что сказал, что могу почитать себя обиженным, но теперь признаю, что вовсе
нет, ибо кого нельзя оскорбить, тот не может нанести оскорбление другому, по
каковой причине я не должен видеть, да и не вижу ничего обидного в словах
этого доброго человека. Единственно, о чем я жалею, это что он не побыл с
нами, - я бы ему доказал, как он ошибается, думая и утверждая, что
странствующих рыцарей не было и нет. Если бы нечто подобное услышал Амадис
или же кто-либо из бесчисленных его родичей, то, разумеется, его милости не
поздоровилось бы.
- Это уж наверняка, - подхватил Санчо, - рассекли бы его одним махом
сверху донизу, как все равно гранат или перезрелую дыню. Эти люди шутить не
любили! Бьюсь об заклад, что, если б Ринальд Монтальванский послушал
рассуждения этого человечишки, - крест истинный, он так дал бы ему по зубам,
что тот целых три года потом помалкивал бы. Попробовал бы он только с ним
схватиться, сам был бы не рад.
Слушая Санчо, герцогиня умирала со смеху, и казалось ей, что он еще
забавнее и еще сумасброднее, чем его господин, да и многие другие держались
тогда этого мнения. В конце концов Дон Кихот успокоился, обед .кончился, и
когда убрали со стола, появились четыре девушки, одна с серебряным тазом,
другая с кувшином, также серебряным, третья с двумя белоснежнымии
роскошными полотенцами, перекинутыми через плечо, а четвертая, засучив по
локоть рукава, держала в белых своих руках (а руки у нее и точно были белые)
круглое неаполитанское мыло. Первая девушка изящным и ловким движением
подставила таз под самую Дон-Кихотову бороду, а Дон Кихот молча дивился этой
церемонии, полагая, что таков, верно, местный обычай - мыть не руки, а
бороду; того ради он, сколько мог, вытянул шею, вслед за тем из кувшина
полилась вода, а девушка, державшая в руках мыло, начала изо всех сил,
взметая снежные хлопья (столь ослепительной белизны была мыльная пена),
тереть покорному рыцарю не только подбородок, но все лицо и даже глаза, так
что он невольно зажмурился. Герцог и герцогиня нимало не были в этом
повинны, и теперь они в смущении ожидали, чем кончится необыкновенное это
омовение. Между тем девушка-брадомойка, густо Дон Кихота намылив, сделала
вид, что вода кончилась, и послала за ней девушку с кувшином, а сеньору Дон
Кихоту придется, мол, подождать. Девушка с кувшином пошла за водой, Дон
Кихот же остался ждать, и более странного и смешного вида, чем у него в эту
минуту, невозможно было себе представить.
Присутствовавшие, а их было немало, все, как один, воззрились на него,
он же сидел с закрытыми глазами и намыленною бородою, на пол-аршина вытянув
свою в высшей степени смуглую шею, и это было великое чудо и великая с их
стороны деликатность, что они не рассмеялись; проказницы-девушки не смели
поднять глаза на своих господ, а в душе у господ гнев боролся со смехом, и
они не знали, как поступить: наказать девчонок за дерзость илиже
отблагодарить их за доставленное удовольствие - посмотреть на Дон Кихота в
таком смешном положении. Наконец девушка принесла воды, и омовение Дон
Кихота завершилось, и тогда девушка, державшая полотенца, свеликим
бережением сухо-насухо вытерла ему лицо, и тут все четыре девушки низко и
почтительно ему поклонились и направились к выходу, однако же герцог, дабы
Дон Кихот не догадался, что это шутка, подозвал к себе девушку, державшую
таз, и сказал:
- А теперь иди-ка вымой меня, но только смотри, чтоб у тебя хватило
воды.
Сообразительная и расторопная девушка подошла и подставила герцогу таз
совершенно так же, как она подставляла его Дон Кихоту, другие проворно и
старательно намылили и вымыли ему лицо, потом насухо вытерли и с поклонами
удалились. Впоследствии герцог признался, что он дал себе слово в случае,
если они не вымоют его так же точно, как Дон Кихота, наказать их за
дерзость, но они искупили вину свою тем, что благоразумно согласились вымыть
с мылом и герцога.
Санчо внимательно следил за церемонией омовения и говорил себе:
- Ишь ты, как здорово! А что, если здесь существует обычай мыть бороду
не только рыцарям, но и оруженосцам? Клянусь богом и спасением души, это
было бы для меня весьма существенно, и хорошо, если б они довершили
благодеяние и прошлись еще бритвой.
- Что ты там бормочешь, Санчо? - спросила герцогиня.
- Я вот что говорю, сеньора, - отвечал он, - мне не раз приходилось
слышать, будто при дворе у других вельмож после обеда полагается мыть руки,
а не бороды. Выходит, стало быть, век живи - век учись, впрочем, говорят
еще: дольше проживешь на свете - больше горя ты хлебнешь, хотя вот этак
помыться - это не горе, а одно удовольствие.
- Не кручинься, друг Санчо, - молвила герцогиня, - я скажу моим
служанкам, чтоб они не только вымыли тебя, а если понадобится, то и
выстирали.
- Я бы и за одну только бороду спасибо сказал, - возразил Санчо, - пока
что этого довольно, а там как господь даст.
- Дворецкий! Вы слышали, о чем просит добрый Санчо? - сказала
герцогиня. - Вам надлежит в точности исполнить его желание.
Дворецкий, объявив, что он готов к услугам сеньора Санчо, пошел обедать
и увел его с собою; между тем герцог, герцогиня и Дон Кихот, сидя за столом,
продолжали беседовать о вещах многообразных, но имевших касательство к
военному поприщу и к странствующему рыцарству.
Герцогиня, изъявив свое восхищение прекрасною памятью Дон Кихота,
обратилась к нему с просьбой описать и обрисовать красоту и черты лица
сеньоры Дульсинеи Тобосской, - если, дескать, верить молве, трубящей о ее
пригожести, то должно думать, что это - прелестнейшее создание во всем
подлунном мире и даже во всей Ламанче. Выслушав просьбу герцогини, Дон Кихот
вздохнул и сказал:
- Когда б я мог вынуть мое сердце и выложить его на блюдо, вот на этом
самом столе, прямо перед вашим величием, то язык мой был бы избавлен от
труда говорить о том, о чем едва лишь можно помыслить, ибо тогда взорам
вашей светлости явился бы цельный ее образ, запечатленный в моем сердце, но
разве я в силах изобразить и описать во всех подробностях, до малейшей
черты, красоту несравненной Дульсинеи? Подобная задача мне не по плечу, это
было бы делом, достойным кисти Паррасия {1}, Тиманта {2} и Апеллеса {3} или
резца Лисиппова {4} - изобразить ее на полотне или же изваять из мрамора и
меди, а дабы восславить ее, потребно красноречие Цицероново и Демосфенское.
- Что значит Демосфенское, сеньор Дон Кихот? - спросила герцогиня. - Я
никогда такого слова не слыхала.
- Демосфенское красноречие - это все равно что красноречие Демосфена, -
отвечал Дон Кихот, - слово же Цицероново красноречие происходит от Цицерона,
- это два величайших оратора в мире.
- Справедливо, - заметил герцог. - Задав этот вопрос, вы, герцогиня,
обнаружили свою неосведомленность. Однако ж со всем тем, сеньор Дон Кихот,
вы доставили бы нам большое удовольствие, когда бы согласились описать
Дульсинею Тобосскую: пусть это будет лишь беглый очерк, все равно, я уверен,
черты ее в нем столь резко означатся, что ей позавидуют первые красавицы в
мире.
- Я бы, разумеется, сделал такой набросок, - молвил Дон Кихот, - когда
бы образ ее не был изглажен из моей памяти тем несчастьем, которое с нею
недавно случилось, несчастье же это столь велико, что я скорей готов
оплакивать ее, нежели описывать. Надобно вам знать, ваши светлости, что
назад тому несколько дней я отправился облобызать ей руки и испросить у нее
благословения, соизволения и согласия на третий свой поход, но она оказалась
совсем не такою, какою я чаял встретить ее: оказалось, что ее заколдовали и
из принцессы преобразили в сельчанку, из красавицы в уродину, из ангела в
черта, из благоуханной в зловонную, из сладкоречивой в грубиянку, из
степенной в попрыгунью, из светозарной в исчадье тьмы, одним словом, из
Дульсинеи Тобосской в поселянку откуда-нибудь из Сайяго.
- Боже мой! - вскричал тут герцог. - Какой враг рода человеческого это
сделал? Кто отнял у людей красоту, которой они так восхищались, веселость,
которая их развлекала, и благопристойность, которая возвышалаихв
собственных глазах?
- Кто? - переспросил Дон Кихот. - Кто же еще, как не коварный
волшебник, один из многих преследующих меня завистников? Это окаянное
отродье явилось к нам, дабы окутывать мраком и обращать в ничто подвиги
праведников и освещать и возвеличивать деяния грешников. Волшебники меня
преследовали, волшебники меня преследуют,ибудутменяволшебники
преследовать, пока не сбросят и меня, и смелые мои рыцарские подвиги в
глубокую пучину забвения, и ранят они меня и наносят удары в самые
чувствительные места, ибо отнять у странствующего рыцаря его даму - это все
равно что лишить его зрения, отнять у него солнечный свет, лишить его
пропитания. Я много раз уже это говорил и повторяю снова: странствующий
рыцарь без дамы - это все равно что дерево без листьев, здание без
фундамента или же тень без того тела, которое ее отбрасывает.
- Все это бесспорно, - заметила герцогиня, - но если верить книге о
сеньоре Дон Кихоте, которая не так давно вышла в свет и получила всеобщее
одобрение, то, мне думается, нельзя не прийти к заключению, что ваша милость
в глаза не видела сеньору Дульсинею и что такой сеньоры на, свете нет, что
она - существо вымышленное, детище и плод вашего воображения, которому вы
придали все качества и совершенства, какие вам только хотелось.
- По этому поводу много можно было бы сказать, - возразил Дон Кихот. -
Одному богу известно, существует Дульсинея на свете или же не существует,
вымышлена она или же не вымышлена, - в исследованиях подобного рода нельзя
заходить слишком далеко. Я не выдумывал мою госпожу и не создавал ее в своем
воображении, однако все же представляю ее себе такою, какою подобает быть
сеньоре, обладающей всеми качествами, которые способныудостоитьее
всеобщего преклонения, а именно: она - безупречная красавица, величавая, но
не надменная, в любви пылкая, но целомудренная, приветливая в силу своей
учтивости, учтивая в силу своей благовоспитанности и, наконец, бесподобная в
силу своей родовитости, ибо на благородной крови расцветает и произрастает
красота, достигающая более высоких степеней совершенства, нежели у низкого
происхождения красавиц.
- Ваша правда, - заметил герцог, - однако ж позвольте мне, сеньор Дон
Кихот, высказать ту мысль, на которую меня навела история ваших подвигов:
допустим, что Дульсинея действительно существует и живет в Тобосо или же
где-нибудь в другом месте и что она так прекрасна, как вы ее изображаете,
однако в смысле знатности она не выдерживает сравнениясОрианой,
Аластрахареей, Мадасимой и прочими им подобными дамами, о которых мы читаем
на каждой странице хорошо известных вам романов.
- На это я вам скажу, - снова заговорил Дон Кихот, - что Дульсинею
должно судить по ее делам, что кровь облагораживают добродетели и что
большего уважения заслуживает худородный праведник, нежели знатный грешник.
Между тем Дульсинея обладает таким гербом, благодаря которому она может
стать полновластною королевою: достоинства прекрасной и добродетельной
женщины способны творить чудеса необыкновенные и если не явно, то, по
крайней мере, в скрытом состоянии заключают в себе наивысшее благополучие.
- Я вижу, сеньор Дон Кихот, - заметила герцогиня, - что каждое ваше
слово есть плод размышлений долгих, вы, как говорится, смотрите в глубь
вещей, и теперь я вполне верю и заставлю поверить всех домашних моих и даже,
в случае надобности, самого герцога, моего повелителя, что есть в Тобосо
такая Дульсинея, что она здравствует и поныне, что она прекрасна и родовита
и что она вполне достойна, чтобы такой рыцарь, каков сеньор Дон Кихот, ей
служил, а в моих устах это наивысшая похвала. Одно только обстоятельство все
же меня смущает и вызывает несколько недоброжелательное чувство по отношению
к Санчо Пансе. Смущает же меня вот что: в упомянутой книге говорится, что
Санчо Панса, явившись к сеньоре Дульсинее с письмом от вашей милости, застал
ее за просеиванием зерна, и в довершение всего говорится, что зерно было
низкого сорта, и это как раз и вызывает у меня сомнение в знатности ее рода.
На это ей Дон Кихот ответил так:
- Государыня моя! Да будет известно вашему величию, что со мной всегда
или почти всегда творятся вещи, совершенно непохожие на то, что со
странствующими рыцарями обыкновенно случается, кто бы эти события ни
направлял: неисповедимая воля рока или же коварство завистливого волшебника.
Ведь уже установлено, что все или почти все славные странствующие рыцари
обладали какой-либо счастливой особенностью:одногоневозможнобыло
заколдовать, других в силу непроницаемости их кожи нельзя было ранить, как,
например, славного Роланда, одного из Двенадцати Пэров Франции, - о нем
существует предание, что его нельзя было никуда поразить, кроме пятки левой
ноги, и никаким другим оружием, кроме острия толстой булавки, так что когда
Бернардо дель Карпьо одолел его в Ронсевале, то, удостоверившись, что булат
над ним не властен, и вспомнив, как Геркулес умертвил Антея, свирепого
великана и якобы сына Земли, он поднял Роланда на руки и задушил. Из этого я
делаю вывод, что, может статься, я тоже обладаю какой-нибудьтакой
особенностью, но только, во всяком случае, не неуязвимостью, - я многократно
убеждался на опыте, что кожа у меня нежная и весьма уязвимая, - и не
неподвластностью волшебным чарам, ибо однажды меня посадили в клетку, куда
никакая сила, кроме волшебства, не могла бы меня заточить, но коль скоро я
все же вышел на свободу, то хочется думать, что никакие новые чары мне уже
не повредят, и по сему обстоятельству волшебники, видя, что их козни на меня
не действуют, вымещают свою злобу на той, что мне дороже всего: они глумятся
над Дульсинеей, ради которой я только и живу на свете, и таким образом
пытаются свести меня в могилу, и это дает мне основание полагать, что когда
мой оруженосец явился к ней от меня с поручением, то они превратили ее в
крестьянку и принудили исполнять столь черную работу, как просеивание зерна.
Впрочем, как я уже имел случай заметить, то были не зерна, но перлы Востока,
и в доказательство того, что это истинная правда, я хочу вам сказать, ваши
высочества, что недавно я был в Тобосо, но так и не нашел дворца Дульсинеи,
а на другой день она явилась оруженосцу моему Санчо в подлинном своем
облике, то есть в облике первой красавицы во всем подлунном мире, а предо
мной она предстала в виде невоспитанной, безобразнойиневесьма
рассудительной сельчанки, хотя на самом деле она вмещает в себе всю мудрость
мира. И коль скоро я не заколдован и, если вдуматься, не могу быть
заколдован, то, следственно, заколдованною, оскорбленною, превращенною,
искаженною и подмененною является она, и на ней выместили злобу мои недруги,
вот почему я буду всечасно ее оплакивать до той поры, пока она не явится
предо мною в первоначальном своем состоянии. Все это я говорю для того,
чтобы рассказ Санчо о Дульсинее, просеивающей и провеивающей зерно, никого
не смущал: ведь если она предстала подмененною предо мной,тоне
удивительно, что искаженною явилась она и пред ним. Дульсинея - знатного и
благородного происхождения, удел же ее, разумеется, не уступит жребию
многочисленных старинных и весьма почтенных дворянских родов Тобосо, ибо
только благодаря несравненной Дульсинее град сей и станет знаменит и
прославится в веках, подобно как Трою прославила Елена, а Испанию - Кава,
только слава Дульсинеи будет еще громче и доброкачественнее. Еще надобно вам
сказать, ваши светлости, что Санчо Панса - самый уморительный из всех
оруженосцев, когда-либо странствующим рыцарям служивших. Простоватость его
бывает подчас весьма остроумною, и угадывать, простоват он или же себе на
уме, немалое доставляет удовольствие. Некоторые его хитрости обличают в нем
плута, иные оплошности заставляют думать, что он глупец. Он во всем
сомневается и всему верит. Иной раз думаешь, что глупее его никого на свете
нет, и вдруг он что-нибудь так умно скажет, что просто ахнешь от восторга, -
одним словом, я не променял бы его ни на какого другого оруженосца, хотя бы
в придачу мне предлагали целый город. И все же я сомневаюсь, стоит ли
посылать его управлять островом, который ваше величие ему пожаловало, хотя и
вижу в нем известные способности к управлению, - ему бы только хорошенько
прочистить мозги, и тогда он управится с любым губернаторством не хуже, чем
король с податями. Тем более мы знаем по долгому опыту: для того, чтобы быть
губернатором, не надобно ни великого умения, ни великой учености, - сколько
таких губернаторов, которые и читают-то по складам, а насчет управления
сущие орлы! Важно, чтобы они были преисполнены благих намерений и чтобы они
добросовестно относились к делу, советники же и наставники у них всегда
найдутся: ведь неученые губернаторы из дворян вершат суд непременно с
помощью заседателя. Я бы, со своей стороны, посоветовал Санчо взяток не
брать, но и податей не упускать, и еще кое-что я берегу про запас, и в свое
время все это будет мною изложено - на пользу Санчо и на благо острова, коим
он призван управлять.
Такую беседу вели между собой герцог, герцогиня и Дон Кихот, как вдруг
за дверью послышались громкие крики и шум, и вслед за тем в залу ворвался
перепуганный насмерть Санчо, у которого вместо салфетки подвязан был мешок
со щелочью и который подвергался преследованию множества челядинцев, точнее
сказать - поварят и прочих людишек, причем один из них тащил лохань с водой,
в которой, судя по ее цвету и не весьма чистому виду, вероятно, мыли посуду;
поваренок этот гнался за Санчо по пятам и изо всех сил старался подставить
ему лохань под самый подбородок, а другой был одержим стремлением вымыть ему
бороду.
- Что это значит, друзья мои? - спросила герцогиня. - Что это значит?
Что вы пристали к этому доброму человеку? Вы забыли, что он назначен
губернатором?
На это поваренок-брадомой ответил ей так:
- Этот сеньор не желает мыться, а ведь у нас таков обычай, - сам герцог
и его же собственный господин только что мылись.
- Нет, желаю, - в сильном гневе вымолвил Санчо, - но только мне бы
хотелось, чтоб полотенца были почище, вода попрозрачнее и чтоб руки у них
были не такие грязные: ведь не столь велика разница между мной и моим
господином, чтоб его омывали святой водицей, а меня окатывали чертовыми
этими помоями. Обычаи разных стран и княжеских палат тогда только и хороши,
когда они не причиняют неприятностей, ну, а этот обряд омовения, который
здесь установлен, хуже всякого самобичевания. Борода у меня чистая, и в
подобном освежении я не нуждаюсь, а кто посмеет меня мыть или же коснуться
волоса на моей голове, то есть бороде, тому я, извините за выражение, башку
сворочу на сторону, потому все эти антимонии, то бишь церемонии, с
намыливанием больше смахивают на издевательство, чем на уход за гостями.
Видя гнев Санчо и слушая его речи, герцогиня умирала со смеху, однако ж
Дон Кихот не пришел в восторг от того, что на Санчо вместо полотенца
красовалась грязная тряпка и что кухонная челядь над ним насмехалась, а
посему, отвесив их светлостям глубокий поклон в знак того, что желает
держать речь, он голосом, исполненным решимости, заговорил, обращаясь ко
всей этой шушере:
- Эй вы, милостивые государи! Оставьте парня в покое, ступайте, откуда
пришли или же куда вам вздумается! Оруженосец мой не грязнее всякого
другого, и эта лоханка - совершенно неподходящий и унизительный для него
сосуд. Послушайтесь моего совета - оставьте его, ибо ни он, ни я подобных
шуток не любим.
Санчо подхватил и развил его мысль:
- Так только с бездомными бродягами можно шутить. Не будь я Санчо
Панса, коли я это стерплю! Принесите гребенку или что-нибудь вроде этого и
поскребите мне бороду, и если найдете в ней что-либо оскорбляющее вашу
чистоплотность, то пусть меня тогда "лесенкой" остригут.
Тут, все еще смеясь, заговорила герцогиня:
- Санчо Панса прав во всем; что бы он ни сказал, он всегда будет прав.
Он - чистый и, по его словам, в мытье не нуждается, и коль скоро обычай наш
ему не по душе, то вольному воля. Вы же, блюстители чистоты, поступили
необдуманно и опрометчиво, чтобы не сказать - дерзко, предложив такой особе,
да еще с такой бородой, вместо таза и кувшина из чистого золота и полотенец
немецкой работы какие-то лоханки, деревянные корыта и полотенцадля
вытирания посуды. Впрочем, вы людишки дрянные и дурно воспитанные и
настолько подлы, что не можете скрыть своей ненависти к оруженосцам
странствующих рыцарей.
Не только кухонных дел мастера, но и сам дворецкий подумал, что
герцогиня не шутит, а потому они сняли с Санчо тряпку и, смущенные, отчасти
даже пристыженные, оставили его в покое и удалились, Санчо же, видя, что эта
довольно грозная, в его представлении, опасность миновала, опустился перед
герцогиней на колени и сказал:
- От великих сеньор великие и милости, вы же, ваша светлость, изволили
оказать мне такую, что я могу отплатить за нее не иначе, как изъявив
готовность быть посвященным в странствующие рыцари, чтобы потом до конца
дней моих служить столь высокой сеньоре. Я - крестьянин, зовут меня Санчо
Пансою, я женат, у меня есть дети, служу я оруженосцем, и если хоть
что-нибудь из этого может вашему величию пригодиться, то вам стоит только
приказать - и я к услугам вашей светлости.
- Сейчас видно, Санчо, что ты учился быть вежливым в школе самой
учтивости, - заметила герцогиня, - сейчас видно, хочу я сказать, что тебя
взлелеял на своей груди сеньор Дон Кихот, а он, разумеется, верх учтивости и
образец церемоний или же, как ты выражаешься, антимоний. Честь и хвала
такому сеньору и такому слуге, ибо один - путеводная звезда для всего
странствующего рыцарства, а другой - светоч для всех верных оруженосцев.
Встань, друг Санчо, за свои учтивости ты будешь вознагражден: я попрошу
герцога, моего повелителя, чтобы он как можно скорее пожаловал тебе
обещанное губернаторство.
На этом разговор кончился, и Дон Кихот пошел отдохнуть после обеда, а
герцогиня обратилась к Санчо с просьбою, если только, мол, ему не очень
хочется спать, побыть с нею и с ее горничными девушками в весьма прохладной
зале. Санчо ответил, что хотя летом он, сказать по совести, привык спать
после обеда часиков пять кряду, однако ж, дабы отблагодарить герцогиню за ее
доброту, приложит все усилия, чтобы исполнить ее повеление и не спать
сегодня вовсе, и с этими словами удалился. Герцог же снова наказал слугам
своим обходиться с Дон Кихотом как со странствующим рыцарем и твердо
придерживаться того чина, который будто бы соблюдали странствующие рыцари
стародавних времен.
1 Паррасий - греческий живописец (вторая половина V в. до н.э.).
2 Тимант - греческий живописец (IV в. до н.э.).
3 Апеллес - выдающийся греческий живописец (вторая половина IV в. до
н.э.).
4 Лисипп - греческий скульптор и литейщик (вторая половина IV в. до
н.э.).
ГЛАВА XXXIII
О приятной беседе герцогини и ее горничных девушек с Санчо, достойной
быть прочитанною и отмеченною
Итак, в истории сказано, что Санчо после обеда не отдыхал, что он
сдержал свое слово и, пообедав, явился к герцогине, герцогиня же, предвкушая
удовольствие послушать его, предложила ему сесть подле нее на низенький
табурет, однакожеСанчо,какчеловеквполномсмыслеслова
благовоспитанный, от этой чести отказался, но герцогиня объявила, что он
волен сидеть, как губернатор, а говорить, как оруженосец, и что оба эти
звания дают ему право на кресло самого Сида Руй Диаса Воителя {1}. Санчо
пожал плечами и покорно сел, все же дуэньи и горничные девушки герцогини
окружили его и, совершенное храня молчание, со вниманием приготовились
слушать, однако ж герцогиня заговорила первая и начала так:
- Сейчас мы одни, никто нас не слышит, и мне бы хотелось, чтобы сеньор
губернатор разрешил некоторые сомнения, явившиеся у меня при чтении недавно
вышедшей в свет истории великого Дон Кихота. Одно из этих сомнений
заключается в следующем: коль скоро добрый Санчо ни разу Дульсинею не видел,
то есть, виновата: сеньору Дульсинею Тобосскую, и письма от сеньора Дон
Кихота ей не передавал, потому что оно осталось в записной книжке в Сьерре
Морене, то как же он позволил себе сочинить за нее ответ и выдумать, будто
он застал ее за просеиванием зерна? Ведь все это ложь и обман и только
порочит добрую славу несравненной Дульсинеи, а также роняет достоинство
доброго оруженосца и не вяжется с долгом верности.
При этих словах Санчо Панса молча поднялся с табурета, согнулся в три
погибели, приставил палец к губам и, заглядывая за все занавески, тихими
шагами обошел залу; после этого он снова уселся и объявил:
- Вот теперь, государыня моя, когда я уверился, что никто, кроме
присутствующих, нас украдкой не слушает, я безо всякого страха и волнения
отвечу на ваш вопрос, а равно и на все, о чем бы вы меня ни спросили. Прежде
всего я вам скажу: на мой взгляд, господин мой Дон Кихот - неизлечимо
помешанный, хотя иной раз случается ему говорить такие правильные вещи и так
вразумительно, что, по моему мнению, да и по мнению всех, кто бы его ни
слушал, сам сатана лучше не скажет. Однако ж, если говорить по чистой
совести и положа руку на сердце, то я совершенно уверен, что у него не все
дома. А уж раз я это забрал себе в голову, то и осмеливаюсь внушать ему
такое, что, право, на ногах не стоит, вроде ответа на письмо. А потом это
самое, что было неделю назад, - оттого это и в книгу не попало, - насчет
заколдованности сеньоры доньи Дульсинеи: ведь я уверил моего господина, что
она заколдована, а это же чушь несусветная, сапоги всмятку.
Герцогиня попросила рассказать ей об этой проделке с колдовством, и
Санчо рассказал все, как было, чем немало потешил слушателей, герцогиня же,
продолжая начатый разговор, молвила:
- После того как я выслушала рассказ доброго Санчо, на душу мне пало
новое сомнение, и некий голос мне шепчет: "Коль скоро Дон Кихот Ламанчский -
сумасшедший, невменяемый и слабоумный, а его оруженосец Санчо Панса про то
знает и, однако, продолжает состоять у него на службе, всюду сопровождает
его и все еще верит неисполнимым его обещаниям, то, по всей вероятности, он
еще безумнее и глупее своего господина. А когда так, то смотри, сеньора
герцогиня, как бы ты не просчиталась, доверивши Санчо Пансе управление
островом: ведь если он сам с собой не может управиться, то как же он будет
управлять другими?"
- Ей-богу, сеньора, - отвечал Санчо, - сомнение это явилось у вас не
зря, только скажите вашему голосу, чтоб он говорил погромче, а впрочем, как
ему заблагорассудится, - я-то знаю, что говорит он дело: будь я с головой,
давно бы я бросил моего господина. Но такая уж, видно, моя судьба и горькая
доля, иначе не могу, должен я его сопровождать, и все тут: мы с ним из
одного села, он меня кормил, я его люблю, он это ценит, даже ослят мне
подарил, а главное, я человек верный, так что, кроме могилы, никто нас с ним
разлучить не может. А ежели ваше высоколетство не соизволит пожаловать мне
обещанный остров, стало быть, уж это господь бог сотворил меня таким
незадачливым, а может, для души моей оно еще выйдет на пользу: я хоть и
простоват, а все-таки смекаю, что значит пословица: "На беду у муравья
крылья выросли", и пожалуй, что Санчо-оруженосец скорее попадет в рай,
нежели Санчо-губернатор. Свет не клином сошелся на губернаторстве, да и
потом: ночью все кошки серы, и разнесчастный тот человек, у кого до двух
часов пополудни маковой росинки во рту не бывает, и так на свете не водится,
чтоб у одного брюхо было на целую пядь шире, чем у другого, а набить-то его
можно чем хочешь, как говорится: хоть соломою, хоть житом, а вот птичек
небесных сам господь кормит и питает, и четыре аршина толстого куэнкского
сукна лучше греют, чем четыре аршина тоненького сеговийского, а когда мы
приказываем долго жить и нас закапывают в землю, то и принц и чернорабочий
бредут по одинаково узкой тропе и тело римского папы занимает столько же
места в могиле, сколько и пономаря, хотя тот гораздо выше этого: когда нас
опускают в яму, все мы скорчиваемся и скрючиваемся, или, вернее, нас, хочешь
не хочешь, скорчивают, скрючивают - и спокойной ночи! И я еще раз говорю:
если ваша светлость не захочет пожаловать мне остров, потому как я глуп, то
я и не охну и сойду за умника, и ведь я слыхал, что за крестом стоит сам
дьявол и не все то золото, что блестит, а ведь вот крестьянина Вамбу
оторвали от волов {2}, плугов, ярма и сделали королем испанским, а Родриго
оторвали от парчи, от богатств и утех и швырнули на съедение змеям, если
только не врут старинные песни.
- Как так врут? - воскликнула дуэнья донья Родригес, находившаяся в
числе слушательниц. - В одном романсе говорится, что короля Родриго
живехонького опустили в яму, где кишели жабы, змеи и ящерицы, а через два
дня из ямы донесся глухой его и жалобный голос:
Ох, грызут, грызут нещадно
Грешную мою утробу! -
а коли так, если уж королей пожирают всякие гады, то этот сеньор вполне
прав, что предпочитает остаться крестьянином.
Герцогиню насмешили простодушные речи дуэньи, рассужденияжеи
пословицы Санчо привели ее в изумление, и она сказала ему:
- Добрый Санчо, уж верно, знает, что если дворянин что-либо пообещал,
то постарается это исполнить даже ценою собственной жизни. Герцог, мой муж и
повелитель, хотя и не из странствующих, а все же рыцарь, и того ради сдержит
свое слово касательно обещанного острова наперекор зависти и злобе всего
мира. Итак, Санчо, воспрянь духом: в один прекрасный день ты будешь возведен
на престол своего острова и государства, примешь бразды правления и станешь
жить, поживать да добра наживать. Единственно, что я вменяю тебе в
обязанность, это как можно лучше управлять своими вассалами: предуведомляю
тебя, что все они - люди честные и благородные.
- Насчет того, чтобы управлять по-хорошему, меня просить не нужно, -
объявил Санчо, - душа у меня добрая, и бедняков я жалею, а кто сами месят да
пекут, у тех краюхи не крадут, и, бог свидетель, при мне никто карты не
передернет, я - старый воробей: меня на мякине не проведешь, я знаю, когда
нужно ухо востро держать, и в грязь лицом не ударю, потому я знаю, где
собака зарыта, и говорю я все это к тому, что для добрых людей я в лепешку
расшибусь, а для дурных - вот бог, а вот порог. И сдается мне, что в
управлении страной лиха беда - начало, и, может статься, недельки через две
я так наловчусь губернаторствовать, что буду понимать в этом толк побольше,
нежели в хлебопашестве, хоть я и хлебопашец от молодых ногтей.
- Твоя правда, Санчо, - заметила герцогиня, - ученым никто не родится,
даже епископы делаются из людей, а не из камней. Но возвратимся к тому, о
чем мы только что говорили, а именно к заколдованности сеньоры Дульсинеи:
мне представляется несомненным и более чем достоверным, что вся эта затея
Санчо, вознамерившегося подшутить над своим господином и внушить ему, будто
сельчанка - Дульсинея, а если, мол, он ее не узнает, так это потому, что она
заколдована, - все это происки кого-нибудь из волшебников, преследующих
сеньора Дон Кихота. Ведь мне из верных источников доподлинно и точно
известно, что сельчанка, вспрыгнувшая на ослицу, была и есть Дульсинея
Тобосская и что добрый Санчо, рассчитывая обмануть другого, сам дался в
обман. И это так же не подлежит сомнению, как все то, что нам не дано
видеть. К сведению сеньора Санчо Пансы, у нас тут тоже есть свои волшебники,
которые нас любят и которые откровенно и правдиво, без уверток и обиняков,
докладывают нам, что творится на белом свете. И пусть он мне поверит, что
сельчанка-попрыгунья была и есть Дульсинея Тобосская и что она так же
заколдована, как мы с вами, и в один прекрасный день она предстанет пред
нами в подлинном своем обличье, и тогда Санчо поймет, как он заблуждался.
- Очень может быть, - снова заговорил Санчо, - и теперь уж я готов
поверить всему, что мой господин рассказывал про пещеру Монтесиноса: будто
бы он там видел сеньору Дульсинею Тобосскую в том самом одеянии и наряде, в
котором будто бы видел Дульсинею я, когда на меня вдруг нашла блажь ее
заколдовать, нашла-то нашла, а обернулось все по-другому, - уж верно, так,
как вы, государыня моя, говорите, потому от моего темного умишка нельзя и не
должно ожидать, чтоб он в один миг измыслил такую ловкую штуку, да и не
настолько, думается, мой господин невменяем, чтобы мои шаткие и слабые
доводы могли уверить его в том, что просто из ряду вон. Но все-таки,
сеньора, пусть ваше добродушие не думает, что я человек зловредный: ведь
такой чурбан, как я, не обязан видеть насквозь тайные мысли и каверзы
распроклятых волшебников, - я все это придумал, чтоб избежать попреков
сеньора Дон Кихота, а не затем, чтоб ему повредить, а коли вышло наоборот,
то ведь бог там, на небе, знает сердца наши.
- И то правда, - заметила герцогиня. - А теперь скажи мне, Санчо, что
это ты толковал про пещеру Монтесиноса? Мне весьма любопытно это знать.
Тут Санчо Панса во всех подробностях рассказал о приключении, описанном
выше. Герцогиня же, выслушав его, сказала:
- Из этого происшествия можно сделать вот какой вывод: если досточтимый
Дон Кихот утверждает, что видел там ту самую сельчанку, которую Санчо видел
близ Тобосо, то, разумеется, это и есть Дульсинея, и,следственно,
волшебники - народ в высшей степени шустрый и прыткий.
- Вот и я то же говорю, - подхватил Санчо Панса, - коли сеньора
Дульсинея Тобосская заколдована, то тем хуже для нее, а я не намерен
связываться с недругами моего господина: их, поди, гибель, и все, как на
подбор, злющие. Говоря по чистой совести, я видел крестьянку, и за
крестьянку ее принял, и за крестьянку ее почитаю, а если это была Дульсинея,
то я тут ни сном ни духом, и мне до этого никакого дела нет, иначе я
рассержусь. Что это, в самом деле, так и ходят за мной по пятам, и все:
"Шу-шу-шу, шу-шу-шу, Санчо сказал то-то, Санчо сделал то-то, Санчо пошел,
Санчо пришел", как будто Санчо - это невесть кто, а не тот самый Санчо
Панса, про которого весь свет узнал из книжек, - так, по крайности, мне
говорил Самсон Карраско, а ведь он в Сала-манке всем бакалаврам бакалавр, а
такие обыкновенно не врут, разве только им страх как захочется или уж очень
понадобится. Так что пусть от меня отстанут, а коли слава обо мне добрая, -
притом же я слыхал от моего господина, что доброе имя дороже всякого
богатства, - то приспособьте мне губернаторство, и вы увидите каких я чудес
натворю, и то сказать: хороший оруженосец не может быть плохим губернатором.
- Все, что сейчас сказал добрый Санчо, - заметила герцогиня, - это
изречения Катона или, по малой мере, отрывки из самого Микаэле Веррино,
florentibus occidit annis {3}. В конце концов, выражаясь его же языком,
можно сказать, что плохим плащом частенько укрывается хороший пьяница.
- Верное слово, сеньора, - сказал Санчо, - в жизнь свою не пил я из
дурных побуждений, - от жажды, правда, случалось, потому ханжества этого
самого во мне вот на столько нет: я пью, когда есть охота, а также когда ее
нет и когда угощают, чтобы не прослыть ломакой или невежей. Ведь если твой
приятель поднимает за тебя стакан, то разве не каменное сердце нужно иметь,
чтобы не выпить за него? Но все-таки у меня душа меру знает, тем паче
оруженосцы странствующих рыцарей большей частью пьют водичку, потому они все
время таскаются по рощам, лесам, лугам, горам и утесам, а в таких местах,
хоть тресни, глоточка вина нигде не добудешь.
- Я думаю! - молвила герцогиня. - Ну, а теперь, Санчо, ступай отдохни,
потом мы еще более подробно обо всем поговорим и примем меры, чтобы тебе
поскорее приспособили, как ты выражаешься, губернаторство.
Санчо опять поцеловал герцогине руки и попросил в виде особого
одолжения позаботиться об его сером, ибо это, мол, свет его очей.
- О каком таком сером? - осведомилась герцогиня.
- О моем осле, - отвечал Санчо. - Чтобы не называть его этим именем, я
обыкновенно говорю: "серый". Как скоро я вошел к вам в замок, я попросил вот
эту самую сеньору дуэнью за ним приглядеть, а она так на меня напустилась,
словно я сказал, что она уродина или же старуха, а между тем дуэньям более
свойственно и сродно ухаживать за скотиной, нежели красоваться в хоромах.
Господи, до чего ж ненавидел этих особ один идальго, мой односельчанин!
- Верно, какой-нибудь мужлан, - ввернула донья Родригес, - будь он
благовоспитанным идальго, он бы таких, как я, на руках носил.
- Ну, полно, перестаньте, - вмешалась герцогиня, - помолчите, донья
Родригес, и ты, сеньор Панса, успокойся, - заботы о сером я беру на себя: уж
если для Санчо это такая драгоценность, я буду беречь его как зеницу ока.
- Довольно, если вы будете беречь его просто, как осла, - возразил
Санчо, - мы с моим ослом - люди простые, и мы лучше согласимся, чтоб нас
кинжалом пырнули, нежели быть вам в тягость. Правда, мой господин говорит,
что в изъявлении учтивости лучше пересолить, чем недосолить, а все-таки,
когда речь идет об их ослейшествах, то здесь должно соблюдать меру и
держаться середины.
- Возьми-ка ты осла с собой, Санчо, когда отправишься управлять, -
сказала герцогиня, - там он у тебя будет в холе, и работать ему не придется.
- А что вы думаете, сеньора герцогиня? - сказал Санчо. - Я сам не раз
видел, как посылали ослов управлять, так что если я возьму с собой своего,
то никого этим не удивлю.
Слова Санчо снова рассмешили и позабавили герцогиню, и, послав его
отдохнуть, она пошла к герцогу, чтобы передать ему весь этот разговор; и
между ними двумя было решено и условлено, что они сыграют с Дон Кихотом
отличную шутку, и притом совершенно в духе рыцарства; и они, правда, сыграли
с ним не одну, а много подобных шуток, весьма уместных иострых,
представляющих собою лучшие из приключений, какие только великая эта история
в себе содержит.
1 ...кресло... Сида Руй, Диаса Воителя - мраморное кресло, которое,
согласно преданию, Руй Диас (см. примеч. к гл. XIX первой части "Дон
Кихота") захватил в числе других трофеев при отвоевании Валенсии у мавров.
2 ...крестьянина Вамбу оторвали от волов. - Имеется в виду один из
последних готских королей Вамба (672-680), которому народное предание
приписывало крестьянское происхождение, хотя он был из высшей знати.
3 Умершего во цвете лет (лат.) (цитата из стихотворения итальянского
поэта Анджелло Полипиано на безвременную кончину другого итальянского поэта,
Микаэле Веррино).
ГЛАВА XXXIV,
в коей рассказывается о том, как был изобретен способ расколдовать
несравненную Дульсинею Тобосскую, что составляет одно из наиславнейших
приключений во всей этой книге
Великое удовольствие доставляли герцогу и герцогине беседы с Дон
Кихотом и Санчо Пансою; и, утвердившись в намерении сыграть с ними шутку,
которая отзывала бы и пахла приключением, порешили они, дабы устроить им
приключение воистину славное, ухватиться за нить Дон-Кихотова повествования
о пещере Монтесиноса (впрочем, герцогиню всего более восхищало простодушие
Санчо, которое доходило до того, что он признал за непреложную истину, будто
Дульсинея Тобосская заколдована, хотя сам же он выступал в качестве колдуна
и сам же все это подстроил); и вот, через шесть дней по прибытии Дон Кихота
в замок, герцог и герцогиня, отдавши слугам надлежащие распоряжения, повезли
его на псовую охоту, в коей принимало участие столько загонщиков и
выжлятников, сколько может быть разве на королевской охоте. Дон Кихоту
предложили охотничий наряд, а равно и Санчо - зеленый, превосходного сукна,
однако ж Дон Кихот от наряда отказался, объявив, что скоро ему предстоит
возвратиться к суровой походной жизни и что он не имеет возможности возить с
собой гардероб и всякие прочие пожитки. Санчо же взял платье в расчете
продать его при первом случае.
Итак, в назначенный день Дон Кихот облачился в свои доспехи, а Санчо
переоделся и верхом на сером, с которым он не пожелал расстаться, несмотря
на то, что ему предлагали знатного коня, присоединился к загонщикам; затем
вышла разряженная герцогиня, и Дон Кихот, как учтивый и любезный кавалер, не
позволил герцогу ей помочь и тотчас же взял ее иноходца под уздцы. Наконец
приблизились они к лесу, росшему между двух высоких гор, и, после того, как
все лазы, стоянки и охотничьи домики были распределены и люди разошлись по
разным местам, началась охота и поднялись невообразимый шум, гами
улюлюканье, так что из-за лая собак и звука рогов люди не слышали друг
друга.
Герцогиня сошла с коня и, держа в руках острый дротик, стала там, где,
сколько ей было известно, имели обыкновение пробегать кабаны. Герцог и Дон
Кихот также спешились и стали по правую и по левую ее руку; Санчо же выбрал
себе место сзади нее, - он так и не слез с осла, коего не решался оставить
из боязни, как бы с ним не вышло чего-нибудь худого; и едва лишь герцог,
герцогиня и Дон Кихот со многочисленною прислугою спешились и выстроились в
ряд, как вдруг прямо на них, весь в пене, щелкая зубами и клыками, вымахнул
преогромный кабан, коего травили собаки и гнали выжлятники. При виде его Дон
Кихот заградился щитом, выхватил меч и двинулся ему навстречу, герцог с
дротиком в руках - за ним, а герцогиня, не удержи ее вовремя герцог,
непременно опередила бы их обоих. Один лишь Санчо при виде большущего зверя
соскочил с серого, сломя голову пустился бежать и попытался вскарабкаться на
высокий дуб, но это ему не удалось; добравшись до середины дерева, он
ухватился было за ветку, дабы затем достигнуть вершины, однако ж ему не
посчастливилось и не повезло, ибо ветка обломилась, и он полетел вниз, но,
зацепившись за сук и не будучи в состоянии достать ногами до земли, повис в
воздухе. Очутившись в таком положении, видя, что зеленое его полукафтанье
трещит по всем швам, и вообразив, что если страшный зверь побежит в эту
сторону, то непременно его достанет, он начал так громко кричать и так
настойчиво звать на помощь, что все те, кто слышал его, но не видел, были
уверены, что он в пасти у дикого зверя. Наконец клыкастый кабан, пронзенный
множеством дротиков, рухнул; тогда Дон Кихот, узнав Санчо по голосу,
повернулся в ту сторону, откуда доносились крики, и увидел, что Санчо вверх
ногами висит на дубу, а подле него стоит серый, не захотевший покинуть его в
беде; и тут Сид Ахмет Бен-инхали замечает, что вообще редко можно было
видеть Санчо Пансу без серого, а серого без Санчо - так велики были их
взаимная преданность и дружеская привязанность.
Дон Кихот подъехал и снял Санчо с дерева, и как скороСанчо
почувствовал, что он свободен и что под ним твердая почва, то взглянул на
порванное свое охотничье полукафтанье, и сердце у него сжалось, ибо он
полагал, что такой наряд стоит целого состояния. Тем временем громадную
кабанью тушу взвалили на мула, прикрыли ветками розмарина и мирта и, как
победный трофей, доставили в обширную палатку, разбитую на лесной поляне;
там уже были расставлены столы и приготовлена такая обильная и роскошная
трапеза, что по ней одной можно было судить о щедрости и великолепии хозяев.
Санчо показал герцогине дыры на порванном своем платье и сказал:
- Если б мы охотились на зайцев или же на пташек, то я ручаюсь, что мое
полукафтанье не имело бы такого вида. Не понимаю, что за удовольствие
ожидать зверя, который коли пырнет клыком, так из вас душа вон. Помнится, в
одной старинной песне есть такие слова:
Пусть медведями растерзан
Будешь, как Фавила славный.
- Это романс о готском короле, - пояснил Дон Кихот, - его на охоте
загрыз медведь.
- Я это и хотел сказать, - продолжал Санчо, - не люблю я, когда
вельможи и короли подвергают себя таким опасностямбудтобыради
удовольствия, да и удовольствия-то я никакого не нахожу в убийстве ни в чем
не повинного животного.
- Нет, Санчо, ты ошибаешься, - возразил герцог, - нет занятия более
подходящего и более необходимого для королей и вельмож, нежели псовая охота.
Охота - это прообраз войны: на охоте также есть свои военные хитрости,
засады и ловушки, дабы можно было без риска для себя одолеть противника. На
охоте мы терпим и дикий холод, и палящий зной, презираем и сон и негу,
укрепляем свои силы, упражняем наше тело, чтобы оно сделалось более гибким,
- одним словом, это занятие вреда никому не причиняет, а удовольствие
доставляет многим, наиболее же ценное свойство псовой охоты заключается в
том, что она - не для всех, и это ее отличает от других видов охоты, за
исключением, впрочем, соколиной, которая также предназначена только для
королей и знатных особ. Итак, Санчо, измени свое мнение, и когда будешь
губернаторствовать, то выезжай на охоту, и ты сам увидишь, что это пойдет
тебе на пользу.
- Ну уж нет, - возразил Санчо, - губернатор честный - сиди дома, и ни с
места. Хорош бы он был: к нему просители по самонужнейшему делу, а он себе
развлекается в лесу! Да этак у него все государство развалится! По правде
вам скажу, сеньор: охота и всякие иные потехи - это скорей по части
бездельников, нежели губернаторов. Я же для препровождения времени по
большим праздникам буду играть в свои козыри, а по воскресеньям и в
небольшие праздники - в кегли, а все эти охоты да чертохбты - не в моем
духе, да и совесть мне этого не позволит.
- Дай бог, Санчо, чтобы так оно и было. На словах-то мы все, как на
гуслях.
- Что вы там ни говорите, - возразил Санчо, - а исправному плательщику
залог не страшен, и не у того дело спорится, кто до свету встать не ленится,
а кому от бога подмога, и ведь не ноги над брюхом начальники, а брюхо над
ногами. Я хочу сказать, что если господь мне поможет и я честно буду
исполнять свой долг, то, без сомнения, из меня выйдет орел, а не губернатор,
мне палец в рот не клади!
- А, чтоб ты пропал, нечистая сила! - воскликнул Дон Кихот. - Когда же
ты, Санчо, заговоришь без пословиц, плавно и связно, как я тебя столько раз
учил? А вы, государи мои, лучше не трогайте этого болвана, он вам душу
вымотает своими пословицами: у него их не две и не три, а невесть сколько, и
приводит он их, дай бог ему здоровья, а заодно и мне, если только я
соглашусь его слушать, всегда так вовремя и так кстати, что просто сил
никаких нет.
- У Санчо Пансы еще больше пословиц, чем у Командора Греческого {1}, -
заметила герцогиня, - и они обладают одним достоинством, которое ставит их
ничуть не ниже Командоровых, а именно - краткостью. Мне лично пословицы
Санчо даже больше нравятся, несмотря на то, что Командоровы удачнее
применены и более подходят к случаю.
Беседуя о таких и им подобных занятных вещах, оставили они палатку и
отправились в лес, и в осмотре охотничьих домиков и стоянок прошел у них
весь день, и неприметно спустилась ночь, однако ж не та ясная и тихая ночь,
какие обыкновенно стоят в эту пору, то есть в середине лета; между тем
окутавшая предметы полумгла весьма благоприятствовала затее герцога и
герцогини, и вот, когда сумерки сгустились, внезапно как бы со всех концов
запылал лес, и вслед за тем справа и слева, там и сям послышались звуки
множества рожков и других военных инструментов, словно по лесу двигалась
неисчислимая конная рать. Сверкание огней и звуки военной музыки ослепили и
оглушили всех присутствовавших, даже самих участников заговора. Затем со
всех сторон стало доноситься: "Алла ил алла!", как обыкновенно кричат мавры,
когда бросаются в бой, зазвучали трубы и кларнеты, забили барабаны, запели
флейты, все почти в одно время, неумолчно и громко, так что только
бесчувственный человек мог бы не впасть в бесчувствие при нестройных звуках
стольких инструментов. Герцог оцепенел, герцогиня была поражена, Дон Кихот
пришел в изумление, Санчо Панса затрясся, даже участники заговора - и те
испугались. От страха никто не мог вымолвить слова, и тут перед ними
предстал гонец: одет он был чертом, а вместо корнета у него был невероятных
размеров, с огромным отверстием рог, издававший хриплые и зловещие звуки.
- Гей, любезный гонец! - окликнул его герцог. - Кто ты таков, куда путь
держишь и что это за войско словно бы движется по лесу?
На это гонец громовым и ужасным голосом ответил так:
- Я - дьявол, я ищу Дон Кихота Ламанчского, а по лесу едут шесть
отрядов волшебников и везут на триумфальной колеснице несравненную Дульсинею
Тобосскую. Она едет сюда заколдованная, вместе схрабрымфранцузом
Монтесиносом, дабы уведомить ДонКихота,какимобразомможноее
расколдовать.
- Когда б ты был дьявол, как ты уверяешь и как это можно заключить по
твоей образине, ты бы уж давно догадался, что рыцарь Дон Кихот Ламанчский -
вот он, перед тобой.
- Клянусь богом и своею совестью, я его не заметил, - молвил дьявол, -
у меня так забита голова, что главное-то я и упустил из виду.
- Стало быть, этот черт - человек почтенный и добрый христианин, -
заметил Санчо, - иначе он не стал бы клясться богом и своею совестью. Я
начинаю думать, что и в аду можно встретить добрых людей.
Тут дьявол, не сходя с коня, повернулся лицом к Дон Кихоту и сказал:
- К тебе, Рыцарь Львов (чтоб ты попал к ним в когти!), послал меня
злосчастный, но отважный рыцарь Монтесинос и велел передать, чтобы ты
дожидался его на том самом месте, где я с тобою встречусь: он везет с собой
так называемую Дульсинею Тобосскую и должен тебе поведать, что должно
предпринять, дабы расколдовать ее. А как не о чем мне больше с тобой
разговаривать, то и незачем мне тут оставаться. Итак, значит, черти - с
тобой, такие же точно, как я, а с вами, сеньоры, - добрые ангелы.
Произнеся эти слова, он затрубил в свой чудовищный рог и, не дожидаясь
ответа, поворотил коня и исчез.
Все снова пришли в изумление, особливо Санчо и Дон Кихот: Санчо -
оттого, что все наперекор истине в один голос твердили, что Дульсинея
заколдована, Дон Кихот же - оттого, что он сам не был уверен, точно ли
происходили с ним разные события в пещере Монтесиноса. И он все еще занят
был этими мыслями, когда герцог спросил его:
- Вы намерены дожидаться, сеньор Дон Кихот?
- А как же иначе? - отвечал Дон Кихот. - Если даже на меня весь ад
ополчится, я все равно буду ждать - бесстрашно и неколебимо.
- Ну, а если мне доведется увидеть еще одного черта и услышать другой
такой рог, - объявил Санчо, - то я уж буду дожидаться где-нибудь во
Фландрии.
Тем временем стало совсем темно, и в лесу замелькали огоньки, подобно
как в небе мелькают сухие испаренияземли,которыенашемувзору
представляются падающими звездами. Вслед за тем послышался страшный шум, как
бы заскрипели колеса телег, запряженных волами; говорят, будто бы это
немолчное и пронзительное скрипение пугает даже волков и медведей. К этому
бедствию присоединилось новое, горше прежнего, а именно: присутствовавшим
показалось, будто на всех четырех концах леса одновременно происходят стычки
и сражения, ибо вон в той стороне раздавался тяжкий и устрашающий грохот
орудий, там шла частая стрельба из мушкетов, где-то совсем близко слышались
клики бойцов, издали долетали непрекращавшиеся вопли мавров: "Алла ил алла!"
Одним словом, корнеты, охотничьи рога, рожки, кларнеты, трубы, барабаны,
пушки, аркебузы, а главное, ужасный скрип телег - все сливалось в такой
нестройный и потрясающий гул, что Дон Кихоту, дабы не дрогнуть, пришлось
собрать все свое мужество, меж тем как Санчо оплошал и без чувств рухнул
прямо на юбки герцогини, - та прикрыла его и велела как можно скорее
брызнуть ему в лицо водой. Его сбрызнули, и очнулся он как раз в ту минуту,
когда показалась одна из повозок на скрипучих колесах.
Повозка тащилась четверкою ленивых волов покрытых черными попонами; к
рогам каждого из них был привязан большой горящий факел из воска, а на самой
колеснице было устроено высокое сиденье, на котором расположился маститый
старец с длинною, ниже пояса, бородою белее снега, одетый в широкую хламиду
из черного холста; колесница была ярко освещена, а потому различить и
заметить все, что на ней было, не составляло труда. Обязанности возницы
исполняли два безобразных демона, облаченные в такие же холщовые балахоны, и
рожи у них были до того мерзкие, что Санчо, едва взглянув, тотчас
зажмурился, чтобы больше их не видеть. Как же скоро колесница поравнялась со
стоянкой, маститый старец поднялся со своего высокого сиденья и, вытянувшись
во весь рост, громогласно возопил:
- Я - мудрец Лиргандей {2}!
Больше он ничего не сказал, и колесница покатила дальше. Затем
показалась другая такая же колесница со старцем на троне; старец подал знак,
колесница остановилась, и тогда он не менее торжественно, чем первый,
возгласил:
- Я - мудрец Алкиф, искренний приятель Урганды Неуловимой!
И поехал дальше.
Вслед за тем таким же образом подъехала третья колесница, однако же на
сей раз на троне восседал не старец, а ражий детина с разбойничьею
образиною; подъехав, он поднялся с места, как и те двое, и еще более хриплым
и злобным голосом произнес:
- Я - волшебник Аркалай, заклятый враг Амадиса Галльского и всех
сродников его!
И поехал дальше. Отъехав немного в сторону, все триколесницы
остановились, докучный скрип колеспрекратился,влесувоцарилась
совершенная тишина, и тогда послышались звуки музыки, нежные и согласные,
отчего Санчо возликовал, ибо почел это за доброе предзнаменование; и по сему
обстоятельству он обратился к герцогине, от которой все это время не отходил
ни на один шаг и ни на одно мгновение, с такими словами:
- Сеньора! Где играет музыка, там не может быть ничего худого.
- Так же точно и там, где вспыхивают огоньки и где светло, - отозвалась
герцогиня.
Санчо же ей возразил:
- Вспышки - это от пальбы, а свет бывает от костров, вот как сейчас
вокруг нас, и они еще отлично могут нас поджарить, а уж где музыка - там,
наверно, празднуют и веселятся.
- Это еще неизвестно, - сказал Дон Кихот, слышавший весь этот разговор.
И он оказался прав, как то будет видно из следующей главы.
1 Командор Греческий. - Имеется в виду командор ордена Сантьяго Фернан
Нуньес де Гусман, составитель сборника пословиц, преподаватель греческого
языка в университетах, прозванный за это Греческим командором.
2 Лиргандей - наставник Рыцаря Феба и летописец его деяний, персонаж из
рыцарского романа "Зерцало князей и рыцарей".
ГЛАВА XXXV,
в коей продолжается рассказ о том, как Дон Кихот узнал о способе
расколдовать Дульсинею, а равно и о других удивительных происшествиях
Тут все увидели, что под звуки этой приятной музыки к ним приближается
нечто вроде триумфальной колесницы, запряженной шестеркою гнедых мулов,
покрытых белыми попонами, и на каждом из мулов сидел кающийся в белой
одежде, с большим зажженным восковым факелом в руке. Была сия колесница раза
в два, а то и в три больше прежних; на самой колеснице и по краям ее
помещалось еще двенадцать кающихся в белоснежных одеяниях и с зажженными
факелами, каковое зрелище приводило в восхищение и вместе в ужас, а на
высоком троне восседала нимфа под множеством покрывал из серебристой ткани,
сплошь усыпанных золотыми блестками, что придавало не весьма богатому ее
наряду особую яркость. Лицо ее было прикрыто прозрачным и легким газом,
сквозь его складки проглядывали очаровательные девичьи черты, а множество
факелов, ее освещавших, позволяло судить о красоте ее и возрасте, каковой,
по-видимому, не достигал двадцати лет и был не ниже семнадцати. Рядом с нею
сидела фигура под черным покрывалом, в платье, доходившем до пят, с длинным
шлейфом. Колесница остановилась прямо перед герцогом, герцогинею и Дон
Кихотом, и в то же мгновение на ней смолкли звуки гобоев, арф и лютней,
фигура же встала с места, распахнула длинную свою одежду,откинула
покрывало, и тут все ясно увидели, что это сама Смерть, костлявая и
безобразная, при взгляде на которую Дон Кихот содрогнулся, Санчо струхнул и
даже герцогу с герцогиней стало не по себе. Поднявшись и вытянувшись во весь
рост, эта живая Смерть несколько сонным голосом и слегка заплетающимся
языком заговорила так:
Я - тот Мерлин, которому отцом
Был дьявол, как преданья утверждают.
(Освящена веками эта ложь!)
Князь магии, верховный жрец и кладезь
Старинной Зороастровой науки,
Я с временем веду борьбу, стараясь,
Чтоб, вопреки ему, вы не забыли
О странствующих рыцарях, которых
За доблесть я глубоко чтил и чту.
Хоть принято считать, что чародеев,
Волшебников и магов отличает
Завистливый, коварный, злобный нрав,
Я кроток, ласков, к людям благосклонен
И всячески стремлюсь творить добро.
Я пребывал в пещерах Дита {1} мрачных,
Вычерчивая там круги, и ромбы,
И прочие таинственные знаки.
Как вдруг туда проник печальный голос
Прекрасной Дульсинеи из Тобосо.
Поняв, что превратило колдовство
Ее из знатной дамы в поселянку,
Я жалостью проникся, заключил
Свой дух в пустую оболочку этой
На вид ужасной, изможденной плоти,
Перелистал сто тысяч фолиантов,
В которых тайны ведовства сокрыты,
И поспешил сюда, чтоб положить
Конец беде, столь тяжкой и нежданной.
О ты, краса и гордость тех, кто ходит
В стальных и диамантовых доспехах;
Ты, свет, маяк, пример, учитель, вождь
Тех, кто предпочитает косной лени
И праздной неге пуховых перин
Кровавый и тяжелый ратный труд!
Узнай, о муж, прославленный навеки
Геройскими деяньями, узнай,
Испании звезда, Ламанчи солнце,
Разумный и учтивый Дон Кихот,
Что обрести первоначальный облик
Сладчайшей Дульсинее из Тобосо
Удастся, к сожалению, не раньше,
Чем Санчо, твой оруженосец верный,
По доброй воле под открытым небом
Три тысячи и триста раз огреет
Себя по голым ягодицам плетью
Так, чтоб зудел, горел и саднил зад.
Решенье это, с коим согласились
Все, кто в ее несчастии виновен,
Я и пришел, сеньоры, объявить.
- Да ну тебя! - вскричал тут Санчо. - Какое там три тысячи, - для меня
и три удара плеткой все равно что три удара кинжалом. Пошел ты к черту с
таким способом расколдовывать! Не понимаю, какое отношение имеют мои ягодицы
к волшебным чарам! Ей-богу, если только сеньор Мерлин не найдет другого
способа расколдовать сеньору Дульсинею Тобосскую, то пусть она и в гроб
сойдет заколдованная!
- А вот я сейчас схвачу вас, дрянь паршивая, - заговорил Дон Кихот, - в
чем мать родила привяжу к дереву, и не то что три тысячи триста плетей, а и
все шесть тысяч шестьсот влеплю, да так, что, дергайтесь вы хоть три тысячи
триста раз, они все равно не отлепятся. И не смейте возражать, иначе я из
вас душу вытрясу.
Но тут вмешался Мерлин:
- Нет, так не годится, на эту порку добрый Санчо должен пойти
добровольно, а не по принуждению, и притом, когда он сам пожелает, ибо
никакого определенного срока не установлено. Кроме того, бичевание будет
сокращено вдвое, если только он согласится, чтобы другую половину ударов
нанесла ему чужая рука, хотя бы и увесистая.
- Ни чужая, ни собственная, ни увесистая, ни развесистая, - объявил
Санчо, - никакая рука не должна меня трогать. Я, что ли, родил сеньору
Дульсинею Тобосскую? Так почему же мне своимиягодицамиприходится
расплачиваться за ее грешные очи? Вот мой господин уж подлинно составляет
часть ее самой, потому он беспрестанно называет ее своей жизнью, душою,
опорой и поддержкой, и он может и должен отстегать себя ради нее и сделать
все, лишь бы только она была расколдована, но чтобы я себя стал хлестать?..
Abernuntio {2}.
Только успел Санчо это вымолвить, как серебристая нимфа, сидевшая рядом
с духом Мерлина, вскочила, откинула тонкое покрывало, под которым оказалось
необыкновенной красоты лицо, и, обращаясь непосредственно к Санчо Пансе, с
чисто мужской развязностью и не весьма нежным голосом заговорила:
- О незадачливый оруженосец, баранья твоя голова, дубовое сердце,
булыжные и кремневые внутренности! Если б тебе приказали, наглая рожа,
броситься с высокой башни на землю, если бтебяпопросили,враг
человеческого рода, сожрать дюжину жаб, две дюжины ящериц и три дюжины змей,
если б тебя уговаривали зверски зарезать жену и детей кривою и острою
саблею, то твое ломанье и отлыниванье никого бы и не удивили, но придавать
значение трем тысячам тремстам плетям, в то время как самый скверный
мальчишка из сиротского дома ежемесячно получает столько же, - вот что
изумляет, поражает, ужасает все добрые души, которые внимают здесь твоим
словам, и ужаснет еще всех тех, которые со временем об этом узнают. Уставь,
гнусное, бесчувственное животное, уставь, говорят тебе, свои буркалы, как у
испуганного филина, на мои очи, подобные сияющим звездам, и ты увидишь, как
поток за потоком и ручей за ручьем струятся из них слезы, образуя промоины,
канавки и дорожки на прекрасных равнинах моих ланит. Сжалься, прощелыга и
зловредное чудовище, над цветущими моими летами, до сих пор еще не
перевалившими за второй десяток: ведь мне всего только девятнадцать, а
двадцати еще нет, и вот я чахну и увядаю под грубой мужицкой оболочкой, и
если я сейчас не кажусь мужичкою, то это благодаря здесь присутствующему
сеньору Мерлину, который сделал мне особое одолжение единственно для того,
чтобы моя красота тебя тронула, ибо слезы скорбящей красавицы обращают утесы
в хлопок, а тигров в овечек. Хлещи же, хлещи себя по мясам, скот немыслимый,
пробуди свою удаль, которая направлена у тебя на обжорство и только на
обжорство, и возврати мне нежность кожи, кротость нрава и красоту лица. Если
же ради меня ты не пожелаешь смягчиться и прийти к разумному решению, то
решись хотя бы ради несчастного этого рыцаря, что стоит подле тебя, то есть
ради твоего господина, которого душа мне сейчас видна: она застряла у него в
горле на расстоянии десяти пальцев от губ и намерена, смотря по тому, каков
будет твой ответ - суров ли, благоприятен ли, вылететь из его уст или же
возвратиться к нему в утробу.
При этих словах Дон Кихот пощупал себе горло и, обратясь к герцогу,
молвил:
- Клянусь богом, сеньор, Дульсинея говорит правду: душа и впрямь
застряла у меня в горле, будто арбалетное ядрышко.
- Что ты на это скажешь, Санчо? - спросила герцогиня.
- Скажу, сеньора, - отвечал Санчо, - то же, что и прежде: насчет плетей
- abernuntio.
- Abrenuntio должно говорить, Санчо, ты не так выговариваешь, -
поправил его герцог.
- Оставьте меня, ваше величие, - сказал Санчо, - мне сейчас не до таких
тонкостей, прибавил я одну букву или же убавил, - я до того расстроен тем,
что кто-то будет меня пороть или же я сам себя должен выпороть, что за свои
слова и поступки не отвечаю. Хотел бы я знать, однако ж, где это моя госпожа
сеньора донья Дульсинея Тобосская слышала, чтобы так просили: сама же
добивается от меня, чтобы я согласился себе шкуру спустить, и обзывает меня
при этом бараньей головой, скотом немыслимым и ругает на чем свет стоит, так
что сам черт вышел бы из терпения. Да что, в самом деле, тело-то у меня
каменное, или же меня хоть сколько-нибудь касается, заколдована она или нет?
Другая, чтоб задобрить, корзину белья с собой привезла бы, сорочек, платков
и полусапожек, хоть я их не ношу, а эта то и знай бранится, - видно, забыла,
как у нас говорят: навьючь осла золотом - он тебе и в гору бегом побежит, а
подарки скалу прошибают, а у бога просить не стыдись, но и потрудиться для
него не ленись, и синица в руках лучше, чем журавль в небе. А тут еще мой
господин, вместо того чтобы меня умаслить и по шерстке погладить, - он, мол,
тогда станет мягкий, как воск, лепи из него что хочешь, - объявляет, что
схватит меня, привяжет голым к дереву и всыплет двойную порцию розог. И
пусть все эти прискорбные сеньоры возьмут в толк, что они добиваются порки
не какого-нибудь там оруженосца, а губернатора, - поднимай, как говорится,
выше. Нет, прах их побери, пусть сначала научатся просить, научатся
уговаривать и станут повежливее, а то день на день не похож, и не всегда
человек в духе бывает. Я сейчас готов лопнуть с досады, что мое зеленое
полукафтанье в клочьях, а тут еще меня просят, чтоб я дал себя высечь по
собственному хотению, а мне этого так же хочется, как все равно превратиться
в касика {3}.
- Скажу тебе по чести, друг Санчо, - молвил герцог, - что если ты не
сделаешься мягче спелой фиги, то не получишь острова. Разве у меня хватит
совести послать к моим островитянам жестокосердного губернатора,чье
каменное сердце не тронут нислезыстраждущихдевиц,нимольбы
благоразумных, могущественных и древних волшебников и мудрецов? Одним
словом, Санчо, или ты сам себя высечешь, или тебя высекут, или не бывать
тебе губернатором.
- Сеньор! - сказал Санчо. - Нельзя ли дать мне два дня сроку, чтобы я
подумал, как лучше поступить?
- Ни в коем случае, - возразил Мерлин. - Это дело должно быть решено
тут же и сию минуту: либо Дульсинея возвратится в пещеру Монтесиноса и снова
примет облик крестьянки, либо в том виде, какой она имеет сейчас, ее
восхитят в Елисейские поля, и там она будет ждать, доколе положенное число
розог не будет отсчитано полностью.
- Ну же, добрый Санчо, - сказала герцогиня, - наберись храбрости и
отплати добром за хлеб, который ты ел у своего господина Дон Кихота, - все
мы обязаны оказывать ему услуги и ублажать его за добрый нрав и высокие
рыцарские деяния. Дай же, дружок, свое согласие на порку и не празднуй
,
,
,
1
,
,
,
2
,
3
.
,
,
4
,
-
,
,
,
5
.
6
-
,
,
,
7
.
8
-
,
-
,
-
9
,
.
10
!
,
,
11
,
-
,
,
12
.
13
,
.
14
,
,
,
15
,
,
16
.
,
.
,
17
,
,
,
18
,
,
19
,
,
,
20
,
(
)
21
.
22
-
,
23
,
,
,
,
-
,
24
;
,
,
,
25
,
,
,
,
26
(
)
,
27
,
,
28
.
29
,
,
30
.
-
,
,
31
,
,
,
32
,
,
.
,
33
,
,
34
,
.
35
,
,
,
,
,
36
,
-
37
,
38
,
;
-
39
,
,
40
,
:
41
-
42
.
,
43
,
,
,
44
-
,
45
,
,
46
,
,
,
47
,
:
48
-
-
,
,
49
.
50
51
,
,
52
,
53
.
,
,
54
,
,
55
,
,
56
.
57
:
58
-
,
!
,
59
,
?
,
60
,
,
61
.
62
-
,
?
-
.
63
-
,
,
-
,
-
64
,
,
65
.
,
,
-
,
,
66
:
-
,
67
-
,
.
68
-
,
,
-
,
-
69
,
,
,
70
.
71
-
,
-
,
-
72
,
.
73
-
!
,
?
-
74
.
-
.
75
,
,
,
76
;
,
,
,
77
,
78
.
79
,
,
80
81
,
-
,
,
,
82
,
,
-
83
.
,
84
:
85
-
,
86
,
,
87
,
,
88
,
,
89
,
90
,
?
,
91
,
,
92
-
93
,
,
.
94
-
,
?
-
.
-
95
.
96
-
-
,
-
97
,
-
,
98
-
.
99
-
,
-
.
-
,
,
,
100
.
,
,
101
,
102
:
,
,
,
103
,
104
.
105
-
,
,
,
-
,
-
106
,
107
,
,
108
,
.
,
,
109
110
,
,
111
,
:
,
112
,
,
113
,
,
,
114
,
,
,
115
-
.
116
-
!
-
.
-
117
?
,
,
,
118
,
,
119
?
120
-
?
-
.
-
,
121
,
?
122
,
123
.
124
,
,
125
,
,
126
,
127
,
-
128
,
,
129
.
:
130
-
,
131
,
.
132
-
,
-
,
-
133
,
134
,
,
,
,
135
,
,
136
-
,
,
137
,
.
138
-
,
-
.
-
139
,
,
140
,
-
141
.
142
,
,
143
,
,
144
,
:
-
,
,
145
,
,
,
146
,
,
,
147
,
148
,
,
149
.
150
-
,
-
,
-
,
151
,
,
:
152
,
153
-
,
,
154
,
155
,
,
156
.
157
-
,
-
,
-
158
,
159
,
.
160
,
161
:
162
,
,
163
,
.
164
-
,
,
-
,
-
165
,
,
,
166
,
,
167
,
,
,
168
,
,
169
,
,
,
170
,
.
171
172
.
:
,
173
,
,
174
,
,
175
,
.
176
:
177
-
!
,
178
,
,
179
,
180
:
.
181
,
182
-
:
183
,
,
,
184
,
,
,
-
185
,
,
186
,
,
,
187
,
,
,
188
,
,
,
189
,
.
190
,
,
,
-
191
,
,
,
,
-
192
,
,
-
193
,
,
194
,
,
,
195
,
,
196
,
,
,
197
,
,
:
198
,
,
199
,
,
200
,
201
,
.
202
,
,
,
,
203
,
,
,
204
,
,
,
205
206
,
,
207
,
208
,
209
.
,
,
210
,
,
,
,
,
,
211
,
,
212
,
213
.
,
214
,
,
215
:
,
216
,
.
-
217
,
,
,
218
,
219
220
,
,
-
,
221
.
222
,
,
-
223
,
-
.
224
,
,
225
,
.
226
,
,
.
227
.
,
228
,
-
,
,
-
229
,
,
230
.
,
231
,
,
232
,
-
233
,
,
234
.
:
,
235
,
,
,
-
236
,
-
,
237
!
,
238
,
239
:
240
.
,
,
241
,
,
-
,
242
-
,
243
.
244
,
,
245
,
246
,
247
,
248
-
,
,
249
,
,
,
;
250
251
,
252
.
253
-
,
?
-
.
-
?
254
?
,
255
?
256
-
:
257
-
,
,
-
258
.
259
-
,
,
-
,
-
260
,
,
261
:
262
,
,
263
.
,
264
,
,
,
265
,
.
,
266
,
267
,
,
,
,
268
,
,
,
269
,
.
270
,
,
271
,
272
,
273
,
,
274
,
,
,
,
275
:
276
-
,
!
,
,
277
!
278
,
-
279
.
-
,
,
280
.
281
:
282
-
.
283
,
!
-
284
,
-
285
,
"
"
.
286
,
,
:
287
-
;
,
.
288
-
,
,
,
289
,
.
,
,
290
,
-
,
,
291
,
292
-
,
293
.
,
294
,
295
.
296
,
,
297
,
,
,
298
,
,
,
,
299
,
,
,
300
:
301
-
,
,
,
302
,
,
303
,
304
.
-
,
305
,
,
,
,
306
-
,
307
-
.
308
-
,
,
309
,
-
,
-
,
,
310
,
,
,
311
,
,
.
312
,
-
313
,
-
.
314
,
,
:
315
,
,
316
.
317
,
,
318
,
,
,
319
,
320
.
,
,
,
321
,
,
322
,
,
323
,
.
324
325
,
326
.
327
328
329
-
(
.
.
.
)
.
330
-
(
.
.
.
)
.
331
-
(
.
332
.
.
)
.
333
-
(
.
334
.
.
)
.
335
336
337
338
339
340
,
341
342
343
,
,
,
344
,
,
,
,
345
,
346
,
,
347
,
,
,
348
,
,
,
,
349
.
350
,
351
,
,
352
,
:
353
-
,
,
,
354
,
355
.
356
:
,
357
,
:
,
358
,
359
,
,
360
?
361
,
362
.
363
,
364
,
,
,
365
;
:
366
-
,
,
,
,
367
,
,
368
,
,
.
369
:
,
-
370
,
371
,
,
,
,
372
,
.
,
373
,
,
374
.
,
375
,
,
,
,
.
376
,
,
-
,
-
377
:
,
378
,
,
.
379
,
380
,
,
,
,
381
,
:
382
-
,
383
,
:
"
-
384
,
,
385
,
,
,
386
,
,
,
387
.
,
,
388
,
,
389
:
,
390
?
"
391
-
-
,
,
-
,
-
392
,
,
,
,
393
,
-
-
,
:
,
394
.
,
,
395
,
,
,
:
396
,
,
,
,
397
,
,
,
,
,
398
.
399
,
,
400
,
,
:
401
,
-
,
:
"
402
"
,
,
-
,
403
-
.
,
404
:
,
,
405
,
,
406
,
,
-
407
,
:
,
,
408
,
409
,
,
410
,
411
412
,
,
:
413
,
,
,
,
,
414
,
,
-
!
:
415
,
,
416
,
,
417
,
,
418
,
,
,
419
,
,
420
.
421
-
?
-
,
422
.
-
,
423
,
,
,
424
:
425
,
,
426
!
-
427
,
,
428
,
.
429
,
430
,
:
431
-
,
,
,
-
,
432
.
,
433
,
,
,
434
435
.
,
,
:
436
,
437
,
.
,
438
,
:
439
,
-
.
440
-
,
-
,
,
-
441
,
-
,
,
442
,
,
,
,
443
,
-
:
,
,
444
,
,
,
445
,
,
446
,
-
,
.
,
447
-
,
,
,
448
,
,
449
,
.
450
-
,
,
-
,
-
,
451
,
.
,
452
,
:
453
,
454
,
,
455
-
,
,
,
,
,
456
,
-
-
,
457
.
458
,
,
,
459
,
,
460
.
,
,
461
.
,
,
462
,
,
463
,
.
,
464
-
465
,
,
466
,
,
.
467
-
,
-
,
-
468
,
:
469
,
470
,
471
,
-
,
-
,
-
,
,
472
,
,
,
473
,
,
474
,
,
,
475
,
.
-
,
476
,
,
:
477
,
,
478
,
-
,
479
,
,
,
,
480
,
,
.
481
-
,
-
.
-
,
,
482
?
.
483
,
484
.
,
,
:
485
-
:
486
,
,
487
,
,
,
,
,
,
488
-
.
489
-
,
-
,
-
490
,
,
491
:
,
,
,
,
492
,
.
,
,
493
,
,
,
494
,
,
495
.
,
,
,
:
496
"
-
-
,
-
-
,
-
,
-
,
,
497
"
,
-
,
498
,
,
-
,
,
499
,
-
,
500
,
501
.
,
,
-
502
,
503
,
-
,
504
,
:
.
505
-
,
,
-
,
-
506
,
,
,
507
.
,
,
508
,
.
509
-
,
,
-
,
-
510
,
-
,
,
,
511
:
,
,
512
,
.
513
,
,
514
?
-
,
515
,
516
,
,
,
,
,
517
,
.
518
-
!
-
.
-
,
,
,
,
519
,
520
,
,
.
521
522
,
,
,
.
523
-
?
-
.
524
-
,
-
.
-
,
525
:
"
"
.
,
526
,
,
527
,
,
528
,
.
529
,
,
!
530
-
,
-
,
-
,
-
531
,
,
,
.
532
-
,
,
,
-
,
-
,
533
,
,
,
,
-
:
534
,
.
535
-
,
,
,
-
536
,
-
-
,
,
537
,
.
,
,
538
,
,
-
,
539
,
540
.
541
-
-
,
,
,
-
542
,
-
,
.
543
-
,
?
-
.
-
544
,
,
,
545
.
546
,
,
547
,
,
;
548
,
549
,
;
,
,
550
,
,
,
551
,
552
.
553
554
555
.
.
.
.
.
.
,
-
,
,
556
,
(
.
.
.
"
557
"
)
.
558
.
.
.
.
-
559
(
-
)
,
560
,
.
561
(
.
)
(
562
,
563
)
.
564
565
566
,
567
568
569
,
570
,
571
572
573
574
;
,
,
575
,
,
576
,
-
577
(
,
578
,
,
,
579
,
580
)
;
,
581
,
,
,
582
,
583
,
.
584
,
-
,
,
585
,
,
586
587
.
588
.
589
,
,
590
,
,
591
,
,
;
592
,
,
,
593
.
594
,
,
,
,
595
,
596
,
,
597
,
-
598
.
599
,
,
,
,
600
,
.
601
;
602
,
-
,
603
,
-
;
,
604
605
,
,
,
,
606
,
.
607
,
,
608
-
,
,
,
609
.
610
,
611
,
;
,
612
,
,
613
,
,
,
,
614
,
615
.
,
,
616
,
,
617
,
,
618
,
,
,
,
619
,
.
,
620
,
;
,
,
621
,
,
,
622
,
,
623
;
-
,
624
,
-
625
.
626
,
627
,
,
628
,
,
629
,
.
630
,
,
631
,
,
;
632
633
,
.
634
:
635
-
,
,
636
.
,
637
,
,
.
,
638
:
639
640
,
.
641
-
,
-
,
-
642
.
643
-
,
-
,
-
,
644
645
,
-
646
.
647
-
,
,
,
-
,
-
648
,
.
649
-
:
,
650
,
.
651
,
,
,
652
,
,
,
653
-
,
,
654
,
655
,
-
,
,
656
,
,
,
657
.
,
,
,
658
,
,
,
659
.
660
-
,
-
,
-
-
,
661
.
:
,
662
!
!
663
,
:
-
664
,
.
665
,
666
-
,
-
667
,
.
668
-
,
,
.
-
,
669
.
670
-
,
-
,
-
671
,
,
,
672
,
,
673
.
,
674
,
,
,
,
,
675
!
676
-
,
,
!
-
.
-
677
,
,
,
,
678
?
,
,
,
679
:
,
,
680
,
,
,
681
,
,
682
.
683
-
,
,
-
684
,
-
,
685
,
-
.
686
,
,
687
.
688
,
689
,
690
,
,
,
691
,
;
692
693
,
,
,
694
,
,
695
,
696
.
697
,
.
698
:
"
!
"
,
,
699
,
,
,
700
,
,
,
701
702
.
,
,
703
,
,
-
704
.
,
705
:
,
706
,
,
.
707
-
,
!
-
.
-
,
708
?
709
:
710
-
-
,
,
711
712
.
,
713
,
,
714
.
715
-
,
716
,
,
-
717
,
.
718
-
,
,
-
,
-
719
,
-
.
720
-
,
-
,
-
721
,
-
.
722
,
.
723
,
,
:
724
-
,
(
!
)
,
725
,
,
726
,
:
727
,
728
,
.
729
,
.
,
,
-
730
,
,
,
,
,
-
.
731
,
,
732
,
.
733
,
:
-
734
,
,
735
,
-
,
,
736
.
737
,
:
738
-
,
?
739
-
?
-
.
-
740
,
-
.
741
-
,
742
,
-
,
-
-
743
.
744
,
,
745
,
746
.
,
747
,
;
,
748
.
749
,
,
:
750
,
751
,
752
,
,
-
753
,
:
"
!
"
754
,
,
,
,
,
,
,
755
,
,
,
-
756
,
,
,
757
,
758
,
-
759
.
,
,
760
.
761
;
762
,
763
,
764
,
,
,
765
;
,
766
,
,
.
767
,
,
768
,
,
,
769
,
.
770
,
,
771
,
:
772
-
-
!
773
,
.
774
;
,
775
,
,
,
776
:
777
-
-
,
!
778
.
779
,
780
,
781
;
,
,
,
782
:
783
-
-
,
784
!
785
.
,
786
,
,
787
,
,
,
788
,
;
789
,
790
,
:
791
-
!
,
.
792
-
,
,
-
793
.
794
:
795
-
-
,
,
796
,
,
-
,
797
,
.
798
-
,
-
,
.
799
,
.
800
801
802
.
-
803
,
,
804
,
.
805
-
,
806
"
"
.
807
808
809
,
810
811
812
,
813
,
814
815
,
816
,
,
817
,
818
,
.
819
,
;
820
821
,
,
822
,
823
,
824
.
,
825
,
826
,
,
,
,
827
-
,
.
828
,
,
,
829
.
,
830
,
,
,
831
,
,
832
,
,
,
833
,
,
834
.
835
,
836
:
837
838
-
,
839
,
.
840
(
!
)
841
,
842
,
843
,
,
844
,
,
845
,
846
.
847
,
,
848
849
,
,
,
850
,
,
851
.
852
853
,
854
,
,
855
.
856
857
.
858
,
859
,
860
,
861
862
,
,
863
,
864
,
865
,
866
,
.
867
868
,
,
869
;
870
,
,
,
,
,
871
,
872
873
!
874
,
,
875
,
,
876
,
,
877
,
878
879
880
,
,
,
881
,
,
882
883
884
885
,
,
.
886
,
887
,
,
888
,
,
.
889
890
-
!
-
.
-
,
-
891
.
892
!
,
893
!
-
,
894
,
895
!
896
-
,
,
-
,
-
897
,
,
898
,
,
,
899
,
.
,
900
.
901
:
902
-
,
,
903
,
,
,
,
904
.
,
905
,
,
906
,
.
907
-
,
,
,
,
-
908
,
-
.
,
,
909
?
910
?
911
,
,
,
912
,
913
,
,
?
.
.
914
.
915
,
,
916
,
,
,
917
,
,
,
918
:
919
-
,
,
,
920
!
,
,
921
,
,
922
,
,
,
923
924
,
,
925
,
926
,
-
927
,
,
,
928
,
,
.
,
929
,
,
,
,
,
930
,
,
,
,
931
,
,
932
.
,
933
,
,
934
:
,
935
,
,
936
,
937
,
,
938
,
939
,
.
,
,
,
940
,
941
,
,
.
942
,
943
,
,
944
,
:
945
,
,
946
-
,
,
947
.
948
,
,
949
:
950
-
,
,
:
951
,
.
952
-
,
?
-
.
953
-
,
,
-
,
-
,
:
954
-
.
955
-
,
,
,
-
956
.
957
-
,
,
-
,
-
958
,
,
-
,
959
-
,
960
.
,
,
961
,
:
962
,
,
963
,
,
964
.
,
,
-
965
,
-
,
?
966
,
,
,
,
967
,
,
,
-
,
,
968
:
-
,
969
,
,
970
,
,
.
971
,
,
-
,
,
972
,
,
,
-
,
973
,
.
974
,
975
-
,
,
-
,
,
976
.
,
,
,
977
,
,
978
.
,
979
,
,
980
,
,
981
.
982
-
,
,
-
,
-
983
,
.
984
,
985
,
986
,
?
987
,
,
,
,
988
.
989
-
!
-
.
-
,
990
,
?
991
-
,
-
.
-
992
:
993
,
,
,
994
,
,
995
.
996
-
,
,
-
,
-
997
,
,
-
998
999
.
,
,
1000