
,
744
,
,
745
,
.
746
,
,
747
,
,
748
,
749
,
,
,
750
,
,
751
,
,
,
752
,
753
,
,
,
,
,
754
,
,
.
,
755
,
,
756
757
.
,
758
,
,
,
,
,
759
,
,
-
760
,
761
,
.
762
,
,
,
-
,
763
,
.
,
764
,
,
,
,
765
,
-
.
766
767
768
-
,
"
"
769
(
"
"
)
,
.
770
.
.
771
-
772
(
-
)
.
773
-
.
774
(
.
)
-
.
775
-
,
(
-
,
776
)
.
777
-
.
778
,
-
779
,
,
780
.
781
-
,
.
782
-
783
.
784
785
,
.
786
.
.
.
787
.
.
.
-
,
"
788
"
,
,
.
789
,
"
"
,
790
,
.
791
792
793
,
794
795
796
,
,
797
798
799
,
,
,
800
:
801
-
,
,
,
802
,
803
.
,
,
,
804
.
805
,
,
806
.
807
808
,
809
.
,
,
,
810
,
,
811
,
,
,
,
812
,
,
813
.
814
,
.
815
,
816
.
817
,
,
818
.
819
-
,
,
,
-
820
.
821
.
822
-
!
-
.
-
,
.
823
,
,
,
824
,
,
.
825
-
-
,
-
.
826
,
827
,
828
,
,
,
.
829
,
830
,
,
,
,
831
,
,
832
,
.
833
,
,
:
834
-
.
,
835
,
,
836
,
837
,
838
,
,
839
,
840
,
,
,
841
,
.
,
,
,
842
,
,
,
843
:
844
,
.
845
,
,
,
846
,
;
,
847
,
,
,
848
,
,
,
,
849
,
,
-
,
850
,
,
851
852
.
,
853
,
,
854
.
,
855
,
,
856
,
857
.
,
858
,
,
-
859
,
,
,
860
.
,
,
-
861
,
,
-
862
,
,
,
863
,
,
864
,
,
865
.
866
,
867
,
,
868
,
.
,
869
,
,
870
.
,
,
871
,
,
,
872
;
,
,
873
,
,
874
,
,
.
,
875
,
;
876
,
-
,
877
,
.
,
878
:
,
879
,
,
,
880
.
881
-
,
-
,
-
882
,
,
:
883
,
884
,
,
885
.
886
-
,
-
,
-
,
887
-
,
.
888
-
,
-
,
-
,
889
.
890
,
,
,
891
,
.
:
892
-
,
,
,
893
,
.
894
895
,
,
896
.
897
-
,
?
-
.
898
-
,
,
-
899
.
-
,
900
,
,
,
901
,
.
902
,
903
,
.
,
,
,
904
,
,
905
-
-
,
906
,
907
.
,
,
908
,
909
,
,
910
.
,
,
,
911
.
,
912
,
,
913
,
-
.
914
,
915
,
,
916
.
,
,
917
,
,
918
-
,
,
919
-
920
,
,
.
921
,
,
922
,
,
,
923
,
:
924
-
,
!
,
925
!
,
926
.
927
,
,
;
928
,
929
,
,
,
930
,
,
931
.
932
,
933
.
934
,
,
,
935
,
936
,
937
.
938
,
939
,
,
940
,
:
941
,
,
942
,
943
;
-
,
,
944
,
.
945
,
,
,
946
.
,
947
,
,
.
948
!
-
,
,
949
,
!
,
-
950
-
,
,
951
,
-
,
952
,
!
!
953
,
!
,
954
,
955
!
956
,
,
957
,
.
958
,
,
959
,
,
,
-
960
,
,
,
,
961
,
.
,
962
,
963
.
964
-
!
,
-
.
-
965
,
,
966
.
-
,
967
-
,
.
,
968
,
,
969
.
970
,
,
971
,
;
972
,
,
973
,
,
,
974
.
,
,
975
,
,
.
976
;
977
;
;
978
;
979
;
,
980
,
.
981
,
982
,
983
.
,
,
984
,
,
,
985
,
,
986
,
987
,
,
988
,
.
989
,
,
990
,
,
991
.
,
992
-
-
993
,
,
994
.
,
,
995
,
.
996
,
,
,
997
,
,
998
,
.
,
999
,
,
1000