Она внимательно поглядела брату в лицо.
- И что же теперь? - спросила она тихим голосом.
- Что теперь? - повторил Сент-Джон, причем его лицо сохраняло свою
мраморную неподвижность. - Что теперь? Да ничего. Читай.
Он бросил письмо ей на колени. Диана пробежала его глазами и передала
Мери. Та молча прочла его и вернула брату. Все трое посмотрели друг на
друга, и все трое улыбнулись невеселой, задумчивой улыбкой.
- Аминь! Мы и так проживем! - сказала наконец Диана.
- И будем жить не хуже прежнего, - заметила Мери.
- Верно, но только это слишком живо напоминает о том, что могло бы
быть, - возразил мистер Риверс, - контраст слишком уж разителен.
Он сложил письмо, запер его в стол и вышел.
Несколько минут прошло в молчании. Затем Диана обратилась ко мне.
- Джен, вы, вероятно, удивляетесь нам и нашим тайнам, - сказала она, -
и считаете нас бессердечными, видя, что нас мало трогает кончина столь
близкого родственника, как дядя; но мы его совсем не знали. Это брат нашей
матери. Отец долгое время был с ним в ссоре. По его совету, отец рискнул
большей частью своего состояния и пошел на спекуляцию, которая его разорила.
Они обменялись горькими упреками,расстались в гневе, да так и не
помирились. Впоследствии дядя был более удачлив в своих предприятиях;
оказывается, он накопил состояние в двадцать тысяч фунтов. Он не был женат,
и у него не осталось близких родственников, кроме нас и еще одной особы,
которая также приходится ему племянницей. Отец надеялся, что наш дядя
загладит свою ошибку, оставив нам наследство; однако из письма видно, что
дядя завещал все свое состояние той, неизвестной, племяннице, за исключением
тридцати гиней на покупку трех траурных колец для Сент-Джона, Дианы и Мери
Риверс. Разумеется, он вправе был так поступить, но все же эта новость
огорчила нас. Мы с Мери считали бы себя богатыми, оставь он нам хоть по
тысяче фунтов, а Сент-Джону такая сумма пригодилась бы для его добрых дел.
После такого объяснения ни мистер Риверс, ни его сестры к этой теме
больше не возвращались. На следующий день я перебралась из Марш-энда в
Мортон. Еще через день Диана и Мери уехали в далекий Б... . Спустя неделю
мистер Риверс и Ханна перебрались в дом священника, и старая усадьба
опустела.
Глава XXXI
Итак, я, наконец, обрела себе пристанище - моим домом оказался коттедж
в две комнатки. Одна внизу - с выбеленными стенами и посыпанным песком
полом, где находились четыре крашеных стула и стол, стенные часы, буфет с
двумя-тремя тарелками и мисками и с фаянсовым чайным прибором. Другая
наверху - таких же размеров, как и кухня, с сосновой кроватью и комодом -
весьма небольшим, но все же его не мог заполнить мой скудный гардероб, хотя
благодаря доброте моих благородных и великодушных друзей он обогатился
небольшим запасом самых необходимых вещей.
Вечер. Я только что отпустила сиротку, которая мне прислуживает,
заплатив ей за труды апельсином. И вот я сижу одна у очага. Сегодня утром
открылась деревенская школа. У меня двадцать учениц. Только три из них умеют
читать; ни одна не умеет ни писать, ни считать. Несколько девочек вяжут, и
лишь немногие кое-как шьют. Они говорят с резким местным акцентом. Нам с
ними еще трудно понимать друг друга. Некоторые из них невоспитанны, грубы,
упрямы и абсолютно неразвиты; другие послушны, хотят учиться и в обхождении
приятны. Я не должна забывать, что эти бедно одетые маленькие крестьянки -
такие же существа из плоти и крови, как и отпрыски самых знатных фамилий, и
что зачатки природного благородства, чуткости, ума и доброты живут и в их
сердцах, так же как и в сердцах детей знатного происхождения. Моим долгом
будет развить эти зачатки; разумеется, эта задача даст мне некоторое
удовлетворение. Я ведь не жду особенных радостей от предстоящей мне жизни,
однако, если я приспособлюсь к ней и буду напряженно работать, я все-таки
смогу жить день за днем.
Была ли я весела, спокойна и довольна в те утренние и дневные часы,
которые провела в убогом, неуютном классе? Не обманывая себя, я должна была
ответить: нет. Я чувствовала себя очень несчастной. Я чувствовала себя -
идиотка я этакая! - униженной. Я боялась, что совершила шаг, который не
поднимет меня по ступеням социальной лестницы, но, наоборот, сведет еще
ниже. Меня приводили в ужас невежество, косность и грубость - все что я
слышала и видела вокруг себя. Однако я не стану слишком порицать и презирать
себя за эти чувства. Я знаю, что это нехорошие чувства, - а это уже большой
шаг вперед, я постараюсь побороть их. Уже завтра я надеюсь хотя бы частично
с ними справиться, а через две-три недели, быть может, мне удастся
совершенно о них позабыть. Через несколько месяцев мое отвращение, пожалуй,
сменится радостью, когда я увижу успехи и перемену к лучшему в моих
учениках.
А пока суть да дело, меня мучил вопрос: правильный ли я сделала выбор?
Не лучше ли было поддаться искушению, послушаться голоса страсти и,
отказавшись от тягостных усилий и борьбы, уснуть среди цветов, в шелковых
тенетах и проснуться на юге Франции, в роскошной вилле, где я могла бы
теперь жить на положении возлюбленной мистера Рочестера, блаженно упиваясь
его любовью, - потому что он любил бы, о, да, он горячо любил бы меня
некоторое время. Ведь он действительно был ко мне привязан, никто другой так
меня не полюбит. Мне больше никогда не придется узнать такого преклонения
перед моим обаянием, молодостью, грацией, потому что никто другой не увидит
во мне этих черт. Он любил меня и гордился мною, - а кроме него, ни один
мужчина не будет испытывать ко мне подобных чувств. Но куда унеслись мои
мысли и что я говорю, а главное - чувствую? "Что лучше, - спрашивала я себя,
- быть рабыней своего господина и тешить себя мнимым блаженством где-нибудь
под Марселем, предаваясь коротким часам обманчивого счастья, а потом
заливаться горькими слезами раскаяния и стыда, или же быть сельской
учительницей, свободной и честной, в овеваемом горными ветрами домике, в
самом сердце Англии?"
Да, теперь я знаю, что была права, когда склонилась на сторону долга и
закона и победила соблазны безрассудной минуты. Господь помог мне сделать
правильный выбор. Я благодарю его за мудрое руководство!
Когда вечерние размышления привели меня к такому выводу, я поднялась,
подошла к двери и стала смотреть на закат летнего солнца и на мирные поля
перед моим коттеджем, который, так же как и школа, отстоял на полмили от
деревни. Птицы допевали свои последние песни.
Был воздух чист, роса была бальзамом...
Созерцая природу, я мнила себя счастливой и очень удивилась, вдруг
заметив, что плачу. Отчего? Оттого, что судьба разлучила меня с моим
хозяином, - ведь я больше никогда его не увижу, оттого, что я страшилась,
как бы отчаяние, скорбь и безудержная ярость, вызванные моим уходом, не
увлекли его слишком далеко от правильного пути. Эти мысли заслонили от меня
прекрасное вечернее небо и пустынную долину. Я говорю пустынную - потому что
в этой части Мортона не видно было ни одного здания, кроме церкви и
церковного дома, полускрытых деревьями, и совсем вдали - Вейлхолла, где жил
богач мистер Оливер со своей дочерью. Я закрыла лицо руками и прислонилась
головой к притолоке; однако вскоре легкий шум у ограды, отделявшей мой садик
от окрестных лугов, заставил меня поднять глаза. Пойнтер мистера Риверса,
старый Карло, толкал носом калитку, а сам Сент-Джон стоял, опираясь на нее и
скрестив руки; его брови были нахмурены, строгий, почти недовольный взгляд
был устремлен на меня. Я пригласила его войти.
- У меня нет времени; я принес вам этот сверток, который сестры
оставили для вас. Я полагаю, там ящик с красками, карандаши и бумага.
Я подошла, чтобы взять сверток, - это был желанный дар. Сент-Джон
сурово всматривался, как мне показалось, в мое лицо: на нем были, без
сомнения, еще очень заметны следы слез.
- Ваша работа в первый день утомила вас больше, чем вы предполагали? -
спросил он.
- О нет! Напротив, я думаю, что со временем вполне налажу занятия с
моими ученицами.
- Может быть, вы ожидали иных условий жизни... ваш коттедж, его
обстановка... по правде сказать, они довольно убоги...
Я перебила его:
- Мой домик опрятен и защищает меня от непогоды; мебели вполне
достаточно, и она удобна. Все, что я вижу вокруг себя, родит во мне
благодарность, а не печаль. Я не такая дурочка и не такая сибаритка, чтобы
сожалеть об отсутствии ковра, дивана и столового серебра; к тому же пять
недель назад у меня не было ничего, - я была всеми отверженной нищей,
бродягой, а теперь у меня есть знакомые, пристанище, работа. Я дивлюсь
доброте божьей, великодушию моих друзей, милости судьбы. Я не ропщу.
- Так, значит, вас не угнетает одиночество? Ведь этот домик так темен и
пуст.
- У меня до сих пор еще не хватает времени, чтобы насладиться покоем, а
не то что тяготиться одиночеством.
- Хорошо. Надеюсь, вы действительно испытываете удовлетворение, о
котором говорите; во всяком случае, здравый смысл подскажет вам, что еще
рано поддаваться колебаниям и страхам, подобно жене Лота. Я не знаю, что вы
покинули, перед тем как прийти к нам, но рекомендую вам решительно
противиться всякому искушению и не оглядываться назад; идите твердо по
своему новому пути - хотя бы несколько месяцев.
- Я так и собираюсь поступить, - отвечала я.
Сент-Джон продолжал:
- Это трудная задача - сдерживать свои желания и преодолевать свои
наклонности. Но что это возможно, я убедился на собственном опыте. Бог
даровал нам известную власть над своей судьбой; и когда наши силы жаждут
деятельности, в которой нам отказано, когда наша воля стремится к пути,
который закрыт для нас, мы не должны предаваться отчаянию; нам следует лишь
поискать другой пищи для нашей души, столь же существенной, как и запретный
плод, которого она жаждет вкусить, но, быть может, более чистой, и проложить
для наших дерзаний дорогу, быть может, и более тяжелую, но такую же прямую и
широкую, как та, которая преграждена нам судьбой.
Год назад я сам был крайне несчастен, мне казалось, что, став пастором,
я сделал ошибку; мои однообразные обязанности смертельно утомляли меня. Я
страстно стремился к деятельной жизни, к волнующим трудам литературного
поприща, к судьбе художника, писателя, оратора - какой угодно, только не
священника. Да, сердце политика, солдата, искателя славы, честолюбца,
властолюбца билось под скромной одеждой священника. Я говорил себе: моя
жизнь так тяжела, что я должен изменить ее или умереть! Однако после периода
мрака и борьбы блеснул свет и явилось спасение. Моя замкнутая жизнь внезапно
развернулась передо мной, как безбрежная даль, мой дух услыхал призыв с неба
- встать, собрать все свои силы, развернуть крылья и воспарить ввысь.
Господь возложил на меня некую миссию, и для того, чтобы достойно ее
выполнить, требуются умение и сила, мужество и красноречие - лучшие качества
солдата, государственного мужа и оратора.
Я решил стать миссионером. С этой минуты мое душевное состояние
изменилось, оковы души распались, и все мои силы освободились; от прежней
скованности осталась лишь саднящая боль, которую может излечить только
время. Правда, отец противился моему решению, но после его смерти на моем
пути не осталось ни одного серьезного препятствия; устроить кое-какие дела,
найти покупателя на Мортон, разрубить или отсечь кое-какие отношения,
рожденные чувственными соблазнами, - последняя схватка с человеческой
слабостью, в которой, я знаю, я должен победить, ибо клялся победить, - и я
покидаю Европу и еду на Восток.
Он говорил все это своим особенным, глухим и вместе патетическим
голосом; замолчав, он взглянул не на меня, а на заходящее солнце, на которое
смотрела и я. Оба мы стояли спиной к дорожке, что вела через поле к калитке,
и не слышали шагов по заросшей травою тропе; баюкающее журчанье ручейка в
долине - вот единственные звуки, доносившиеся до нас; и мы оба вздрогнули,
когда раздался веселый голос, певучий, как серебряный колокольчик:
- Добрый вечер, мистер Риверс! Добрый вечер, старый Карло! Ваша собака
быстрей узнает своих друзей, чем вы, сэр; она насторожила уши и замахала
хвостом, когда я была только на краю поля, а вы все еще стоите ко мне
спиной.
Это была правда. Хотя мистер Риверс я вздрогнул от этого музыкального
голоса так, как будто молния пронзила тучу над его головой, однако он
по-прежнему продолжал стоять в той же позе, в которой его застигла
говорившая, - положив руку на калитку и повернув лицо к западу. Наконец он
не спеша обернулся. Мне показалось, что рядом с ним возникло видение. В трех
шагах от него стояла девушка в ослепительно белой одежде, юная и грациозная,
чуть полненькая, но стройная; сначала она наклонилась, лаская Карло, затем
подняла голову,откинув длинную вуаль,и перед нами расцвело лицо
совершенной красоты. Выражение "совершенная красота" обязывает, однако я не
отказываюсь от него: более гармоничных черт еще не создавал умеренный климат
Альбиона, более чистых оттенков цвета роз и жасмина не лелеяли его влажные
ветры и облачные небеса. Все в ней было очаровательно, без единого
недостатка. У молодой девушки были правильные, изящные черты лица; глаза той
формы и окраски, какие мы встречаем на картинах старинных мастеров, -
большие, темные, выразительные; длинные густые ресницы, придающие глазам
томную прелесть; тонко обрисованные брови, которые сообщают лицу особую
ясность; белый гладкий лоб, дышащий покоем и оттеняющий живую игру красок;
овальные щеки,свежие и гладкие;такой же свежий,алый,сочный,
восхитительный ротик; безукоризненно ровные, блестящие зубы; маленький
подбородок с ямочкой; пышные, густые косы - словом, все элементы, которые,
соединяясь вместе, дают воплощение идеальной красоты. Я дивилась, глядя на
прекрасное создание; я восхищалась ею от всей души. Природа, без сомнения,
создала ее с явным пристрастием и, позабыв о своей обычной скупости мачехи,
наделила свою любимицу дарами с царственной щедростью.
"Как относится Сент-Джон к этому ангелу?" - естественно задала я себе
вопрос, когда увидела, что он обернулся и смотрит на нее; и так же
естественно я стала искать ответа на этот вопрос в выражении его лица. Но он
уже отвел взор от дивной пери и смотрел на кустик скромных ромашек, росших
возле калитки.
- Чудесный вечер, но слишком поздно, чтобы вам гулять одной, - сказал
он, давя ногой белоснежные головки закрывшихся цветов.
- О, я вернулась домой из С... (она назвала большой город, милях в
двадцати отсюда) только сегодня днем. Папа сказал, что вы открыли школу и
что приехала новая учительница; и вот я, после чая, надела шляпу и прибежала
познакомиться с ней. Это она? - спросила девушка, указывая на меня.
- Да, - сказал Сент-Джон.
- Как вы думаете, вам понравится Мортон? - обратилась она ко мне с
простотой и наивностью, хотя и детскими, но пленительными.
- Надеюсь, что понравится. У меня все основания верить в это.
- Ваши ученицы были внимательны?
- Безусловно.
- А вам нравится ваш домик?
- Очень.
- Хорошо я его обставила?
- Очень хорошо.
- И удачно выбрала вам служанку - Алису Вуд?
- Вполне. Она способная и расторопная.
"Так вот это кто, - сообразила я, - мисс Оливер, наследница, наделенная
дарами фортуны так же щедро, как и дарами природы. Поистине она родилась под
счастливой звездой".
- Я буду иногда приходить к вам и помогать на уроках, - прибавила она.
- Для меня будет развлечением посещать вас, а я люблю развлекаться. Мистер
Риверс, как весело я провела время в С... ! Вчера танцевала до двух часов
ночи, или, вернее, утра. Там из-за всех этих беспорядков расквартирован
Н-ский полк, и офицеры такие все душки! Смотреть не захочешь на наших
точильщиков и паяльщиков - да разве это молодежь!
Мне показалось, что у мистера Сент-Джона, слушавшего молодую девушку,
как-то странно перекосилось лицо. Он крепко сжал губы, отчего нижняя часть
его лица стала казаться необычно суровой и тяжелой. Отведя взгляд от
ромашек, он устремил его на мисс Оливер. Это был строгий, многозначительный,
испытующий взгляд. Она вновь отвечала ему смехом, и этот смех так шел к ее
юности, розам щек, ямочкам и блестящим глазам!
Сент-Джон все еще стоял перед ней, безмолвный и строгий; она принялась
ласкать Карло.
- Бедный Карло любит меня, - говорила она, - он не угрюм и не
сторонится своих друзей; если бы он мог говорить, он бы не стал смотреть на
меня букой.
Когда она, гладя Карло по голове, склонилась с естественной грацией
перед его молодым, но суровым хозяином, я увидела, как вспыхнуло его лицо. Я
увидела, как его мрачные глаза зажглись огнем и заблистали неудержимым
волнением. И в этот миг он, оживший и порозовевший, показался мне красавцем
почти в той же мере, в какой она была красавицей. Его грудь бурно
вздымалась, как будто его пылкое сердце, наскучив деспотической властью ума,
ширилось и рвалось к свободе. Но он, видимо, укротил его, подобно тому как
отважный всадник укрощает храпящего скакуна. Ни словом, ни движением не
отвечал он на нежные намеки, которые ему делались.
- Папа говорит, что вы к нам глаз не кажете, - продолжала мисс Оливер,
взглянув на него. - Вы совсем забыли Вейлхолл. Сегодня вечером он один и не
так здоров, - вернемся вместе, проведайте его!
- Время слишком позднее, чтобы беспокоить мистера Оливера, - отвечал
Сент-Джон.
- Кто вам сказал, что слишком позднее? А я вам говорю, оно самое
подходящее. Это как раз то время, когда папа больше всего нуждается в
обществе. Фабрика закрывается, и ему нечем заняться. Пойдемте же, мистер
Риверс. Почему вы такой дикарь и нелюдим? - Она старалась заполнить словами
пропасть, созданную его молчанием.
- Ах, я совсем забыла! - воскликнула она, вдруг качнув прелестной
кудрявой головкой и словно негодуя на себя. - Я так легкомысленна и
рассеянна! Простите меня. Я и позабыла, что у вас есть серьезные основания
не быть расположенным к болтовне со мной. Ведь Диана и Мери покинули вас,
Мурхауз заперт, и вы так одиноки. Право же, мне жалко вас. Пойдемте,
навестите папу.
- Не сегодня, мисс Розамунда, не сегодня. Мистер Сент-Джон сказал это
почти машинально, он один знал, каких усилий ему стоили эти отказы.
- Ну, если вы так упрямы, то я ухожу, я не решаюсь дольше оставаться
здесь: уже выпала роса. Добрый вечер!
Она протянула ему руку. Он едва коснулся ее пальцев.
- Добрый вечер! - повторил он голосом тихим и глухим, как эхо.
Она отошла, но через мгновение вернулась.
- А вы не больны? - спросила она.
Вопрос был вполне уместен: лицо Сент-Джона стало белее ее платья.
- Вполне здоров, - отозвался он и с поклоном отошел к калитке. Мисс
Оливер направилась в одну сторону, он - в другую. Она дважды обернулась и
поглядела ему вслед, перед тем как исчезнуть, подобно волшебному видению, в
сумраке долины; а Сент-Джон удалялся решительными шагами и ни разу не
оглянулся.
Это зрелище чужих страданий и внутренней борьбы отвлекло мои мысли от
моей собственной печальной участи. Недаром Диана Риверс сказала о своем
брате: "Неумолим, как смерть". В ее словах не было преувеличения.
Глава XXXII
Япродолжала преподавать всельской школе со всем усердием и
добросовестностью, на какие была способна. Вначале это был тяжелый труд.
Прошло некоторое время, прежде чем я, наконец, научилась понимать своих
учениц.Глубоко невежественные,с непробужденными способностями, они
казались мне безнадежными и, на первый взгляд, все одинаково тупыми; но
вскоре я обнаружила, что заблуждалась. Они отличались друг от друга так же,
как и образованные люди; и когда я ближе познакомилась с ними, а они со
мной, это отличие стало выступать все ярче. Исчезло изумление, вызванное
мною, моим языком, моими требованиями и порядками; и некоторые из этих
неповоротливых разинь превратились в умненьких девочек. Многие оказались
услужливыми и любезными; я нашла в их среде немало и таких, которые
отличались врожденной вежливостью и чувством собственного достоинства, а
также незаурядными способностями, пробуждавшими во мне интерес и восхищение.
Скоро этим девочкам уже доставляло удовольствие хорошо выполнять свою
работу, содержать себя в чистоте, регулярно учить уроки, усваивать скромные
и приличные манеры. В иных случаях быстрота успехов была прямо изумительной,
и я по праву гордилась своими ученицами;к некоторым из лучших я
привязалась, а они - ко мне. Среди моих питомиц было несколько дочерей
фермеров - почти взрослые девушки, они уже умели читать, писать и шить, их я
обучала основам грамматики, географии, истории, а также более изысканным
видам рукоделия. Я встретила среди них натуры, достойные уважения, девушек,
жаждавших знаний и склонных к совершенствованию, и с ними я провела немало
приятных вечеров у них дома. Их родители обычно осыпали меня знаками
внимания. Мнедоставлялоудовольствиеприниматьихпростодушное
гостеприимство и отвечать им уважением, к чему они, вероятно, не привыкли; и
это нравилось им и служило им на пользу, так как поднимало их в собственных
глазах и внушало желание стать достойными такого отношения.
Я чувствовала, что меня начинают любить в этих местах. Когда я выходила
из дому, меня встречали повсюду сердечными приветствиями и дружескими
улыбками. Жить среди всеобщего уважения, пусть даже уважения рабочего люда,
- это все равно, что "сидеть на солнце в тихий день"; безмятежные чувства
пускают ростки и расцветают под лучами этого солнца. В те дни мое сердце
чаще бывало переполнено благодарностью, чем унынием. И все же, читатель,
признаюсь, что в разгар этого спокойного, этого полезного существования -
после дня, проведенного в прилежных занятиях с моими ученицами, и вечера,
посвященного рисованию или чтению в приятном одиночестве, - я обычно
погружалась ночью в страшные сны; сны яркие, тревожные, полные мечтаний,
взволнованные, бурные; сны, где среди необычайных эпизодов и приключений,
среди романтических перипетий и опасностей я вновь и вновь встречала мистера
Рочестера, и всякий раз в самый волнующий критический момент; и тогда сила
его объятий, звук его голоса, взгляд его глаз, прикосновение его руки и
щеки, любовь к нему, сознание, что я им любима, и надежда провести всю жизнь
рядом с ним воскресали во мне со всей первоначальной силой и жаром. Когда же
я просыпалась и вспоминала, где и в каком положении нахожусь, я вставала с
своей кровати без полога, взволнованная и дрожащая, и только тихая темная
ночь была свидетельницей то припадков отчаяния, то взрывов страстной тоски.
А на следующее утро, ровно в девять часов, я начинала занятия в школе -
спокойная, сдержанная, готовая к обычным дневным трудам.
Розамунда Оливер сдержала свое обещание наведываться ко мне. Это
происходило обычно во время ее утренней прогулки верхом. Молодая девушка
подъезжала галопом к дверям школы на своей лошадке, в сопровождении грума.
Трудно себе представить более пленительную картину, чем эта всадница в
пурпурной амазонке и черной бархатной шляпке, грациозно сидевшей на длинных
локонах, которые ласкали ее щеки и развевались по плечам; в таком наряде она
входила в скромное здание сельской школы и легко скользила между рядами
восхищенных крестьянских девочек. Обычно она являлась в те часы, когда
мистер Риверс давал уроккатехизиса.Боюсь,чтовзорпрекрасной
посетительницы пронзал насквозь сердце молодого пастора. Какой-то инстинкт,
казалось, предупреждал Сент-Джона о ее приближении, и если она появлялась в
дверях даже в то время, когда он смотрел в противоположную сторону, его щеки
вспыхивали, и его словно изваянные из мрамора черты, хотя и сохраняли
неподвижность,все же непередаваемо изменялись;несмотря на внешнее
спокойствие, в них сквозил какой-то затаенный жар, и это было красноречивее,
чем порывистые движения и пылкие взгляды.
Розамунда, конечно, сознавала свою власть над ним; а он был не в силах
скрыть от нее свои чувства. При всем его христианском стоицизме достаточно
было ей приветливо, весело, даже нежно ему улыбнуться, как его рука начинала
дрожать и глаза загорались. Он как будто говорил своим печальным и
решительным взглядом то, чего не говорили его уста: "Я люблю вас, и знаю,
что вы отдаете мне предпочтение перед другими. Не страх получить отказ
заставляет меня молчать. Предложи я вам свое сердце, вы, вероятно, приняли
бы его. Но это сердце уже возложено на священный алтарь; костер уже разведен
вокруг него. Скоро от этой жертвы останется только пепел".
Тогда она надувала губки, как обиженное дитя; облако задумчивости
омрачало ее лучезарную веселость; она поспешно выдергивала свою руку из его
руки, и, затаив обиду, отворачивалась, предпочитая не видеть этот лик героя
и мученика. Сент-Джон, без сомнения, отдал бы все на свете, чтобы броситься
за ней, вернуть, удержать ее, когда она его так покидала; но ради нее он не
хотел пожертвовать ни одним шансом на вечное спасение и не отступился бы
ради ее любви ни от одной из своих надежд на истинное блаженство. Кроме
того, предавшись единой страсти, он не мог бы удовлетворить тех разных
людей, которые жили в его душе, - скитальца, правдоискателя, поэта,
священника. Он не мог, он не хотел отречься от своего бурного пути
миссионера ради уюта и тишины Вейлхолла. Я узнала обо всем этом от самого
Сент-Джона, когда однажды мне удалось вызвать его, несмотря на всю его
сдержанность, на откровенный разговор.
Мисс Оливер удостаивала мой коттедж частых посещений, и я вполне
изучила ее характер, в котором не было ничего затаенного и фальшивого; она
была кокетлива, но не бессердечна, требовательна, но не слишком эгоистична.
Она была избалована с самого рождения, но не окончательно испорчена;
вспыльчива, но добродушна; тщеславна (что же было ей делать, когда каждый
взгляд, брошенный в зеркало, показывал ей расцвет ее очарования), но не
жеманна; щедра и не кичилась своим богатством; естественна и в меру умна;
весела, жива и беззаботна. Она казалась прелестной даже такой безучастной
наблюдательнице, какой была хотя бы я; но в ней не было ни подлинной
значительности, ни способности вызывать глубокое впечатление. Это было
существо совсем другой породы, чем, например, сестры Сент-Джона. Тем не
менее она мне нравилась почти так же, как моя воспитанница Адель, хотя к
ребенку, которого мы наблюдаем и воспитываем, у нас возникает более интимная
привязанность, чем к постороннему для нас человеку, взрослой особе, хотя бы
и очень привлекательной.
В силу какой-то прихоти Розамунда заинтересовалась мною. Она уверяла,
что я похожа на мистера Риверса (но только он, конечно, в десять раз
красивее; хотя я и премилое создание, но он - сущий ангел). Тем не менее я
была, по ее словам, добра, умна, замкнута и решительна, так же как он. Она
находила, что для сельской учительницы я lusus naturae [игра природы
(лат.)], и уверяла, что мое прошлое должно быть увлекательней всякого
романа.
Однажды вечером, когда мисс Оливер со свойственной ей ребячливой
предприимчивостью и легкомысленным любопытством рылась в буфете и ящике
стола в моей маленькой кухоньке, она обнаружила две французские книги, томик
Шиллера,немецкую грамматику исловарь,азатем моирисовальные
принадлежности и несколько набросков, в числе которых была сделанная
карандашом головка девочки, одной из моих учениц, хорошенькой, как херувим,
а также различные пейзажи, зарисованные с натуры в мортонской долине и
окрестных лугах. Сперва она была поражена, потом загорелась восторгом.
Это я рисовала эти картинки? Знаю ли я французский и немецкий язык? Что
я за прелесть, что за чудо! Я рисую лучше, чем учитель в лучшей школе С...
Не набросаю ли я ее портрет, чтобы показать папе?
- С удовольствием,-отвечала я,ощущая трепет особой, чисто
артистической радости при мысли, что буду рисовать с такой совершенной и
ослепительной натуры. В этот день на ней было темно-синее шелковое платье,
руки и шея были обнажены, единственным украшением являлись ее каштановые
кудри, которые рассыпались по плечам с прихотливой грацией, присущей только
натуральным локонам.
Я взяла лист тонкого картона и тщательно нанесла на него контур ее
лица. Я заранее радовалась, представляя себе, как буду писать красками, но
так как становилось уже поздно, я сказала ей, чтобы она пришла еще раз
позировать мне.
Она так расхваливала меня своему отцу, что на следующий вечер мистер
Оливер сам явился ко мне с дочерью; это был крупный седой человек средних
лет, рядом с которым его прелестная дочь выглядела, как стройное деревце
подле древней башни. Мистер Оливер казался молчаливым - возможно, потому,
что был горд; однако со мной он держался весьма любезно. Эскиз портрета
Розамунды чрезвычайно ему понравился; мистер Оливер сказал, что я должна
непременно докончить его. Он настаивал также, чтобы я пришла на следующий
день в Вейлхолл и провела с ними вечер.
Я отправилась туда и очутилась в большом красивом доме, где все
говорило о богатстве его владельца. Розамунда казалась чрезвычайно веселой и
довольной. Ее отец был также весьма приветлив; завязав со мной беседу после
чая, он высказал свое одобрение моей деятельности в мортонской школе.
Однако, добавил он, на основании всего виденного и слышанного он опасается,
что я скоро перейду на другое место, более мне соответствующее.
- В самом деле, папа, - воскликнула Розамунда, - Джен так умна, что
вполне может быть гувернанткой в аристократическом семействе!
Я подумала, что предпочту остаться там, где нахожусь сейчас, чем жить в
каком-нибудь аристократическом семействе. Мистер Оливер заговорил о мистере
Риверсе и о всей семье Риверсов с огромным уважением. Он рассказал мне, что
это очень старинный местный дворянский род; что предки Риверсов были богаты;
некогда им принадлежал весь Мортон;и даже теперь, по его мнению,
представитель этого рода мог бы, если бы захотел, сделать самую блестящую
партию. Он очень сожалел, что такой прекрасный и одаренный молодой человек
решил уехать за границу в качестве миссионера; это значит - загубить столь
ценную жизнь. Я поняла, что отец не стал бы чинить препятствий союзу
Розамунды с Сент-Джоном.Мистер Оливер, видимо, считал, что знатное
происхождение молодого священника, старинный род и духовный сан достаточно
возмещают отсутствие денег.
Это было в праздничный день. Моя маленькая служанка, помогавшая мне
прибирать домик, ушла, весьма довольная полученным пенни. Все вокруг меня
было без единого пятнышка и блестело - выскобленный пол, начищенная решетка
камина, вытертые стулья. Я сама принарядилась и теперь могла провести вторую
половину дня, как мне хотелось.
Перевод нескольких страниц с немецкого занял час; затем я взяла палитру
и карандаш и принялась за более легкое и приятное занятие - я стала
заканчивать миниатюру Розамунды Оливер. Головка была уже готова; оставалось
только сделать цветной фон, дописать драпировку, оттенить штрихом кармина
свежие губы, прибавить кое-где мягкий завиток к прическе, придать большую
глубину тени от ресниц под голубоватыми веками. Я была поглощена выполнением
этих деталей, когда, после торопливого стука, дверь отворилась и вошел
Сент-Джон Риверс.
- Я пришел посмотреть, как вы проводите праздник, - сказал он. -
Надеюсь, не в размышлениях? Нет? Это хорошо! За столь приятным занятием вы
не будете чувствовать одиночества. Видите, я все еще не доверяю вам, хотя до
сих пор вы держались мужественно. Я принес книжку для приятного чтения по
вечерам, - и он положил на стол только что вышедшую поэму: это было одно из
тех замечательных творений, которых так часто удостаивалась счастливая
публика того времени - золотого века современной литературы. Увы! Читатели
нашей эпохи далеко не так избалованы. Но не бойтесь! Я не намерена
увлекаться отступлениями, обвинять или негодовать. Я знаю, что поэзия не
умерла, гений не утрачен и Маммоне не дана власть сковать их и убить; поэзия
и гений когда-нибудь снова заявят о себе, они докажут свое право на
существование, свою свободу и силу. Ангелы небесные! Вы только улыбаетесь,
когда низменные души торжествуют, а слабые оплакивают грозящую им гибель.
Поэзия погибла? Гений изгнан? Нет, посредственность, нет! Не позволяй
зависти внушать тебе эту мысль. Они не только живы, но и наделены властью и
искупительной силой; и без их божественного воздействия, распространяющегося
всюду, ты находилась бы в аду - в аду собственного убожества!
Пока я жадно проглядывала блистательные страницы "Мармиона" ["Мармион"
- поэма английского писателя Вальтера Скотта] (ибо это был "Мармион"),
Сент-Джон наклонился, чтобы лучше рассмотреть мой рисунок. Он вздрогнул, и
его высокая фигура снова выпрямилась; однако он не проронил ни слова. Я
взглянула на него, - он избегал моих глаз. Я угадывала его мысли и с
легкостью могла читать в его сердце; в эту минуту я была спокойнее и
хладнокровнее, чем Сент-Джон; я чувствовала, что у меня есть временное
преимущество перед ним, и мне захотелось ему помочь, если это только
возможно.
"При всей его твердости и самообладании, - размышляла я, - он слишком
много берет на себя: прячет в себе каждое чувство, каждую боль, ничего не
показывает другим, ничем не делится, все таит в себе. Я уверена, что ему
будет легче, если он поговорит о прелестной Розамунде, на которой, по его
мнению, ему не следует жениться. Я заставлю его разговориться".
Я начала с того, что сказала:
- Сядьте, мистер Риверс.
Но он ответил, как всегда, что не может остаться.
"Ну, что ж, - заметила я про себя, - стойте, если вам хочется, но
никуда вы не уйдете, я так решила; одиночество столь же вредно для вас, как
и для меня. Я постараюсь затронуть потаенные струны вашего доверия, найти
доступ к этому непроницаемому сердцу и пролить в него, как бальзам, хоть
каплю моего сочувствия".
- Что, этот портрет похож? - спросила я напрямик.
- Похож? На кого похож? Я хорошенько не рассмотрел его.
- Позвольте вам не поверить, мистер Риверс.
Он даже вздрогнул, пораженный моей внезапной и странной настойчивостью,
и изумленно взглянул на меня. "О, это еще только начало, - говорила я себе.
- Меня не смутит эта ваша чопорность; вы от меня так легко не отделаетесь".
И я продолжала:
- Вы рассмотрели его достаточно внимательно и подробно; но я не
возражаю, можете взглянуть еще раз. - Я встала и вложила портрет ему в руки.
- Портрет хорошо сделан, - сказал он, - очень мягкие, чистые тона,
очень изящный и точный рисунок.
- Да, да, все это я знаю. Но что вы скажете о сходстве? На кого он
похож?
После минутного колебания он ответил:
- На мисс Оливер, я полагаю.
- Конечно. Так вот, сэр, в награду за вашу удивительную догадливость
обещаю сделать для вас тщательную и точную копию этого самого портрета, -
если только вы не будете возражать против такого подарка. Мне не хотелось бы
тратить время и силы на подношение, которое не будет иметь для вас никакой
цены.
Он продолжал смотреть на портрет; чем дольше он смотрел, тем крепче
сжимал его в руках, тем, казалось, сильнее желал получить его.
- Да, похож! - пробормотал он. - Глаза прекрасно схвачены. Они
улыбаются. Краски, цвет и выражение переданы превосходно.
- Хочется вам иметь такой портрет или это будет вам неприятно? Скажите
мне правду. Когда вы окажетесь на Мадагаскаре, или на мысе Доброй Надежды,
или в Индии, - будет ли вам приятно иметь его при себе, или же он вызовет
воспоминания, которые только взволнуют и расстроят вас?
Тутонбыстро взглянул наменя,вего глазах промелькнули
нерешительность и смятение, затем он снова принялся разглядывать портрет.
- Что я хотел бы его иметь, не отрицаю; другое дело, будет ли это
осмотрительно и благоразумно.
С тех пор как я убедилась, что он действительно нравится Розамунде и
что ее отец, видимо, не стал бы возражать против этого брака, - я, будучи
менее экзальтированной,чем Сент-Джон,почувствовала сильное желание
содействовать этому союзу. Мне казалось, что если бы в его руки перешло
состояние мистера Оливера, он мог бы с помощью этих денег сделать не меньше
добра, чем став миссионером и обрекая свой гений на увядание, а свои силы на
истощение под лучами тропического солнца. Поэтому я сказала без колебаний:
- Насколько я могу судить, самое благоразумное и дальновидное, что вы
можете сделать, это, не теряя времени, завладеть оригиналом.
Сент-Джон уселся, положил портрет перед собой на стол и, подперев
голову руками, любовно склонился над ним. Я заметила, что он не сердится на
мою дерзость и не шокирован ею. Более того, я обнаружила, что беседовать так
откровенно на тему, которой он даже не считал возможным касаться, слышать,
что о ней говорят так свободно, - скорее нравится ему и даже доставляет
неожиданное облегчение.Замкнутые людинередкобольшенуждаются в
откровенном обсуждении своих чувств, чем люди несдержанные. Самый суровый
стоик все-таки человек, и вторгнуться смело и доброжелательно в "безмолвное
море" его души - значит нередко оказать ему величайшую услугу.
- Вы нравитесь ей, я в этом уверена, - сказала я, стоя позади его
стула, - а ее отец уважает вас. Розамунда прелестная девушка, хотя и немного
легкомысленная; но у вас хватит серьезности на двоих. Вам следовало бы
жениться на ней.
- Разве я ей нравлюсь? - спросил он.
- Безусловно; больше, чем кто-либо. Она не устает говорить о вас; это
самая увлекательная тема для нее, тема, которая никогда ей не надоедает.
- Очень приятно слышать, - сказал он, - очень; продолжайте в том же
духе еще четверть часа, - и он самым серьезным образом вынул часы и положил
их на стол, чтобы видеть время.
- Но к чему продолжать, - спросила я, - когда вы, вероятно, уже
готовите ответный удар, намереваясь сокрушить меня своими возражениями, или
куете новую цепь, чтобы заковать свое сердце?
- Не выдумывайте таких ужасов. Вообразите, что я таю и млею, - как оно
и есть на самом деле; земная любовь поднимается в моей душе, как забивший
вдруг родник, и заливает сладостными волнами поля, которые я так усердно и с
таким трудом возделывал, так старательно засевал семенами добрых намерений и
самоотречения. А теперь они затоплены потоком нектара, молодые побеги гибнут
- сладостный яд подтачивает их, и вот я вижу себя сидящим на оттоманке в
гостиной Вейлхолла у ног моей невесты, Розамунды Оливер; она говорит со мной
своим нежным голосом, смотрит на меня этими самыми глазами, которые ваша
искусная рука так верно изобразила, улыбается мне своими коралловыми устами.
Она моя, я принадлежу ей; эта жизнь и этот преходящий мир удовлетворяют
меня. Тише! Молчите! Мое сердце полно восторга, мои чувства зачарованы,
дайте спокойно протечь этим сладостным минутам.
Я исполнила его просьбу; минуты шли, Я стояла молча и слушала его
сдавленное и частое дыхание.
Так, в безмолвии, прошло четверть часа; он спрятал часы, отодвинул
портрет, встал и подошел к очагу.
- Итак, - сказал он, - эти короткие минуты были отданы иллюзиям и
бреду. Моя голова покоилась на лоне соблазна, я склонил шею под его
цветочное ярмо и отведал из его кубка. Но я увидел, что моя подушка горит; в
цветочной гирлянде - оса; вино отдает горечью; обещания моего искусителя
лживы, его предложения обманчивы. Все это я вижу и знаю.
Я посмотрела на него удивленно.
- Как странно, - продолжал он, - хотя я люблю Розамунду Оливер безумно,
со всей силой первой подлинной страсти и предмет моей любви утонченно
прекрасен,- я в то же самое время испытываю твердую, непреложную
уверенность, что она не будет для меня хорошей женой, что она не та спутница
жизни, какая мне нужна; я обнаружу это через год после нашей свадьбы, и за
двенадцатью блаженными месяцами последует целая жизнь, полная сожалений. Я
это знаю.
- Как странно! - вырвалось у меня невольно.
- Что-то во мне, - продолжал он, - чрезвычайно чувствительно к ее
чарам, но наряду с этим я остро ощущаю ее недостатки: она не сможет
разделять мои стремления и помогать мне. Розамунде ли быть страдалицей,
труженицей, женщиной-апостолом? Розамунде ли быть женой миссионера? Нет!
- Но вам незачем быть миссионером. Вы могли бы отказаться от своих
намерений.
- Отказаться? Как? От моего призвания? От моего великого дела? От
фундамента, заложенного на земле для небесной обители? От надежды быть в
сонме тех, для кого все честолюбивые помыслы слились в один великий порыв -
нести знания в царство невежества, религию вместо суеверия, надежду на
небесное блаженство вместо ужаса преисподней? Отказаться от этого? Да ведь
это дороже для меня, чем кровь в моих жилах. Это та цель, которую я поставил
себе, ради которой я живу!
После продолжительной паузы я сказала:
- А мисс Оливер? Ее разочарование, ее горе - ничто для вас?
- Мисс Оливер всегда окружена поклонниками и льстецами; не пройдет и
месяца, как мой образ бесследно изгладится из ее сердца. Она забудет меня и,
вероятно, выйдет замуж за человека, с которым будет гораздо счастливее, чем
со мной.
- Вы говорите с достаточным хладнокровием, но вы страдаете от этой
борьбы. Вы таете на глазах.
- Нет. Если я немного похудел, то из-за тревоги о будущем; оно все еще
не устроено - мой отъезд постоянно откладывается. Сегодня утром я получил
известие, что мой преемник, которого я так долго жду, приедет не раньше чем
через три месяца; а может быть, эти три месяца растянутся на полгода.
- Как только мисс Оливер входит в класс, вы дрожите и краснеете.
Снова на лице его промелькнуло изумление. Он не представлял себе, что
женщина посмеет так говорить с мужчиной. Что же до меня - я чувствовала себя
совершенно свободно во время таких разговоров. При общении с сильными,
скрытными и утонченными душами, мужскими или женскими, я не успокаивалась до
тех пор, пока мне не удавалось сломить преграды условной замкнутости,
перешагнуть границу умеренной откровенности и завоевать место у самого
алтаря их сердца.
- Вы в самом деле оригинальны, - сказал он, - и не лишены мужества. У
вас смелая душа и проницательный взор; но, уверяю вас, вы не совсем верно
истолковываете мои чувства. Вы считаете их более глубокими и сильными, чем
они есть. Вы приписываете мне чувства, на которые я вряд ли способен. Когда
я краснею и дрожу перед мисс Оливер, мне не жалко себя. Я презираю свою
слабость. Я знаю, что она позорна: это всего лишь волнение плоти, а не... -
я утверждаю это - не лихорадка души. Моя душа тверда, как скала, незыблемо
встающая из бездны бушующего моря. Узнайте же меня в моем истинном качестве
- холодного и черствого человека. Я недоверчиво улыбнулась.
- Вы вызвали меня на откровенность, - продолжал он, - и теперь она к
вашим услугам. Если отбросить те белоснежные покровы, которыми христианство
покрывает человеческое уродство, я по своей природе окажусь холодным,
черствым, честолюбивым. Из всех чувств только естественные привязанности
имеют надо мной власть. Разум, а не чувство ведет меня, честолюбие мое
безгранично, моя жажда подняться выше, совершить больше других - неутолима.
Я ценю в людях выносливость, постоянство, усердие, талант; ибо это средства,
спомощью которых осуществляются великие цели и достигается высокое
превосходство. Я наблюдаю вашу деятельность с интересом потому, что считаю
вас образцом усердной, деятельной, энергичной женщины, а вовсе не потому,
чтобы я глубоко сострадал перенесенным вами испытаниям или теперешним вашим
печалям.
- Вы изображаете себя языческим философом, - сказала я.
- Нет. Между мной и философами-деистами большая разница: я верую, и
верую в евангелие.Вы ошиблись прилагательным.Я не языческий,а
христианский философ - последователь Иисуса.
Он взял свою шляпу, лежавшую на столе возле моей палитры, и еще раз
взглянул на портрет.
- Она действительно прелестна, - прошептал он. - Она справедливо
названа "Роза Мира".
- Не написать ли мне еще такой портрет для вас?
- Cui bone? [Зачем? (ит.)] Нет.
Он накрыл портрет листом тонкой бумаги, на который я обычно клала руку,
чтобы не запачкать картон. Не знаю, что он вдруг там увидел, но что-то
привлекло его внимание. Он схватил лист, посмотрел на него, затем бросил на
меня взгляд, невыразимо странный и совершенно мне непонятный; взгляд,
который, казалось, отметил каждую черточку моей фигуры, ибо он охватил меня
всю, точно молния. Его губы дрогнули, словно он что-то хотел сказать, но
удержался и не произнес ни слова.
- Что случилось? - спросила я.
- Решительно ничего, - был ответ, и я увидела, как, положив бумагу на
место, он быстро оторвал от нее узкую полосу. Она исчезла в его перчатке;
поспешно кивнув мне и бросив на ходу: "Добрый вечер", он исчез.
- Вот так история! - воскликнула я.
Я внимательно осмотрела бумагу, но ничего на ней не обнаружила, кроме
нескольких темных пятен краски там, где я пробовала кисть. Минуту-другую я
размышляла над этой загадкой, но, не будучи в силах ее разгадать и считая,
что она не может иметь для меня особого значения, я выбросила ее из головы и
скоро о ней забыла.
Глава XXXIII
Когда мистер Сент-Джон уходил, начинался снегопад; метель продолжалась
всю ночь и весь следующий день; к вечеру долина была занесена и стала почти
непроходимой. Я закрыла ставни, заложила циновкой дверь, чтобы под нее не
намело снегу, и подбросила дров в очаг. Я просидела около часа у огня,
прислушиваясь к глухому завыванию вьюги, наконец зажгла свечу, взяла с полки
"Мармиона" и начала читать:
Над кручей Нордгема закат,
Лучи над Твид-рекой горят,
Над замком, над холмами,
Сверкает грозных башен ряд,
И, сбросив траурный наряд,
Стена оделась в пламя...
[Перевод Б.Лейтина]
и быстро позабыла бурю ради музыки стиха.
Вдруг послышался шум. "Это ветер, - решила я, - сотрясает дверь". Но
нет, - это был Сент-Джон Риверс, который, открыв дверь снаружи, появился из
недр леденящего мрака и воющего урагана и теперь стоял передо мной; плащ,
окутывавший его высокую фигуру, был бел, как глетчер. Я прямо оцепенела от
изумления, таким неожиданным был для меня в этот вечер приход гостя из
занесенной снегом долины.
- Дурные вести? - спросила я. - Что-нибудь случилось?
- Нет. Как легко вы пугаетесь! - отвечал он, снимая плащ и вешая его на
дверь. Затем он спокойно водворил на место циновку, отодвинутую им при
входе, и принялся стряхивать снег со своих башмаков.
- Я наслежу вам тут, - сказал Сент-Джон, - но вы, уж так и быть, меня
извините. - Тут он подошел к огню. - Мне стоило немалого труда добраться до
вас, право же, - продолжал он, грея руки над пламенем. - Я провалился в
сугроб по пояс; к счастью, снег еще совсем рыхлый.
- Но зачем же вы пришли? - не удержалась я.
- Довольно-таки негостеприимно с вашей стороны задавать такой вопрос,
но раз уж вы спросили, я отвечу: просто чтобы немного побеседовать с вами; я
устал от своих немых книг и пустых комнат. Кроме того, я со вчерашнего дня
испытываю нетерпение человека, которому рассказали повесть до половины и ему
хочется поскорее услышать продолжение.
Он уселся. Я вспомнила его странное поведение накануне и начала
опасаться, не повредился ли он в уме. Однако если Сент-Джон и помешался, то
это было очень сдержанное и рассудительное помешательство. Никогда еще его
красивое лицо так не напоминало мраморное изваяние, как сейчас; он откинул
намокшие от снега волосы со лба, и огонь озарил его бледный лоб и столь же
бледные щеки; к своему огорчению, я заметила на его лице явные следы забот и
печали. Я молчала, ожидая, что он скажет что-нибудь более вразумительное, но
он поднес руку к подбородку, приложил палец к губам; он размышлял.
Неожиданный порыв жалости охватил мое сердце; я невольно сказала:
- Как было бы хорошо, если бы Диана и Мери поселились с вами; это
никуда не годится, что вы совсем один: вы непростительно пренебрегаете своим
здоровьем.
- Нисколько, - сказал он. - Я забочусь о себе, когда это необходимо;
сейчас я здоров. Что вы видите во мне необычного?
Это было сказано с небрежным и рассеянным равнодушием, и я поняла, что
мое вмешательство показалось ему неуместным. Я смолкла.
Он все еще продолжал водить пальцем по верхней губе, а его взор
по-прежнему был прикован к пылающему очагу; считая нужным что-нибудь
сказать, я спросила его, не дует ли ему от двери.
- Нет, нет, - отвечал он отрывисто и даже с каким-то раздражением.
"Что ж, - подумала я, - если вам не угодно говорить, можете молчать; я
оставлю вас в покое и вернусь к своей книге".
Я сняла нагар со свечи и вновь принялась за чтение "Мармиона". Наконец
Сент-Джон сделал какое-то движение; я исподтишка наблюдала за ним; он достал
переплетенную в сафьян записную книжку, вынул оттуда письмо, молча прочел,
сложил, положил обратно и вновь погрузился в раздумье. Напрасно я старалась
вновь углубиться в свою книгу: загадочное поведение Сент-Джона мешало мне
сосредоточиться. В своем нетерпении я не могла молчать; пусть оборвет меня,
если хочет, но я заговорю с ним.
- Давно вы не получали вестей от Дианы и Мери?
- После письма, которое я показывал вам неделю назад, - ничего.
- А в ваших личных планах ничего не изменилось? Вам не придется
покинуть Англию раньше, чем вы ожидали?
- Боюсь, что нет; это было бы слишком большой удачей.
Получив отпор, я решила переменить тему и заговорила о школе и о своих
ученицах.
- Мать Мери Гаррет поправляется, она уже была сегодня в школе. У меня
будут на следующей неделе еще четыре новые ученицы из Фаундри-Клоз, они не
пришли сегодня только из-за метели.
- Вот как?
- За двоих будет платить мистер Оливер.
- Разве?
- Он собирается на рождество устроить для всей Школы праздник.
- Знаю.
- Это вы ему подали мысль?
- Нет.
- Кто же тогда?
- Вероятно, его дочь.
- Это похоже на нее; она очень добрая.
- Да.
Опять наступила пауза; часы пробили восемь. Сент-Джон очнулся; он
переменил позу, выпрямился и повернулся ко мне.
- Бросьте на минуту книгу и садитесь ближе к огню. Не переставая
удивляться, я повиновалась.
- Полчаса назад, - продолжал он, - я сказал, что мне не терпится
услышать продолжение одного рассказа; подумав, я решил, что будет лучше,
если я возьму на себя роль рассказчика, а вы слушательницы. Прежде чем
начать, считаю нужным предупредить вас, что эта история покажется вам
довольно заурядной; однако избитые подробности нередко приобретают некоторую
свежесть, когда мы слышим их из новых уст. Впрочем, какой бы она ни была -
обычной или своеобразной, - она не отнимет у вас много времени.
Двадцать лет назад один бедный викарий, - как его звали, для нас в
данную минуту безразлично, - влюбился в дочь богатого человека; она отвечала
ему взаимностью и вышла за него замуж вопреки советам всех своих близких,
которые тотчас после свадьбы отказались от нее.
Не прошло и двух лет, как эта легкомысленная чета умерла, и оба они
мирно легли под одной плитой. (Я видел их могилу, она находится на большом
кладбище, подле мрачного, черного, как сажа, собора в одном перенаселенном
промышленном городе ...ширского графства.)
Они оставили дочь, которую с самого ее рождения милосердие приняло в
свои объятия, холодные, как объятия сугроба, в котором я чуть не утонул
сегодня вечером. Милосердие привело бесприютную сиротку в дом ее богатой
родни с материнской стороны; ее воспитывала жена дяди (теперь я дошел до
имен), миссис Рид из Гейтсхэда... Вы вздрогнули?.. Вы услышали шум? Это,
вероятнее всего, крыса скребется на чердаке соседнего класса; там был амбар,
пока я не перестроил и не переделал его, - а в амбарах обычно водятся крысы.
Я продолжаю. Миссис Рид держала у себя сиротку в течение десяти лет; была ли
девочка счастлива у нее, я затрудняюсь вам сказать, ибо ничего об этом не
слышал; но к концу этого срока миссис Рид отправила племянницу туда, где вы
сами так долго пробыли, - а именно в Ловудскую школу. Видимо, девочка
сделала там весьма достойную карьеру; из ученицы она стала учительницей,
подобно вам, - меня поражает, что есть ряд совпадений в ее истории и вашей,
- но вскоре она покинула училище и поступила на место гувернантки, - и тут
ваши судьбы опять оказались схожими, - она взяла на себя воспитание девочки,
опекуном которой был мистер Рочестер.
- Мистер Риверс! - прервала я его.
- Я догадываюсь о ваших чувствах, - сказал он, - но возьмите себя в
руки, я почти кончил; выслушайте меня. О личности мистера Рочестера я ничего
не знаю, кроме одного факта: что он предложил этой молодой девушке законное
супружество, и уже перед алтарем обнаружилось, что у него есть жена, хотя и
сумасшедшая.
Каковы были его дальнейшее поведение и намерения, никто не знает, тут
можно только гадать; но когда произошло одно событие, вызвавшее интерес к
судьбе гувернантки, и начались официальные розыски, выяснилось, что она
ушла, - и никто не знает, куда и как. Она покинула Торнфильдхолл ночью,
после того как расстроился ее брак, и все попытки разыскать ее оказались
тщетными; ее искали по всем окрестностям, но ничего не удалось узнать.
Однако найти ее надо было во что бы то ни стало. Во всех газетах были
помещены объявления.Яполучил письмо отнекоего мистера Бриггса,
поверенного, сообщившего мне подробности, которые я вам только что изложил.
Не правда ли, странная история?
- Скажите мне только одно, - попросила я, - ведь вы теперь все знаете,
- что с мистером Рочестером?! Где он сейчас и что делает? Здоров ли?
- Что касается мистера Рочестера, то мне ничего не известно. Автор
письма упоминает о нем лишь в связи с его бесчестной, противозаконной
попыткой, о которой я уже говорил. Вам бы скорее следовало спросить об имени
гувернантки и о том, что это за событие, которое потребовало ее розысков.
- Так, значит, никто не ездил в Торнфильдхолл? Никто не видел мистера
Рочестера?
- Думаю, что нет.
- А ему писали?
- Конечно.
- И что же он ответил? У кого находятся его письма?
- Мистер Бриггс сообщает, что ответ на его запрос был получен не от
мистера Рочестера, а от какой-то дамы; он подписан "Алиса Фэйрфакс".
Я похолодела от ужаса; мои худшие опасения, видимо, сбывались: он,
вероятно, покинул Англию и в безутешном отчаянии поспешил в одно из тех
мест, где живал прежде. Какой бальзам для своей нестерпимой боли, какое
прибежище для своих бурных страстей искал он там? Я не решалась ответить на
этот вопрос. О мой бедный хозяин, почти ставший моим мужем, кого я так часто
называла "мой дорогой Эдвард"!
- Он, вероятно, был дурным человеком, - заметил мистер Риверс.
- Вы не знаете его, поэтому не делайте никаких выводов, - сказала я
горячо.
- Хорошо, - отвечал он спокойно, - да и голова моя занята совсем не
тем; мне нужно докончить рассказ. Если вы не спрашиваете, как зовут
гувернантку, я должен сам назвать ее имя. Постойте, оно у меня здесь, -
всего лучше видеть важные вещи написанными как полагается - черным по
белому.
И он снова вытащил записную книжку, открыл ее и стал что-то в ней
искать; из одного отделения он вынул измятую, наспех оторванную полоску
бумаги: я узнала по форме и по пятнам ультрамарина, краплака и киновари
похищенный у меня обрывок бумажного листа. Он встал и поднес полоску к моим
глазам; я прочла выведенные тушью и моим собственным почерком слова: "Джен
Эйр", - без сомнения, результат минутной рассеянности.
- Бриггс писал мне о Джен Эйр, - сказал он, - объявления называют Джен
Эйр; а я знаю Джен Эллиот. Сознаюсь, у меня были подозрения, но только вчера
вечером они превратились в уверенность. Вы признаете, что это ваше имя, и
отказываетесь от псевдонима?
- Да... Да... Но где же мистер Бриггс? Может быть, он знает больше
вашего о мистере Рочестере...
- Бриггс в Лондоне; я сомневаюсь, чтобы он что-нибудь знал о мистере
Рочестере; его интересует не мистер Рочестер. Однако вы заняты пустяками и
забываете о существенном, вы не спрашиваете, зачем мистер Бриггс разыскивает
вас, что ему от вас нужно.
- Ну, что же ему нужно?
- Только сообщить вам, что ваш дядя, мистер Эйр, проживавший на
Мадейре, умер, что он оставил вам все свое состояние и что вы теперь богаты,
- только это, больше ничего.
- Я? Богата?
- Да, да, богаты - наследница большого состояния.
Последовала пауза.
- Конечно, вы должны удостоверить свою личность, - вновь заговорил
Сент-Джон, - но это не представит трудностей; и тогда вы можете немедленно
вступить во владение наследством. Ваши деньги помещены в английские бумаги;
у Бриггса имеется завещание и необходимые документы.
Итак, мне выпала новая карта! Удивительное это превращение, читатель, -
быть в один миг перенесенной из нищеты в богатство, - поистине замечательное
превращение! Но этого как-то сразу не охватить, а потому и не чувствуешь во
всей полноте счастья, выпавшего тебе на долю. А кроме того, в жизни есть
другие радости, гораздо более волнующие и захватывающие; богатство - это
нечто материальное, нечто целиком относящееся к внешней сфере жизни, в нем
нет ничего идеального, все связанное с ним носит характер трезвого расчета;
и таковы же соответствующие чувства. Люди не прыгают и не кричат "ура",
узнав, что они получили состояние; наоборот, они сейчас же начинают
размышлять о свалившихся на них обязанностях и всяких делах, мы довольны, но
появляются серьезные заботы, и мы размышляем о своем счастье с нахмуренным
челом.
Кроме того, слова: "завещание", "наследство" сочетаются со словами
"смерть", "похороны". Я узнала, что умер мой дядя, единственный мой
родственник; с тех пор как я услышала о его существовании, я лелеяла надежду
все-таки увидеть его; теперь этого уже никогда не будет. К тому же деньги
достались только мне; не мне и моему ликующему семейству, а лишь моей
одинокой особе. Все же это великое благо, и какое счастье чувствовать себя
независимой! Да, это я поняла - и эта мысль переполнила мое сердце радостью.
- Наконец-то вы подняли голову, - сказал мистер Риверс. - Я уже думал,
что вы заглянули в глаза Медузе и окаменели; может быть, теперь вы спросите,
как велико ваше состояние?
- Как велико мое состояние?
- О,совершенные пустяки!Собственно,не о чем и говорить -
каких-нибудь двадцать тысяч фунтов, кажется так.
- Двадцать тысяч фунтов!
Я снова была поражена: я предполагала, что это четыре-пять тысяч. От
этой новости у меня буквально захватило дыхание. Мистер Сент-Джон, смеха
которого я до сих пор ни разу не слыхала, громко рассмеялся.
- Ну, - продолжал он, - если бы вы совершили убийство, и я сказал бы
вам, что ваше преступление раскрыто, вы, наверно, выглядели бы не более
потрясенной.
- Но это большая сумма! Вы не думаете, что тут может быть ошибка?
- Никакой ошибки.
- Может быть, вы неверно прочли цифры и там две тысячи?
- Это написано буквами, а не цифрами, - двадцать тысяч.
Я почувствовала себя, как человек с обычным средним аппетитом, вдруг
очутившийся за столом с угощением на сто персон. Тут мистер Риверс встал и
надел свой плащ.
- Если бы не такая бурная ночь, - сказал он, - я прислал бы Ханну
составить вам компанию, - у вас слишком несчастный вид, чтобы оставлять вас
одну. Но Ханна, бедняга, не может шагать по сугробам, как я, у нее
недостаточно длинные ноги;итак,яоставляю вас наедине с вашими
огорчениями. Спокойной ночи!
Он уже взялся за ручку двери. Внезапная мысль осенила меня.
- Подождите минуту! - воскликнула я.
- Что такое?
- Мне хочется знать, почему мистер Бриггс написал обо мне именно вам, и
как он узнал про вас, и почему решил, что вы, живя в таком захолустье,
можете помочь ему меня разыскать?
- О! Ведь я священник, - сказал Сент-Джон, - а к духовным лицам нередко
обращаются с самыми необычными делами.
Снова брякнула щеколда.
- Нет, этим вы от меня не отделаетесь! - воскликнула я; и в самом деле,
его поспешный и туманный ответ, вместо того чтобы удовлетворить мое
любопытство, лишь разжег его до крайности. - Это очень странная история, -
прибавила я, - и я должна ее выяснить.
- В другой раз.
- Нет! Сегодня, сегодня же! - Я встала между ним и дверью.
Казалось, он был в замешательстве.
- Вы не уйдете, пока не скажете мне всего! - заявила я.
- Лучше бы не сегодня.
- Нет, нет! Именно сегодня!
- Я предпочел бы, чтобы вам рассказали об этом Диана и Мери.
Разумеется, эти возражения довели мое любопытство до предела; оно
требовало удовлетворения, и немедленно: так я и заявила Сент-Джону.
- Но я уже говорил вам, что я человек упрямый, - сказал он, - меня
трудно убедить.
- И я тоже упрямая женщина, я не хочу откладывать на завтра!
- И потом, - продолжал он, - я холоден, и никакой горячностью меня не
проймешь.
- Ну, а я горяча, а огонь растапливает лед. Вот от пламени очага весь
снег на вашем плаще растаял; посмотрите на пол, кругом лужи. Если вы хотите,
мистер Риверс, чтобы вам простили тяжкое преступление, которое вы совершили,
наследив на чистом полу в кухне, - скажите мне то, о чем я вас прошу.
- Ну, хорошо, - ответил он, - я уступаю если не вашей горячности, то
вашей настойчивости, - капля долбит и камень. К тому же вы рано или поздно
все равно узнаете. Ваше имя Джен Эйр?
- Ну да, все это мы уже выяснили.
- Вы, может быть, не знаете, что мы с вами однофамильцы? Что мое полное
имя Сент-Джон Эйр Риверс?
- Нет, конечно! Теперь-то я вспоминаю, что видела букву "Э" в числе
ваших инициалов на книгах, которые вы давали мне читать, но я не спросила у
вас, какое имя она обозначает. Ну и что же? Ведь вы не...
Я замолчала; я не осмеливалась допустить, а тем более выразить словами
предположение, которое, едва вспыхнув во мне, сразу окрепло и в мгновение
ока превратилось в непреложную уверенность. Отдельные факты сплетались и
связывались в стройное целое; цепь, до сих пор казавшаяся бесформенной
грудой звеньев, растянулась и распрямилась - звено к звену - с законченной и
закономерной последовательностью. Я инстинктивно догадалась обо всем, прежде
чем Сент-Джон произнес хоть слово. Однако невозможно требовать от читателя
такой же догадливости, и потому я должна повторить его объяснения.
- Фамилия моей матери была Эйр; у нее было два брата: один - священник,
женившийся на мисс Джен Рид из Гейтсхэда; другой - Джон Эйр, эсквайр,
коммерсант, в последнее время проживавший в Фунчале на Мадейре. Мистер
Бриггс, поверенный мистера Эйра, известил нас в августе этого года о кончине
дяди и сообщил, что тот оставил все свое состояние сироте, дочери своего
брата - священника, обойдя нас, вследствие ссоры между ним и моим отцом,
которую оба они так и не могли забыть. Некоторое время спустя он снова
написал нам, извещая, что наследница исчезла, и спрашивая, не знаем ли мы
что-нибудь о ней. Ваше имя, случайно написанное на листке бумаги, помогло
мне разыскать ее. Остальное вам известно.
Он снова собрался уходить, но я прислонилась спиной к двери.
- Дайте мне высказаться, - заявила я, - дайте мне перевести дух и хоть
минутку подумать. - Я замолчала; он стоял передо мной с шляпой в руках,
вполне спокойный. Я продолжала:
- Ваша мать была сестрой моего отца?
- Да.
- Следовательно, моей тетей... Он отвесил мне поклон.
- И мой дядя Джон был вашим дядей Джоном? Вы, Диана и Мери - дети его
сестры, а я - дочь его брата?
.
1
-
?
-
.
2
-
?
-
-
,
3
.
-
?
.
.
4
.
5
.
.
6
,
,
.
7
-
!
!
-
.
8
-
,
-
.
9
-
,
,
10
,
-
,
-
.
11
,
.
12
.
.
13
-
,
,
,
,
-
,
-
14
,
,
15
,
;
.
16
.
.
,
17
,
.
18
,
,
19
.
;
20
,
.
,
21
,
,
22
.
,
23
,
;
,
24
,
,
,
25
-
,
26
.
,
,
27
.
,
28
,
-
.
29
,
30
.
-
31
.
.
.
.
.
32
,
33
.
34
35
36
37
38
39
40
41
,
,
,
-
42
.
-
43
,
,
,
44
-
.
45
-
,
,
-
46
,
,
47
48
.
49
.
,
,
50
.
.
51
.
.
52
;
,
.
,
53
-
.
.
54
.
,
,
55
;
,
56
.
,
-
57
,
,
58
,
,
59
,
.
60
;
,
61
.
,
62
,
,
-
63
.
64
,
,
65
,
?
,
66
:
.
.
-
67
!
-
.
,
,
68
,
,
,
69
.
,
-
70
.
71
.
,
,
-
72
,
.
73
,
-
,
,
74
.
,
,
75
,
76
.
77
,
:
?
78
,
,
79
,
,
80
,
,
81
,
82
,
-
,
,
,
83
.
,
84
.
85
,
,
,
86
.
,
-
,
87
.
88
,
-
?
"
,
-
,
89
-
-
90
,
,
91
,
92
,
,
,
93
?
"
94
,
,
,
95
.
96
.
!
97
,
,
98
99
,
,
,
100
.
.
101
102
,
.
.
.
103
104
,
,
105
,
.
?
,
106
,
-
,
,
,
107
,
,
,
108
.
109
.
-
110
,
111
,
,
-
,
112
.
113
;
,
114
,
.
,
115
,
,
-
,
116
;
,
,
117
.
.
118
-
;
,
119
.
,
,
.
120
,
,
-
.
-
121
,
,
:
,
122
,
.
123
-
,
?
-
124
.
125
-
!
,
,
126
.
127
-
,
.
.
.
,
128
.
.
.
,
.
.
.
129
:
130
-
;
131
,
.
,
,
132
,
.
,
133
,
;
134
,
-
,
135
,
,
,
.
136
,
,
.
.
137
-
,
,
?
138
.
139
-
,
,
140
.
141
-
.
,
,
142
;
,
,
143
,
.
,
144
,
,
145
;
146
-
.
147
-
,
-
.
148
-
:
149
-
-
150
.
,
.
151
;
152
,
,
,
153
,
;
154
,
,
155
,
,
,
,
,
156
,
,
,
157
,
,
.
158
,
,
,
,
159
;
.
160
,
161
,
,
,
-
,
162
.
,
,
,
,
,
163
.
:
164
,
!
165
.
166
,
,
167
-
,
,
.
168
,
,
169
,
,
-
170
,
.
171
.
172
,
,
;
173
,
174
.
,
,
175
;
-
,
176
,
-
,
177
,
-
178
,
,
,
,
,
-
179
.
180
,
181
;
,
,
,
182
.
,
,
183
;
184
-
,
;
,
185
,
,
:
186
-
,
!
,
!
187
,
,
;
188
,
,
189
.
190
.
191
,
,
192
-
,
193
,
-
.
194
.
,
.
195
,
,
196
,
;
,
,
197
,
,
198
.
"
"
,
199
:
200
,
201
.
,
202
.
,
;
203
,
,
-
204
,
,
;
,
205
;
,
206
;
,
;
207
,
;
,
,
,
208
;
,
;
209
;
,
-
,
,
,
210
,
.
,
211
;
.
,
,
212
,
,
213
.
214
"
-
?
"
-
215
,
,
;
216
.
217
,
218
.
219
-
,
,
,
-
220
,
.
221
-
,
.
.
.
(
,
222
)
.
,
223
;
,
,
224
.
?
-
,
.
225
-
,
-
-
.
226
-
,
?
-
227
,
,
.
228
-
,
.
.
229
-
?
230
-
.
231
-
?
232
-
.
233
-
?
234
-
.
235
-
-
?
236
-
.
.
237
"
,
-
,
-
,
,
238
,
.
239
"
.
240
-
,
-
.
241
-
,
.
242
,
.
.
.
!
243
,
,
,
.
-
244
-
,
!
245
-
!
246
,
-
,
,
247
-
.
,
248
.
249
,
.
,
,
250
.
,
251
,
,
!
252
-
,
;
253
.
254
-
,
-
,
-
255
;
,
256
.
257
,
,
258
,
,
,
.
259
,
260
.
,
,
261
,
.
262
,
,
,
263
.
,
,
,
264
.
,
265
,
.
266
-
,
,
-
,
267
.
-
.
268
,
-
,
!
269
-
,
,
-
270
-
.
271
-
,
?
,
272
.
,
273
.
,
.
,
274
.
?
-
275
,
.
276
-
,
!
-
,
277
.
-
278
!
.
,
279
.
,
280
,
.
,
.
,
281
.
282
-
,
,
.
-
283
,
,
.
284
-
,
,
,
285
:
.
!
286
.
.
287
-
!
-
,
.
288
,
.
289
-
?
-
.
290
:
-
.
291
-
,
-
.
292
,
-
.
293
,
,
,
294
;
-
295
.
296
297
.
298
:
"
,
"
.
.
299
300
301
302
303
304
305
306
307
,
.
.
308
,
,
,
309
.
,
,
310
,
,
;
311
,
.
,
312
;
,
313
,
.
,
314
,
,
;
315
.
316
;
,
317
,
318
,
.
319
320
,
,
,
321
.
,
322
;
323
,
-
.
324
-
,
,
,
325
,
,
,
326
.
,
,
,
327
,
328
.
329
.
330
,
,
,
;
331
,
332
.
333
,
.
334
,
335
.
,
,
336
-
,
"
"
;
337
.
338
,
.
,
,
339
,
,
-
340
,
,
,
341
,
-
342
;
,
,
,
343
,
;
,
,
344
345
,
;
346
,
,
,
347
,
,
,
,
348
.
349
,
,
350
,
,
351
,
.
352
,
,
-
353
,
,
.
354
.
355
.
356
,
.
357
,
358
,
359
,
;
360
361
.
,
362
.
,
363
.
-
,
364
,
-
,
365
,
,
366
,
,
367
,
;
368
,
-
,
,
369
.
370
,
,
;
371
.
372
,
,
,
373
.
374
,
:
"
,
,
375
.
376
.
,
,
,
377
.
;
378
.
"
.
379
,
;
380
;
381
,
,
,
,
382
.
-
,
,
,
383
,
,
,
;
384
385
.
386
,
,
387
,
,
-
,
,
,
388
.
,
389
.
390
-
,
,
391
,
.
392
,
393
,
;
394
,
,
,
.
395
,
;
396
,
;
(
,
397
,
,
)
,
398
;
;
;
399
,
.
400
,
;
401
,
.
402
,
,
,
-
.
403
,
,
404
,
,
405
,
,
,
406
.
407
-
.
,
408
(
,
,
409
;
,
-
)
.
410
,
,
,
,
,
.
411
,
[
412
(
.
)
]
,
,
413
.
414
,
415
416
,
,
417
,
,
418
,
419
,
,
,
,
420
,
421
.
,
.
422
?
?
423
,
!
,
.
.
.
424
,
?
425
-
,
-
,
,
426
,
427
.
-
,
428
,
429
,
,
430
.
431
432
.
,
,
,
433
,
,
434
.
435
,
436
;
437
,
,
438
.
-
,
,
439
;
.
440
;
,
441
.
,
442
.
443
,
444
.
445
.
;
446
,
.
447
,
,
,
448
,
.
449
-
,
,
-
,
-
,
450
!
451
,
,
,
452
-
.
453
.
,
454
;
;
455
;
,
,
456
,
,
457
.
,
458
;
-
459
.
,
460
-
.
,
,
,
461
,
462
.
463
464
.
,
465
,
,
.
466
-
,
467
,
.
468
,
.
469
;
470
-
471
.
;
472
,
,
473
,
-
,
474
.
475
,
,
,
476
-
.
477
-
,
,
-
.
-
478
,
?
?
!
479
.
,
,
480
.
481
,
-
:
482
,
483
-
.
!
484
.
!
485
,
.
,
486
,
;
487
-
,
488
,
.
!
,
489
,
.
490
?
?
,
,
!
491
.
,
492
;
,
493
,
-
!
494
"
"
[
"
"
495
-
]
(
"
"
)
,
496
-
,
.
,
497
;
.
498
,
-
.
499
;
500
,
-
;
,
501
,
,
502
.
503
"
,
-
,
-
504
:
,
,
505
,
,
.
,
506
,
,
,
507
,
.
"
.
508
,
:
509
-
,
.
510
,
,
.
511
"
,
,
-
,
-
,
,
512
,
;
,
513
.
,
514
,
,
515
"
.
516
-
,
?
-
.
517
-
?
?
.
518
-
,
.
519
,
,
520
.
"
,
,
-
.
521
-
;
"
.
522
:
523
-
;
524
,
.
-
.
525
-
,
-
,
-
,
,
526
.
527
-
,
,
.
?
528
?
529
:
530
-
,
.
531
-
.
,
,
532
,
-
533
.
534
,
535
.
536
;
,
537
,
,
,
.
538
-
,
!
-
.
-
.
539
.
,
.
540
-
?
541
.
,
,
542
,
-
,
543
,
?
544
,
545
,
.
546
-
,
;
,
547
.
548
,
549
,
,
,
-
,
550
,
-
,
551
.
,
552
,
553
,
,
554
.
:
555
-
,
,
556
,
,
,
.
557
-
,
,
558
,
.
,
559
.
,
,
560
,
,
,
561
,
-
562
.
563
,
.
564
-
,
"
565
"
-
.
566
-
,
,
-
,
567
,
-
.
,
568
;
.
569
.
570
-
?
-
.
571
-
;
,
-
.
;
572
,
,
.
573
-
,
-
,
-
;
574
,
-
575
,
.
576
-
,
-
,
-
,
,
577
,
,
578
,
?
579
-
.
,
,
-
580
;
,
581
,
,
582
,
583
.
,
584
-
,
585
,
;
586
,
,
587
,
.
588
,
;
589
.
!
!
,
,
590
.
591
;
,
592
.
593
,
,
;
,
594
,
.
595
-
,
-
,
-
596
.
,
597
.
,
;
598
-
;
;
599
,
.
.
600
.
601
-
,
-
,
-
,
602
603
,
-
,
604
,
,
605
,
;
,
606
,
.
607
.
608
-
!
-
.
609
-
-
,
-
,
-
610
,
:
611
.
,
612
,
-
?
?
!
613
-
.
614
.
615
-
?
?
?
?
616
,
?
617
,
-
618
,
,
619
?
?
620
,
.
,
621
,
!
622
:
623
-
?
,
-
?
624
-
;
625
,
.
,
626
,
,
,
627
.
628
-
,
629
.
.
630
-
.
,
-
;
631
-
.
632
,
,
,
633
;
,
.
634
-
,
.
635
.
,
636
.
-
637
.
,
638
,
,
639
,
,
640
641
.
642
-
,
-
,
-
.
643
;
,
,
644
.
,
645
.
,
.
646
,
.
647
.
,
:
,
.
.
.
-
648
-
.
,
,
649
.
650
-
.
.
651
-
,
-
,
-
652
.
,
653
,
,
654
,
.
655
.
,
,
656
,
,
-
.
657
,
,
,
;
,
658
659
.
,
660
,
,
,
,
661
662
.
663
-
,
-
.
664
-
.
-
:
,
665
.
.
,
666
-
.
667
,
,
668
.
669
-
,
-
.
-
670
"
"
.
671
-
?
672
-
?
[
?
(
.
)
]
.
673
,
,
674
.
,
,
-
675
.
,
,
676
,
;
,
677
,
,
,
678
,
.
,
-
,
679
.
680
-
?
-
.
681
-
,
-
,
,
,
682
,
.
;
683
:
"
"
,
.
684
-
!
-
.
685
,
,
686
,
.
-
687
,
,
,
688
,
689
.
690
691
692
693
694
695
696
697
-
,
;
698
;
699
.
,
,
700
,
.
,
701
,
,
702
"
"
:
703
704
,
705
-
,
706
,
,
707
,
708
,
,
709
.
.
.
710
[
.
]
711
712
.
713
.
"
,
-
,
-
"
.
714
,
-
-
,
,
,
715
;
,
716
,
,
.
717
,
718
.
719
-
?
-
.
-
-
?
720
-
.
!
-
,
721
.
,
722
,
.
723
-
,
-
-
,
-
,
,
724
.
-
.
-
725
,
,
-
,
.
-
726
;
,
.
727
-
?
-
.
728
-
-
,
729
,
:
;
730
.
,
731
,
732
.
733
.
734
,
.
-
,
735
.
736
,
;
737
,
738
;
,
739
.
,
,
-
,
740
,
;
.
741
;
:
742
-
,
;
743
,
:
744
.
745
-
,
-
.
-
,
;
746
.
?
747
,
,
748
.
.
749
,
750
-
;
-
751
,
,
.
752
-
,
,
-
-
.
753
"
,
-
,
-
,
;
754
"
.
755
"
"
.
756
-
-
;
;
757
,
,
,
758
,
.
759
:
-
760
.
;
,
761
,
.
762
-
?
763
-
,
,
-
.
764
-
?
765
,
?
766
-
,
;
.
767
,
768
.
769
-
,
.
770
-
,
771
-
.
772
-
?
773
-
.
774
-
?
775
-
.
776
-
.
777
-
?
778
-
.
779
-
?
780
-
,
.
781
-
;
.
782
-
.
783
;
.
-
;
784
,
.
785
-
.
786
,
.
787
-
,
-
,
-
,
788
;
,
,
,
789
,
.
790
,
,
791
;
792
,
.
,
-
793
,
-
.
794
,
-
,
795
,
-
;
796
,
797
.
798
,
,
799
.
(
,
800
,
,
,
,
801
.
.
.
.
)
802
,
803
,
,
,
804
.
805
;
(
806
)
,
.
.
.
?
.
.
?
,
807
,
;
,
808
,
-
.
809
.
;
810
,
,
811
;
,
812
,
-
.
,
813
;
,
814
,
-
,
,
815
-
,
-
816
,
-
,
817
.
818
-
!
-
.
819
-
,
-
,
-
820
,
;
.
821
,
:
822
,
,
,
823
.
824
,
,
825
;
,
826
,
,
,
827
,
-
,
.
,
828
,
829
;
,
.
830
.
831
.
,
832
,
,
.
833
,
?
834
-
,
-
,
-
,
835
-
?
!
?
?
836
-
,
.
837
,
838
,
.
839
,
,
.
840
-
,
,
?
841
?
842
-
,
.
843
-
?
844
-
.
845
-
?
?
846
-
,
847
,
-
;
"
"
.
848
;
,
,
:
,
849
,
850
,
.
,
851
?
852
.
,
,
853
"
"
!
854
-
,
,
,
-
.
855
-
,
,
-
856
.
857
-
,
-
,
-
858
;
.
,
859
,
.
,
,
-
860
-
861
.
862
,
-
863
;
,
864
:
,
865
.
866
;
:
"
867
"
,
-
,
.
868
-
,
-
,
-
869
;
.
,
,
870
.
,
,
871
?
872
-
.
.
.
.
.
.
?
,
873
.
.
.
874
-
;
,
-
875
;
.
876
,
,
877
,
.
878
-
,
?
879
-
,
,
,
880
,
,
,
881
-
,
.
882
-
?
?
883
-
,
,
-
.
884
.
885
-
,
,
-
886
-
,
-
;
887
.
;
888
.
889
,
!
,
,
-
890
,
-
891
!
-
,
892
,
.
,
893
,
;
-
894
,
,
895
,
;
896
.
"
"
,
897
,
;
,
898
,
,
899
,
900
.
901
,
:
"
"
,
"
"
902
"
"
,
"
"
.
,
,
903
;
,
904
-
;
.
905
;
,
906
.
,
907
!
,
-
.
908
-
-
,
-
.
-
,
909
;
,
,
910
?
911
-
?
912
-
,
!
,
-
913
-
,
.
914
-
!
915
:
,
-
.
916
.
-
,
917
,
.
918
-
,
-
,
-
,
919
,
,
,
,
920
.
921
-
!
,
?
922
-
.
923
-
,
?
924
-
,
,
-
.
925
,
,
926
.
927
.
928
-
,
-
,
-
929
,
-
,
930
.
,
,
,
,
931
;
,
932
.
!
933
.
.
934
-
!
-
.
935
-
?
936
-
,
,
937
,
,
,
,
938
?
939
-
!
,
-
-
,
-
940
.
941
.
942
-
,
!
-
;
,
943
,
944
,
.
-
,
-
945
,
-
.
946
-
.
947
-
!
,
!
-
.
948
,
.
949
-
,
!
-
.
950
-
.
951
-
,
!
!
952
-
,
.
953
,
;
954
,
:
-
.
955
-
,
,
-
,
-
956
.
957
-
,
!
958
-
,
-
,
-
,
959
.
960
-
,
,
.
961
;
,
.
,
962
,
,
,
963
,
-
,
.
964
-
,
,
-
,
-
,
965
,
-
.
966
.
?
967
-
,
.
968
-
,
,
,
?
969
-
?
970
-
,
!
-
,
"
"
971
,
,
972
,
.
?
.
.
.
973
;
,
974
,
,
,
975
.
976
;
,
977
,
-
-
978
.
,
979
-
.
980
,
.
981
-
;
:
-
,
982
;
-
,
,
983
,
.
984
,
,
985
,
,
986
-
,
,
,
987
.
988
,
,
,
,
989
-
.
,
,
990
.
.
991
,
.
992
-
,
-
,
-
993
.
-
;
,
994
.
:
995
-
?
996
-
.
997
-
,
.
.
.
.
998
-
?
,
-
999
,
-
?
1000