Нет, с этою святынею бесценной
Меня в последний час не разлучат
Ни равнодушье, ни отпор холодный.
О горе мне, пловцу в пучине пенной,
Который, тщетно напрягая взгляд,
Нигде звезды не видит путеводной!
Ансельмо одобрил второй сонет не меньше, чем первый, и так звено за
звеном присоединял он к цепи, которою он опутывал и приковывал себя к своему
бесчестию, ибо когда Лотарио особенно его бесчестил, то он ему говорил, что
теперь-то он больше чем когда-либо спокоен за свою честь; и так же точно
Камилла, ступень за ступенью, все ниже спускалась в бездну своего позора, а
супругу ее казалось, будто она восходит на вершину чистоты и доброй славы.
Как-то раз случилось, однако ж, Камилле остаться наедине со своею служанкой
и Камилла обратилась к ней с такими словами:
- Мне стыдно, дорогая Леонелла, что я низко себя оценила и повела себя
так, что Лотарио сразу покорил мое сердце, вместо того чтобы завоевывать
постепенно. Боюсь, что он станет меня презирать за уступчивость или же за
ветреность, не приняв в соображение силы своей страсти, сломившей мое
сопротивление.
- Пусть это вас не тревожит, госпожа моя, - сказала Леонелла, - это не
имеет значения: ценность подарка не уменьшается от того, что мы скоро его
получили, если только подарок, точно, хорош и ценен сам по себе. Недаром
говорится пословица: хочешь дать за двоих - давай сразу.
- Есть и другая пословица, - вставила Камилла, - дешево обходится -
мало ценится.
- Эта поговорка к вам не относится, - возразила Леонелла, - ведь
любовь, как я слышала, то на крыльях летает, то идет шагом, с этим мчится, с
тем еле бредет, одних охлаждает, других испепеляет, одних ранит, других
убивает, бег ее желаний в один и тот же миг начинается и прекращается, утром
предпринимает она осаду крепости, а вечером крепость уже взята, ибо нет той
силы, которая могла бы ей сопротивляться. А коли так, то чего же вы
опасаетесь, чего страшитесь? Ведь с Лотарио, как видно, случилось то же
самое, ибо орудием своей победы над вами любовь избрала отъезд моего
господина. И надлежало, чтобы именно в отсутствие Ансельмо свершилось то,
что замыслила любовь, пока он не возвратился, ибо его приезд испортил бы все
дело: ведь у любви нет лучшего помощника по части исполнения ее желаний,
нежели случай, и она пользуется им для всех своих затей, особливо на первых
порах. Все это я отлично знаю, и больше по собственному опыту, нежели
понаслышке, и когда-нибудь я вам про себя расскажу, синьора, - ведь я тоже
не каменная, во мне молодая играет кровь. Притом, синьора Камилла, вы не так
уже скоро доверились ему и сдались, сначала вы узнали душу Лотарио по его
взглядам, вздохам, речам, обещаниям и подношениям, и его душевные качества
вас убедили, что он вполне достоин любви. А коли так, то не слушайте голоса
лицемерия и самолюбия, внушите себе, что Лотарио уважает вас так же точно,
как его уважаете вы: он рад и счастлив, что вы попались в сети любви, сети,
опутывающие вас в его глазах еще большим уважением и почетом, и помните, что
он может похвалиться не только четырьмя С, которые будто бы положено иметь
каждому порядочному влюбленному, то есть тем, что он свободен, сметлив,
стоек и скрытен, но и всею азбукой - вы только послушайте, я вам скажу ее
сейчас на память. Сколько я понимаю и могу судить, он богат, великодушен,
горяч, добр, жалостлив, знатен, изящен, красив, любезен, мужественен,
настойчив, обходителен, постоянен, рыцарственен, потом эти четыре С, затем
терпелив, умен, храбр, царственен, чистосердечен (ш и щ сюда не подходят,
больно некрасивые буквы), затем юн и, наконец, яростен в битве.
Азбука эта привела Камиллу в веселое расположение духа, и она нашла,
что на самом деле Леонелла, вероятно, более опытна в любви, чем это можно
понять из ее слов; и тут Леонелла в этом созналась и сказала Камилле, что
завела амуры с одним молодым человеком из хорошей семьи, жителем того же
города, каковое известие встревожило Камиллу, и она со страхом подумала, что
чести ее именно с этой стороны может грозить опасность. Допросила она ее,
как далеко они зашли. Та без малейшего стеснения, крайне развязно ответила,
что они зашли далеко. Да ведь так оно обыкновенно и случается: стоит
допустить оплошность госпоже, как тотчас теряет стыд служанка и, видя, что
хозяйка ее оступилась, начинает хромать сама, нимало не смущаясь, что все
про это знают. Камилле ничего иного не оставалось, как упросить Леонеллу не
рассказывать своему возлюбленному об ее увлечении, а также держать в тайне
собственные свои похождения, дабы про них не узнали Ансельмо и Лотарио.
Леонелла все это обещала, но исполнила свое обещание так, что предчувствие
Камиллы, что через нее она утратит доброе свое имя, сбылось, ибо бесстыдная
и дерзкая Леонелла, видя, что ее госпожа ведет себя уже не так, как прежде,
и будучи уверена, что если госпожа и застанет ее с любовником, то все равно
не выдаст, осмелилась привести его в дом, - таково одно из пагубных
последствий греха, совершаемогогоспожами:онистановятсярабынями
собственных своих служанок и принуждены бывают покрывать их бесстыдство и
низость, как это и случилось с Камиллой, которая не один, а много раз
заставала Леонеллу с ее милым в одном из покоев своего дома и все же не
только не решалась ее пожурить, но еще и помогала ей прятать его и делала
все для того, чтобы Ансельмо его не увидел. Но, несмотря на все их
ухищрения, однажды Лотарио увидел, как тот на рассвете выходил из дома
Ансельмо; не зная, кто это, Лотарио подумал сперва, что это ему почудилось;
когда же он увидел, что тот, завернувшись и закутавшись в плащ, пробирается
с величайшею предосторожностью и опаскою, то, отказавшись от простодушного
своего заключения, пришел к другому, которое могло бы погубить всех, если бы
Камилла в конце концов не нашлась, как этому помочь. Лотарио совершенно
забыл о существовании Леонеллы, и ему в голову не могло прийти, что человек,
в столь неурочное время выходивший из дома Ансельмо, приходил к Леонелле; он
вообразил, что Камилла и тут оказалась столь же доступною и податливою, как
и по отношению к нему, - таковы последствия, которые влечет за собою
злонравие неверной жены; она теряет уважение в глазах своего же любовника,
который мольбами и уверениями достигнул того, что она ему отдалась, ибо он
начинает думать, что ей еще легче будет отдаться другому, и малейшее
подозрение кажется ему теперь вполне правдоподобным. И тут здравый смысл,
очевидно, изменил Лотарио, и рассудок утратил над ним всякую власть, ибо,
ослепленный глодавшею его бешеною ревностью, мучимый желанием отомстить
Камилле, хотя на самом деле она ни в чем перед ним не провинилась, он не
нашел ничего лучше и умнее, как без дальних размышлений броситься к
Ансельмо, когда тот еще лежал в постели, и обратился к нему с такими
словами:
- Знай, Ансельмо, что уже много дней борюсь я с собою и делаю усилия,
чтобы не сказать тебе того, что я уже не могу и не вправе дольше от тебя
скрывать. Знай, что крепость, именуемая Камиллой, сдалась и готова принять
любые мои условия. И я не спешил открывать тебе всю правду единственно
потому, что желал увериться, не есть ли это с ее стороны пустая женская
прихоть и не намеревается ли она испытать меня и проверить, сколь искренен я
в сердечных своих излияниях, начатых мною с твоего позволения. Равным
образом я полагал, что если Камилла такова, какою ей надлежит быть и какою
мы оба ее считали, то она сообщит тебе о моем ухаживании, но, видя, что она
медлит, я понял, что обещание ее неложно, - обещала же мне она, что когда ты
снова отлучишься, то она назначит мне свидание в твоей гардеробной (и точно:
в этой самой комнате они обыкновенно виделись). Однако ж я просил бы тебя
удержаться от безрассудной и скорой мести, ибо грех совершен ею пока только
в мыслях, и может статься, что, прежде чем он будет совершен на деле, мысли
ее примут иное направление и место греха заступит раскаяние. Так вот, коли
ты всегда или почти всегда следовал моим советам, то последуй еще одному,
который я тебе сейчас преподам, и запомни его, дабы затем, во всем уверясь
воочию, по зрелом размышлении поступить, как тебе заблагорассудится. Сделай
вид, что ты уезжаешь дня на два, на три, как в прошлый раз, а сам спрячься в
гардеробной, которая благодаря коврам и разным другим предметам представляет
собой самое подходящее для этого место, и тут мы оба собственными глазами
увидим, что замышляет Камилла, и если замысел ее порочен, что вернее всего,
то тогда ты можешь стать молчаливым, предусмотрительным и разумным палачом,
карающим за причиненное тебе зло.
Речи Лотарио удивили, изумили и поразили Ансельмо, ибо тот обратился с
ними к нему, когда он меньше всего ожидал их услышать, - он уже считал, что
его супруга отбила притворные атаки Лотарио, и праздновал победу. Долго
хранил он молчание, уставясь неподвижным взглядом в пол, и наконец сказал:
- Ты поступил, как истинный друг, Лотарио. Я непременно послушаюсь
твоего совета. Делай что хочешь, но только держи это в тайне, как того
требует столь непредвиденный случай.
Лотарио обещал, но, выйдя от Ансельмо, он горько пожалел, что сказал
ему все это, и понял, как глупо он поступил, ибо он сам мог отомстить
Камилле и не таким жестоким и постыдным способом. Он проклинал себя за
безрассудство, порицал за легкомыслие и не знал, на что решиться, дабы
исправить ошибку и найти какой-нибудь разумный выход. В конце концов он
решился повиниться во всем Камилле; сыскать для этого случай ему было
нетрудно - в тот же день увиделся он с нею наедине, а она как скоро
удостоверилась, что никто не слышит, то сказала:
- Знаешь, милый Лотарио, у меня так болит и ноет сердце, что кажется,
будто вот-вот разорвется, и если оно и не разорвется,то,право,
каким-нибудь чудом. Послушай: бесстыдство Леонеллы дошло до того, что она
все ночи напролет просиживает в моем доме со своим возлюбленным, нанося
ущерб моему доброму имени, ибо перед всяким, кто видит, как онв
непоказанное время выходит из моего дома, открывается широкое поле для
подозрений. И мне особенно тяжело, что я не могу ни наказать ее, ни
побранить, ибо то обстоятельство, что она является поверенною в наших делах,
скрепило мои уста печатью, дабы я молчала про ее дела, и я боюсь, как бы из
этого не вышло беды.
Слушая Камиллу, Лотарио сначала решил, что это она придумала для отвода
глаз - будто человек, которого он видел, приходил не к ней, а к Леонелле;
однако ж, видя, что она сокрушается, плачет и просит у него совета, он ей
поверил и, поверив, еще более устыдился и во всем раскаялся. Но со всем тем
он сказал Камилле, чтобы она не огорчалась и что он-де надумает, как
обуздать наглость Леонеллы. Под конецжеЛотариопризнался,что,
подстрекаемый бешеною и дикою ревностью, он все рассказал Ансельмо и что тот
по уговору спрячется в гардеробной, дабы воочию убедиться в ее неверности.
Он молил ее простить ему это безрассудство и посоветовать, как исправить
дело и как ему выйти из столь запутанного лабиринта, куда его завлекло
собственное сумасбродство.
Признание Лотарио ужаснуло Камиллу, и онавпревеликомгневе
разразилась потоком справедливых укоризн и разбранила его за то, что он
столь низкого о ней мнения, и за его нелепую и дурную затею; но как женский
ум по природе своей отзывчивее, нежели мужской, и на доброе и на злое, хотя
и уступает ему в умении здраво рассуждать, то Камилла мгновенно нашла выход
из этого, казалось бы, безвыходного положения и велела Лотарио устроить так,
чтобы Ансельмо на другой день, точно, спрятался в условленном месте, ибо она
рассчитывала, что из этих пряток можно будет извлечь пользу и что в
дальнейшем они уже без всяких помех будут наслаждаться друг другом; и, не
раскрывая до конца своих намерений, она предуведомила его, чтобы он, когда
Ансельмо спрячется, явился по зову Леонеллы и на все вопросы отвечал так,
как если бы он и не подозревал, что Ансельмо его слышит. Лотарио упрашивал
ее поделиться с ним своим замыслом, дабы тем увереннее и осмотрительнее
начал он действовать.
- Тебе не нужно действовать; повторяю: тебе надлежит лишь отвечать на
мои вопросы, - вот все, что сказала ему Камилла, ибо из боязни, что он
отвергнет ее затею, которая ей самой казалась столь удачною, и затеет и
придумает что-нибудь еще, гораздо менее удачное, положила до времени не
посвящать его в свои планы.
С тем и ушел Лотарио, а на другой день Ансельмо сделал вид, что уезжает
в деревню к своему приятелю, а сам возвратился и спрятался, что ему было
сделать легко, ибо Камилла и Леонелла предоставили ему эту возможность.
Итак, Ансельмо спрятался, и его охватило волнение, какое не может,
вероятно, не испытывать тот, кто ожидает, что вот сейчас у него на глазах
станут попирать его честь, что еще секунда - и у него похитят бесценный
клад, за каковой он почитал возлюбленную свою Камиллу. Твердо уверенные в
том, что Ансельмо спрятался, Камилла и Леонелла вошли в гардеробную; и, едва
переступив порог, Камилла с глубоким вздохом молвила:
- Ах, добрая Леонелла! Я не приведу в исполнение замысел, о котором я
не ставила тебя в известность, дабы ты не тщилась меня удерживать, возьми
лучше кинжал Ансельмо и пронзи бесчестную грудь мою! Но нет, постой, не
должно мне страдать за чужую вину. Прежде всего я хочу знать, что такое
усмотрели во мне бессовестные и дерзкие очи Лотарио, отчего он вдруг осмелел
и поведал мне преступную свою страсть, тем самым обесчестив своего друга и
опозорив меня. Подойди к окну, Леонелла, и позови его, - он, конечно, сейчас
на улице: ждет, когда можно будет осуществить дурной свой умысел. Однако ж
прежде осуществится мой - жестокий, но благородный.
- Ах, госпожа моя! - заговорила догадливая и обо всем осведомленная
Леонелла. - Зачем вам кинжал? Неужели вы хотите убить себя или же убить
Лотарио? Но и в том и в другом случае вы погубите и честь свою, и доброе
имя. Лучше затаите обиду и не пускайте этого скверного человека на порог,
когда мы одни. Подумайте, синьора: ведь мы слабые женщины, а он мужчина, да
еще такой, который идет напролом. И вот если он, потеряв голову от страсти,
явится с дурным своим намерением сюда, то, пожалуй, прежде нежели вы
приведете в исполнение свое, он учинит такое, что окажется для вас горше
смерти. Уж этот мой господин Ансельмо, и зачем только он дал такую волю у
себя в доме этому потаскуну? Положим даже, синьора, вы его убьете, - а мне
сдается, что вы именно это замыслили, - что мы будем делать с мертвым телом?
- Что будем делать? - сказала Камилла. - Пусть его хоронит Ансельмо, -
этот труд должен показаться ему отдыхом, ибо он предаст земле свой позор. Ну
так зови же его, - медлить с отмщением за причиненное мне зло - это значит,
по моему разумению, изменить обету супружеской верности.
Ансельмо слышал все, и каждое слово Камиллы разуверяло его; когда же
ему стало ясно, что она решилась убить Лотарио, то он вознамерился выйти и
объявиться, дабы не свершилось подобное дело, но его остановило желание
посмотреть, к чему приведут эта неустрашимость и это благородное решение, с
тем чтобы в последнюю минуту выйти и остановить Камиллу.
А Камилла между тем изобразила глубокий обморок, и как скоро она
рухнула на кровать, Леонелла горько заплакала и запричитала:
- Ах ты, беда какая! И что я за несчастная, - ведь у меня на руках
умирает цвет земной чистоты, венец добродетельных жен, образец целомудрия...
И еще много чего она наговорила, так что кто бы ее ни послушал, всякий
почел бы ее за самую сердечную и верную служанку на свете, а ее госпожу - за
новоявленную преследуемую Пенелопу. Камилла не замедлила прийти в себя и,
очнувшись, молвила:
- Что же ты, Леонелла, не идешь звать самого верного друга во всем
подсолнечном и подлунном мире? Торопись же, ступай, беги, лети, да не угасит
твоя медлительность пыл моего гнева и да не расточится в угрозах и
проклятиях предвкушаемая мною правая месть.
- Иду, иду, госпожа моя, - сказала Леонелла, - только отдайте мне
сначала кинжал, а то как бы в мое отсутствие вы не натворили такого, из-за
чего ваши близкие потом всю жизнь плакать будут.
- Будь спокойна, милая Леонелла, я ничего такого не сделаю, - возразила
Камилла. - Хотя, по-твоему, безрассудно и неумно с моей стороны вступаться
за свою честь, однако ж я не Лукреция, которая якобы наложила на себя руки,
будучи ни в чем неповинна и не умертвив прежде виновника своего несчастья.
Да, я умру, коли уж мне так положено, но сперва я должна отплатить и
отомстить тому, из-за чьей дерзости, для которой я отнюдь не подавала
повода, я сейчас проливаю слезы.
Леонелла заставила себя долго упрашивать, прежде чем пойти за Лотарио,
но наконец пошла, и, пока ее не было, ее госпожа говорила сама с собою:
- Боже мой, боже мой! Не разумнее ли было бы прогнать Лотарио, как я
это уже делала не раз, а не подавать ему повода, - к сожалению, у него
теперь уже есть повод, - принять меня за женщину бесчестную и низкую, хотя
он и не замедлит в том разувериться? Нет сомнения, так было бы лучше. Но я
не была бы отомщена и честь супруга моего осталась бы опороченною, когда бы
Лотарио цел и невредим и как ни в чем не бывало вышел оттуда, куда его
завлекли преступные замыслы. Да поплатится жизнью предатель за нечистые свои
желания! Пусть знает свет (если только он когда-либо про это узнает), что
Камилла не только сохранила верность своему супругу, но и отомстила тому,
кто дерзнул его оскорбить. Со всем тем, думается мне, лучше было бы
уведомить Ансельмо. Но ведь я же намекала ему на это в письме, посланном в
деревню, и, думается мне, если он не поспешил предотвратить опасность, о
которой я его извещала, то, очевидно, потому, что его благородная и
доверчивая душа не могла и не хотела допустить, чтобы его испытанный друг
замыслил нечто такое, что задевало бы его честь. Да я и сама потом долго не
придавала этому значения и так и не придала бы, если б не настойчивые
уверения, роскошные дары и потоки слез, в коих безмерная его наглость себя
обнаружила. Но к чему все эти речи? Ужели смелое решение нуждается в совете?
Разумеется, что нет. Так берегись же, измена, сюда, отмщение! Входи,
предатель, подойди ближе, погибни, умри, а там будь что будет! Чистою отдала
я себя под начало того, кто небом был мне дарован в супруги, чистою же
должна я выйти из-под его начала, - более того: я выйду, омытая в
собственной невинной крови и в грязной крови коварнейшего из друзей, каких
когда-либо видела дружба на свете.
Все это она говорила, расхаживая по комнате с обнаженным кинжалом,
сопровождая свою речь порывистыми и неестественными движениями и необычайно
бурно выражая свои чувства, так что, глядя на нее, можно было подумать,
будто она лишилась рассудка и будто это не мягкосердечная женщина, но
злодей, решимости отчаяния преисполненный.
Ансельмо, стоя за ковром, все это видел и всему дивился, и ему уже
начинало казаться, что виденное и слышанное могло бы и более основательные
подозрения рассеять, и, боясь какого-либо неожиданного происшествия, он уже
хотел, чтобы опыт с приходом Лотарио не состоялся. И он готов был объявиться
и выйти, дабы обнять и успокоить свою супругу, но, увидев, что Леонелла
ведет за руку Лотарио, невольно остановился, и как скоро Камилла увидела
Лотарио, то провела перед собой кинжалом черту на полу и сказала:
- Лотарио! Слушай, что я тебе скажу: если ты осмелишься переступить вот
эту черту или хотя бы приблизиться к ней, в то же мгновенье, едва лишь я
замечу, что ты намереваешься это сделать, я вонжу себе в грудь вот этот
самый кинжал. И прежде чем ты проронишь хоть слово в ответ, я хочу сама
сказать тебе несколько слов, а потом ужетыответишь,кактебе
заблагорассудится. Во-первых, Лотарио, я хочу, чтобы ты мне сказал, знаешь
ли ты моего мужа Ансельмо и какого ты о нем мнения, а во-вторых, я хочу,
чтобы ты мне сказал, знаешь ли ты меня. Отвечай же, не смущайся и ответов
своих не обдумывай, ибо вопросы мои нетрудны.
Лотарио был достаточно проницателен для того, чтобы с самого начала,
когда еще Камилла велела ему спрятать Ансельмо, догадаться, что она намерена
предпринять; и потому, сразу попав ей в тон, он отвечал умно и находчиво,
так что благодаря искусной игре их обоих нельзя было не принять эту ложь за
совершенную правду; ответил же он Камилле вот что:
- Я не предполагал, прелестная Камилла, что ты позвала меня, дабы
расспрашивать о вещах, столь далеких от цели моего прихода. Если ты
вознамерилась отсрочить обещанную награду, то лучше бы уж с самого начала
ничего мне не сулить, ибо тем сильнее томит желанное, чем больше надежды на
обладание им. Но, дабы ты не подумала, что я не хочу отвечать на твои
вопросы, я тебе отвечу на них: да, я знаю супруга твоего Ансельмо, с малых
лет мы знаем друг друга, и я не стану говорить тебе о нашей дружбе, которая
тебе хорошо известна, дабы самому не сделаться свидетелем зла, которое я ему
сделал по наущению любви, неизменно оправдывающей величайшие заблуждения. Я
и тебя знаю, и дорога ты мне так же, как и ему: ведь когда бы не твои
достоинства, ни за что не изменил бы я долгу дворянина и не поступил бы
вопреки священным законам истинной дружбы, ныне мною попранным и нарушенным
по наущению любви, этого мощного недруга.
- Коли ты сознаешься в этом, существо, истинной любви недостойное, -
сказала Камилла, - то с какими же глазами осмеливаешься ты предстать перед
тою, кто, как тебе известно, являет собой зеркало, в которое смотрится тот,
на кого не мешает почаще смотреть тебе, дабы увидеть, сколь незаслуженно ты
его оскорбляешь? Но как же я несчастна! Ведь нетрудно сообразить, из-за чего
не сообразовался ты с велениями долга: должно думать, это некая с моей
стороны вольность, - я не могу сказать: нескромность,ибозаранее
обдуманного намерения тут не было, а была какая-нибудь оплошность, которую
женщины обыкновенно допускают по рассеянности, когда они знают,что
опасаться им некого. В самом деле, скажи, изменник: ответила ли я на твои
мольбы хотя единым словом или же знаком, который мог бы в тебе пробудить
тень надежды на исполнение гнусных твоих желаний? Был ли когда-нибудь такой
случай, чтобы я своими речами не уничтожила и со всею суровостью и
строгостью не осудила любовных твоих речей? Поверила ли я хотя одному из
щедро расточаемых тобою слов и приняла ли я хотя единый из еще более щедрых
твоих даров? И все же мне представляется, что нельзя в течение долгого
времени находиться в плену у любовной мысли, если только ее не питает
надежда, а потому ответ за твое безрассудство хочу держать я, ибо, уж верно,
какая-нибудь с моей стороны невнимательность все это время питала твое
особое внимание ко мне, - вот я и хочу себя наказать и пострадать за твою
вину. И дабы ты уразумел, что коли я так бесчеловечна по отношению к самой
себе, то и по отношению к тебе я не могу быть иною, я хочу, чтобы ты был
свидетелем жертвы, которую я намереваюсь принести поруганной чести моего
честнейшего супруга, которого ты постарался оскорбить, как только мог, и
которого оскорбила и я недостаточною решительностью, с какою я избегала - и,
по-видимому, так и не избежала - случая поддержать и поощрить дурные твои
намерения. Повторяю: меня больше всего мучаетподозрение,чтомоя
неосторожность поселила в твоей душе нелепые эти мечты, и вот за нее-то я
больше всего и хочу себя наказать своими собственными руками, ибо если
кто-нибудь другой будет моим палачом, то вина моя, по всей вероятности,
примет огласку. Но я хочу не только умереть самой, но и умертвить и увлечь
за собою того, чья смерть утолит мою жажду мести, - мести, которую я лелею и
ношу в себе, ибо в отмщении, как бы оно ни свершилось, я вижу кару
беспристрастного правосудия, и ее не отвратить тому, кто довел меня до
такого отчаяния.
И тут она, взмахнув кинжалом и приняв необычайно грозныйвид,
стремительно ринулась на Лотарио с явным намерением пронзить ему грудь, так
что у него даже мелькнула мысль, все ли это у нее деланное, или же это
искренне, ибо ему понадобились вся его ловкость и сила, дабы помешать
Камилле нанести удар. Она же вела необыкновенную эту игру в высшей степени
непринужденно и так увлеклась сама, что, дабы окрасить выдумку эту в цвет
истины, решилась, видимо, обагрить ее собственной своею кровью, ибо,
уверившись, что не может заколоть Лотарио, или же сделав вид, что не может,
она сказала:
- Судьбе не угодно, чтобы мое законное желание осуществилось до конца,
но как она ни всемогуща, а все же она не воспрепятствует мне осуществить его
хотя бы отчасти.
С последним словом она вырвала у Лотарио свою руку и, направив острие
кинжала на самое себя, но так, чтобы рана была не глубокой, вонзила его себе
в левый бок, чуть ниже плеча, и, как бы без чувств, упала на пол.
Глядя на Камиллу, распростертую на полу и залитую кровью, Леонелла и
Лотарио недоумевали и давались диву: они все еще не моглипонять,
притворство это или нет. Лотарио, от испуга с трудом переводя дух, бросился
к Камилле, но, увидев, что рана нимало не опасна, успокоился и снова
подивился сметливости, находчивости и большому уму прелестной Камиллы; и,
памятуя о том, как должно ему держать себя, начал он протяжный и унылый
плач, как если б Камилла была покойница, и принялся осыпать проклятиями не
только себя, но и того, кто довел его до беды. А как ему было ведомо, что
его друг Ансельмо слышит все, то говорил он такие вещи, что всякий, кто бы
его ни послушал, пожалел бы его еще больше, нежели Камиллу, хотя бы даже
почитал ее за умершую. Леонелла взяла ее на руки и перенесла на кровать; она
умоляла Лотарио найти врача, который согласился бы втайне от всех вылечить
Камиллу, и просила посоветовать ей и надоумить ее, что сказать Ансельмо
относительно раны ее госпожи в случае, если он возвратитсядоее
выздоровления. Лотарио сказал, чтобы она отвечала, как ей вздумается, -
он-де сейчас не в состоянии дать хороший совет, он только просит ее поскорее
унять кровь, потому что сам он удаляется прочь от людей, - и с сильным
движением скорби и душевной муки вышел из комнаты. Когда же он очутился один
и в таком месте, где никто его не мог видеть, он стал усердно креститься,
дивясь хитрости Камиллы и той естественности, с какою держала себя Леонелла.
Он был убежден, что Ансельмо теперь уподобляет свою супругу самой Порции
{1}, и ему хотелось с ним повидаться, дабы вместе отпраздновать самую полную
победу лжи над правдой, какую только можно себе представить.
Итак, Леонелла остановила кровь своей госпоже, - крови между тем
вытекло ровно столько, сколько надобно было для того, чтобы выдумка эта
показалась правдоподобной, - а затем промыла рану вином и с крайним тщанием
перевязала ее; при этом она говорила такие слова, что если б никаких других
слов здесь раньше не было произнесено, то этого оказалось бы довольно, чтобы
уверить Ансельмо, что супруга его - олицетворение добродетели. К речам
Леонеллы присовокупила свои речи и Камилла, - она называла себя трусливой и
малодушной, ибо твердость духа покинула ее, мол, в ту самую минуту, когда
она в ней особенно нуждалась для того, чтобы покончить все счеты с постылою
жизнью. Она спросила свою служанку, стоит ли рассказывать о случившемся
любезному ее супругу; та отсоветовала ей, ибо он, дескать, почтет за должное
отомстить Лотарио, что сопряжено с большим для него самого риском, доброй же
супруге не пристало подбивать мужа на ссоры, - напротив, она должна по
возможности удерживать его. Камилла сказала, что этот совет ей по сердцу,
что она ему последует, но что все-таки надобно придумать, что сказать
Ансельмо по поводу раны, которую он, уж верно, заметит; Леонелла же ей на
это сказала, что она и в шутку не умеет лгать.
- А я разве умею, голубка? - воскликнула Камилла. - Да если б даже от
этого зависела моя жизнь, и тогда не посмела бы я ни выдумывать, ни
лжесвидетельствовать. И коли мы все равно не сумеем выпутаться, то уж лучше
сказать всю правду, нежели быть уличенными во лжи.
- Не горюйте, синьора, - возразила Леонелла, - до завтрашнего утра я
придумаю, что сказать, да и рана у вас в таком месте, что он ее и не
заметит, и сострадательные небеса окажут содействие нашим законным и честным
намерениям. Успокойтесь, госпожа моя, и постарайтесь унять волнение, дабы
мой господин не застал вас в тревоге, а в остальном положитесь на меня и на
бога, который вечно споспешествует благим желаниям.
С величайшим вниманием слушал и смотрел Ансельмо, как играют трагедию
гибели его чести, лицедеи же играли ее с такою необыкновенною, подлинною
страстью, что казалось, будто они перевоплотились в тех, кого изображали. Он
с нетерпением ждал вечера, чтобы выйти из дому, свидеться с добрым своим
другом Лотарио и вместе порадоваться драгоценной жемчужине, которую он
нашел, подвергнув испытанию целомудрие своей жены. Камилла и Леонелла
позаботились о том, чтобы предоставить ему удобный случай и возможность
выйти из дому, и он этой возможности не упустил и, выйдя, поспешил к
Лотарио; встреча наконец состоялась, и язык человеческий не в силах
изобразить, как он его обнимал, как изъявлял свою радость и как превозносил
Камиллу. Лотариослушалегобезвосторга,ибовоображениюего
представлялось, сколь низко обманут был его друг и сколь незаслуженно он
причинил ему зло; но Ансельмо, хоть и видел, что Лотарио не радостен,
объяснял это тем, что Лотарио бросил Камиллу раненую и что виновником
несчастья он почитает себя; поэтому Ансельмо, между прочим, сказал Лотарио,
чтобы он о Камилле не беспокоился, ибо рана, вне всякого сомнения, не
опасна, коли ее намерены скрыть от него, - следственно, бояться нечего, а
должно радоваться вместе с ним и веселиться, ибохитростьегои
посредничество возвели Ансельмо на самый верх блаженства, и теперь он,
Ансельмо, ничем иным не желает заниматься, кроме как писанием стихов в честь
Камиллы, дабы она жила в памяти поздних потомков. Лотарио одобрил благую его
мысль и сказал, что и он примет участие в воздвижении столь великолепного
памятника.
Так презабавнейшим образом был обманут Ансельмо; он сам, думая, что
вводит к себе в дом орудие своей славы, ввел в него полную гибель своей
чести. Камилла встречала Лотарио с недовольным лицом, но с душою ликующею.
Обман этот длился несколько месяцев, а затем Фортуна повернула наконец свое
колесо, вследствие чего низость, до тех пор столь искусно скрываемая, вышла
наружу, и Ансельмо поплатился жизнью за безрассудное свое любопытство.
1 Порция - жена Марка Брута. Желая доказать Бруту, что она достаточно
мужественна и отважна и поэтому достойна быть посвященной в заговор против
Юлия Цезаря, Порция тяжело ранила себя в присутствии мужа. Позднее, узнав о
его смерти на поле брани, она покончила с собой.
ГЛАВА XXXV,
в коей речь идет о жестокой и беспримерной битве Дон Кихота с бурдюками
красного вина и оканчивается повесть о Безрассудно-любопытном
До конца повести оставалось совсем немного, когда из чулана, где
отдыхал Дон Кихот, с криком выбежал перепуганный Санчо Панса:
- Бегите, сеньоры, скорей и помогите моему господину, - он вступил в
самый жестокий и яростный бой, какой когда-либо видели мои глаза. Как
рубанет он великана, недруга сеньоры принцессы Микомиконы, так голова у того
напрочь, словно репа, вот как бог свят!
- Что ты, братец мой, говоришь? - прерывая чтение,воскликнул
священник. - Да ты в своем уме, Санчо? Как могла случиться вся эта
чертовщина, когда великан находится за две тысячи миль отсюда?
В это время в чулане поднялся превеликий шум и послышались крики Дон
Кихота:
- Ни с места, вор, разбойник, трус! Теперь ты в моих руках, и твой
ятаган тебе не поможет.
При этом он, видимо, что было мочи ударил мечом по стене. Санчо же
сказал:
- Нечего вам стоять и слушать, - либо разнимите дерущихся, либо
поддержите моего господина. Впрочем, нужды в этом уже нет, потому великан,
понятно, уже убит и теперь дает ответ богу за всю свою дурно прожитую жизнь.
Я видел, как лилась кровь и как отлетела в сторону его отрубленная голова,
здоровенная, что твой бурдюк с вином.
- Убейте меня, - вскричал тут хозяин постоялого двора, - если этот
чертов Дон Кихот не пропорол один из бурдюков с красным вином, которые висят
над его изголовьем, а этот простофиля, уж верно, принимает за кровь вытекшее
вино!
С этими словами он вошел в чулан, а за ним все остальные, и глазам их
явился Дон Кихот в самом удивительном наряде, какой только можно себе
представить. Был он в одной сорочке, столь короткой, что она едва прикрывала
ляжки, а сзади была еще на шесть пальцев короче; длинные его и худые
волосатые ноги были далеко не первой чистоты; на голове у него был красный
засаленный ночной колпак, принадлежавший хозяину; на левую руку он намотал
одеяло, внушавшее Санчо отнюдь не безотчетную неприязнь, а в правой держал
обнаженный меч, коим он тыкал во все стороны, произнося при этом такие
слова, как если б он, точно, сражался с великаном. А лучше всего, что глаза
у него были закрыты, ибо он спал, и это ему приснилось, что он бьется с
великаном; воображению еготакяснопредставлялосьожидавшееего
приключение, что ему померещилось, будто он уже прибыл в королевство
Микомиконы и сражается с ее недругом; и, полагая, что он наносит удары мечом
великану, он пропорол бурдюки, так что все помещение было залито вином. Тут
хозяина взяло такое зло, что он бросился на Дон Кихота с кулаками и так его
стал тузить, что если б не Карденьо и священник, то войну с великаном Дон
Кихоту пришлось бы прекратить навеки, а между тем бедный рыцарь все не
просыпался; наконец цирюльник сходил на колодец, принес большой котел
холодной воды и обдал его с головы до ног, после чего Дон Кихот пробудился,
но спросонья не заметил, в каком он виде. Доротея же, обратив внимание на
его короткую и легкую одежду, не решилась присутствовать при сражении между
ее другом и ее ворогом.
Санчо по всему полу искал голову великана и, так и не обнаружив ее,
сказал:
- Знаю я этот домик - не дом, а сплошное наваждение. Прошлый раз на
этом самом месте неведомо кто надавал мне зуботычин и тумаков, - так я его
до сих пор и не видел, - теперь пропала голова, а ведь я собственными
глазами видел, как ее отсекли: кровь била фонтаном.
- Какая там кровь и какой фонтан, враг ты господень и всех святых? -
вскричал хозяин. - Разве ты не видишь, мошенник, что бурдюки крови хлещут из
проткнутых фонтанов, - то есть я хотел сказать наоборот, - и что все здесь
плавает в красном вине, чтоб у того душа в аду плавала, кто умудрился их
проткнуть!
- Ничего не понимаю, - отвечал Санчо, - знаю только, что разнесчастный
я буду человек, коли не сыщу этой головы, потому графство мое тогда растает,
как соль в воде.
Бодрствующий Санчо был еще хуже спящего Дон Кихота - так ему запали в
душу обещания его господина. Хозяина бесило буйство Дон Кихота и спокойствие
оруженосца, и он клялся, что теперь они так легко не отделаются, как в
прошлый раз, когда они съехали со двора, не заплатив, - теперь особые права
рыцарства им не помогут, они рассчитаются и за то и за это и, кроме всего
прочего, возместят стоимость заплат для прорванных бурдюков.
Священник держал Дон Кихота за руки, а тот, полагая, что приключение
окончилось и что перед ним принцесса Микомикона, опустился перед священником
на колени и сказал:
- Отныне, ваше величие, благородная и достославная сеньора, вы можете
быть уверены, что это гнусное существо не причинит вам более зла. Я же
отныне могу почитать себя свободным от данной мною клятвы, ибо милостью
всемогущего бога и под покровом той, ради которой я живу и дышу, я как
нельзя лучше ее сдержал.
- А что я вам говорил? - послушав такие речи, вскричал Санчо. - Ведь не
пьян же я был, в самом деле. Солоно пришлось великану от моего господина,
можете мне поверить! Одним словом, дело идет на лад, графство мое не за
горами!
Кто бы не посмеялся бредням обоих - господина и слуги? Все и
засмеялись, кроме хозяина, который сулил им черта. Наконец священнику,
Карденьо и цирюльнику ценою немалых трудов удалось уложить изнемогавшего от
усталости Дон Кихота в постель, и тот уснул. Предоставив ему возможность
выспаться, они вышли на крыльцо утешить Санчо Пансу, так и не нашедшего
голову великана. Впрочем, еще труднее было им умилостивить хозяина, коему
скоропостижная кончина его бурдюков причинила неизбывное горе. А хозяйка
между тем вопила и причитала:
- Не в добрый час и не в пору явился в мой дом этот странствующий
рыцарь, глаза бы мои его не видали - так дорого он мне обошелся! Прошлый раз
он уехал, так и не рассчитавшись за ночлег: ни за ужин, ни за постель, ни за
солому, ни за овес - для себя самого, для своего оруженосца, для лошади и
для осла: он-де рыцарь, искатель приключений (чтоб с ним лихая беда
приключилась, с ним и со всеми искателями приключений, какие только есть на
свете), и потому платить-де не обязан, и так, мол, это записано в уложении о
странствующем рыцарстве. А потом явился ко мне вот этот самый сеньор, - и
все опять из-за него, - и унес мой хвост, а вернул мне его с пребольшим
изъяном, весь как есть общипанный, так что теперь мой муж не может
употреблять его для своих надобностей. И в довершение всего - продырявить
мои бурдюки и выпустить из них вино, чтоб ему так всю кровь повыпустили! Но
только уж как ему будет угодно: клянусь прахом отца и памятью матери, он
заплатит мне все до последнего гроша, или меня не так зовут и я не дочь
своих родителей!
Вот что в великом гневе говорила хозяйка постоялого двора, а добрая
служанка Мариторнес ей вторила. Дочка помалкивала и только время от времени
усмехалась. Священник все уладил, обещав полностью возместить убытки,
понесенные как на бурдюках, так и на вине, особливо же на повреждении
хвоста, коим здесь так дорожили. Доротея утешила Санчо Пансу тем, что как
скоро будет доказано, что его господин, точно, обезглавил великана, то, едва
лишь в ее королевстве водворится мир, она пожалует ему самое лучшее
графство. Санчо этим утешился и стал уверять принцессу, что он без всякого
сомнения видел голову великана и даже запомнил такую подробность, что борода
у головы была по пояс, а исчезла она, дескать, единственно потому, что все в
этом доме происходит колдовским манером, в чем он, Санчо прошлый раз имел
случай удостовериться. Доротея сказала, что она тоже так думает и чтобы он
не огорчался, ибо все устроится к лучшему и пойдет как по маслу. Когда все
успокоились, священник предложил дочитать повесть, ибо оставалось немного.
Карденьо, Доротея и прочие попросили его дочитать. Тогда, желая доставить
удовольствие всем присутствующим, а такжерадисобственногосвоего
удовольствия, он снова принялся за чтение повести, прерванное вот на каком
месте:
Итак, уверившись в благонравии Камиллы, Ансельмо был счастлив и
беззаботен, а Камилла, чтобы он ничего не заподозрил, нарочно при виде
Лотарио делала злое лицо; Лотарио же для вящей убедительности попросил у
Ансельмо позволения больше к нему не ходить, - ведь он, мол, явно неприятен
Камилле; однако обманутый Ансельмо решительно воспротивился, - так, на
тысячу ладов, прял он пряжу своего бесчестия, полагая, что это пряжа его
счастья. А Леонелла, будучи счастлива тем, что на ее любовные похождения
смотрят сквозь пальцы, и уверена, что госпояса не выдаст ее, а в случае чего
и предостережет, так что она может безбоязненно, уже ни на что не обращая
внимания, предаваться своей страсти, кинулась очертя голову в омут греха. И
вот как-то ночью Ансельмо заслышал шаги в комнате Леонеллы, но когда он
решился заглянуть, кто это ходит, то почувствовал, что дверь изнутри держат,
каковое обстоятельство усилило в нем желание ее отворить; он приналег, дверь
отворилась, и он вошел в комнату как раз в ту минуту, когда кто-то выпрыгнул
из окна на улицу; Ансельмо бросился за ним, дабы схватить его или, по
крайности, узнать, кто это, но ни того, ни другого намерения не исполнил,
ибо Леонелла обхватила его руками.
- Успокойтесь, государь мой, - сказала она, - не волнуйтесь и не бегите
за тем, кто выпрыгнул, - всему причиной я, так что, одним словом, это мой
муж.
Ансельмо ей не поверил, - вне себя от ярости, он выхватил кинжал и,
велев Леонелле говорить всю правду, иначе, мол, он убьет ее, занес его над
нею. Она же в страхе, сама не зная, что говорит, сказала:
- Не убивайте меня, синьор, я сообщу вам более важные вещи, чем вы
можете предполагать.
- Говори, - сказал Ансельмо, - или ты умрешь.
- Сейчас не могу, - сказала Леонелла, - я сама не своя. Подождите до
утра, и я расскажу вам такое, что приведет вас в изумление. Только вы не
беспокойтесь: выпрыгнул отсюда юноша из нашего города, он обещал на мне
жениться.
Ансельмо этим удовольствовался и порешил ждать до утра, ибо ему и в
голову не могло прийти, что он услышит что-нибудь нехорошее о Камилле, -
столь твердо был он уверен в ее благонравии; и по сему обстоятельству он
вышел из комнаты и, заперев Леонеллу на ключ, объявил, что она не выйдет
отсюда, пока не скажет того, что ей надобно ему сказать.
Затем он пошел к Камилле рассказать обо всем, что произошло между ним и
служанкой, в частности о том, что она дала ему слово сообщить какое-то
чрезвычайно важное для него известие. Вряд ли стоит говорить, встревожилась
Камилла или нет, - ужас, объявший ее, едва она предположила (а ничего иного
тут и нельзя было предположить), что Леонелла намерена рассказать Ансельмо
об ее измене, был так велик, что, не имея сил ждать, оправдается ее
подозрение или нет, в ту же ночь, как скоро она удостоверилась, что Ансельмо
уснул, взяла она самые дорогие свои вещи и немного денег и, никем не
замеченная, вышла из дому, побежала к Лотарио, поведала ему о случившемся и
стала умолять его спрятать ее или бежать вместе с нею туда, где Ансельмо не
мог бы сыскать их. Все это привело Лотарио в великое смятение, и он не знал,
что сказать и на что решиться. Наконец положил он отвезти Камиллу в
монастырь, коего настоятельницею была его сестра. Камилла изъявила согласие,
и с подобающею в сем случае поспешностью Лотарио отвез ее в монастырь, а
затем и сам, никого решительно не предуведомив, покинул город.
Поутру Ансельмо, даже не заметив, что Камиллы подле него нет, мучимый
желанием узнать, что хочет сказать ему Леонелла, встал и пошел туда, где он
ее запер. Он отворил дверь и вошел в комнату, но Леонеллы не обнаружил;
обнаружил он лишь прикрепленные к окну простыни-явныйзнаки
доказательство того, что по ним она спустилась и убежала. Пошел он, весьма
огорченный, рассказать об этом Камилле и, не найдя ее ни в постели, ни во
всем доме, испугался. Стал опрашивать слуг, но никто ничего не знал. Однако
ж, разыскивая Камиллу, случайно обнаружил он, что сундуки ее раскрыты и
многих драгоценностей недостает, и тут он познал всю глубину своего
несчастья и уразумел, что виновницею его была не Леонелла; и он как был, не
приодевшись, погруженный в мрачное раздумье, отправился к другу своему
Лотарио поведать ему свое горе. Но и Лотарио не оказалось дома, а слуги
ответили, что он выехал ночью, взяв с собою все деньги, какие только у него
были, и тут Ансельмо почувствовал, что мысли у него путаются. Когда же он
возвратился к себе, то к умножению несчастий своих обнаружил, что никого из
слуг и служанок не осталось и что дом его пуст и необитаем.
Он не знал, что думать, что делать, что говорить, - он чувствовал, что
сходит с ума. Он видел и понимал, что разом лишился жены, друга, слуг, ему
казалось, что его оставило само небо, а главное, что он обесчещен, ибо
исчезновение Камиллы означало для него утрату чести. После долгого раздумья
решился он наконец поехать в деревню к своему приятелю, у которого он
гащивал прежде, меж тем как, пока он отсутствовал, плелась нить его
злополучия. Он запер свой дом, вскочил на коня и с поникшею головою тронулся
в путь; но, проехав с полдороги, неотступно преследуемый своими мыслями,
спешился, привязал коня к дереву, а сам с жалобным и слезным стоном
повалился на землю и пролежал дотемна, а когда стемнело, то увидел, что из
города едет всадник, и, поздоровавшись с ним, спросил, что нового во
Флоренции. Горожанин отвечал:
- Так много, как давно не было. Говорят открыто, что Лотарио, ближайший
друг богача Ансельмо, который живет возле Сан-Джованни, нынче ночью увез его
жену Камиллу, и сам Ансельмо тоже исчез. Обо всем этом рассказала служанка
Камиллы, которую градоправитель застигнул ночью, когда она спускалась по
простыне из окна дома Ансельмо. Я, собственно, толком не знаю, как было
дело. Знаю лишь, что весь город потрясен этим обстоятельством, ибо ничего
подобного нельзя было ожидать от их великой и тесной дружбы, - ведь,
говорят, их все так и звали: два друга.
- Не знаете ли вы случайно, по какой дороге поехали Лотарио и Камилла?
- спросил Ансельмо.
- Понятия не имею, - отвечал горожанин, - градоправитель все еще
усиленно их разыскивает.
- Счастливого пути, синьор, - сказал Ансельмо.
- Счастливо оставаться, - отвечал горожанин и поехал дальше.
Эти мрачные вести довели Ансельмо до такой крайности, что он был теперь
на волосок не только от безумия, но и от смерти. Он встал через силу и
поехал к своему приятелю, - тот ничего еще не знал о его несчастии, но,
видя, какой он бледный, осунувшийся, изможденный, догадался, что, верно,
тяжкое горе так его подкосило. Ансельмо захотел лечь и попросил письменные
принадлежности. Желание его было исполнено - его уложили, оставили одного и
даже, по его просьбе, заперли дверь. И когда он остался один, мысль о
случившейся с ним беде так его стала терзать, что он теперь уже ясно
сознавал, что конец его близок; и по сему обстоятельству положил он оставить
записку и объяснить причину необыкновенной своей смерти; и он начал было
писать, но, прежде чем он успел высказать все, что желал, дыхание у него
пресеклось, и дни его прекратило горе, которое было ему причинено его же
собственным безрассудным любопытством. Хозяин дома, заметив, что уже поздно,
а Ансельмо никого не зовет, и решившись войти и спросить, не хуже ли ему,
увидел, что Ансельмо полусидит на кровати, уронив голову на письменный стол,
на котором лежало раскрытое недописанное письмо, а в руке он все еще держал
перо. Хозяин подошел и сначала окликнул его, но, не получив ответа, взял за
руку и, ощутив холодное ее прикосновение, понял, что он мертв. Хозяин дома,
потрясенный и крайне удрученный этим, созвал слуг, дабы они были свидетелями
случившегося с Ансельмо несчастья, а затем прочитал письмо, написанное, как
он тотчас признал, собственною рукою покойного и содержавшее в себе такие
строки:
"Нелепое и безрассудное желание лишило меня жизни. Если весть о моей
кончине дойдет до Камиллы, то пусть она знает, что я ее прощаю, ибо она не
властна была творить чудеса, а мне не должно было их от нее требовать, и
коль скоро я сам созидал свое бесчестие, то и не для чего..."
На этом обрывается письмо Ансельмо; отсюда явствует, что в эту самую
минуту он, не докончив мысли, окончил дни свои. На другой день хозяин дома
сообщил о смерти Ансельмо его родственникам, - те уже знали о его горе, а
также о том, что Камилла в монастыре и что она едва не оказалась спутницею
своего супруга в этом вынужденном его странствии, и причиной тому было не
столько известие о смерти мужа, сколько известие об исчезновении друга.
Говорят, что, и овдовев, она не пожелала ни уйти из монастыря, ни принять
постриг, но не в долгом времени дошла до нее весть о гибели Лотарио в бою
между де Лотреком и великим полководцем {1} Гонсало Фернандесом Кордовским,
каковая битва имела место в королевстве Неаполитанском, где и сложил голову
этот слишком поздно раскаявшийся друг; и вот когда Камилла про это узнала,
то постриглась и вскоре, под бременем тоски и печали, окончила дни свои. Так
неразумное начинание одного уготовало всем троим общий конец.
- Повесть мне нравится, - сказал священник, - только я не верю, что это
правда, а если это придумано, то придумано неудачно, - в самом деле, трудно
себе представить, чтобы существовал на свете такой глупый муж, как Ансельмо,
который пожелал бы произвести столь дорого стоящее испытание.Между
любовниками это еще туда-сюда, но чтобы между мужем и женой такое затеялось
- нет, это что-то не то. А что касается манеры изложения, то она меня
удовлетворяет.
1 ...в бою между де Лотреком и великим полководцем... - Французский
маршал де Лотрек принял командование над французской армией в Италии в 1527
г., а Гонсало Фернандес Кордовский, прозванный "великим полководцем", умер в
1515 г. (анахронизм).
ГЛАВА XXXVI,
в коей речь идет о других редкостных происшествиях, на постоялом дворе
случившихся
В это время хозяин, стоявший у ворот, сказал:
- Вот едет приятная компания. Если только они здесь остановятся, то это
будет для нас торжество из торжеств.
- Что это за люди? - осведомился Карденьо.
- Четверо мужчин верхом, на коротких стременах, с копьями и круглыми
щитами, все в черных масках, - отвечал хозяин, - с ними женщина в дамском
седле, вся в белом и тоже в маске, и двое пеших слуг.
- Они уже близко? - спросил священник.
- Совсем близко, сейчас подъедут, - отвечал хозяин.
При этих словах Доротея закрыла себе лицо, а Карденьо ушел к Дон
Кихоту; и только, можно сказать, успели они это сделать, как все те, о ком
говорил хозяин, остановились на постоялом дворе, а затем четыре всадника,
статные и хорошо сложенные, спешились сами и помогли спешиться женщине, один
же из них подхватил ее на руки и усадил в кресло, стоявшее у двери в
комнату, где спрятался Карденьо. За все это время ни мужчины, ни их спутница
не проронили ни слова и никто не снял маски; только, садясь в кресло,
женщина тяжело вздохнула и, точно больная, опустила руки. Слуги отвели коней
в стойло.
Священнику между тем не терпелось узнать, что это за люди, почему они
так одеты и так молчаливы, и он спросил одного из слуг о том, что его
занимало; слуга ему ответил так:
- Право, не знаю, сеньор, что это за люди. Одно могу сказать, что, по
видимости, это люди важные, особливо тот, что взял на руки эту самую
сеньору, которую вы изволили видеть. Заключаю же я это из того, что все
остальные оказывают ему почет и все делается по его приказу и распоряжению.
- А кто же эта сеньора? - полюбопытствовал священник.
- Тоже не сумею вам сказать, - отвечал слуга, - за всю дорогу я даже
лица ее ни разу не видел. Вздыхать она, правда, часто вздыхала, а стонала
так, что казалось, будто вместе со стоном у нее отлетит душа. Да и не
удивительно, что мы ничего больше не знаем, потому что мы с моим товарищем
сопровождаем их всего только два дня: мы их встретили по дороге, и они
упросили и уговорили нас проводить их до Андалусии и обещали хорошо
заплатить.
- А при вас они не называли друг друга по имени? - спросил священник.
- Какое там называли, - отвечал слуга, - всю дорогу молчали - прямо на
удивленье. Слышны были только стоны и рыдания бедной сеньоры, так что
жалость брала. И мы не сомневаемся, что ее куда-то увозят насильно, а, судя
по ее одежде, она монахиня или же собирается в монастырь, что, пожалуй,
вернее, и, видно, не по своей воле постригается, оттого и грустит.
- Все может быть, - сказал священник.
Оставив слуг, он возвратился к Доротее, у Доротеи же вздохи дамы в
маске вызвали естественное чувство сострадания, и она приблизилась к ней и
спросила:
- Что за кручина у вас, госпожа моя? Подумайте, не такая ли это
кручина, которую умеют и которую привыкли разгонять женщины. Я же, со своей
стороны, изъявляю полную готовность быть вам полезной.
Ничего не ответила ей тоскующая сеньора; тогда Доротея обратилась к ней
с более настойчивым предложением услуг, но та по-прежнему хранила молчание;
наконец возвратился кавальеро в маске (тот самый, которому, по словам слуги,
все повиновались) и сказал Доротее:
- Не трудитесь, сеньора, что бы то ни было предлагать этой женщине, -
она положила за правило не благодарить ни за какие услуги, и не добивайтесь
от нее ответа, если не хотите услышать из ее уст какую-либо ложь.
- Я в жизнь свою не лгала, - неожиданно заговорила та, что до сих пор
хранила молчание, - напротив, именно потому, что я была так правдива и
никогда не притворялась, мне и выпало на долю такое несчастье, и в свидетели
я призываю именно вас, ибо глубокая моя правдивость превратила вас в лжеца и
обманщика.
Слова эти великолепно слышал Карденьо, - он находился совсем рядом, в
комнате Дон Кихота, его отделяла от произносившей их сеньоры только дверь, -
и, услышав, он громко воскликнул:
- Боже мой! Что я слышу? Чей это голос достигнул моего слуха?
Охваченная волнением, сеньора повернула голову, но, не видя, кто это
кричит, встала и хотела было пройти в ту комнату, однако ж кавальеро
остановил ее и не дал ступить ни шагу. Потрясенная и встревоженная, она не
заметила, как упалатафта,закрывавшаяеелицо,итутвзорам
присутствовавших открылась несравненная ее красота - чудесное ее лицо,
бледное, однако же, и явно испуганное, ибо она так стремительно пробегала
глазами по находившимся в поле ее зрения предметам, что казалось, будто она
не в себе, каковое непонятное явление внушило Доротее и всем, кто только на
нее ни смотрел, великую жалость. Кавальеро крепко держал ее за плечи, и,
всецело этим поглощенный, он не обращал внимания, что с лица у него падает
маска, и она в конце концов, и точно, упала; и тут Доротея, которая в это
время поддерживала сеньору, подняла глаза и увидела, что за плечи держит
сеньору не кто иной, как ее, Доротеи, супруг, дон Фернандо; и едва лишь она
узнала его, как из глубины ее души вырвался протяжный и горестный стон и она
без чувств повалилась навзничь; и не подхвати ее на руки стоявший рядом
цирюльник, она грянулась бы оземь. Тут к ней поспешил священник, откинул с
ее лица покрывало и брызнул водой, и как скоро он открыл ей лицо, дон
Фернандо, - ибо это он держал за плечи другую девушку, - тотчас узнал
Доротею и замер на месте, однако ж не подумал отпустить Лусинду, ибо это
Лусинда пыталась вырваться у него из рук; она по вздохам узнала Карденьо, а
Карденьо узнал ее. Услышал также Карденьо стон, вырвавшийся у Доротеи, когда
она упала замертво, и решив, что это его Лусинда, он в ужасе выбежал из
другой комнаты, и первый, кого он увидел, был дон Фернандо, обнимавший
Лусинду. Дон Фернандо также сразу узнал Карденьо, и все трое, Лусинда,
Карденьо и Доротея, онемели от изумления, - они почти не сознавали, что с
ними происходит.
Все молчали и смотрели друг на друга: Доротея на дона Фернандо, дон
Фернандо на Карденьо, Карденьо на Лусинду, Лусинда на Карденьо. Наконец
Лусинда первая нарушила молчание и обратилась к дону Фернандо с такими
словами:
- Пустите меня, сеньор дон Фернандо, - заклинаю вас вашею дворянскою
честью, коли уж: ничто другое на вас не действует, - пустите меня к стене,
для которой я - плющ, к той опоре, от которой меня не могли оторвать ваши
домогательства, угрозы, уверения и подарки. Смотрите, какими необычными и
неисповедимыми путями небо меня привело к истинному моему супругу, а вы
должны знать по опыту, который так дорого вам обошелся, что одна лишь смерть
вольна изгладить его из моей памяти. Пусть же это столь явное разуверение
превратит (коли уж вы ни на что другое не способны) любовь вашу в ярость,
приязнь в злобу и побудит вас отнять у меня жизнь, - лишившись ее на глазах
у добПрого моего супруга, я буду считать, что жила на свете недаром: быть
может, смерть моя его убедит, что я была ему верна до последней минуты
жизни.
Тем временем Доротея пришла в себя и из слов Лусинды поняла, кто она,
и, видя, что дон Фернандо все не отпускает Лусинду и ничего ей не отвечает,
напрягла последние силы, встала, бросилась к его ногам и, проливая потоки
дивных и горючих слез, повела с ним такую речь:
- Когда бы, государь мой, тот солнечный свет, который ты ныне держишь в
своих объятиях, не ослепил очей твоих, ты давно бы уже заметил распростертую
у твоих ног несчастную Доротею, чья невзгода будет длиться до тех пор, пока
ты не прекратишь ее. Я - та смиренная поселянка, которую ты по доброте своей
или же из прихоти пожелал удостоить высокой чести и назвать своею. Я - та,
которая, не выходя за пределы скромности, наслаждалась жизнью, пока наконец
на зов твоих домогательств и, казалось, искреннего чувства не отворила врат
уединения своего и не вручила тебе ключей от своей свободы, за каковое мое
чистосердечиетыотплатилмнечерноюнеблагодарностью,наглядным
доказательством чему служит то, где тебе довелось со мною свидеться и как ты
предо мною предстал. Со всем тем я бы не хотела, чтобы ты вообразил, будто я
шла сюда стопами моего бесчестия, - нет, меня сюда привели стопы печали и
душевной муки, оттого что ты забыл меня. Ты пожелал, чтобы я была твоею, и
пожелал так страстно, что уже не можешь, хотя ныне ты и желаешь иного, не
быть моим. Подумай, мой повелитель, не в состоянии ли беспредельная моя
любовь вознаградить тебя за красоту и знатность той, ради которой ты меня
оставил. Ты не можешь принадлежать прелестной Лусинде, потому что ты - мой,
а она не может быть твоею, потому что она принадлежит Карденьо. Вдумайся в
это - и ты увидишь, что тебе легче будет заставить себя полюбить ту, которая
тебя обожает, нежели внушить приязнь той, которая тобою гнушается. Ты
пользовался моей беспечностью, ты искушал мое целомудрие, для тебя не
являлось тайною, из какой я семьи, ты хорошо знаешь, как я покорилась твоей
воле, - следственно, у тебя нет причин и оснований жаловаться на то, что
тебя ввели в обман. Если же все это так и если ты столь же истинный
христианин, сколь истинный кавальеро, то почто же всеми правдамии
неправдами отдаляешь ты от меня счастье, которое было столь близко вначале?
И если ты меня не любишь такою, какая я есть, а я - твоя настоящая и
законная супруга, то полюби и прими меня, по крайней мере, как свою рабу,
ибо, находясь у тебя в подчинении, я почту себя счастливою и взысканною
судьбой. Не покидай и не бросай меня, иначе пойдут толки и пересуды о моем
позоре, отврати от моих родителей горькую старость: ведь они, как добрые
вассалы, не за страх, а за совесть служили твоим родителям и вправе ждать от
тебя иного. Если же ты полагаешь, что, смешав свою кровь с моею, ты тем
самым унизишь ее, то прими в рассуждение, что все или почти все славные роды
через это прошли и что не кровь матери принимается в расчет, когда
определяют знатность происхождения. Более того: истинноеблагородство
заключается в добродетели, и если ты такой недобрый, что откажешь мне в том,
на что я имею полное право, значит, я благороднее тебя. Итак, сеньор, в
заключение я должна тебе сказать, что, хочешь ты или не хочешь, я твоя
супруга, - свидетели же суть твои слова, которые не могут и не должны быть
лживыми, если только ты, точно, дорожишь тем, из-за чего ты не дорожишь
мною, свидетель - твоя подпись, свидетель - небо, которое ты призывал в
свидетели неложности своих обещаний. Если же всего этого мало, то среди
твоих веселий неминуемо раздастся безмолвный глас твоей совести и, напомнив
высказанную мною правду, спугнет приятнейшие утехи твои и забавы.
Долго еще говорила страждущая Доротея с таким чувством и слезами, что
прослезились даже спутники дона Фернандо и все присутствовавшие. Дон
Фернандо слушал, не прерывая ее ни единым словом, а она, исчерпав слова,
начала так вздыхать и рыдать, что нужно было иметь каменное сердце, чтобы,
глядя, как она терзается, не смягчиться. Лусинда вперила в нее взор, полный
сочувствия ее горю и восхищения ясным ее умом и красотою; и ей хотелось
приблизиться к ней и сказать что-нибудь в утешение, но дон Фернандо все еще
сжимал ее в своих объятиях. Он смотрел на Доротею взглядом долгим и
пристальным, наконец, смущенный и изумленный, разжал объятия и, отпустив
Лусинду, сказал:
- Ты победила, прелестная Доротея, ты победила. Ни у кого не хватило бы
духу отрицать, что все твои слова - сущая правда.
Лусинда близка была к обмороку, и когда дон Фернандо ее отпустил, она
пошатнулась, но в эту минуту Карденьо, который, чтобы дон Фернандо его не
узнал, стоял за его спиной, отринул всякий страх, не задумываясь бросился ее
поддержать и, обняв ее, молвил:
- Если сострадательное небо вознамерилось и восхотело дать тебе покой,
верная, стойкая и прекрасная госпожа моя, то, думается мне, нигде не будет
он столь безмятежным, как в объятиях, в которые я ныне тебя заключаю и в
которые заключал и прежде, когда судьбе угодно было, чтобы я называл тебя
моею.
При этих словах Лусинда, узнавшая Карденьо сначала по голосу, устремила
на него взор и, как скоро зрение подтвердило ей, что это он, вне себя от
радости и забывши всякое приличие, обвила его шею руками и, прижавшись щекою
к его щеке, молвила:
- Ты, государь мой, ты, а не кто другой, являешься законным господином
этой твоей пленницы, сколько бы тому ни противился враждебный рок и что бы
ни угрожало моей жизни, которая твоею жизнью живет.
Для дона Фернандо и всех присутствовавших это было зрелище необычайное,
и все дивились небывалому этому происшествию. Доротее показалось, что краска
сбежала с лица дона Фернандо и что он положил руку на рукоять шпаги с таким
видом, точно намеревался отомстить Карденьо; и едва мелькнула у нее эта
мысль, как она с поразительною быстротою обхватила руками его ноги и,
покрывая их поцелуями, сжимая их в объятиях так, что он не мог двинуться, и
не переставая лить слезы, заговорила:
- Что намереваешься ты совершить в столь нечаянный миг, о единственное
мое прибежище? У твоих ног твоя супруга, а та, которую ты желал бы иметь
своею супругою, находится в объятиях своего мужа. Подумай, можно ли и хорошо
ли расстраивать то, что устроило само небо, или же тебе надлежит поднять до
себя ту, что, преодолев все трудности, доказав тебе свою преданность и свою
правоту, смотрит тебе в глаза и слезами любви орошает лицо и грудь истинного
своего супруга. Богом тебя заклинаю и к чести твоей взываю: да не усилит
твоего гнева это столь явное разоблачение, но, напротив, умерит его, дабы ты
безропотно и смиренно изъявил свое согласие на то, чтобы эти влюбленные, не
встречая с твоей стороны никаких препятствий, вкушали мир в течение всего
времени, которое дарует им небо, и таким образом ты проявишь благородство
возвышенной своей и чистой души, и все увидят, что разум имеет над тобою
больше власти, нежели вожделение.
Между тем Карденьо, держа в объятиях Лусинду, не сводил глаз с дона
Фернандо, чтобы при первом же его враждебном действии дать ему отпор, а буде
окажется возможным, то и самому напасть на всех, кто против него, хотя бы
это стоило ему жизни; но в это время дона Фернандо обступили его друзья, а
также священник и цирюльник, которые при сем присутствовали, и все, не
исключая доброго Санчо Пансы, стали умолять его воззреть на слезы Доротеи и,
если правда все, что она говорила, а они были совершенно в этом уверены,
сделать так, чтобы она не обманулась в законных своих ожиданиях, и принять в
соображение, что не случайно, как это может показаться, но по особому
велению свыше собрались они все в таком месте, где уж никак не чаяли
встретиться; а священник еще примолвил, что одна лишь смерть вольна
разлучить Лусинду с Карденьо, и если даже их разъединит острие шпаги, то
такую смерть они почтут за великое счастье; и что это высшая мудрость - в
трудных случаях жизни, поборов и одолев самого себя, выказать благородство
души и пожелать сделать так, чтобы два других существа наслаждались
счастьем, которое им даровало небо; пусть-де он вперит очи в красу Доротеи -
и он увидит, что редкая женщина с нею сравнится, а чтобы превзойти ее - это
уж и говорить нечего; и пусть-де прибавит он к этой красоте ее смирение и
безграничную ее любовь к нему, а главное, пусть помнит, что если он почитает
себя за кавальеро и христианина, то не может не исполнить своего долга, -
исполнив же его, он исполнит свой долг перед богом и обрадует всех разумных
людей, разумные же люди знают и понимают, что преимуществокрасоты
заключается в том, что, даже будучи воплощена в существо низкого состояния,
в сочетании с душевною чистотою она способна возвыситься и сравняться с
любым величием, нимало не унизив того, кто возвышает ее до себя и равняет с
собою; и нельзя-де осуждать человека, следующего непреложнымзаконам
влечения, если только в этом влечении нет ничего греховного.
Прочие прибавили к этому от себя столько, что доблестное сердце дона
Фернандо (недаром в жилах его текла благородная кровь) наконец смягчилось и
склонилось пред истиною, которую он при всем желании не мог бы отрицать; и в
знак того, что он покорился и проникся разумными доводами, которые ему здесь
приводились, он наклонился к Доротее и, обняв ее, молвил:
- Встань, госпояса моя, - не подобает стоять предо мной на коленях той,
которая вечно у меня в душе. И если до сих пор я ничем этого не доказал, то,
может статься, такова была воля небес: дабы оценить тебя по достоинству, я
должен был прежде увериться в твоем постоянстве. Об одном молю тебя: не
брани меня за мое дурное и крайне пренебрежительное к тебе отношение, ибо та
же самая причина и та же самая сила, что побудила меня назвать тебя моею,
подвигнула меня приложить старания к тому, чтобы перестать быть твоим. А что
я говорю правду, в этом ты можешь удостовериться, как скоро обернешься и
заглянешь в глаза уже счастливой Лусинды, и в них прочтешь ты оправдательный
приговор всем моим преступлениям. И если она наконец нашла то, о чем
мечтала, я же нашел предел мечтаний моих в тебе, то пусть она долгие и
блаженные годы счастливо и спокойно живет со своим Карденьо, а я буду молить
бога о том же для себя и для моей Доротеи.
И, сказавши это, он с необычайно нежным чувством обнял Доротею и припал
к ней устами, и ему пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы
последним неоспоримым доказательством его любви и раскаяния не явились его
слезы. Лусинда же и Карденьо, а равно и все присутствовавшие, оказались
менее мужественными, ибо все они наиобильнейшие проливали слезы, кто -
радуясь за себя, кто - за другого, так что, глядя на них, можно было
подумать, будто всех их постигло тяжкое горе. Даже Санчо Панса - и тот
плакал, хотя впоследствии он утверждал, что плакал оттого, что Доротея
оказалась совсем не королевой Микомиконой, от которой он стольких ожидал
милостей. Оторопь и плач некоторое время еще продолжались, а затем Карденьо
и Лусинда опустились перед доном Фернандо на колени и изъявили ему свою
признательность в столь почтительных выражениях, что он не нашелся, что
ответить, а только поднял их и обнял с несказанною любовью и отменною
учтивостью.
Затем он спросил Доротею, как она очутилась в этих местах, так далеко
от родных мест. Она же в кратких и разумных словах рассказала все, о чем
прежде рассказывала Карденьо, и так понравился ее рассказ дону Фернандо и
его спутникам, что они хотели бы слушать еще и еще - с такою приятностью
повествовала Доротея о своих горестях. Когда же она кончила, дон Фернандо
сообщил, что с ним произошло после того, как он нашел на груди у Лусинды
письмо, в котором она объявляла, что она супруга Карденьо и не может
принадлежать ему. Он хотел убить ее и, наверное, убил бы, если бы этому не
помешали ее родители; тогда, разгневанный и удрученный, он покинул их дом с
намерением отомстить, как скоро представится случай, а на другой день узнал,
что Лусинда бежала из родительского дома и что никто не знает, где она
теперь; наконец спустя несколько месяцев удалось ему узнать, что Лусинда в
монастыре и намерена дожить там свой век, коли не суждено ей прожить его с
Карденьо; и как скоро он это узнал, то подобрал себе трех кавальеро и
двинулся к монастырю, однако же, боясь, как бы в монастыре не усилили
охрану, если узнают, что он здесь, Лусинде на глаза не показался; и вот,
1
,
2
3
,
.
4
5
,
,
6
,
,
7
!
8
9
,
,
10
,
11
,
,
,
12
-
-
;
13
,
,
,
14
,
.
15
-
,
,
16
:
17
-
,
,
18
,
,
19
.
,
20
,
,
21
.
22
-
,
,
-
,
-
23
:
,
24
,
,
,
.
25
:
-
.
26
-
,
-
,
-
-
27
.
28
-
,
-
,
-
29
,
,
,
,
,
30
,
,
,
,
31
,
,
32
,
,
33
,
.
,
34
,
?
,
,
35
,
36
.
,
,
37
,
,
38
:
,
39
,
,
40
.
,
,
41
,
-
,
,
-
42
,
.
,
,
43
,
44
,
,
,
,
45
,
.
,
46
,
,
,
47
:
,
,
,
48
,
,
49
,
50
,
,
,
,
51
,
-
,
52
.
,
,
,
53
,
,
,
,
,
,
,
,
54
,
,
,
,
,
55
,
,
,
,
(
,
56
)
,
,
,
.
57
,
,
58
,
,
,
59
;
,
60
,
61
,
,
,
62
.
,
63
.
,
,
64
.
:
65
,
,
,
66
,
,
,
67
.
,
68
,
69
,
.
70
,
,
71
,
,
,
72
,
,
,
,
73
,
,
74
,
,
-
75
,
:
76
77
,
,
,
78
79
,
80
,
.
,
81
,
,
82
;
,
,
,
;
83
,
,
,
84
,
,
85
,
,
,
86
,
.
87
,
,
,
88
,
;
89
,
,
90
,
-
,
91
;
,
92
,
,
93
,
,
94
.
,
95
,
,
,
,
96
,
97
,
,
98
,
99
,
,
100
:
101
-
,
,
,
102
,
103
.
,
,
,
104
.
105
,
,
106
,
107
,
.
108
,
,
109
,
,
,
,
110
,
,
,
-
,
111
,
(
:
112
)
.
113
,
114
,
,
,
,
115
.
,
116
,
,
117
,
,
,
118
,
,
.
119
,
,
,
,
120
,
121
,
122
,
,
,
,
123
,
,
124
.
125
,
,
126
,
,
-
,
127
,
.
128
,
,
:
129
-
,
,
.
130
.
,
,
131
.
132
,
,
,
,
133
,
,
,
134
.
135
,
,
,
136
-
.
137
;
138
-
,
139
,
,
:
140
-
,
,
,
,
141
-
,
,
,
,
142
-
.
:
,
143
,
144
,
,
,
145
,
146
.
,
,
147
,
,
,
148
,
,
,
149
.
150
,
,
151
-
,
,
,
;
152
,
,
,
,
153
,
,
.
154
,
-
,
155
.
,
,
156
,
157
,
.
158
,
159
,
160
.
161
,
162
,
163
,
;
164
,
,
,
165
,
166
,
,
,
167
,
,
,
168
,
169
;
,
170
,
,
,
171
,
,
172
,
.
173
,
174
.
175
-
;
:
176
,
-
,
,
,
177
,
,
178
-
,
,
179
.
180
,
,
181
,
,
182
,
.
183
,
,
,
,
184
,
,
,
185
,
-
186
,
.
187
,
,
;
,
188
,
:
189
-
,
!
,
190
,
,
191
!
,
,
192
.
,
193
,
194
,
195
.
,
,
,
-
,
,
196
:
,
.
197
-
,
.
198
-
,
!
-
199
.
-
?
200
?
,
201
.
,
202
.
,
:
,
,
203
,
.
,
,
204
,
,
,
205
,
,
206
.
,
207
?
,
,
,
-
208
,
,
-
?
209
-
?
-
.
-
,
-
210
,
.
211
,
-
-
,
212
,
.
213
,
;
214
,
,
215
,
,
216
,
,
217
.
218
,
219
,
:
220
-
,
!
,
-
221
,
,
.
.
.
222
,
,
223
,
-
224
.
,
225
,
:
226
-
,
,
227
?
,
,
,
,
228
229
.
230
-
,
,
,
-
,
-
231
,
,
-
232
.
233
-
,
,
,
-
234
.
-
,
-
,
235
,
,
,
236
.
237
,
,
,
238
,
-
,
239
,
.
240
,
,
241
,
,
,
:
242
-
,
!
,
243
,
,
-
,
244
,
-
,
245
?
,
.
246
,
247
,
248
.
249
!
(
-
)
,
250
,
,
251
.
,
,
252
.
,
253
,
,
,
,
254
,
,
,
,
255
,
256
,
.
257
,
258
,
,
259
.
?
?
260
,
.
,
,
,
!
,
261
,
,
,
,
!
262
,
,
263
-
,
-
:
,
264
,
265
-
.
266
,
,
267
268
,
,
,
,
269
,
270
,
.
271
,
,
,
272
,
273
,
,
-
,
274
,
.
275
,
,
,
,
276
,
,
277
,
:
278
-
!
,
:
279
,
,
280
,
,
281
.
,
282
,
,
283
.
-
,
,
,
,
284
,
-
,
,
285
,
.
,
286
,
.
287
,
,
288
,
,
289
;
,
,
,
290
291
;
:
292
-
,
,
,
293
,
.
294
,
295
,
,
296
.
,
,
297
,
:
,
,
298
,
,
299
,
,
300
,
.
301
,
,
:
302
,
303
,
304
,
.
305
-
,
,
,
-
306
,
-
307
,
,
,
,
,
308
,
,
309
?
!
,
-
310
:
,
311
,
-
:
,
312
,
-
,
313
,
,
314
.
,
,
:
315
,
316
?
-
317
,
318
?
319
320
?
,
321
,
322
,
,
,
,
323
-
324
,
-
325
.
,
326
,
,
,
327
,
328
,
,
,
329
,
-
,
330
-
,
-
331
.
:
,
332
,
-
333
,
334
-
,
,
,
335
.
,
336
,
,
-
,
337
,
,
,
338
,
,
339
.
340
,
,
341
,
342
,
,
343
,
,
344
.
345
,
,
346
,
,
,
,
,
347
,
,
,
,
348
:
349
-
,
,
350
,
351
.
352
,
353
,
,
,
354
,
,
,
,
.
355
,
,
356
:
,
357
.
,
,
358
,
,
,
,
359
,
;
,
360
,
,
361
,
,
362
,
,
.
,
363
,
,
,
364
,
,
,
365
.
;
366
,
367
,
,
368
,
369
.
,
,
,
-
370
-
,
371
,
,
-
372
.
373
,
,
,
374
,
.
375
,
376
,
,
377
,
.
378
,
,
-
379
,
,
380
,
-
381
;
,
382
,
,
383
,
-
.
384
,
-
385
,
,
,
,
386
,
387
.
,
388
;
,
,
,
389
,
,
390
,
-
,
391
.
,
,
392
,
-
,
393
,
,
,
;
394
,
.
395
-
,
?
-
.
-
396
,
,
397
.
,
398
,
.
399
-
,
,
-
,
-
400
,
,
,
401
,
402
.
,
,
,
403
,
404
,
.
405
,
406
,
,
407
,
,
,
.
408
,
,
409
,
410
,
.
411
,
412
,
,
,
413
;
,
414
,
,
415
.
,
416
,
417
;
,
,
,
418
,
419
;
,
,
,
420
,
,
,
421
,
,
-
,
,
422
,
423
,
,
424
,
,
425
,
.
426
,
427
.
428
;
,
,
429
,
430
.
,
.
431
,
432
,
,
,
433
,
.
434
435
436
-
.
,
437
438
,
.
,
439
,
.
440
441
442
,
443
444
445
446
-
447
448
,
,
449
,
:
450
-
,
,
,
-
451
,
-
.
452
,
,
453
,
,
!
454
-
,
,
?
-
,
455
.
-
,
?
456
,
?
457
458
:
459
-
,
,
,
!
,
460
.
461
,
,
.
462
:
463
-
,
-
,
464
.
,
,
,
465
,
.
466
,
,
467
,
.
468
-
,
-
,
-
469
,
470
,
,
,
471
!
472
,
,
473
,
474
.
,
,
475
,
;
476
;
477
,
;
478
,
,
479
,
,
480
,
,
,
.
,
481
,
,
,
482
;
483
,
,
484
;
,
,
485
,
,
.
486
,
487
,
,
488
,
489
;
,
490
,
,
491
,
.
,
492
,
493
.
494
,
,
495
:
496
-
-
,
.
497
,
-
498
,
-
,
499
,
:
.
500
-
,
?
-
501
.
-
,
,
502
,
-
,
-
503
,
,
504
!
505
-
,
-
,
-
,
506
,
,
,
507
.
508
-
509
.
510
,
,
,
511
,
,
,
-
512
,
,
513
,
.
514
,
,
,
515
,
516
:
517
-
,
,
,
518
,
.
519
,
520
,
,
521
.
522
-
?
-
,
.
-
523
,
.
,
524
!
,
,
525
!
526
-
?
527
,
,
.
,
528
529
,
.
530
,
,
531
.
,
,
532
.
533
:
534
-
535
,
-
!
536
,
:
,
,
537
,
-
,
,
538
:
-
,
(
539
,
,
540
)
,
-
,
,
,
541
.
,
-
542
-
,
-
,
543
,
,
544
.
-
545
,
!
546
:
,
547
,
548
!
549
,
550
.
551
.
,
,
552
,
,
553
,
.
,
554
,
,
,
,
,
555
,
556
.
,
557
,
558
,
,
,
,
559
,
,
560
.
,
561
,
.
562
,
,
.
563
,
.
,
564
,
565
,
,
566
:
567
568
,
,
569
,
,
,
570
;
571
,
-
,
,
572
;
,
-
,
573
,
,
,
574
.
,
,
575
,
,
,
576
,
,
577
,
,
.
578
-
,
579
,
,
,
,
580
;
,
581
,
,
-
582
;
,
,
583
,
,
,
,
,
584
.
585
-
,
,
-
,
-
586
,
,
-
,
,
,
587
.
588
,
-
,
,
589
,
,
,
,
590
.
,
,
,
:
591
-
,
,
,
592
.
593
-
,
-
,
-
.
594
-
,
-
,
-
.
595
,
,
.
596
:
,
597
.
598
,
599
,
-
,
-
600
;
601
,
,
,
602
,
,
.
603
,
604
,
,
-
605
.
,
606
,
-
,
,
(
607
)
,
608
,
,
,
,
609
,
,
,
610
,
,
611
,
,
,
612
,
613
.
,
,
614
.
615
,
.
,
616
,
617
,
,
.
618
,
,
,
619
,
,
,
620
.
,
;
621
-
622
,
.
,
623
,
,
,
624
,
.
,
.
625
,
,
,
626
,
627
,
;
,
628
,
,
629
.
,
630
,
,
,
631
,
,
.
632
,
,
633
.
634
,
,
,
,
-
,
635
.
,
,
,
,
636
,
,
,
,
637
.
638
,
639
,
,
,
640
.
,
641
;
,
,
,
642
,
,
643
,
,
,
644
,
,
,
,
645
.
:
646
-
,
.
,
,
647
,
-
,
648
,
.
649
,
,
650
.
,
,
,
651
.
,
,
652
,
-
,
653
,
:
.
654
-
,
?
655
-
.
656
-
,
-
,
-
657
.
658
-
,
,
-
.
659
-
,
-
.
660
,
661
,
.
662
,
-
,
,
663
,
,
,
,
,
,
,
664
.
665
.
-
,
666
,
,
.
,
667
,
668
,
;
669
;
670
,
,
,
,
671
,
,
672
.
,
,
,
673
,
,
,
674
,
,
,
675
,
676
.
,
,
,
677
,
,
,
.
,
678
,
,
679
,
,
,
680
,
681
:
682
683
"
.
684
,
,
,
685
,
,
686
,
.
.
.
"
687
688
;
,
689
,
,
.
690
,
-
,
691
,
692
,
693
,
.
694
,
,
,
,
695
,
696
,
697
,
698
;
,
699
,
,
.
700
.
701
702
703
-
,
-
,
-
,
704
,
,
,
-
,
705
,
,
,
706
.
707
-
,
708
-
,
-
.
,
709
.
710
711
712
.
.
.
.
.
.
-
713
714
.
,
,
"
"
,
715
.
(
)
.
716
717
718
,
719
720
721
,
722
723
724
,
,
:
725
-
.
,
726
.
727
-
?
-
.
728
-
,
,
729
,
,
-
,
-
730
,
,
.
731
-
?
-
.
732
-
,
,
-
.
733
,
734
;
,
,
,
,
735
,
,
,
736
,
,
737
,
738
,
.
,
739
;
,
,
740
,
,
.
741
.
742
,
,
743
,
,
744
;
:
745
-
,
,
,
.
,
,
746
,
,
,
747
,
.
,
748
.
749
-
?
-
.
750
-
,
-
,
-
751
.
,
,
,
752
,
,
.
753
,
,
754
:
,
755
756
.
757
-
?
-
.
758
-
,
-
,
-
-
759
.
,
760
.
,
-
,
,
761
,
,
,
,
762
,
,
,
,
.
763
-
,
-
.
764
,
,
765
,
766
:
767
-
,
?
,
768
,
.
,
769
,
.
770
;
771
,
-
;
772
(
,
,
,
773
)
:
774
-
,
,
,
-
775
,
776
,
-
.
777
-
,
-
,
778
,
-
,
,
779
,
,
780
,
781
.
782
,
-
,
783
,
,
-
784
,
,
:
785
-
!
?
?
786
,
,
,
,
787
,
,
788
.
,
789
,
,
,
790
-
,
791
,
,
,
792
,
,
793
,
,
794
,
.
,
,
795
,
,
796
,
,
,
;
,
797
,
,
798
,
,
,
,
;
799
,
800
;
801
,
.
,
802
,
,
803
,
-
,
-
804
,
,
805
;
,
806
.
,
,
807
,
,
,
808
,
,
,
,
809
.
,
,
,
810
,
,
-
,
811
.
812
:
,
813
,
,
.
814
815
:
816
-
,
,
-
817
,
:
,
-
,
818
-
,
,
819
,
,
.
,
820
,
821
,
,
822
.
823
(
)
,
824
,
-
825
,
,
:
826
,
,
827
.
828
,
,
829
,
,
,
830
,
,
,
831
,
:
832
-
,
,
,
833
,
,
834
,
,
835
.
-
,
836
.
-
,
837
,
,
,
838
,
,
839
,
840
,
841
,
842
.
,
,
843
,
-
,
844
,
.
,
,
845
,
,
,
846
.
,
,
847
,
848
.
,
-
,
849
,
.
850
-
,
,
851
,
,
.
852
,
,
853
,
,
,
854
,
-
,
,
855
.
856
,
,
857
,
?
858
,
,
-
859
,
,
,
,
860
,
,
861
.
,
862
,
:
,
863
,
,
864
.
,
,
,
865
,
,
866
,
867
.
:
868
,
,
,
869
,
,
.
,
,
870
,
,
,
871
,
-
,
872
,
,
,
,
-
873
,
-
,
-
,
874
.
,
875
,
876
,
.
877
,
878
.
879
,
,
,
,
880
,
,
,
881
,
,
.
,
882
;
883
-
,
884
.
885
,
,
,
,
886
,
:
887
-
,
,
.
888
,
-
.
889
,
,
890
,
,
,
891
,
,
,
892
,
,
:
893
-
,
894
,
,
,
,
895
,
,
896
,
,
897
.
898
,
,
899
,
,
,
900
,
,
901
,
:
902
-
,
,
,
,
903
,
904
,
.
905
,
906
.
,
907
908
,
;
909
,
,
910
,
,
,
911
,
:
912
-
,
913
?
,
,
914
,
.
,
915
,
,
916
,
,
,
917
,
918
.
:
919
,
,
,
,
920
,
,
921
,
922
,
,
923
,
,
924
,
.
925
,
,
926
,
,
927
,
,
,
928
;
,
929
,
,
,
930
,
,
931
,
,
,
932
,
,
933
,
,
,
934
,
935
;
,
936
,
,
937
;
-
938
,
,
939
,
940
,
;
-
-
941
,
,
-
942
;
-
943
,
,
,
944
,
,
-
945
,
946
,
,
947
,
,
,
948
949
,
,
950
;
-
,
951
,
.
952
,
953
(
)
954
,
;
955
,
,
956
,
,
,
:
957
-
,
,
-
,
958
.
,
,
959
,
:
,
960
.
:
961
,
962
,
,
963
,
.
964
,
,
965
,
966
.
,
967
,
,
968
,
969
.
970
,
,
971
,
,
972
973
.
,
,
974
,
,
-
975
,
-
,
,
,
976
,
.
-
977
,
,
,
978
,
979
.
,
980
981
,
,
982
,
983
.
984
,
,
985
.
,
986
,
987
,
-
988
.
,
989
,
,
990
,
,
991
.
,
,
,
992
;
,
,
993
,
,
,
994
,
995
;
,
996
,
997
;
,
998
,
,
,
999
,
,
,
;
,
1000