Не буду докучать читателю описанием затруднений, которые пришлось
преодолеть, чтобы на веслах (работа над которыми отняла у меня десять дней)
привести лодку в императорский порт Блефуску, куда при моем прибытии
стеклась несметная толпа народа, пораженная невиданным зрелищем такого
чудовищного судна. Я сказал императору, что эту лодку послала мне счастливая
звезда, чтобы я добрался на ней до места, откуда мне можно будет вернуться
народину;и я попросил его величество снабдить меня необходимыми
материалами для оснастки судна, а также дать дозволение на отъезд. После
некоторых попыток убедить меня остаться император соизволил дать свое
согласие.
Меня очень удивило, что за это время, насколько мне было известно, ко
двору Блефуску не поступало никаких запросов обо мне от нашего императора.
Однако позднеемне частным образом сообщили, что его императорское
величество, ни минуты не подозревая, что мне известны его намерения,
усмотрел в моем отъезде в Блефуску простое исполнение обещания, согласно
данному на то дозволению, о котором было хорошо известно всему нашему двору;
он был уверен, что я возвращусь через несколько дней, когда церемония приема
будет закончена. Но через некоторое время мое долгое отсутствие начало его
беспокоить; посоветовавшись с канцлером казначейства и другими членами
враждебной мне клики, он послал ко двору Блефуску одну знатную особу с
копией моего обвинительного акта. Этот посланец имел инструкции поставить на
вид монархуБлефуску великое милосердие своего повелителя,
удовольствовавшегося наложением на меня такого легкого наказания, как
ослепление, и объявить, что я бежал от правосудия и если в течение двух
часов не возвращусь назад, то буду лишен титула нардака и объявлен
изменником. Посланный прибавил, что, в видах сохранения мира и дружбы между
двумя империями, его повелитель питает надежду, что брат его, император
Блефуску, даст повеление отправить меня в Лилипутию связанного по рукам и
ногам, чтобы подвергнуть наказанию за измену[52].
Император Блефуску после трехдневных совещаний послал весьма любезный
ответ со множеством извинений. Он писал, что брат его понимает всю
невозможность отправить меня в Лилипутию связанного по рукам и ногам; что,
хотя я и лишил его флота, он считает себя обязанным мне за множество добрых
услуг, оказанных мною во время мирных переговоров; что, впрочем, оба монарха
скоро вздохнут свободнее, так как я нашел на берегу огромный корабль, на
котором могу отправиться в море; что он отдал приказ снарядить этот корабль
с моей помощью и по моим указаниям и надеется, что через несколько недель
обе империи избавятся наконец от столь невыносимого бремени.
С этим ответом посланный возвратился в Лилипутию, и монарх Блефуску
сообщил мне все, что произошло, предлагая мне в то же время (но под
строжайшим секретом) свое милостивое покровительство, если мне угодно будет
остаться у него на службе. Хотя я считал предложение императора искренним,
однако решил не доверяться больше монархам, если есть возможность обойтись
без их помощи, и потому, выразив императору благодарность за его милостивое
внимание, я почтительнейше просил его величество извинить меня и сказал, что
хотя неизвестно, к счастью или невзгодам судьба послала мне это судно, но я
решил лучше отдать себя на волю океана, чем служить поводом раздора между
двумя столь могущественными монархами. И я не нашел, что императору не
понравился этот ответ; напротив, я случайно узнал, что он остался очень
доволен моим решением, как и большинство его министров.
Эти обстоятельства заставили меня поспешить и уехать скорее, чем я
предполагал. Двор, в нетерпеливом ожидании моего отъезда, оказывал мне
всяческое содействие. Пятьсот человек под моим руководством сделали два
паруса для моей лодки, простегав для этого сложенное в тринадцать раз самое
прочное тамошнее полотно. Изготовление снастей и канатов я взял на себя,
скручивая вместе по десяти, двадцати и тридцати самых толстых и прочных
тамошних веревок. Большой камень, случайно найденный на берегу после долгих
поисков, послужил мне якорем. Мне дали жир трехсот коров для смазки лодки и
других надобностей. С невероятными усилиями я срезал несколько самых высоких
строевых деревьев на весла и мачты; в изготовлении их мне оказали, впрочем,
большую помощь корабельные плотники его величества, которые выравнивали и
обчищали то, что мною было сделано вчерне.
По прошествии месяца, когда все было готово, я отправился в столицу
получитьприказания его величества и попрощаться с ним. Император с
августейшей семьей вышли из дворца; я пал ниц, чтобы поцеловать его руку,
которую он очень благосклонно протянул мне; то же сделали императрица и все
принцы крови. Его величество подарил мне пятьдесят кошельков с двумястами
спругов в каждом, свой портрет во весь рост, который я тотчас спрятал себе в
перчатку для большей сохранности. Но весь церемониал моего отъезда был так
сложен, что сейчас я не буду утомлять читателя его описанием.
Я погрузил в лодку сто воловьих и триста бараньих туш, соответствующее
количествохлеба и напитков и столько жареного мяса, сколько могли
приготовить четыреста поваров. Кроме того, я взял с собою шесть живых коров,
двух быков и столько же овец с баранами, чтобы привезти их к себе на
родину и заняться их разведением. Для прокормления этого скота в пути я
захватил с собою большую вязанку сена и мешок зерна. Мне очень хотелось
увезти с собою с десяток туземцев, но император ни за что не согласился на
это;недовольствуясь самым тщательным осмотром моих карманов, его
величество обязал меня честным словом не брать с собою никого из его
подданных даже с их согласия и по их желанию.
Приготовившись,таким образом, как можно лучше к путешествию, я
поставил паруса 24 сентября 1701 года в шесть часов утра. Пройдя при
юго-восточном ветре около четырех лиг по направлению к северу, в шесть часов
вечера я заметил на северо-западе, на расстоянии полулиги, небольшой
островок. Я продолжал путь и бросил якорь с подветренной стороны острова,
который был, по-видимому, необитаем. Немного подкрепившись, я лег отдохнуть.
Спал я хорошо и, по моим предположениям, не меньше шести часов, потому что
проснулся часа за два до наступления дня. Ночь была светлая. Позавтракав до
восхода солнца, я поднял якорь и при попутном ветре взял с помощью
карманного компаса тот же курс, что и накануне. Моим намерением было
достигнуть по возможности одного из островов, лежащих, по моим расчетам, на
северо-восток от Вандименовой Земли. В этот день я ничего не открыл, но
около трехчасов пополудни следующего дня, находясь, согласно моим
вычислениям, в двадцати четырех милях от Блефуску, я заметил парус,
двигавшийся на юго-восток; сам же я направлялся прямо на восток. Я окликнул
его, но ответа не получил. Однако скоро ветер ослабел, и я увидел, что могу
догнать судно. Я поставил все паруса, и через полчаса корабль заметил меня,
выбросил флаг и выстрелил из пушки. Трудно описать охватившее меня чувство
радости, когда неожиданно явилась надежда вновь увидеть любезное отечество и
покинутых там дорогих моему сердцу людей. Корабль убавил паруса, и я пристал
к нему в шестом часу вечера 26 сентября. Мое сердце затрепетало от восторга,
когда я увидел английский флаг. Рассовав коров и овец по карманам, я
взошел на борт корабля со всем своим небольшим грузом. Это было английское
купеческое судно, возвращавшееся из Японии северными и южными морями;
капитан его, мистер Джон Билль из Дептфорда, был человек в высшей степени
любезный и превосходный моряк. Мы находились в это время под 50ь южной
широты. Экипаж корабля состоял из пятидесяти человек, и между ними я
встретил одного моего старого товарища, Питера Вильямса, который дал
капитану обо мне самый благоприятный отзыв. Капитан оказал мне любезный
прием и попросил сообщить, откуда я еду и куда направляюсь. Когда я вкратце
сказал ему это, он подумал, что я заговариваюсь и что перенесенные несчастья
помутили мой рассудок. Тогда я вынул из кармана коров и овец; это привело
его в крайнее изумление и убедило в моей правдивости. Затем я показал ему
золото, полученное от императора Блефуску, портрет его величества и другие
диковинки. Я отдал капитану два кошелька с двумястами спрутов в каждом и
обещал ему подарить, по прибытии в Англию, стельную корову и овцу.
Но не буду докучать читателю подробным описанием этого путешествия,
которое оказалось очень благополучным. Мы прибыли в Даунс 15 апреля 1702
года. В пути у меня была только одна неприятность: корабельные крысы утащили
одну мою овечку, и я нашел в щели ее обглоданные кости. Весь остальной скот
я благополучно доставил на берег и в Гринвиче пустил его на лужайку для игры
в шары; тонкая и нежная трава, сверх моего ожидания, послужила им прекрасным
кормом. Я бы не мог сохранить этих животных в течение столь долгого
путешествия, если бы капитан не давал мне своих лучших сухарей, которые я
растирал в порошок, размачивал водою и в таком виде давал им. В продолжение
моего недолгого пребывания в Англии я собрал значительную сумму денег,
показывая этих животных многим знатным лицам и другим, а перед началом
второго путешествия продал их за шестьсот фунтов. Возвратившись в Англию из
последнего путешествия, я нашел уже довольно большое стадо; особенно
расплодились овцы, и я надеюсь, что они принесут значительную пользу
суконной промышленности благодаря необыкновенной тонине своей шерсти[53].
Я оставался с женой и детьми не больше двух месяцев, потому что мое
ненасытное желание видеть чужие страны не давало мне покоя и я не мог
усидеть дома. Я оставил жене полторы тысячи фунтов и водворил ее в хорошем
доме в Редрифе[54]. Остальное свое имущество, частью в деньгах, частью в
товарах, я увез с собою в надежде увеличить свое состояние. Старший мой дядя
Джон завещал мне поместье недалеко от Эппинга, приносившее в год до тридцати
фунтов дохода; столько же дохода я получал от бывшей у меня в долгосрочной
аренде харчевни Черный Бык на Феттер-Лейн. Таким образом, я не боялся, что
оставляю семью на попечение прихода[55]. Мой сын Джонни, названный так в
честь своего дяди, посещал грамматическую школу и был хорошим учеником. Моя
дочьБетти (которая теперь замужем и имеет детей) училась швейному
мастерству. Я попрощался с женой, дочерью и сыном, причем дело не обошлось
безслезс обеих сторон, и сел на купеческий корабль "Адвенчер",
вместимостью в триста тонн; назначение его было Сурат[56], капитан - Джон
Николес из Ливерпуля. Но отчет об этом путешествии составит вторую часть
моих странствований.
* ЧАСТЬ ВТОРАЯ . ПУТЕШЕСТВИЕ В БРОБДИНГНЕГ
ГЛАВА I
Описание сильной бури. Посылка баркаса за пресной водой. Автор
отправляется на нем для исследования страны. Он оставлен на берегу, его
подбирает один туземец и относит к фермеру. Прием автора на ферме и
различные происшествия, случившиеся там. Описание жителей
Обреченный самой природой и судьбой вести деятельную и беспокойную
жизнь, я через два месяца после возвращения домой, 20 июня 1702 года, снова
оставил отечество и сел в Даунсе на корабль "Адвенчер", отправлявшийся в
Сурат под командой капитана Джона Николеса. Ветер был попутный до мыса
Доброй Надежды, где мы бросили якорь, чтобы запастись свежей водой. Но на
корабле открылась течь; мы выгрузили товары и зазимовали, потому что капитан
заболел перемежающейся лихорадкой, и мы не могли покинуть мыс до конца
марта, когда мыпоставилинаконецпарусаи благополучно прошли
Мадагаскарский пролив. Но когда мы вышли к северу от Мадагаскара и
находились приблизительно на 5ь южной широты, то умеренные северные и
западные ветры, по наблюдениям моряков постоянно дующие в этом поясе с
начала декабря и до начала мая, 19 апреля вдруг сменились гораздо более
сильным ветром, налетевшим прямо с запада и продолжавшимся двадцать дней
подряд. Нас занесло за это время немного восточнее Молуккских островов, на
5ь к северу от экватора, как выходило по вычислениям капитана, сделанным 2
мая,когдаветер прекратился и наступил полный штиль, немало меня
обрадовавший. Но капитан, человек опытный в плавании по этим морям, приказал
всем нам приготовиться к буре, которая действительно и разразилась на
следующий же день, когда поднялся южный ветер, известный под именем муссона.
Видя, что ветер сильно крепчает, мы убавили блинд и приготовились
убрать фок-зейль. Но погода становилась хуже; осмотрев, прочно ли привязаны
пушки, мы убрали бизань. Корабль находился в открытом море, и было решено
лучше идти под ветром, чем убрать все паруса и отдаться на волю волн. Мы
взяли рифы от фок-зейля и поставили его, затем натянули шкот. Румпель лежал
на полном ветре. Корабль бодро держался. Мы закрепили спереди нирал, но
парус разорвался. Тогда мы спустили рею, сняли с нее парус и весь такелаж.
Буря была ужасная, море сильно бушевало. Мы натянули тали у ручки румпеля,
чтобы облегчить рулевого. Мы не думали спускать стеньги, но оставили всю
оснастку, потому что корабль шел под ветром, а известно, что стеньги
помогают управлению кораблем и увеличивают его ход, тем более что перед нами
было открытое море. Когда буря стихла, поставили грот фок-зейль и легли в
дрейф. Затем мы поставили бизань, большой и малый марсели. Мы шли на
северо-восток при юго-западном ветре. Мы укрепили швартовы к штирборту,
ослабили брасы у рей за ветром, сбрасопили под ветер и крепко притянули
булиня, закрепив их. Мы маневрировали бизанью, стараясь сохранить ветер и
поставить столько парусов, сколько могли выдержать корабельные мачты. Во
время этой бури, сопровождавшейся сильным ЗЮЗ ветром, нас отнесло, по моим
вычислениям, по крайней мере, на пятьсот лиг к востоку, так что самые старые
и опытные моряки не могли сказать, в какой части света мы находимся.
Провианта у нас было вдоволь, корабль в хорошем состоянии, экипаж совершенно
здоров, и только ограниченность запасов пресной воды внушала нам сильное
беспокойство. Мы сочли за лучшее держаться прежнего направления, нежели
отклонятьсяболеексеверу, так как при этом нас могли унести в
северо-западные области Великой Татарии или к Ледовитому морю[57].
Шестнадцатого июня 1705 года стоявший на стеньге юнга увидел землю.
Семнадцатого мы подошли к большому острову или континенту (мы не знали), на
южной стороне которого выдавалась в море коса и виднелась бухта, но слишком
мелкая, чтобы в нее мог войти корабль более ста тонн водоизмещением. Мы
бросили якорь на расстоянии лиги от этой бухты, капитан послал баркас с
десятком хорошо вооруженных людей, снабдив их сосудами для воды, если она
будет ими найдена. Я попросил у капитана позволения присоединиться к ним,
чтобы осмотреть страну и сделать открытия, какие будут в моих силах. Прибыв
к берегу, мы не нашли ни реки, ни источника и никаких признаков населения.
Поэтому матросы разбрелись по побережью в поисках пресной воды, а я
отправился один в противоположную сторону, но на расстоянии мили кругом
тянулись все те же бесплодные и скалистые места. Почувствовав усталость и не
находя ничего любопытного, я стал медленно возвращаться к бухте; море широко
открывалось передо мною, и я увидел, что наши матросы уже сели в баркас и
гребут что есть мочи по направлению к кораблю. Я уже собирался окликнуть их,
хотя это было и бесполезно, как вдруг заметил, что их энергично преследует в
море человек исполинского роста; вода едва доходила ему до колен, и он делал
огромные шаги, но так как наши успели отъехать не меньше чем на поллиги от
него и море кругом было покрыто острыми скалами, то чудовище не могло
догнать лодку. Все это мне рассказали потом, потому что в ту минуту я не
имел мужества наблюдать исход погони, но со всех ног пустился бежать по той
самой дороге, по которой теперь возвращался. Запыхавшись, я взобрался на
крутой холм, откуда мог обозреть окрестности. Земля кругом была хорошо
возделана, но меня поразила высота травы на лугах, достигавшая двадцати
футов.
Я вышел на большую дорогу - так, по крайней мере, мне казалось, хотя
для туземцев это была только тропинка, пересекавшая ячменное поле. В течение
некоторого времени я почти ничего не мог видеть по сторонам, потому что
приближалось время жатвы и ячмень был высотой футов сорок. Только через час
я достиг конца этого поля, обнесенного изгородью не менее чем в сто двадцать
футов вышины, а деревья были так велики, что я совсем не мог определить их
высоту. Чтобы попасть с этого поля на соседнее, нужно было подняться на
четыре ступени да еще перешагнуть сверху через огромный камень. Мне не по
силам было взобраться на эту лестницу, потому что каждая ступень имела шесть
футов вышины, а верхний камень - больше двадцати. Поэтому я старался найти
какую-нибудь щель в изгороди, как вдруг увидел, что с соседнего поля к
лестнице подходит исполин, такой же огромный, как и тот, который гнался за
нашим баркасом. Ростом он был с колокольню, а каждый его шаг, насколько я
мог прикинуть, равнялся десяти ярдам. Объятый ужасом и изумлением, я
поспешно убежал и спрятался в ячмене, откуда увидел, как, взобравшись на
ступеньки, великан оглянулся на соседнее поле направо и стал звать кого-то
голосом, звучавшим во много раз громче, чем наш голос в рупор; он
раздавался с такой высоты, что сначала я принял его за раскаты грома. На зов
к нему тотчас подошли семь таких же чудовищ с серпами в руках, величиной с
шесть наших кос. Эти люди были одеты беднее первого и являлись, по-видимому,
егослугами или работниками, потому что после нескольких его слов
отправились жать на то поле, где я спрятался. Я старался держаться от них
подальше, но мог двигаться лишь с большим трудом, так как в некоторых местах
расстояние между стеблями было не больше фута и я едва мог протиснуться
между ними. Тем не менее я кое-как добрался до части поля, где ячмень был
повален дождем и ветром. Здесь я не в силах был сделать ни шагу дальше:
стебли так переплелись, что не было никакой возможности пробраться между
ними, а ости поваленных колосьев были так крепки и остры, что прокалывали
мне платье и вонзались в тело. Между тем я слышал, что жнецы находятся от
меня не дальше ста ярдов. Разбитый усталостью и совершенно подавленный горем
и отчаянием, я лег в борозду и от всего сердца желал смерти. Я оплакивал
овдовевшую жену и сирот-детей. Я горько сетовал на свои безрассудство и
упрямство, толкнувшие меня на второе путешествие вопреки советам родных и
друзей. В этом расстроенном состоянии я невольно вспомнил Лилипутию, жители
которой смотрели на меня как на величайшее чудо в свете, где я был способен
тащить одной рукой весь императорский флот и совершить много других
подвигов, которые будут увековечены в летописях этой империи и покажутся
невероятнымипотомству,хотяони изасвидетельствованы миллионами
очевидцев. Я представил себе унижение, ожидающее меня у этого народа, где я
буду казаться таким же ничтожным существом, каким казался бы среди нас любой
лилипут. Но, без сомнения, это было еще не самое худшее из несчастий,
ожидавшихменя;ведьесличеловеческая дикость и жестокость, как
свидетельствует наблюдение, возрастают пропорционально росту, то чего мне
было ожидать теперь, кроме печальной участи быть съеденным первым же
огромным варваром, которому случится поймать меня. Несомненно, философы
правы, утверждая,чтопонятиявеликого ималогосутьпонятия
относительные. Быть может, судьбе угодно будет устроить так, что и лилипуты
встретят людей, столь же малых сравнительно с ними, как они были малы по
сравнению со мной. И кто знает, быть может, в какой-нибудь отдаленной части
света существует порода смертных, превосходящих своим ростом даже этих
гигантов?
Таким размышлениям предавался я, несмотря на овладевшие мной страх и
смятение, как вдруг один из жнецов подошел на десять ярдов к борозде, в
которой я лежал; испугавшись, что при следующем его шаге я буду растоптан
или разрезан пополам серпом, я в ужасе закричал благим матом. Великан
остановился, внимательно всмотрелся под ноги и наконец заметил меня,
лежащего на земле. С минуту он наблюдал меня с тем опасливым видом, какой
бывает у нас, когда мы хотим ухватить какого-нибудь зверька так, чтобы он не
оцарапал или не укусил нас; я сам хватал иногда таким образом хорьков в
Англии.Наконецон отважился взять меня сзади за талию большим и
указательным пальцами и поднести к глазам на расстояние трех ярдов, чтобы
получше рассмотреть. Я угадал его намерение, и, к счастью, у меня достало
столько самообладания, что я решил не сопротивляться, когда он держал меня в
воздухе на высоте шестидесяти футов от земли, хотя он страшно сдавил мне
ребра, боясь, чтобы я не выскользнул из его пальцев. Я позволил себе только
поднять глаза к солнцу, умоляюще сложить руки и сказать несколько слов
смиренным и печальным тоном, подобающим положению, в котором я находился.
Ибо я все время был в страхе, что великан швырнет меня о землю, как мы
бросаемпротивноемаленькоеживотное, собираясь раздавить его. Но,
благодарение моей счастливой звезде, мой голос и жесты, по-видимому,
понравились ему, и он начал рассматривать меня как диковинку, изумляясь моей
членораздельной речи, смысл которой был ему непонятен. Однако я не мог
больше удержатьсяотстонаислез и, повернув голову, старался
повыразительнеепоказатьему, что своими пальцами он причиняет мне
нестерпимую боль. По-видимому, он понял мою мимику, так как, подняв полу
камзола, осторожно положил меня туда и бегом пустился со мной к своему
хозяину - тому самому зажиточному фермеру, которого я прежде других увидел
на поле.
Фермер, получив от своего работника (как я заключил из их разговора)
все сведения обо мне, какие тот мог дать ему, взял соломинку, толщиною в
трость, и стал поднимать ею полы моего кафтана: очевидно, он полагал, что
природа одарила меня чем-то вроде оболочки. Затем он дунул на мои волосы,
чтобы лучше рассмотреть лицо. Созвав своих батраков, он спросил их (как я
потом узнал), не случалось ли им находить когда-нибудь на полях других
зверьков, похожих на меня. Затем он осторожно опустил меня на землю и
поставил на четвереньки, но я тотчас поднялся на ноги и стал расхаживать
взад и вперед, желая показать этим людям, что у меня нет ни малейшего
намерения бежать. Они сели в кружок, чтобы лучше наблюдать за моими
движениями. Я снял шляпу и сделал глубокий поклон фермеру. Затем, став на
колени, я поднял к небу глаза и руки и как можно громче произнес несколько
слов; я вынул из кармана кошелек с золотом и с видом полной покорности
вручил его хозяину. Тот принял кошелек в ладонь, поднес его к самым
глазам, чтобы увидеть, что это такое, затем несколько раз потыкал его
кончиком булавки (которую вынул у себя из рукава), но так и не понял его
назначения. Тогда я сделал знак, чтобы он положил руку на землю; затем, взяв
кошелек и открыв его, высыпал к нему на ладонь все золото. Там было шесть
испанских золотых, в четыре пистоли каждый, и двадцать или тридцать монет
помельче. Послюнив кончик мизинца, он поднял им сперва одну большую монету,
потом другую; но видно было, что он остался в полном неведении, что это за
вещицы. Он знаком приказал мне положить монеты обратно в кошелек и спрятать
кошелек в карман, что я в конце концов и сделал после неоднократных
бесплодных предложений принять от меня кошелек в подарок.
Мало-помалу фермер убедился, что имеет дело с разумным существом. Он
часто заговаривал со мною, но шум его голоса отдавался у меня в ушах подобно
шуму водяной мельницы, хотя слова произносились им достаточно внятно. Я
отвечал на разных языках как можно громче, и он часто приближал свое ухо на
два ярда ко мне, но все было напрасно, потому что мы совершенно не понимали
друг друга. Наконец фермер приказал слугам вернуться к своей работе, вынул
из кармана носовой платок, сложил его вдвое, покрыл им левую руку, которую
положил на землю ладонью вверх, и сделал мне знак взойти на нее, что было
нетрудно исполнить, так как его рука была толщиною не более фута. Я счел
благоразумным повиноваться и, чтобы не упасть, лег на платок; для большей
безопасности фермер закутал меня в него, как в одеяло, и в таком виде понес
к себе в дом. Придя туда, он кликнул свою жену и показал меня ей; но та
завизжала и попятилась, точь-в-точь как английские дамы при виде жабы или
паука. Однако, видя мое примерное поведение и полное повиновение всем знакам
ее мужа, она скоро привыкла ко мне и стала обходиться со мной очень ласково.
Был полдень, и слуга подал обед, который состоял (в соответствии со
скромной обстановкой земледельца) только из одного большого куска говядины
на блюде около двадцати четырех футов в диаметре. За стол сел фермер, его
жена, трое детей и старуха бабушка. Фермер посадил меня около себя на стол,
возвышавшийся на тридцать футов от пола. Боясь свалиться с такой высоты, я
отодвинулся подальше от края. Фермерша отрезала ломтик говядины, накрошила
хлеба на тарелку и поставила ее передо мною. Сделав ей глубокий поклон, я
вынул свою вилку и нож и начал есть, что доставило им чрезвычайное
удовольствие. Хозяйка велела служанке подать ликерную рюмочку, вместимостью
около двух галлонов, и налила в нее какого-то питья. С большим трудом я взял
рюмку обеими руками и самым почтительным образом выпил за здоровье
хозяйки, громко произнеся тост по-английски; это до такой степени рассмешило
присутствующих, что своим хохотом они едва не оглушили меня. Напиток,
напоминавший слабый сидр, был довольно приятен на вкус. Затем хозяин знаками
пригласил меня подойти к его тарелке. Проходя по столу, я споткнулся о корку
хлеба и шлепнулся носом, но не ушибся; благосклонный читатель легко поймет и
извинит мою неловкость, если примет во внимание, в каком удивлении я
пребывал все это время. Я тотчас же поднялся и, увидя, что мое падение
сильно встревожило этих добрых людей, взял шляпу (которую, как подобает
благовоспитанному человеку, держал под мышкой), помахал ею над головой и
трижды прокричал ура в знак того, что все обошлось благополучно. Но когда я
подходил к моему хозяину (так я буду называть впредь фермера), то сидевший
подле него младший сын, десятилетний шалун, схватил меня за ноги и поднял
так высоко, что у меня захватило дух. К счастью, отец выхватил меня из рук
сына и дал ему такую оплеуху, которая, наверное, сбросила бы с лошадей
целый эскадрон европейской кавалерии; он приказал мальчику выйти из-за
стола. Но, не желая оставлять в ребенке злобное к себе чувство и вспомнив,
как обыкновенно бывают жестоки наши дети к воробьям, кроликам, котятам и
щенкам, я упал на колени и, указывая пальцем на мальчика, всеми силами
старался дать понять моему хозяину, что прошу простить сына. Отец смягчился,
и мальчишка снова занял свое место. Тогда я подошел к нему и поцеловал его
руку, которую хозяин мой взял и нежно погладил ею меня.
Во время обеда к хозяйке вскочила на колени ее любимая кошка. Я услышал
позади себя сильный шум, точно десяток чулочных вязальщиков работали на
станках. Обернувшись, я увидел, что это мурлычет кошка, которую кормила и
ласкала хозяйка; судя по голове и лапе, она была, по-видимому, в три раза
больше нашего быка. Свирепый вид этого животного совсем расстроил меня,
несмотря на то что я находился на другом конце стола, на расстоянии
пятидесяти футов от него, и хозяйка крепко держала кошку, боясь, как бы она
не прыгнула и не схватила меня своими когтями. Однако мои опасения были
напрасны: хозяин поднес меня к кошке на три ярда, и она не обратила на меня
ни малейшего внимания. Мне часто приходилось слышать и во время путешествий
убедиться на опыте, что бежать или выказывать страх перед хищным животным
есть верный способ подвергнуться его преследованию или нападению, и потому в
данном опасном положении я решил не проявлять ни малейшего беспокойства.
Пять или шесть раз я бесстрашно подходил к самой морде кошки на расстояние
полуярда, и она пятилась назад, словно была больше испугана, чем я. Во время
того же обеда, как это обыкновенно бывает в деревенских домах, в комнату
вбежали три или четыре собаки, но они меньше испугали меня. Одна из них была
мастиф, величиною в четыре слона, другая - борзая, выше мастифа, но тоньше
его.
В самом конце обеда вошла кормилица с годовалым ребенком на руках,
который немедленно заметил меня и, согласно ораторскому искусству детей,
поднял такой вопль, что его, наверное, услышали бы с Лондонского моста, если
бы он находился в Челси: он принял меня за игрушку. Хозяйка, руководясь
чувством материнской нежности, взяла меня и поставила перед ребенком, и тот
тотчас же схватил меня за талию и засунул к себе в рот мою голову, где я
завопил таким благим матом, что ребенок в испуге выронил меня и я непременно
сломал бы себе шею, если бы мать не подставила свой передник. Чтобы
успокоить младенца, кормилица стала забавлять его погремушкой, которая имела
вид пустого сосуда, наполненного камнями, и была привязана канатом к поясу
ребенка. Но все было напрасно, так что оставалось последнее средство унять
его - дать ему грудь. Должен признаться, что никогда в жизни не испытывал я
такого отвращения, как при виде этой чудовищной груди, и нет предмета, с
которым бы я мог сравнить ее, чтобы дать любопытному читателю слабое
представление об ее величине, форме и цвете. Она образовывала выпуклость
вышиною в шесть футов, а по окружности была не меньше шестнадцати футов.
Сосок был величиной почти в пол моей головы; его поверхность, как и
поверхностьвсейгруди,до того была испещрена пятнами, прыщами и
веснушками, что нельзя было себе представить более тошнотворное зрелище. Я
наблюдал его совсем вблизи, потому что кормилица, давая грудь, села
поудобнее как раз около меня. Это навело меня на некоторые размышления по
поводу нежности и белизны кожи наших английских дам, которые кажутся нам
такими красивыми только потому, что они одинакового роста с нами и их изъяны
можно видеть не иначе как в лупу, ясно показывающую, как груба, толста и
скверно окрашена самая нежная и белая кожа.
Помню, во время моего пребывания в Лилипутии мне казалось, что нет в
мире людей с таким прекрасным цветом лица, каким природа одарила эти
крошечные создания. Когда я беседовал на эту тему с одним ученым лилипутом,
моим близким другом, то он сказал мне, что мое лицо производит на него более
приятное впечатление издали, когда он смотрит на меня с земли, чем с
близкого расстояния, и откровенно признался мне, что когда я в первый раз
взял его на руки и поднес к лицу, то своим видом оно ужаснуло его. По его
словам,уменя на коже можно заметить большие отверстия, цвет ее
представляет очень неприятное сочетание разных красок, а волосы на бороде
кажутся в десять раз толще щетины кабана; между тем, позволю себе заметить,
я ничуть не безобразнее большинства моих соотечественников и, несмотря на
долгие путешествия, загорел очень мало. С другой стороны, беседуя со мной о
тамошних придворных дамах, ученый этот говорил мне, что у одной лицо покрыто
веснушками, у другой слишком велик рот, у третьей большой нос; а я ничего
этого не замечал. Конечно, эти рассуждения в достаточной мере банальны, но я
не мог удержаться от них, чтобы читатель не подумал, будто великаны, к
которым я попал, действительно очень безобразны. Напротив, я должен отдать
им справедливость и сказать, что это красивая раса; и, в частности, черты
лица моего хозяина, несмотря на то что он простой фермер, казались мне очень
правильными, когда я видел его на высоте шести - десяти футов.
После обеда хозяин ушел к работникам, наказав жене, насколько можно
было судить по его голосу и жестам, обращаться со мной позаботливее. Я очень
устал и хотел спать; заметя это, хозяйка положила меня на свою постель и
укрыла чистым белым носовым платком, который, однако, был больше и толще
паруса военного корабля.
Я проспал около двух часов, и мне снилось, что я дома в кругу семьи.
Это еще усилило мою печаль, когда я проснулся и увидел, что нахожусь один в
обширной комнате, шириною в двести или триста футов, а вышиною более
двухсот, и лежу на кровати в двадцать ярдов ширины. Моя хозяйка отправилась
по делам и заперла меня одного. Кровать возвышалась над полом на восемь
ярдов; между тем некоторые естественные потребности побуждали меня сойти на
землю. Позвать на помощь я не решался, да это было и бесполезно, потому что
мой слабый голос не мог быть услышан на громадном расстоянии, отделявшем мою
комнатуоткухни, где находилась семья. Когда я пребывал в этом
затруднительном положении, две крысы взобрались по пологу на постель и стали
бегать, обнюхивая ее, взад и вперед. Одна подбежала к самому моему лицу; я в
ужасе вскочил и вынул для защиты тесак. Эти гнусные животные имели
дерзость атаковать меня с обеих сторон, и одна крыса даже уперлась передними
лапами в мой воротник; к счастью, мне удалось распороть ей брюхо, прежде чем
она успела причинить мне какой-нибудь вред. Она упала к моим ногам, а
другая, видя печальную участь товарки, обратилась в бегство, получив в спину
рану, которою я успел угостить ее, так что и она оставила за собою кровавый
след. После этого подвига я стал прохаживаться взад и вперед по кровати,
чтобы перевести дух и прийти в себя. Крысы эти были величиной с большую
дворнягу, но отличались гораздо большим проворством и лютостью, так что,
если бы, ложась спать, я снял свой тесак, они непременно растерзали бы меня
на куски и сожрали. Я измерил хвост мертвой крысы и нашел, что он равен двум
ярдам без одного дюйма. Однако у меня недостало присутствия духа сбросить
крысу с постели, где кровь все еще шла из нее; заметив в ней некоторые
признаки жизни, я сильным ударом разрубил ей шею и доконал ее.
Вскоре после этого в комнату вошла хозяйка. Увидя, что я весь
окровавлен, она поспешно бросилась ко мне и взяла меня на руки. Я указал на
убитую крысу, улыбкой и другими знаками давая ей понять, что сам я не ранен,
чему она сильно обрадовалась. Позвав служанку, она велела ей взять крысу
щипцами и выбросить за окно, а сама поставила меня на стол; тогда я показал
ей окровавленный тесак, вытер его полой кафтана и вложил в ножны. Но я
чувствовал настоятельную потребность сделать то, чего никто не мог сделать
вместо меня, и поэтому всячески старался дать понять хозяйке, что хочу
спуститься на пол. Когда это желание было исполнено, стыд помешал мне
изъясниться более наглядно, и я ограничился тем, что указывая пальцем на
дверь, поклонился несколько раз. С большим трудом добрая женщина поняла
наконец, в чем дело; взяв меня в руку, она отнесла в сад и там поставила на
землю. Отойдя ярдов на двести, я сделал знак, чтобы она не смотрела на меня,
спрятался между двумя листками щавеля и совершил свои нужды.
Надеюсь, благосклонный читатель извинит меня за то, что я останавливаю
его внимание на такого рода подробностях; однако, сколь ни незначительными
могут показаться они умам пошлым и низменным, они, несомненно, помогут
философу обогатиться новыми мыслями и применить их на благо общественное и
личное, попечение о коем являлось моей единственной целью при опубликовании
описания как настоящего, так и других моих путешествий; больше всего
заботилсяя вних о правде, ни сколько не стараясь блеснуть ни
образованностью, ни слогом. Все, что случилось со мной во время этого
путешествия, произвело такое глубокое впечатление на мой ум и так отчетливо
удержалось в моей памяти, что, поверяя эти события бумаге, я не мог опустить
ни одного существенного обстоятельства. Тем не менее, после внимательного
просмотрасвоей рукописи, я вычеркнул много мелочей, содержавшихся в
первоначальной редакции, из боязни показаться скучным и мелочным, в чем так
часто, может быть не без основания, обвиняют путешественников.
ГЛАВА II
Портрет дочери фермера. Автора отвозят в соседний город, а потом в
столицу. Подробности его путешествия
Мояхозяйка имела девятилетнюю дочь, очень развитую для своего
возраста, искусно владевшую иголкой и отлично одевавшую свою куклу. Вместе с
матерью она смастерила мне на ночь постель в колыбельке куклы; колыбелька
эта была положена в небольшой ящик из комода, а ящик поставлен на
подвешенную к потолку полку, чтобы уберечь меня от крыс. Такова была моя
постель все время, пока я жил с этими людьми, но она становилась более
удобной по мере того, как я, начав усваивать их язык, мог объяснять, что мне
нужно. Девочка была настолько сметлива, что, увидя раз или два, как я
раздеваюсь, могла и сама одевать и раздевать меня, но я никогда не
злоупотреблял ее услугами и предпочитал, чтобы она позволяла мне делать то и
другое самому. Она сшила мне семь рубашек и другое белье из самого тонкого
полотна, какое только можно было достать, но, говоря без преувеличения, это
полотно было гораздо толще нашей дерюги; она постоянно собственноручно
стирала его для меня. Она была также моей учительницей и обучила меня своему
языку: когда я пальцем указывал на какой-нибудь предмет, она называла его,
так что через несколько дней я мог попросить все, что мне было нужно. Она
отличалась прекрасным характером и была для своих лет небольшого роста -
всего около сорока футов. Она дала мне имя Грильдриг, которое утвердилось за
мной сперва в семье, а потом и во всем королевстве. Это слово означает то
же, что латинское "homunculus", итальянское "homynceletino" и английское
"mannikin". Я был обязан главным образом ей сохранением своей жизни в этой
стране. Мы никогда не разлучались во все время моего пребывания там. Я
называл ее моей Глюмдальклич, то есть нянюшкой, и заслужил бы упрек в
глубокой неблагодарности, если бы не упомянул здесь о заботах и теплой ко
мне привязанности Глюмдальклич; мне от души хотелось бы отплатить ей по
заслугам, вместо того чтобы стать невольным, но пагубным орудием постигшей
ее немилости, как я имею большие основания опасаться.
Вскорепослемоегоприбытия между соседямихозяинаначали
распространяться слухи, что он нашел в поле странного зверька, величиной
почти со сплекнока, но по виду своему совершенно похожего на человека;
говорили, что этот зверек подражает всем действиям человека, что он как
будто дажеговорит на каком-то собственном наречии и уже выучился
произносить несколько слов на их языке; что он ходит, держась прямо на двух
ногах, что он ручной, покорный, идет на зов и делает все, что ему
приказывают; что строение его очень нежное, а лицо белее, чем у дворянской
трехлетней девочки. Другой фермер, близкий сосед и большой приятель моего
хозяина, пришел к нему разведать, насколько справедливы все эти слухи. Меня
немедленно вынесли и поставили на стол, где я по команде расхаживал, вынимал
из ножен мой тесак и вкладывал его обратно, делал реверанс гостю моего
хозяина, спрашивал на его языке, как он поживает, говорил, что рад его
видеть, - словом, в точности исполнял все, чему научила меня моя нянюшка.
Чтобы лучше рассмотреть меня, фермер этот, человек старый и слабый глазами,
надел очки; взглянув на него, я не мог удержаться от смеха, ибо глаза его
казались похожими на полную луну, когда она светит в комнату в два окошка.
Домашние, поняв причину моей веселости, стали тоже смеяться, и старикан
оказался настолько глуп, что рассердился и счел себя обиженным. Он был
известен как большой скряга, и на мое несчастье эта репутация оказалась
вполне заслуженной, потому что он тут же дал моему хозяину проклятый совет
показывать меня как диковину на ярмарке в ближайшем городе, до которого было
от нашего дома полчаса езды, то есть около двадцати двух миль. Я догадался,
чтозатеваетсякакое-тодурноедело,когдастарик начал долго
перешептываться с хозяином, указывая по временам на меня; от страха мне
показалось даже, что я уловил и понял несколько слов. На другой день утром
моя нянюшка Глюмдальклич рассказала мне, в чем дело, искусно выведав все у
матери. Прижав меня к груди, бедная девочка заплакала от стыда и горя. Она
боялась, как бы мне не вышло какого-нибудь худа от этих грубых, неотесанных
людей, которые, беря меня на руки, могли задушить меня или причинить мне
увечье. С другой стороны, зная мою природную скромность и чувствительность в
делах чести, она предвидела, в каком я буду негодовании, если меня станут
показывать за деньги на потеху толпы. Она сказала, что ее папа и мама
обещали подарить ей Грильдрига, но она видит теперь, что они хотят поступить
с ней так же, как в прошлом году, когда подарили ягненка: как только он
откормился, его продали мяснику. Признаюсь откровенно, я был меньше огорчен
этими известиями, чем моя нянюшка. Я твердо надеялся - и эта надежда никогда
меня не покидала, - что в один прекрасный день я верну себе свободу; что же
касается позора быть выставленным напоказ как чудище, то я чувствовал себя
совершенно чужим в этой стране и полагал, что в моем несчастье никто не
вправе будет упрекнуть меня, если мне случится возвратиться в Англию, так
как даже сам король Великобритании, оказавшись на моем месте, принужден был
бы подвергнуться такому же унижению.
Послушавшись совета своего друга, мой хозяин в ближайший базарный день
повез меня в ящике в соседний город, взяв с собой и маленькую дочь, мою
нянюшку, которую он посадил на седло позади себя. Ящик был закрыт со всех
сторон; в нем была только небольшая дверца, чтобы я мог входить и выходить,
и несколько отверстий для доступа воздуха. Девочка была настолько заботлива,
что положила в ящик стеганое одеяло с кроватки своей куклы, на которое я мог
лечь. Все же эта поездка страшно растрясла и утомила меня, несмотря на то
что она продолжалась всего полчаса. Лошадь каждым своим шагом покрывала
около сорока футов и бежала такой крупной рысью, что ее движения напоминали
мне движения корабля во время бури, который то поднимается волной в гору, то
низвергается в бездну, с той только разницей, что они совершались с большей
скоростью. Сделанный нами путь приблизительно равнялся пути между Лондоном и
Сент-Олбансом[58].Хозяинсошелсконя угостиницы, где обычно
останавливался. Посовещавшись с содержателем гостиницы и сделав некоторые
приготовления, он нанял грультруда, то есть глашатая, чтобы объявить по
городу о необыкновенном существе, которое будут показывать в гостинице под
вывескою "Зеленого Орла"; существо это не больше сплекнока (местного очень
изящного зверька шести футов длины), всей своей внешностью похоже на
человека, умеет произносить несколько слов и проделывает разные забавные
штуки.
Меня поставили на стол в самой большой комнате гостиницы, величиной,
вероятно, в триста квадратных футов. Моя нянюшка стояла на табурете возле
самого стола, чтобы охранять меня и указывать, что я должен делать. Во
избежание толкотни хозяин впускал в комнату не более тридцати человек сразу.
По команде девочки я ходил взад и вперед по столу; она задавала мне вопросы,
которые были мне понятны, и я громко отвечал на них. Несколько раз я
обращался к присутствующим, то свидетельствуя им свое почтение, то выражая
желание снова их видеть у себя, то произнося еще и другие фразы, которые я
выучил. Я брал наперсток, наполненный вином, который Глюмдальклич дала мне
вместо рюмки, и выпивал за здоровье публики. Я вынимал тесак и размахивал
им, как показывают учителя фехтования в Англии. Моя нянюшка дала мне
соломинку, и я проделывал ею упражнения, как пикой, искусству владеть
которой меня обучали в юности. В этот день было двенадцать перемен зрителей,
и каждый раз мне приходилось сызнова повторять те же штуки, так что они
страшнонадоели мне и утомили до полусмерти. Видевшие представление
передавали обо мне такие чудеса, что народ буквально ломился в гостиницу.
Оберегая свои интересы, мой хозяин не позволял никому, кроме дочери,
прикасаться ко мне, и для предупреждения опасности скамьи были отставлены
далеко от стола. Несмотря на это, какой-то школьник запустил мне в голову
орех с такой силой, что, не промахнись он, орех этот, наверное, раскроил бы
мне череп, так как величиной он был с нашу тыкву. К моему удовлетворению,
озорника поколотили и выгнали вон из залы.
Мой хозяин объявил по городу, что снова будет показывать меня в
ближайший базарный день. Тем временем он изготовил для меня более удобную
повозку,вкоторой я очень нуждался, так как первое путешествие и
непрерывное восьмичасовое представление до того изнурили меня, что я насилу
стоял на ногах и едва мог выговорить слово. Мне понадобилось целых три дня,
чтобы прийти в себя и восстановить свои силы, тем более что и дома я не знал
покоя, так как все соседние дворяне, на сто миль в окружности, наслышавшись
обо мне, приезжали к хозяину посмотреть на диковину. Каждый день у меня
бывало не менее тридцати человек с женами и детьми (так как страна эта густо
населена); и мой хозяин, показывая меня дома, всегда требовал плату за
полную залу, хотя бы в ней находилось только одно семейство. Таким образом,
в течение некоторого времени я почти не имел отдыха (кроме среды - их
воскресенья), несмотря на то, что меня не возили в город.
Видя, что я могу принести ему большие барыши, хозяин решил объехать со
мною все крупные города королевства. Собрав все необходимое для долгого
путешествия и сделав распоряжения по хозяйству, он простился с женой, и 17
августа 1705 года, то есть через два месяца после моего прибытия, мы
отправились в столицу, расположенную почти в центре этого государства, на
расстоянии трех тысяч миль от нашего дома. Хозяин поместил позади себя свою
дочь Глюмдальклич. Она держала меня на коленях в ящике, привязанном к ее
талии. Девочка обила стенки ящика самой мягкой материей, какую только можно
было найти, а пол устлала войлоком, поставила мне кроватку куклы, снабдила
меня бельем и всем необходимым и вообще постаралась устроить меня как можно
удобнее. Нас сопровождал один работник, ехавший за нами с багажом.
Мой хозяин собирался показывать меня во всех городах, лежавших на нашем
пути; кроме того, он удалялся иногда на пятьдесят и даже на сто миль в
сторону от дороги, в какую-нибудь деревню или к какому-нибудь знатному лицу,
если рассчитывал заработать деньги. Мы делали в день не больше ста сорока
или ста шестидесяти миль, потому что Глюмдальклич, заботясь обо мне,
жаловалась, что она устает от верховой езды. По моему желанию, она часто
вынимала меня из ящика, чтобы дать подышать свежим воздухом и показать
окрестности, но всегда крепко держала меня за помочи. Мы переправились через
пять или шесть рек, в несколько раз шире и глубже Нила и Ганга, и едва ли
нам встретился хоть один такой маленький ручеек, как Темза у Лондонского
моста. Мы были в пути десять недель, и в течение этого времени меня
показывали в восемнадцати больших городах, не считая множества деревень и
частных домов.
Двадцать пятого октября мы прибыли в столицу, называемую на тамошнем
языке Лорбрульгруд, или "Гордость Вселенной". Мой хозяин остановился на
главной улице, недалеко от королевского дворца, и выпустил афиши с точным
описанием моей особы и моих дарований. Он нанял большую залу, шириною в
триста или четыреста футов, и поставил в ней стол футов шестидесяти в
диаметре, на котором я должен был проделывать свои упражнения; стол этот
обнесен был решеткой вышиной в три фута и на таком же расстоянии от краев,
чтобы предохранить меня от падений. К общему удовлетворению и восхищению,
меня показывали по десяти раз в день. В это время я уже довольно сносно
говорил на местном языке и превосходно понимал все задаваемые мне вопросы.
Мало того, я выучил азбуку и мог читать нетрудные фразы, чем я обязан моей
Глюмдальклич, которая занималась со мной дома, а также в часы досуга во
время путешествия. При ней была в кармане книжечка немного побольше атласа
Сансона[59], заключавшая в себе краткий катехизис для девочек. По этой книге
она выучила меня азбуке и чтению.
ГЛАВА III
Автора требуют ко двору. Королева покупает его у фермера и представляет
королю. Автор вступает в диспут с великими учеными его величества. Ему
устраивают помещение во дворце. Он в большой милости у королевы. Он защищает
честь своей родины. Его ссоры с карликом королевы
Непрерывные ежедневные упражнения, продолжавшиеся в течение нескольких
недель, сильно подорвали мое здоровье. Чем более я доставлял выгод моему
хозяину, тем ненасытнее он становился. Я совсем потерял аппетит и стал похож
на скелет. Заметя это, фермер пришел к заключению, что я скоро умру, и
потому решил извлечь из меня все, что только возможно. Когда он пришел к
такому выводу,к нему явился слардрал, или королевский адъютант, с
требованием немедленно доставить меня во дворец для развлечения королевы и
придворных дам. Некоторые из последних меня уже видели и распустили
необыкновенные слухи омоейкрасоте,хороших манерах и большой
сообразительности. Ее величество и ее свита пришли от меня в неописуемый
восторг. Я упал на колени и попросил позволения поцеловать ногу ее
величества, но королева милостиво протянула мне мизинец (после того как меня
поставили на стол), который я обнял обеими руками и с глубоким почтением
поднес к губам. Она задала мне несколько общих вопросов относительно моей
родины и путешествий, на которые я ответил как только мог короче и
отчетливее. Затем она спросила, буду ли я доволен, если меня оставят во
дворце. Я низко поклонился королеве и скромно ответил, что я раб своего
хозяина, но что если бы я был свободен распоряжаться своей судьбой, то с
радостью посвятил бы свою жизнь служению ее величеству. Тогда королева
спросила моего хозяина, согласен ли он продать меня за хорошую цену. Так
как мой хозяин боялся, что я не проживу и месяца, то очень обрадовался
случаю отделаться от меня и запросил тысячу золотых, которые тут же ему были
отсчитаны. Каждый из этих золотых равнялся восьмистам мойдорам, но если
принять во внимание соотношение между всеми предметами этой страны и Европы,
а также высокую цену золота там, то эта сумма едва окажется равной тысяче
английскихгиней[60]. Тогда я сказал королеве, что теперь, сделавшись
преданнейшим вассалом ее величества, я осмеливаюсь просить милости, чтобы
Глюмдальклич, которая всегда проявляла столько заботливости и доброты ко мне
и умела так хорошо за мной ухаживать, была принята на службу ее величества и
по-прежнемуоставаласьмоейнянюшкой и учительницей. Ее величество
согласилась исполнить мою просьбу и легко получила согласие фермера, очень
довольного тем, что его дочь была устроена при дворе, что же касается самой
Глюмдальклич, то бедная девочка не могла скрыть свою радость. Мой бывший
хозяин удалился, пожелав мне всякого добра и сказав, что оставляет меня на
прекрасной службе. Я не ответил ему ни слова и ограничился только легким
поклоном.
Королева заметила мою холодность и, когда фермер оставил апартаменты,
спросила о причине ее. Я взял на себя смелость ответить ее величеству, что я
обязан этому человеку только тем, что мне, бедному, безобидному созданию, не
размозжили голову, когда случайно нашли на его поле; что я с избытком
вознаградил фермера за это одолжение теми деньгами, которые он выручил,
показав меня едва ли не половине королевства, и которые получил сейчас,
продав меня; что, находясь у него, я влачил самое тяжелое существование,
которое едва ли вынесло бы животное, сильнейшее меня в десять раз; что мое
здоровье очень подорвано непрерывной повинностью забавлять зевак с утра до
ночи и что если бы фермер не считал мою жизнь в опасности, то ее величество
не приобрела бы меня за такую дешевую цену. Но так как теперь мне нечего
страшиться дурного обращения под покровительством столь великой и милостивой
государыни, украшения природы, любви вселенной, услады своих подданных,
фениксатворения, то я надеюсь, что опасения моего бывшего хозяина
окажутся неосновательны, потому что я уже чувствую восстановление душевных
сил под влиянием августейшего присутствия ее величества[61].
Такова была в общих чертах моя речь, произнесенная очень нескладно и с
большими запинками. Последняя часть этой речи была составлена в принятом
здесь стиле, с которым познакомила меня Глюмдальклич, научив нескольким
фразам по дороге во дворец. Королева, отнесясь весьма снисходительно к моему
недостаточному знанию языка, была поражена тем, что нашла в таком маленьком
создании столько ума и здравого смысла. Она взяла меня в руку и понесла к
королю, находившемуся тогда в своем кабинете. Его величество, государь
важный и суровый, не рассмотрев меня хорошенько с первого взгляда, холодно
спросил королеву, с каких это пор она пристрастилась к сплекнокам; ибо он,
по-видимому, принял меня за это животное, когда я лежал ничком на правой
руке ее величества. Но государыня, отличавшаяся тонким умом и веселым
характером, бережно поставила меня на письменный стол и приказала рассказать
его величеству о моих приключениях, что я и сделал в немногих словах.
Глюмдальклич, стоявшая у дверей кабинета, - она ни на минуту не упускала
меня из виду, - получив позволение войти, подтвердила все случившееся со
мной со времени моего появления в доме ее отца.
Хотя король был ученейшим человеком во всем государстве и получил
отличноефилософское иособенно математическое образование, однако,
рассмотрев внимательно мою внешность и видя, что я хожу прямо, он сначала
принял меня за заводную фигурку с часовым механизмом, сделанную каким-нибудь
изобретательным мастером (нужно заметить, что искусство строить механизмы
доведено здесь до величайшего совершенства). Но когда он услышал мой голос и
нашел, что речь у меня складная и разумная, то не мог скрыть своего
удивления. Он не поверил ни одному слову из моего рассказа о том, как я
прибыл в его королевство, и подумал, что вся эта история выдумана
Глюмдальклич и ее отцом, которые заставили меня заучить ее, чтобы выгоднее
меня продать. Ввиду этого он задал мне ряд других вопросов, на которые
получилразумныеответы,не содержавшие никаких недостатков, кроме
иностранного акцента, несовершенногознанияязыкаинескольких
простонародных выражений, заимствованных мною в семье фермера и недопустимых
в лощеной придворной речи.
Его величество велел пригласить трех больших ученых, отбывавших в то
время недельное дежурство во дворце, согласно обычаям этого государства. Эти
господапослепродолжительноговесьма тщательного исследования моей
внешности пришли к различным заключениям относительно меня. Все трое,
однако, согласились, что я не мог быть произведен на свет согласно
нормальнымзаконамприроды,потомучто ненаделен способностью
самосохранения, поскольку не обладаю ни быстротой ног, ни умением взбираться
на деревья или рыть норы в земле. Обследовав внимательно мои зубы, они
признали, что я животное плотоядное; но так как большинство четвероногих
сильнее меня, а полевая мышь и некоторые другие отличаются гораздо большим
проворством, то они не могли понять, каким образом я добываю себе пищу,
разве только питаюсь улитками и разными насекомыми, каковое предположение
было, однако, при помощи многих ученых аргументов, признано несостоятельным.
Один из этих виртуозов склонялся к мысли, что я являюсь только эмбрионом или
недоноском. Но это мнение было отвергнуто двумя другими, которые указали на
то, что мои члены развиты в совершенстве и закончены и что я живу уже много
лет, о чем красноречиво свидетельствует моя борода, волоски которой они
отчетливо видели в лупу. Они не допускали также, чтобы я был карлик, потому
что мой крошечный рост был вне всякого сравнения; и, например, любимый
карлик королевы, самый маленький человек во всем государстве, был ростом в
тридцать футов. После долгих дебатов они пришли к единодушному заключению,
что я не что иное, как "рельплюм сколькатс", что в буквальном переводе
означает "lusus naturae' ("игра природы") - определение как раз в духе
современной европейскойфилософии,профессоракоторой,относясь с
презрением к ссылке на "скрытые причины", при помощи которых последователи
Аристотеля тщетно стараются замаскировать свое невежество, изобрели это
удивительное разрешение всех трудностей, свидетельствующее о необыкновенном
прогрессе человеческого знания[62].
После этого заключительного решения я попросил позволения сказать
несколько слов. Обратившись к королю, я уверил его величество, что прибыл из
страны, населенной миллионами существ обоего пола одинакового со мной роста,
где все животные, деревья, дома имеют соответственно уменьшенные размеры и
где, вследствие этого, я так же способен защищаться и добывать пищу, как
делает это здесь каждый подданный его величества, так что все аргументы
господ ученых несостоятельны. На это они ответили лишь презрительной
улыбкой, заявив, что фермер давал мне прекрасные уроки. Король, человек
гораздо более смышленый, чем эти ученые мужи, отпустил их и послал за
фермером, который, к счастью, еще не уехал из города. Расспросив фермера
сперва наедине, а потом устроив ему очную ставку со мной и дочерью, его
величество стал склоняться к мысли, что все рассказанное нами близко к
истине. Он выразил желание, чтобы королева окружила меня особыми заботами, и
изъявил согласие оставить при мне Глюмдальклич, потому что заметил нашу
большую привязанность друг к другу. Для девочки было отведено помещение при
дворе; ейназначилигувернантку, которая должна была заняться ее
воспитанием, горничную, чтобы одевать ее, и еще двух служанок для других
услуг; но попечение обо мне было возложено всецело на Глюмдальклич. Королева
приказала своему придворному столяру смастерить ящик, который мог бы служить
мне спальней, по образцу, одобренному мной и Глюмдальклич. Этот столяр был
замечательный мастер: в три недели он соорудил по моим указаниям деревянную
комнату в шестнадцать футов длины и ширины и двенадцать футов высоты, с
опускающимися окнами, дверью и двумя шкафами, как обыкновенно устраиваются
спальни в Лондоне. Доска, из которой был сделан потолок, поднималась и
опускалась на петлях, чтобы можно было ставить в спальне кровать, отделанную
обойщиком ее величества. Глюмдальклич каждый день выносила эту кровать на
воздух, собственноручно убирала ее и вечером снова ставила ее на место,
опустив надо мною потолок. Другой мастер, известный искусным изготовлением
мелких безделушек, сделал для меня из какого-то особенного материала,
похожего на слоновую кость, два кресла с подлокотниками и спинками, два
стола и комод для моих вещей. Все стены комнаты, а также потолок и пол были
обиты войлоком для предупреждения несчастных случайностей от неосторожности
носильщиков, а также для того, чтобы ослабить тряску во время езды в
экипаже. Я попросил сделать в двери замок, чтобы оградить мою комнату от
крыс и мышей. После нескольких проб слесарь сделал наконец самый маленький,
какой когда-либо был видан здесь, но мне случилось видеть больший у ворот
одного барского дома в Англии. Ключ я всегда носил в кармане, боясь, чтобы
Глюмдальклич не потеряла его. Королева приказала также сделать мне костюм из
самой тонкой шелковой материи, какую только можно было найти; эта материя
оказалась все же толще английских одеял и очень беспокоила меня, пока я не
привык к ней. Костюм был сшит по местной моде, напоминавшей частью
персидскую, частью китайскую, и был очень скромен и приличен.
Королева так полюбила мое общество, что никогда не обедала без меня. На
стол, за которым сидела ее величество, ставили мой столик и стул, возле ее
левого локтя. Глюмдальклич стояла около меня на табурете; она присматривала
и прибирала за мной. У меня был полный серебряный сервиз, состоявший из
блюд, тарелок и другой посуды; по сравнению с посудой королевы он имел вид
детских кукольных сервизов, которые мне случалось видеть в лондонских
игрушечных лавках. Моя нянюшка носила этот сервиз в кармане в серебряном
ящике; за обедом она ставила что было нужно на моем столе, а после обеда
сама все мыла и чистила. Кроме королевы, за ее столом обедали только две ее
дочери принцессы; старшей было шестнадцать лет, а младшей тринадцать и один
месяц. Ее величество имела обыкновение собственноручно класть мне на блюдо
кусок говядины, который я резал сам; наблюдать за моей едой и моими
крошечными порциями доставляло ей большое удовольствие. Сама же королева
(несмотря на свой нежный желудок) брала в рот сразу такой кусок, который
насытил бы дюжину английских фермеров, так что в течение некоторого времени
я не мог без отвращения смотреть на это зрелище. Она грызла и съедала с
костями крылышко жаворонка, хотя оно было в десять раз больше крыла нашей
индейки, и откусывала кусок хлеба величиной в две наши ковриги по двенадцати
пенни. В один прием выпивала она золотой кубок вместимостью в нашу бочку. Ее
столовые ножи были в два раза больше нашей косы, если ее выпрямить на
рукоятке. Соответственного размера были также ложки и вилки. Я вспоминаю,
что раз Глюмдальклич понесла меня в столовую показать лежавшие вместе десять
или двенадцать этих огромных ножей и вилок: мне кажется, что я никогда не
видел более страшного зрелища.
Каждую среду (которая, как я уже сказал, была их воскресеньем) король,
королева и их дети обыкновенно обедали вместе в покоях его величества,
большим фаворитом которого я теперь сделался. На таких обедах мой стул и
стол ставили по левую руку его величества, перед одной из солонок. Государь
этот с удовольствием беседовал со мной, расспрашивая о европейских нравах,
религии, законах, управлении и науке, и я давал ему обо всем самый подробный
отчет. Ум короля отличался большой ясностью, а суждения точностью, и он
высказал весьма мудрые заключения и наблюдения по поводу рассказанного мной.
Но, признаюсь, когда я слишком распространился о моем любезном отечестве, о
нашей торговле, войнах на суше и на море, о религиозном расколе и
политических партиях, король не выдержал, - видно было, что в нем заговорили
предрассудки воспитания, - взял меня в правую руку и, лаская левой, с
громким хохотом спросил, кто же я: виг или тори? Затем, обратясь к первому
министру, который стоял тут же с белым жезлом, длиною в грот-мачту
английского корабля "Царственный Монарх", заметил, как ничтожно человеческое
величие, если такие крохотные насекомые, как я, могут его перенимать. Кроме
того, сказал он, я держу пари, что у этих созданий существуют титулы и
ордена; они мастерят гнездышки и норки и называют их домами и городами; они
щеголяют нарядами и выездами; они любят, сражаются, ведут диспуты, плутуют,
изменяют. Он продолжал в таком же тоне, и краска гнева покрыла мое лицо; я
кипел от негодования, слыша этот презрительный отзыв о моем благородном
отечестве, владыке искусств и оружия, биче Франции, третейском судье Европы,
кладезедобродетели, набожности, чести и истины, гордости и зависти
вселенной.
Но так как положение мое было не таково, чтобы злобствовать на обиды,
то, по зрелом размышлении, я начал сомневаться, следует ли мне считать себя
обиженным. Действительно, привыкнув в течение нескольких месяцев к внешности
и разговорам этих людей и увидев, что все предметы, на которые обращались
мои взоры, были пропорциональны величине обитателей, я мало-помалу утратил
страх, первоначально овладевавший мной при виде их огромных размеров, и мне
стало казаться, будто я нахожусь в обществе разряженных в праздничные платья
английских лордов и леди, с их важной поступью, поклонами и пустой
болтовней, самым изысканным и учтивым образом исполнявших свои роли; сказать
правду, у меня возникло такое же сильное искушение посмеяться над ними,
какое испытывал король и его вельможи, глядя на меня. И я не мог также
удержаться от улыбки над самим собой, когда королева, поставя меня на руку,
подносила к зеркалу, где мы оба были видны во весь рост; ничто не могло быть
смешнее этого контраста, так что у меня возникла настоящая иллюзия, будто я
в несколько раз стал меньше своего действительного роста.
Никто меня так не раздражал и не оскорблял, как карлик королевы. До
моего приезда во всей стране не было человека ниже его (ибо я в самом деле
думаю, что ростом он был неполных тридцати футов), и потому при виде
создания, в несколько раз меньшего, карлик становился нахальным и всегда
подбоченивался и смотрел на меня свысока, когда проходил мимо в передней
королевы; видя, как я стою на столе и беседую с придворными, он не пропускал
случая кольнуть меня и бросить остроту насчет моего роста. Отомстить ему я
мог, только называя его своим братом, вызывая его на поединок, вообще бросая
в ответ реплики, какие обычны в устах придворных пажей. Однажды за обедом
этот злобный щенок был так задет каким-то моим замечанием, что, взобравшись
на подлокотник кресла ее величества, схватил меня за талию в то время, как я
спокойно сидел за своим столиком, и бросил в серебряную чашку со сливками,
после чего убежал со всех ног. Я окунулся с головой в сливки, и, не будь я
хорошийпловец,мне пришлось бы, вероятно, очень туго, потому что
Глюмдальклич в эту минуту находилась на другом конце комнаты, а королева так
испугалась, что у нее не хватило сообразительности помочь мне. Но вскоре на
выручку прибежала моя нянюшка и вынула меня из чашки, после того как я
проглотил пинты две сливок. Меня уложили в постель; к счастью, все
ограничилось порчей костюма, который пришлось выбросить. Карлика больно
высекли и, кроме того, заставили выпить чашку сливок, в которых по его
милости я искупался. С тех пор карлик навсегда потерял расположение
королевы, и, спустя некоторое время, она подарила его одной знатной даме,
так что, к моему великому удовольствию, я его больше не видел; ибо трудно
сказать, до каких пределов могла дойти злоба этого урода.
Еще раньше он сыграл со мной одну грубую шутку, которая хотя и
рассмешила королеву, но в то же время рассердила ее, так что она немедленно
прогнала бы его, если бы не мое великодушное заступничество. Однажды за
обедом ее величество взяла на тарелку мозговую кость и, вытряхнув из нее
мозг, положила обратно на блюдо. Карлик, улучив момент, когда Глюмдальклич
пошла к буфету, вскочил на табурет, на котором она всегда стояла,
присматривая за мной во время обеда, схватил меня обеими руками и, стиснув
мне ноги, засунул выше пояса в пустую кость, где я и оставался некоторое
время, предоставляя очень смешную фигуру. Прошло, вероятно, не меньше
минуты, прежде чем кто-то заметил эту проказу, так как я считал ниже своего
достоинства закричать. При дворе редко подают горячие кушанья, и только
благодаря этому обстоятельству я не обжег ног, но мои чулки и панталоны
оказались в плачевном состоянии. Карлика высекли, однако же вследствие моего
заступничества наказание этим и ограничилось.
Королева часто потешалась над моей боязливостью и спрашивала, все ли
мои соотечественники такие трусы. Поводом к насмешкам королевы послужило
следующее обстоятельство. Летом здесь множество мух; эти проклятые насекомые
величиной с данстеблского жаворонка[63], непрерывно жужжа и летая вокруг
меня, не давали мне за обедом ни минуты покоя. Они садились иногда на мое
кушанье, оставляя на нем свои омерзительные экскременты или яйца; все это,
отчетливо видимое мною, оставалось совершенно незаметным для туземцев,
громадные глаза которых не были так зорки, как мои, по отношению к небольшим
предметам. Иногда мухи садились мне на нос или на лоб и кусали до крови,
распространяя отвратительный запах, причем мне нетрудно было видеть на их
лапках следы того липкого вещества, которое, по словам наших натуралистов,
позволяет этим насекомым свободно гулять по потолку. Мне стоило больших
хлопот защищаться от гнусных тварей, и я невольно содрогался, когда они
садились на мое лицо. Любимой забавой карлика было набрать в кулак несколько
мух, как это делают у нас школьники, и неожиданно выпустить их мне под нос,
чтобы таким образом испугать меня и рассмешить королеву. Единственной моей
защитой в этом случае был нож, которым я рассекал мух на части в то время,
когда они подлетали ко мне, вызывая своей ловкостью общее восхищение.
Помню еще, как однажды утром Глюмдальклич поставила меня в ящик на
подоконник, что обыкновенно делала в хорошую погоду, желая дать мне
возможность подышать свежим воздухом (я никогда не соглашался, чтобы ящик
вешали на гвозде за окном, как мы вешаем клетки с птицами в Англии). Я
поднял одно из моих окон, сел за стол и стал завтракать куском сладкого
пирога, как вдруг штук двадцать ос, привлеченные запахом, влетели в мою
комнату с таким жужжанием, будто заиграло двадцать волынок. Одни завладели
моим пирогом и раскрошили его на кусочки, другие летали над головой, оглушая
меня жужжанием и наводя неописуемый ужас своими жалами. Тем не менее у меня
достало храбрости вынуть из ножен тесак и атаковать их в воздухе. Четырех я
убил, остальные улетели, после чего я мгновенно захлопнул окно. Эти
насекомые были величиною с куропатку. Я повынимал у них жала, оказавшиеся
острыми, как иголки, и достигавшие полутора дюймов в длину. Все четыре эти
жала я тщательно сохранил и потом показывал вместе с другими редкостными
вещами в разных частях Европы; по возвращении в Англию три я отдал в
Грешэм-колледж, а четвертое оставил себе[64].
ГЛАВА IV
Описание страны. Предлагаемое автором исправление географических карт.
Королевский дворец и несколько слов о столице. Способ путешествия автора.
Описание главного храма
Теперь я собираюсь дать читателю краткое описание страны, по крайней
мере той ее части, которую я объехал и которая простиралась не более чем на
дветысячи миль вокруг Лорбрульгруда, столицы королевства. Королева,
возившая меня с собой, никогда не отъезжала от столицы дальше, сопровождая
короля в его путешествиях; там она обыкновенно делала остановку и ожидала
возвращения его величества с границ государства. Владения этого монарха
простираются на шесть тысяч миль в длину и от трех до пяти тысяч миль в
ширину. Отсюда я заключаю, что наши европейские географы совершают большую
ошибку,предполагая существование сплошногоокеана между Японией и
Калифорнией[65]; я был всегда того мнения, что здесь необходимо должна быть
земля, служащая противовесом громадному материку Татарии; вследствие этого
имнеобходимоисправитьсвоикарты и планы, присоединив обширное
пространство земли к северо-западным частям Америки, в чем я охотно окажу им
помощь.
,
1
,
(
)
2
,
3
,
4
.
,
5
,
,
6
;
7
,
.
8
9
.
10
,
,
,
11
.
12
,
13
,
,
,
14
,
15
,
;
16
,
,
17
.
18
;
19
,
20
.
21
,
22
,
23
,
,
24
,
25
.
,
,
26
,
,
,
27
,
28
,
[
]
.
29
30
.
,
31
;
,
32
,
33
,
;
,
,
34
,
,
35
;
36
,
37
.
38
,
39
,
,
(
40
)
,
41
.
,
42
,
43
,
,
44
,
,
45
,
,
46
,
47
.
,
48
;
,
,
49
,
.
50
,
51
.
,
,
52
.
53
,
54
.
,
55
,
56
.
,
57
,
.
58
.
59
;
,
,
60
,
61
,
.
62
,
,
63
.
64
;
,
,
65
;
66
.
67
,
,
68
.
69
,
.
70
,
71
,
72
.
,
,
73
,
74
.
75
.
76
,
77
;
,
78
79
.
80
,
,
,
81
.
82
-
,
83
-
,
,
84
.
,
85
,
-
,
.
,
.
86
,
,
,
87
.
.
88
,
89
,
.
90
,
,
,
91
-
.
,
92
,
,
93
,
,
,
94
-
;
.
95
,
.
,
,
96
.
,
,
97
.
98
,
99
.
,
100
.
,
101
.
,
102
.
103
,
;
104
,
,
105
.
106
.
,
107
,
,
108
.
109
,
.
110
,
,
111
.
;
112
.
113
,
,
114
.
115
,
,
.
116
,
117
.
118
.
:
119
,
.
120
121
;
,
,
122
.
123
,
,
124
,
.
125
,
126
,
127
.
128
,
;
129
,
,
130
[
]
.
131
,
132
133
.
134
[
]
.
,
,
135
,
.
136
,
137
;
138
-
.
,
,
139
[
]
.
,
140
,
.
141
(
)
142
.
,
,
143
,
"
"
,
144
;
[
]
,
-
145
.
146
.
147
148
149
150
*
.
151
152
153
154
155
156
157
158
159
.
.
160
.
,
161
.
162
,
.
163
164
165
,
,
,
166
"
"
,
167
.
168
,
,
.
169
;
,
170
,
171
,
172
.
173
,
174
,
175
,
176
,
177
.
,
178
,
,
179
,
,
180
.
,
,
181
,
182
,
,
.
183
,
,
184
-
.
;
,
185
,
.
,
186
,
.
187
-
,
.
188
.
.
,
189
.
,
.
190
,
.
,
191
.
,
192
,
,
,
193
,
194
.
,
-
195
.
,
.
196
-
-
.
,
197
,
198
,
.
,
199
,
.
200
,
,
,
201
,
,
,
202
,
.
203
,
,
204
,
205
.
,
206
,
207
-
[
]
.
208
.
209
(
)
,
210
,
211
,
.
212
,
213
,
,
214
.
,
215
,
.
216
,
,
.
217
,
218
,
219
.
220
,
;
221
,
,
222
.
,
223
,
,
224
;
,
225
,
226
,
227
.
,
228
,
229
,
.
,
230
,
.
231
,
,
232
.
233
-
,
,
,
234
,
.
235
,
236
.
237
,
238
,
,
239
.
,
240
.
241
,
242
,
-
.
243
-
,
,
244
,
,
,
245
.
,
,
246
,
.
,
247
,
,
,
248
,
-
249
,
,
;
250
,
.
251
,
252
.
,
-
,
253
,
254
,
.
255
,
,
256
257
.
-
,
258
.
:
259
,
260
,
,
261
.
,
262
.
263
,
.
264
-
.
265
,
266
.
,
267
,
268
269
,
270
,
271
.
,
,
272
,
273
.
,
,
,
274
;
,
275
,
,
276
,
277
,
.
,
278
,
,
279
.
,
,
280
,
,
281
.
,
,
-
282
,
283
?
284
,
285
,
,
286
;
,
287
,
.
288
,
,
289
.
,
290
,
-
,
291
;
292
.
293
,
294
.
,
,
,
295
,
,
296
,
297
,
,
.
298
,
299
,
,
.
300
,
,
301
,
.
,
302
,
,
-
,
303
,
,
304
,
.
305
,
,
306
,
307
.
-
,
,
,
308
,
309
-
,
310
.
311
,
(
)
312
,
,
,
313
,
:
,
,
314
-
.
,
315
.
,
(
316
)
,
-
317
,
.
318
,
319
,
,
320
.
,
321
.
.
,
322
,
323
;
324
.
,
325
,
,
,
326
(
)
,
327
.
,
;
,
328
,
.
329
,
,
330
.
,
,
331
;
,
,
332
.
333
,
334
.
335
-
,
.
336
,
337
,
.
338
,
339
,
,
340
.
,
341
,
,
,
342
,
,
343
,
.
344
,
,
;
345
,
,
346
.
,
;
347
,
-
-
348
.
,
349
,
.
350
,
,
(
351
)
352
.
,
353
,
.
,
354
.
,
355
.
,
356
.
,
357
,
358
.
,
359
,
-
.
360
361
,
-
;
362
,
.
,
363
,
.
364
.
,
365
,
;
366
,
,
367
.
,
,
368
,
(
,
369
,
)
,
370
,
.
371
(
)
,
372
,
,
373
,
.
,
374
,
,
,
375
;
-
376
.
,
,
377
,
,
378
,
,
,
379
,
.
,
380
.
381
,
.
382
.
383
,
384
.
,
,
,
385
;
,
,
-
,
386
.
,
387
,
388
,
,
,
389
.
390
:
,
391
.
392
,
393
,
394
.
395
396
,
,
,
.
397
,
,
398
,
.
399
,
,
-
,
,
400
.
401
,
402
,
,
403
,
,
,
,
404
:
.
,
405
,
,
406
,
407
,
408
,
.
409
,
,
410
,
,
411
.
,
412
-
.
,
413
,
,
,
414
,
415
,
.
416
,
.
417
;
,
418
,
,
419
,
.
420
,
,
,
421
.
422
,
423
,
424
,
,
,
425
.
426
,
,
427
,
428
.
,
429
,
,
430
,
,
431
,
,
432
,
.
433
,
,
434
,
435
;
,
,
436
,
437
,
.
,
438
,
,
439
,
,
;
440
.
,
,
441
,
,
,
442
,
.
,
443
,
;
,
,
444
,
,
445
,
-
.
446
,
,
447
,
.
448
;
,
449
,
,
,
450
.
451
,
,
.
452
,
,
453
,
,
454
,
.
455
.
456
;
457
.
,
,
458
,
459
,
.
460
,
461
,
,
.
;
462
.
463
,
464
;
,
,
465
-
.
,
466
,
,
,
467
,
,
468
.
,
469
.
470
,
,
,
471
,
,
,
472
.
,
473
.
474
,
;
475
,
.
476
.
,
477
,
.
478
,
,
,
479
.
,
480
,
;
481
,
.
482
,
483
,
,
484
.
,
485
,
,
486
,
.
487
,
;
,
488
.
,
,
,
489
.
490
,
,
491
;
,
492
,
,
,
493
494
,
495
,
;
496
,
497
,
.
,
498
,
499
,
,
,
500
.
,
501
,
,
502
,
,
503
,
,
.
504
505
506
507
508
509
510
.
,
511
.
512
513
,
514
,
.
515
;
516
,
517
,
.
518
,
,
519
,
,
,
,
520
.
,
,
,
521
,
,
522
,
523
.
524
,
,
,
,
525
;
526
.
527
:
-
,
,
528
,
.
529
-
530
.
,
531
,
.
532
,
"
"
,
"
"
533
"
"
.
534
.
.
535
,
,
536
,
537
;
538
,
,
539
,
.
540
541
,
,
542
,
;
543
,
,
544
-
545
;
,
546
,
,
,
,
547
;
,
,
548
.
,
549
,
,
.
550
,
,
551
,
552
,
,
,
,
553
,
-
,
,
.
554
,
,
,
555
;
,
,
556
,
.
557
,
,
,
558
,
.
559
,
560
,
561
,
562
,
.
,
563
-
,
564
,
;
565
,
.
566
,
,
567
.
,
.
568
,
-
,
569
,
,
,
570
.
,
571
,
,
,
572
.
,
573
,
,
574
,
,
:
575
,
.
,
576
,
.
-
577
,
-
;
578
,
579
,
580
,
,
581
,
,
582
.
583
,
584
,
,
585
,
.
586
;
,
,
587
.
,
588
,
589
.
,
590
.
591
,
592
,
,
593
,
,
594
.
595
-
[
]
.
,
596
.
597
,
,
,
598
,
599
"
"
;
(
600
)
,
601
,
602
.
603
,
,
604
,
.
605
,
,
.
606
.
607
;
,
608
,
.
609
,
,
610
,
,
611
.
,
,
612
,
.
613
,
.
614
,
,
,
615
.
,
616
,
617
.
618
,
.
619
,
,
,
620
,
621
.
,
-
622
,
,
,
,
,
623
,
.
,
624
.
625
,
626
.
627
,
,
628
,
629
.
,
630
,
631
,
,
,
632
,
.
633
(
634
)
;
,
,
635
,
.
,
636
(
-
637
)
,
,
.
638
,
,
639
.
640
,
,
641
,
,
642
,
,
643
.
644
.
,
645
.
,
646
,
,
,
647
648
.
,
.
649
,
650
;
,
651
,
-
-
,
652
.
653
,
,
,
654
,
.
,
655
,
656
,
.
657
,
,
658
,
659
.
,
660
,
661
.
662
,
663
,
"
"
.
664
,
,
665
.
,
666
,
667
,
;
668
,
669
.
,
670
.
671
.
672
,
,
673
,
,
674
.
675
[
]
,
.
676
.
677
678
679
680
681
682
683
.
684
.
.
685
.
.
686
.
687
688
,
689
,
.
690
,
.
691
.
,
,
,
692
,
.
693
,
,
,
694
695
.
696
,
697
.
698
.
699
,
(
700
)
,
701
.
702
,
703
.
,
,
704
.
,
705
,
,
706
.
707
,
.
708
,
,
709
,
710
.
,
711
,
712
,
713
[
]
.
,
,
714
,
,
715
,
716
,
717
-
.
718
,
719
,
,
720
,
.
721
,
,
722
.
723
.
724
,
,
725
.
,
726
,
,
,
,
727
,
;
728
,
,
729
,
,
730
;
,
,
,
731
,
;
732
733
,
734
.
735
736
,
,
,
,
737
,
,
738
,
739
[
]
.
740
,
741
.
742
,
,
743
.
,
744
,
,
745
.
746
,
.
,
747
,
,
748
,
;
,
749
-
,
,
750
.
,
751
,
752
,
.
753
,
,
-
754
,
-
,
755
.
756
757
,
,
758
,
,
759
,
-
760
(
,
761
)
.
762
,
,
763
.
,
764
,
,
765
,
,
766
.
,
767
,
,
768
,
769
,
770
.
771
,
772
,
.
773
774
.
,
775
,
,
776
,
777
,
,
778
.
,
779
,
;
780
,
781
,
,
,
782
,
783
,
,
,
.
784
,
785
.
,
786
,
787
,
,
788
.
,
,
789
;
,
,
790
,
,
791
.
,
792
,
"
"
,
793
"
'
(
"
"
)
-
794
,
,
795
"
"
,
796
,
797
,
798
[
]
.
799
800
.
,
,
801
,
,
802
,
,
803
,
,
,
804
,
805
.
806
,
,
.
,
807
,
,
808
,
,
,
.
809
,
,
810
,
811
.
,
,
812
,
813
.
814
;
,
815
,
,
,
816
;
.
817
,
818
,
,
.
819
:
820
,
821
,
,
822
.
,
,
823
,
,
824
.
825
,
,
826
.
,
827
,
-
,
828
,
,
829
.
,
830
831
,
,
832
.
,
833
.
,
834
-
,
835
.
,
,
836
.
837
,
;
838
,
839
.
,
840
,
,
.
841
,
.
842
,
,
,
843
.
;
844
.
,
845
,
;
846
,
847
.
848
;
,
849
.
,
850
;
,
851
.
852
,
;
853
.
854
(
)
,
855
,
856
.
857
,
858
,
859
.
.
860
,
861
.
.
,
862
863
:
,
864
.
865
(
,
,
)
,
866
,
867
.
868
,
.
869
,
,
870
,
,
,
871
.
,
,
872
.
873
,
,
,
874
,
,
875
,
,
-
,
876
,
-
,
,
877
,
:
?
,
878
,
,
-
879
"
"
,
,
880
,
,
,
.
881
,
,
,
882
;
;
883
;
,
,
,
,
884
.
,
;
885
,
886
,
,
,
,
887
,
,
,
888
.
889
,
,
890
,
,
,
891
.
,
892
,
,
893
,
,
-
894
,
,
895
,
896
,
,
897
,
;
898
,
,
899
,
.
900
,
,
,
901
,
;
902
,
,
903
.
904
,
.
905
(
906
,
)
,
907
,
,
908
,
909
;
,
,
910
.
911
,
,
,
912
,
.
913
-
,
,
914
,
,
915
,
,
916
.
,
,
917
,
,
,
,
918
,
919
,
.
920
,
921
.
;
,
922
,
.
923
,
,
,
924
.
925
,
,
,
,
926
,
,
;
927
,
.
928
,
929
,
,
930
,
.
931
,
932
,
.
,
,
933
,
,
,
934
,
,
935
,
,
936
,
.
,
,
937
,
-
,
938
.
,
939
,
940
.
,
941
.
942
,
943
.
944
.
;
945
[
]
,
946
,
.
947
,
;
,
948
,
,
949
,
,
950
.
,
951
,
952
,
,
,
953
.
954
,
,
955
.
956
,
,
,
957
.
958
,
,
959
,
.
960
,
961
,
,
962
(
,
963
,
)
.
964
,
965
,
,
,
966
,
.
967
,
,
968
.
969
.
970
,
,
.
971
.
,
972
,
,
.
973
974
;
975
-
,
[
]
.
976
977
978
979
980
981
982
.
.
983
.
.
984
985
986
,
987
,
988
,
.
,
989
,
,
990
;
991
.
992
993
.
,
994
,
995
[
]
;
,
996
,
;
997
,
998
-
,
999
.
1000