появится узелок и начнутся всякие затруднения. И вот они. Тысячи поводов для
недоразумений, отчаяния и бесконечных тревог. Клянусь богом, надо быть
каким-то Самсоном, чтобы распутать эти узлы!
Он снова заходил по комнате, но затем остановился прямо передо мной.
- Джен, ты хочешь послушаться здравого смысла? (Он наклонился и
приблизил губы к моему уху.) Потому что, если ты не захочешь, я на все
пойду. - Его голос был хриплым, его взгляд - взглядом человека, готового
разорвать нестерпимые оковы и дать волю своей необузданности.
Я поняла, что еще мгновение, еще один бешеный порыв, и я уже не смогу
справиться с ним. Только сейчас, вот в эту ускользающую секунду, я еще имею
возможность подчинить его своей воле и удержать. Одно движение вражды,
испуга, бегства - и все для меня и для него будет кончено. Но я ничуть не
испугалась. Я чувствовала присутствие какой-то особой внутренней силы,
какого-то таинственного воздействия, которое поддерживало меня. То была
поистине критическая минута, но она была не лишена своеобразного очарования,
такого, какое, может быть, испытывает индеец, когда мчится в своей пироге по
речной стремнине. Я взяла его стиснутые руки, расправила судорожно сведенные
пальцы и мягко сказала:
- Сядьте. Я буду говорить с вами, сколько вы захотите, и выслушаю все,
что вы собираетесь сказать, - и разумное и неразумное.
Он сел, но все еще молчал. Я давно уже боролась со слезами, зная, что
ему будет неприятно видеть меня плачущей. Но теперь я решила дать волю своим
слезам.Если он рассердится, тем лучше. Я не стала сдерживаться и
разрыдалась.
Скоро я услышала то,чего ждала: он заботливо уговаривал меня
успокоиться. Я сказала, что не могу, пока он в таком состоянии.
- Но я не сержусь, Джен. Я просто слишком сильно люблю тебя, а между
тем твое личико застыло в такой решительности, стало таким холодным и
непреклонным, что я перестал владеть собой. Тише, тише, вытри глаза.
Его смягчившийся голос доказывал, что он укрощен; я тоже начала
успокаиваться. Он сделал попытку положить мне голову на плечо, но я не
позволила. Он хотел привлечь меня к себе - нет!
- Джен! Джен! - сказал он с такой бесконечной горечью, что каждый нерв
во мне затрепетал. - Ты, значит, не любишь меня? Ты ценила только мое
положение и преимущество быть моей женой, а теперь, когда ты считаешь, что я
уже не гожусь в мужья, ты вздрагиваешь от моего прикосновения, точно я жаба
или обезьяна?
Эти слова резанули меня по сердцу. Но что я могла сказать или сделать?
Вероятно, и не надо было ничего ни делать, ни говорить. Но меня мучили
угрызения совести, и, щадя его оскорбленные чувства, я не могла удержаться
от желания пролить бальзам на рану, которую нанесла.
- Нет, я люблю вас, - воскликнула я, - и больше, чем когда-либо, но я
не могу показывать вам это чувство и поощрять его в себе и говорю с вами об
этом в последний раз.
- В последний раз, Джен? Как? Ты все еще любишь меня! И думаешь, что
можешь, живя со мной и видя меня ежедневно, все еще оставаться холодной и
далекой?
- Нет, сэр. Этого я, конечно, не смогла бы и поэтому вижу только один
выход. Но я боюсь, что вы очень рассердитесь.
- О, скажи! Если я буду бушевать, то ты можешь расплакаться.
- Мистер Рочестер, я должна покинуть вас.
- На сколько времени, Джен? На несколько минут, чтобы пригладить волосы
- они у тебя растрепались - и освежить лицо - твои щеки пылают?
- Я должна покинуть Торнфильд и Адель. Я должна навсегда расстаться с
вами, начать новую жизнь, среди чужих людей и в чужом месте.
- Конечно. А разве я не сказал тебе то же самое? Но только мы не
расстаться должны, а, наоборот, навсегда соединиться. Что же касается новой
жизни, то все так и будет. Ты станешь моей женой. Я не женат, ты будешь
миссис Рочестер и по существу и формально. Пока я жив, я буду предан одной
тебе. Мы уедем на юг Франции и поселимся в беленьком домике, который я
когда-то приобрел на берегу Средиземного моря.Там ты будешь вести
счастливую, безмятежную и невинную жизнь. Не бойся, у меня и в мыслях нет
вовлечь тебя в грех, сделать своей любовницей. Отчего же ты качаешь головой,
Джен? Будь благоразумна, а не то я за себя не ручаюсь.
Его голос и руки дрожали. Его широкие ноздри раздувались, глаза
сверкали. И все-таки я решилась заговорить:
- Сэр, ваша жена жива, вы сами признали это сегодня утром. Если бы я
стала жить с вами, я неизбежно сделалась бы вашей любовницей: утверждать
другое, значило бы лукавить или просто лгать.
- Джен, ты забываешь, что я отнюдь не уравновешенный человек. Я не
долготерпелив, я не холоден и не бесстрастен. Из жалости к себе и ко мне
тронь мой пульс - видишь, как он бьется? Берегись!
Он отогнул рукав и показал мне свою руку; кровь отлила от его щек и
губ, они стали мертвенно бледны. Я была в полном отчаянии. Волновать его,
противясь его желанию, было жестоко, но уступить я тоже не могла; я сделала
то, что делают человеческие существа, когда они доведены до крайности, -
обратилась за помощью к стоящему выше меня. Слова: "Боже, помоги мне"
невольно сорвались с моих губ.
- Безумец! - внезапно воскликнул мистер Рочестер. - Я уверяю ее, что не
женат, и не объясню, почему! Я забыл, что она ничего не знает ни об этой
женщине, ни об обстоятельствах, которые привели меня к этому роковому союзу.
О, я уверен, что Джен согласится со мной, когда узнает все, что знаю я. Дай
мне твою руку, Дженет, чтобы я не только видел тебя, но и осязал, и я в
нескольких словах расскажу тебе всю суть. Ты можешь выслушать меня?
- Да, сэр. Я могу слушать вас часами.
- Я прошу только несколько минут, Джен. Ты когда-нибудь слышала о том,
что я не старший сын в роде, что у меня был брат старше меня?
- Я вспоминаю, что миссис Фэйрфакс говорила мне об этом.
- А ты слышала, что мой отец был жадным человеком, который выше всего
на свете ценил деньги?
- Я слышала, что он был таким.
- Ну так вот, Джен, поэтому он решил не дробить своего состояния, он и
мысли не допускал о том, что придется мне выделить какую-то долю наследства.
Все должно было перейти к моему брату Роланду. Но он также не мог
примириться и с той мыслью, что другой его сын будет беден. Поэтому я должен
был выгодно жениться. Он стал искать мне невесту. Мистер Мэзон, плантатор и
коммерсант в Вест-Индии, был его старым знакомым. Мой отец знал, что у него
весьма солидное состояние. Он стал наводить справки. Выяснилось, что у
мистера Мэзона есть сын и дочь и что отец даст за дочерью тридцать тысяч
фунтов. Этого было достаточно. Когда я закончил образование, меня отправили
на Ямайку, чтобы я там женился на девушке, которая уже была для меня
сосватана. Мой отец ни словом не обмолвился о ее деньгах, но зато рассказал
мне, что красотой мисс Мэзон гордится весь город. И это не было ложью. Она
оказалась красивой девушкой, в стиле Бланш Ингрэм: высокая, величественная
брюнетка. Ее семья, да и она также, хотели завлечь меня, потому что я
хорошего рода. Мне показывали ее на вечерах, великолепно одетую, мы редко
встречались наедине и очень мало разговаривали. Она всячески отличала меня и
старалась обворожить, пуская в ход все свои чары. Мужчины ее круга,
казалось, восхищались ею и завидовали мне. У меня кружилась голова, я был
увлечен, и в силу моего невежества, наивности и неопытности, решил, что
люблю ее.
Нет такого безумия, на которое человека не толкнуло бы идиотское
желание первенствовать в обществе, а также чувственный угар, слепота и
самоуверенность юности, толкающая на бессмысленные поступки. Ее родственники
поощряли мои ухаживания, присутствие соперников подстегивало меня. Она
делала все, чтобы покорить меня. Не успел я опомниться, как свадьба
состоялась. О, я не оправдываюсь, вспоминая об этом поступке, я испытываю
глубокое презрение к самому себе. Я нисколько не любил, нисколько не уважал,
я в сущности даже не знал ее, я не был уверен в существовании хотя бы одной
положительной черты в натуре моей жены. Я не заметил ни в ней, ни в ее
поведении ни скромности,ни благожелательности,ни искренности,ни
утонченности. И все-таки я на ней женился. Слепец! Жалкий, безумный слепец!
Я согрешил бы гораздо меньше, если бы...
Но я не должен забывать, с кем говорю. Матери моей невесты я никогда не
видел и считал, что она умерла. Лишь когда прошел медовый месяц, я узнал о
своей ошибке: она была сумасшедшая и находилась в сумасшедшем доме.
Оказывается, существовал еще и младший брат, тоже совершенный идиот!
Старший, которого ты знаешь, - я не могу его ненавидеть, хотя презираю всю
семью, ибо в его слабой душе есть какие-то искры порядочности и он проявляет
неустанную заботу о своей несчастной сестре, а также воспылал ко мне некогда
чисто собачьей преданностью, - вероятно, окажется со временем в таком же
состоянии. Мой отец и брат Роланд все это знали: но они помнили только о
тридцати тысячах фунтов и были в заговоре против меня. Все эти открытия
ужаснули меня. Но, кроме обмана, я ни в чем не мог упрекнуть мою жену, хотя
и обнаружил, что она по своему складу совершенно чужда мне, что ее вкусы
противоречат моим, что ее ум узок, ограничен, банален и не способен
стремиться к чему-нибудь более высокому. Вскоре я понял, что не могу
провести ни одного вечера, ни одного часа в приятном общении с ней, между
нами не мог иметь места никакой дружеский разговор: на какую бы тему я ни
заговорил, она придавала всему какое-то грубое и пошлое истолкование,
извращенное и нелепое.
Я убедился также, что у меня не может быть спокойной и налаженной
семейной жизни, потому что никакая прислуга не была в состоянии мириться с
внезапными и бессмысленными вспышками ее гнева, ее оскорблениями, ее
нелепыми, противоречивыми приказаниями. Но даже и тогда я не осуждал ее. Я
пытался перевоспитать ее, воздействовать на нее; таил в себе свое раскаяние,
свое отвращение и подавлял глубокую антипатию к ней, которая разгоралась во
мне.
Джен, я не буду смущать тебя отвратительными подробностями. Достаточно
нескольких слов, и ты поймешь, что я испытал. Я прожил с этой женщиной
четыре года, и она почти беспрерывно мучила меня. Ее дурные наклонности
созревали и развивались с ужасающей быстротой. Ее пороки множились со дня на
день. Только жестокость могла наложить на них узду, а я не хотел быть
жестоким. Какой пигмейский ум был у нее и какие дьявольские страсти! Какие
ужасные страдания они навлекли на меня! Берта Мэзон, истинная дочь своей
презренной матери, провела меня через все те гнусные и унизительные
испытания, какие выпадают на долю человека, чья жена не отличается ни
воздержанностью, ни нравственной чистотой.
Тем временем мой брат умер, а вскоре умер и отец. Я стал богат, но
вместе с тем - постыдно беден. Ведь со мной было связано существо грубое,
нечистое и развращенное. Закон и общество признали эту женщину моей женой, и
я никак не мог освободиться от нее, хотя врачи уже установили, что моя жена
сумасшедшая и что те излишества, которым она предавалась, ускорили развитие
давно таившейся в ней душевной болезни. Джен, тебе тяжело слушать мой
рассказ? Ты кажешься совсем больной. Может быть, отложим до другого дня?
- Нет, сэр, кончайте. Мне жаль вас, мне глубоко вас жаль.
- Жалость, Джен, со стороны некоторых людей - унизительная подачка, и
хочется швырнуть ее обратно тому, кто с ней навязывается. Эта жалость
присуща грубым, эгоистическим сердцам; в ней сочетается раздражение от
неприятных нам сетований с тупой ненавистью к тому, кто страдает. Не такова
твоя жалость, Джен. От другого чувства посветлело сейчас твое лицо, другое
чувство горит в твоем взоре и заставляет биться твое сердце и дрожать твои
руки. Твоя жалость, моя любимая, это страдающая мать любви, ее отчаяние
сродни высокой страсти. И я принимаю ее, Джен. Пусть дочь придет ко мне, мои
объятия раскрыты.
- Нет, сэр, продолжайте. Что же вы сделали, когда узнали, что она
сумасшедшая?
- Джен, я был близок к полному отчаянию. Только остатки уважения к себе
удержали меня на краю бездны. В глазах света я был, несомненно, покрыт
бесчестьем, но перед собственной совестью я был чист, ибо до конца оставался
в стороне от ее преступной жизни и порочных страстей. И все-таки общество
связывало мое имя с ее именем, и я соприкасался с ней ежедневно. Ее
тлетворное дыхание смешивалось с тем воздухом, которым я дышал, и я не могу
забыть, что был некогда ее мужем. Это воспоминание было и осталось
невыразимо отвратительным. Более того, я знал, что, пока она жива, я никогда
не смогу стать мужем другой женщины. И хотя она была на пять лет старше (ее
семья и мой отец обманули меня даже в отношении возраста), она обещала
пережить меня, так как хотя и была душевнобольной, но обладала несокрушимым
физическим здоровьем. И вот в двадцать шесть лет я дошел до состояния полной
безнадежности.
Однажды ночью я проснулся от ее криков (как только врачи признали ее
сумасшедшей,ее пришлось, конечно, держать взаперти); была удушливая
вест-индская ночь. Такие ночи часто предшествуют в этих широтах неистовому
шторму. Не в силах заснуть, я встал и распахнул окно. Мне казалось, что
воздух насыщен фосфором. Нигде ни одной струйки свежести. В комнату влетели
москиты и наполнили ее однообразным жужжанием; море, шум которого доносился
ко мне, волновалось, словно во время землетрясения; черные тучи проносились
над ним. Луна садилась в воду, огромная, красная, как раскаленное пушечное
ядро, - она бросала свой последний кровавый взгляд на мир, содрогавшийся от
предвестий бури. Эта атмосфера и пейзаж физически угнетали меня, а в ушах
моих неустанно звучали проклятия, которые выкрикивала сумасшедшая; она то и
дело примешивала к ним мое имя, и притом с такой дьявольской ненавистью, с
такими эпитетами... ни одна уличная девка не будет употреблять таких слов.
Нас разделяли две комнаты, но перегородки в Вест-Индии очень тонки, и они не
могли заглушить ее волчьего воя.
"Эта жизнь, - сказал я себе наконец, - сущий ад. Этот воздух, эти звуки
- порождение бездны. Я имею право избавиться от них, если это в моих силах.
Мои мучения кончатся, когда я освобожусь от плоти, сковывающей мою душу. Я
не боюсь вечного огня, в который верят фанатики: хуже того, что есть сейчас,
не может быть, я уйду отсюда и вернусь к моему небесному отцу".
Я говорил себе это, опустившись на колени и отпирая чемодан, в котором
находились заряженные пистолеты. Я решил застрелиться. Впрочем, мысль эта
владела мною лишь мгновение. Так как я не был безумен, приступ крайнего и
беспредельного отчаяния, вызвавший во мне желание покончить с собой, тут же
прошел. Свежий морской ветер, дувший из Европы, ворвался ко мне в окно,
гроза разразилась, полились потоки дождя, загремел гром и вспыхнула молния,
- воздух очистился. Тогда я принял твердое решение. Бродя под мокрыми
апельсинными деревьями моего сада, среди затопленных дождем гранатов и
ананасов, в лучах тропического рассвета, я стал рассуждать, Джен, - и ты
послушай, ибо истинная мудрость утешила меня в этот час и указала мне путь,
которым я должен был следовать.
Сладостный ветер из Европы все еще лепетал среди освеженных листьев, и
Атлантический океан гремел торжествующе и свободно; мое сердце, уже так
давно омертвевшее и высохшее, вдруг ожило, расширилось, зазвучало той же
музыкой, наполнилось живой кровью; все мое существо возжаждало обновления,
моя душа захотела чистоты. Я почувствовал, что мои надежды воскресают и что
обновление возможно. Стоя под цветущими ветками на краю моего сада, я
смотрел в морскую даль, более синюю, чем небо. Там была Европа, там
открывались светлые дали. "Поезжай, - сказала мне надежда, - и поселись
опять в Европе, где никто не знает, как замарано твое имя и какое презренное
бремя ты несешь. Пусть сумасшедшая едет с тобой в Англию, запри ее в
Торнфильде, охраняй и заботься о ней, а сам отправляйся в любую страну и
завяжи новые отношения, какие тебе захочется. Эта женщина, которая так
злоупотребляла твоим долготерпением, так осквернила твое имя, так оскорбила
твою честь, так обманула твою юность, - она тебе не жена, и ты ей не муж.
Дай ей все, что от тебя зависит, и ты можешь считать, что выполнил свою
обязанность перед богом и людьми. Пусть самое имя ее, пусть история вашей
близости будет предана забвению. Ты не обязан говорить о них ни одному
живому существу. Дай ей удобства и безопасное жилище, защити ее унижение
тайной и расстанься с ней".
Я так и поступил. Отец и брат не сообщили о моей женитьбе никому из
знакомых. В первом же письме, которое я написал им, я высказал им свое
отношение к моей женитьбе, так как уже испытывал глубокое отвращение к этому
браку; зная характер и особенности моей жены, я предвидел для себя постыдное
и печальное будущее и тогда же настоятельно просил держать все это в тайне.
А вскоре недостойное поведение моей жены, о котором я сообщил отцу, приняло
такие формы, что ему оставалось лишь краснеть за подобную невестку. Он не
только не старался разгласить наш брак, но стремился скрыть его не меньше,
чем я.
И вот я повез ее в Англию. Это было ужасное путешествие; с таким
чудовищем - на корабле! Я был рад, когда, наконец, привез ее в Торнфильд и
благополучно поселил на третьем этаже, в той комнате, которую она за десять
лет превратила в берлогу дикого зверя, в обиталище демона. Мне сначала никак
не удавалось найти кого-нибудь, кто бы ходил за ней, так как это должна была
быть женщина, на верность которой я мог бы положиться; приступы буйного
помешательства, которым была подвержена моя жена, должны были неизбежно
выдать ее тайну. У нее бывали и спокойные периоды, они длились иногда по
нескольку дней, иногда по нескольку недель, и тогда она осыпала меня
оскорблениями. Наконец я нанял Грэйс Пул. Она и доктор Картер (это он и
перевязывал раны Мэзона в ту ночь, когда безумная напала на своего брата) -
вот два единственных человека, которым я открыл истинное положение дел.
Миссис Фэйрфакс,вероятно,кое-что подозревает, но точно ей ничего
неизвестно. Грэйс оказалась в общем хорошей сиделкой, хотя, отчасти по ее
собственной вине, ее бдительность не раз бывала обманута и усыплена, - но
тут уж ничего не поделаешь, тут виновата ее профессия. Сумасшедшая хитра и
коварна. Она всегда умеет воспользоваться недосмотром своей сиделки. Однажды
она добыла нож, которым чуть не заколола своего брата, и дважды завладела
ключом от своей комнаты и выскользнула оттуда среди ночи. В первый раз она
вознамерилась сжечь меня в моей постели, во второй раз явилась к тебе.
Благодарю провидение, которое охраняло тебя; она излила свою ярость только
на твой венчальный убор, который, может быть, напомнил ей ее собственную
свадьбу. Подумать страшно, что могло бы случиться, когда это страшное
существо,вцепившееся сегодняутроммневгорло,склонило свое
багрово-черное лицо над гнездом моей голубки! Просто кровь стынет в жилах...
- И что же, сэр? - спросила я, когда он смолк. - Что вы сделали, когда
поселили ее здесь, куда вы поехали?
- Что я сделал, Джен? Я превратился в вечного странника. Куда я поехал?
Я начал скитаться, как болотный огонек. Я изъездил всю Европу, повидал
множество стран. Я был одержим желанием найти хорошую, разумную женщину,
которую мог бы полюбить, - полную противоположность той фурии, которая
осталась в Торнфильде.
- Но вы же не могли жениться, сэр?
- Я решил, что могу, и был твердо убежден, что не только могу, но и
должен. Вначале я никого не хотел обманывать так, как обманул тебя. Я
намеревался рассказать любимой женщине всю мою историю и открыто добиваться
ее любви. И мне казалось настолько правильным, что меня следует считать
свободным человеком, которого можно любить и который может любить, что я
никогда несомневался,чтовстречу женщину,способную понять мои
обстоятельства и принять меня, невзирая на то проклятие, которое лежит на
мне.
- И что же, сэр?
- Когда ты начинаешь меня допрашивать, Джен, я не могу не улыбаться. Ты
раскрываешь глаза, как нетерпеливая птичка, и делаешь беспокойные движения,
словно ты не можешь дождаться ответа, выраженного в словах, и тебе хотелось
бы прочитать его прямо в человеческом сердце. Но прежде чем я буду
продолжать, скажи, что ты разумеешь под твоим "и что же, сэр?" Эту
коротенькую реплику ты произносишь очень часто; и сколько раз она вела меня,
как путеводная нить, сквозь бесконечные разговоры. Я сам хорошенько не знаю,
почему она так действует на меня.
- Я хочу сказать: что же вы сделали? Как вы поступили? Каков был
результат?
- Вот именно. А что бы ты хотела знать?
- Удалось ливам встретить женщину,которая вам стала дорога?
Предлагали вы ей выйти за вас, и что она вам ответила?
- Я могу ответить тебе только, нашел ли я ту, которая мне стала дорога,
и просил ли я ее сделаться моей женой; но то, что она ответит мне, все еще
скрыто в тумане грядущего. Десять лет скитался я неутомимо, жил то в одной
столице, то в другой; иногда в Петербурге, чаще в Париже, заезжал и в Рим, в
Неаполь и Флоренцию. У меня были деньги, я принадлежал к старинному роду - и
поэтому мог сам выбирать себе знакомых. Имея доступ во все круги общества, я
искал мой идеал женщины среди английских леди,французских графинь,
итальянских синьор и немецких баронесс, но не мог найти ее. Иногда на миг,
во взгляде, в интонации, в облике какой-нибудь женщины, мне казалось, я вижу
что-то, предвещавшее осуществление моей мечты. Но я очень скоро бывал
разочарован. Не думай, что я искал совершенства души или тела. Я мечтал
встретить женщину, которая была бы во всем полной противоположностью
креолке; однако я искал ее тщетно. Я не встретил ни одной, которую, будь я
даже свободен, - памятуя полученный мною тяжелый урок, - попросил бы выйти
за меня. Разочарование привело меня к безрассудствам. Я стал искать
развлечений, хотя никогда не опускался до разврата. Излишества всякого рода
мне глубоко противны. Это было как раз стихией моей вест-индской Мессалины.
Неискоренимое отвращение и к ней и ко всему, что напоминало ее, налагало на
меня узду даже среди удовольствий. Всякое веселье, переходящее в разгул,
казалось, приближало меня к ней и к ее порокам, и я избегал его.
Все же мне трудно было оставаться одному. И я начал заводить себе
любовниц. В первый раз мой выбор пал на Селину Варанс, - еще один жизненный
эпизод, при мысли о котором меня охватывает горькое презрение к себе. Ты уже
знаешь, что это была за особа и чем кончилась моя связь с ней. У нее были
двепреемницы:итальянка Гиацинта инемка Клара.Обеони слыли
замечательными красавицами. Но какую цену имела для меня эта красота уже
через два-три месяца? Гиацинта была груба и невысоких нравственных правил, -
я устал от нее через три месяца. Клара была честным, кротким созданием, - но
что могло быть у меня общего с этой ограниченной и тупой мещанкой? Я с
удовольствием выделил ей достаточную сумму, она начала какое-то дело, - и,
таким образом, мы расстались по-хорошему. Но, Джен, я вижу, по твоему лицу,
что все это тебе не слишком нравится.Ты уже готова считать меня
безнравственным повесой. Верно?
- Да, мне сейчас труднее любить вас, чем раньше, сэр. Но разве вам не
приходило в голову, что вести такую жизнь по меньшей мере дурно? Сначала
одна любовница, потом другая; и вы говорите об этом, словно это в порядке
вещей.
- Нет. И мне это не нравилось. Это была недостойная жизнь, и лучше было
бы никогда к ней не возвращаться. Заводить себе содержанку - это все равно
что покупать раба. И тот и другая - и по природе и уж во всяком случае по
положению - как бы существа низшие, и общение с ними на равной ноге
унизительно. Мне теперь стыдно думать о днях, проведенных с Селиной,
Гиацинтой и Кларой.
Я почувствовала правду этих слов и сделала из них тот вывод, что, если
бы я забылась и забыла все, некогда внушенное мне, если бы под каким-либо
предлогом или, ссылаясь на то или другое оправдание, не устояла перед
соблазном и стала преемницей этих несчастных женщин, сэр Рочестер со
временем испытал бы ко мне то же чувство, с каким теперь вспоминал о них. Я
не высказала своей мысли вслух; достаточно было того, что эта истина
открылась мне. Но я запечатлела ее в своем сердце, чтоб она там хранилась и
оказала мне помощь в минуты испытаний.
- Ну, Джен, почему ты не говоришь: "И что же, сэр?" Я ведь еще не
кончил. Какой у тебя строгий вид! Я вижу, ты осуждаешь меня, но дай мне
досказать до конца. Так вот, в январе этого года, порвав со всеми
любовницами, в мрачном и суровом настроении, в каком и полагается быть
одинокому,никому ненужному скитальцу,измученный разочарованиями,
озлобленный против людей и особенно против всей женской природы (ибо
существование разумной, любящей и преданной женщины я начинал почитать
несбыточной мечтой), я вернулся в Англию, куда меня призывали дела.
В морозный зимний вечер я подъезжал к Торнфильдхоллу. Ненавистное
место! Я не ждал там никакой радости, никакого отдыха для себя. Неподалеку
от замка, у изгороди, я увидел маленькую фигурку, сидевшую в полном
одиночестве. Я проехал мимо, обратив на нее так же мало внимания, как на
иву, росшую по ту сторону дороги. Я не предчувствовал, чем она станет для
меня. Никакой внутренний голос не подсказал мне, что судья моей жизни, мой
добрый или злой гений поджидает меня здесь, в этом смиренном облике. Я не
узнал его даже и тогда, когда с Мезруром случилось несчастье и она подошла
ко мне и самым серьезным образом предложила мне свою помощь. Худенькая
девушка, почти дитя! Казалось, маленькая пташка прыгает около моих ног и
предлагает понести меня на своих крошечных крылышках. Я отмахнулся от нее,
но незнакомое создание не отходило. Оно стояло возле меня, смотрело на меня
и говорило со странной настойчивостью и повелительностью: я должен получить
помощь, и именно из ее рук; и я принял помощь.
Когда я оперся на хрупкое плечо девушки, во всем моем существе
проснулось что-то новое, словно в меня влились какие-то свежие чувства и
силы. Я был рад узнать, что этот эльф должен вернуться ко мне, что он
принадлежит моему дому, иначе, если бы он, выскользнув из моих рук, исчез за
изгородью, я, наверно, испытал бы чувство странного сожаления. Я слышал, как
ты возвратилась в тот вечер домой,Джен, хотя ты, вероятно, и не
подозревала, что я думаю о тебе и наблюдаю за тобой. На следующий день я
опять видел - незаметно для тебя, - как ты два часа играла с Аделью в
коридоре. Я помню, была вьюга, вы не могли пойти гулять. Я сидел в своей
комнате, дверь была приоткрыта, я мог все слышать и видеть. В течение
некоторого времени твое внимание было целиком поглощено Аделью; однако мне
чудилось, что твои мысли отсутствуют. Но ты была с ней очень кротка, моя
маленькая Джен, ты говорила только с ней и развлекала ее. Когда она,
наконец, оставила тебя, ты сразу погрузилась в мечты и принялась задумчиво
шагать по коридору. Время от времени, проходя мимо окон, ты бросала взгляд
на густо валивший снег; ты прислушивалась к рыдавшему ветру и снова начинала
ходить и грезить. И мне казалось, что в этих грезах наяву нет ничего
мрачного; по временам в твоих глазах вспыхивало что-то радостное, на лице
отражалось легкое волнение, которое говорило не о горестных, печальных и
унылых размышлениях. Скорее можно было предположить по твоему взгляду, что
ты предаешься юношеским мечтам, когда самый дух юности летит ввысь вслед за
надеждой,устремляясь к небу своих желаний.Голос миссис Фэйрфакс,
говорившей с кем-то из слуг в холле, наконец заставил тебя очнуться. И как
странно ты улыбнулась, Дженет. Это была удивительно умная улыбка. Она была
насмешлива, - казалось, ты иронизируешь над собственными мечтами. Ты словно
говорила себе: "Мои видения прекрасны, но я не должна забывать, что они
совершенно нереальны. В моей фантазии я вижу алеющее небо и цветущий рай, но
я прекрасно знаю, что мне нужно идти суровым путем и что мне грозят черные
бури". Ты побежала вниз и попросила мисс Фэйрфакс дать тебе какую-нибудь
работу - подсчитать недельные расходы или что-то в этом роде. Я рассердился
на тебя за то, что ты исчезла из моего поля зрения.
С нетерпением ждал я вчера, когда мог вызвать тебя к себе. Я
подозревал, что передо мной совершенно новая для меня, незнакомая мне
человеческая разновидность. И мне хотелось исследовать ее и узнать глубже.
Ты вошла в комнату с робким и независимым видом, - существо в странном и
милом наряде, примерно таком же, как сейчас. Я вызвал тебя на разговор.
Очень скоро я убедился, что ты - сочетание странных противоположностей. Я
видел, что ты строга, скромна, как и полагается, и вместе с тем робка
непомерно; но в то же время я видел, что ты по природе утонченная, хотя не
привыкла кобществу иочень боишься привлечь внимание какой-нибудь
неловкостью или промахом. Когда я к тебе обращался, ты смотрела на меня
открытым, смелым и горячим взглядом, и он был полон проницательности и силы.
Когда я задавал тебе настойчивые вопросы, ты бесстрашно и искусно парировала
их. Очень скоро ты освоилась со мной, и мне даже казалось, что ты чувствуешь
ту симпатию, которая возникла между тобой и твоим угрюмым, сердитым
хозяином, Джен; ты как-то удивительно быстро успокоилась и сделалась
добродушно мила со мной. Когда я рычал, ты не обнаруживала ни страха, ни
удивления, ни недовольства моей угрюмостью. Ты наблюдала за мной и время от
времени улыбалась мне с таким прелестным лукавством, которое трудно описать.
Я был и доволен и взволнован тем, что я нашел в тебе: мне понравилось то,
что я увидел, и я хотел видеть еще больше.
Однако в течение долгого времени я держался от тебя вдалеке и редко
искал твоего общества. Как интеллектуальный сибарит, я хотел продлить
удовольствие этого нового и волнующего знакомства.Кроме того, меня
некоторое время преследовал страх, что, если я буду слишком свободен в
обращении с этим цветком, его лепестки увянут и его чарующая свежесть
исчезнет. Я тогда еще не знал, что прелесть этого цветка не временная, но
что он скорее напоминает неразрушимый и драгоценный камень. Кроме того, мне
хотелось знать, будешь ли ты искать моего общества, если я отдалюсь от тебя,
- но ты не искала его. Ты оставалась в классной так же упорно, как твой
письменный стол или мольберт, а при случайной встрече проскакивала мимо меня
с такой быстротой и таким безразличием, какие только допускала вежливость.
Твоим обычным выражением в те дни, Джен, была глубокая задумчивость: не
мрачная, ибо ты не была больна, но и не ликующая, так как у тебя было мало
надежд и никаких удовольствий.
Меня интересовало, что ты думаешь обо мне и думаешь ли вообще. Я решил
узнать это, и снова стал искать встреч с тобой. В твоем взгляде, когда ты
обращалась к людям, и в твоей манере говорить с ними была какая-то радостная
теплота. Я видел, что сердце твое открыто для общения с ними; молчаливой
тебя делала уединенная классная комната и скучное однообразие твоей жизни. Я
позволил себе удовольствие быть добрым с тобой. Моя доброта не замедлила
вызвать в тебе волнение, твое лицо стало мягким, твой тон нежным; мне
нравилось, когда твои губы с благодарной радостью произносили мое имя. В те
дни для меня было большим удовольствием случайно повстречаться с тобой,
Джен. Ты держалась с забавной нерешительностью; твой взгляд выдавал смущение
и затаенное недоверие. Ты не знала, какой на меня найдет стих: собираюсь ли
я разыграть хозяина и напустить на себя угрюмость, или же ты встретишь во
мне благожелательного друга. Но я уже слишком привязался к тебе, чтобы
находить удовольствие в первой роли; и когда я радушно протягивал тебе руку,
на твоем юном, нежном личике расцветала такая светлая радость, что иногда
мне трудно было удержаться от желания привлечь тебя к моему сердцу.
- Не вспоминайте больше о тех днях, сэр, - прервала я его, отирая
украдкой несколько слезинок. То, что он говорил, было для меня мукой, ибо я
хорошо знала, что должна сделать, и притом скоро. А все эти воспоминания и
рассказы о его чувствах только увеличивали трудность моей задачи.
- Ты права, Джен, - отозвался он. - Зачем нам думать о прошлом, когда
настоящее настолько лучше, а будущее настолько светлей?
Эта самодовольная уверенность заставила меня внутренне содрогнуться.
- Теперь ты видишь, как обстоит дело, не правда ли? - продолжал он. -
После юности и зрелых лет, проведенных в невыразимой тоске и печальном
одиночестве, я, наконец, впервые встретил то существо, которое могу любить,
- я встретил тебя. К тебе меня влечет неудержимо, ты мое лучшее я, мой
добрый ангел. Я привязан к тебе глубоко и крепко, считаю тебя доброй,
талантливой, прелестной. В моем сердце живет благоговейная и глубокая
страсть. Она заставляет меня тянуться к тебе, как к источнику моей жизни,
учит познавать в тебе цель и смысл моего существования и, горя чистым и
ярким пламенем, сливает нас обоих в одно.
Именно потому, что таковым были мои чувства, я и решил жениться на
тебе. Утверждать, что у меня уже есть жена, - значит просто насмехаться надо
мной; теперь ты знаешь, что это был только отвратительный демон. Я сделал
ошибку, пытаясь обмануть тебя, но я боялся упрямства, которое есть в твоем
характере, боялся привитых тебе предрассудков, прежде чем рискнуть на
откровенные разговоры, я хотел, чтобы ты стала моей. Это было малодушием: я
должен был обратиться к твоему благородству и чуткости сразу же, как делаю
это сейчас, - открыть тебе всю мою жизнь, полную отчаяния, описать ту жажду
и голод, ту тоску о более высоком и достойном существовании, которые я
испытываю;открыть тебе нетолько моерешение (это слово слишком
невыразительно), но и мое неудержимое влечение к преданной и верной любви,
если меня любят преданно и верно. И только после этого должен был я
попросить тебя принять от меня обет верности и дать мне свой. Джен, дай мне
его теперь.
Наступила пауза.
- Отчего ты молчишь, Джен?
Это была настоящая пытка. Мне казалось, что раскаленная железная рука
сжимает мне сердце. Ужасная минута, полная борьбы, мрака и огня! Ни одно
человеческое создание, жившее когда-либо на земле, не могло желать более
сильной любви, чем та, которую мне дарили, а того, кто меня так любил, я
просто боготворила. И я была вынуждена отказаться от моей любви и моего
кумира. Одно только страшное слово звучало в моих ушах, напоминая мне мой
мучительный долг: "бежать!"
- Джен, ты понимаешь, чего я хочу от тебя? Только обещания: "Я буду
вашей, мистер Рочестер".
- Мистер Рочестер, я не буду вашей.
Снова последовало продолжительное молчание.
- Джен, - начал он опять с такой нежностью, что скорбь и ужас объяли
меня и лишили сил, ибо этот тихий голос был голосом просыпающегося льва, -
Джен, ты хочешь сказать, что пойдешь в мире одним путем, а я должен идти
другим?
- Да.
- Джен (наклоняясь ко мне и обнимая меня), ты и сейчас настаиваешь на
этом?
- Да.
- А теперь? - он бережно поцеловал меня в лоб и о щеку.
- Да! - И я решительно вырвалась из его объятий.
- О Джен, это больно! Это... это неправильно; правильно было бы любить
меня.
- Неправильно было бы послушаться вас.
Брови у него взлетели; странное выражение скользнуло по его лицу. Он
встал, но все еще сдерживался. Ища опоры, я положила руку на спинку стула; я
дрожала, я трепетала, но я решилась.
- Одно мгновение, Джен! Подумай о том, что ждет меня, когда тебя не
будет. Ты отнимаешь у меня всякую надежду на счастье. Что же останется?
Вместо жены - эта сумасшедшая наверху; с таким же успехом ты могла бы
отослать меня к трупам вон там, на кладбище. Что я буду делать, Джен, где
искать мне друга и надежду?
- Поступите так, как я; доверьтесь богу и самому себе; уповайте на
него, надейтесь, что мы встретимся там.
- Значит, ты не уступишь!
- Нет!
- Ты обрекаешь меня на ужасную жизнь и на мрачную смерть? - Его голос
зазвучал громче.
- Я советую вам жить безгрешно и желаю вам умереть спокойно.
- Значит, ты лишаешь меня любви и спасения? Ты снова толкаешь меня на
случайную страсть, на порок?
- Мистер Рочестер, я меньше всего толкаю вас на эту жизнь, также не
желаю ее и для себя. Мы родились, чтобы терпеть и страдать: вы так же, как и
я. Смиритесь! Вы забудете меня раньше, чем я вас.
- Значит, ты допускаешь, что я лжец. Ты оскорбляешь меня; я заявляю,
что не изменю тебе, а ты утверждаешь мне в лицо, что изменю. Но о каких же
изуверских взглядах, о каких извращенных суждениях говорят твои поступки!
Неужели лучше ввергнуть своего ближнего в отчаяние, чем преступить созданный
человеком закон, если это никому не принесет вреда? Ведь у тебя же нет ни
друзей, ни родных, которых ты бы оскорбила, живя со мной.
Это была правда. И от этих слов даже моя совесть и мой разум изменили
мне и предались ему, обвинив меня в грехе за то, в чем я ему отказываю. Они
заговорили почти так же громко, как и мое сердце. А сердце не унималось. "О,
уступи, - говорило оно, - подумай о его горе, подумай о тех опасностях, на
которые ты его толкаешь, оставив одного! Вспомни, какая это натура! Подумай
о том, какое отчаяние и безнадежность последуют за этой скорбью. Утешь его,
спаси его, люби его! Скажи ему, что ты любишь его и будешь принадлежать ему.
Кому на свете ты нужна? Кого ты этим оскорбишь?"
И все же я отвечала себе непреклонно: "Я оскорблю себя. Чем глубже мое
одиночество, без друзей, без поддержки, тем больше я должна уважать себя. Я
не нарушу закона, данного богом и освященного человеком. Я буду верна тем
принципам, которым следовала, когда была в здравом уме, тогда как сейчас я
безумна. Правила и законы существуют не для тех минут, когда нет искушения,
они как раз для таких, как сейчас, когда душа и тело бунтуют против их
суровости; но как они ни тяжелы, я не нарушу их. Если бы я для своего
удобства нарушала их, какая была бы им цена? А между тем их значение
непреходяще, - я в это верила всегда, и если не верю сейчас, то оттого, что
я безумна, совсем безумна: в моих жилах течет огонь, и мое сердце неистово
бьется. В этот час я могу опереться только на ранее сложившиеся убеждения,
только на решения, принятые давно, - и на них я опираюсь".
Я осталась при своем. Мистер Рочестер, не спускавший с меня глаз, понял
это. Его ярость дошла до высших пределов, и он, конечно, должен был уступить
ей на мгновенье, что бы за этим ни последовало. Он быстро подошел ко мне,
схватил мою руку и обнял за талию. Казалось, он пожирает меня своим пылающим
взглядом. Я чувствовала себя, как былинка, объятая горячим дыханием пламени;
но я все еще владела собой, и меня не покидала уверенность, что я нахожусь в
полной безопасности.К счастью, душа имеет своего глашатая - часто
бессознательного, но верного глашатая, - это глаза. Я взглянула в его
искаженное страстью лицо и невольно вздохнула. Мне было болы но от его
объятий, мои силы почти иссякали.
- Никогда, - сказал он, стиснув зубы, - никогда не встречал я создания
более хрупкого и более непобедимого. В руке моей она, как тростник (и он
стал трясти меня изо всей силы), я мог бы согнуть ее двумя пальцами; но
какой толк, если бы я согнул ее, если бы я растерзал, раздавил ее? Загляните
в эти глаза, перед вами существо решительное, неукротимое, свободное! Оно
глядит на меня не только с отвагой, но с суровым торжеством. Как бы я ни
поступил с его клеткой, я не могу поймать его, это своевольное, прекрасное
создание! Если я уничтожу, если я разрушу его хрупкую тюрьму, мое насилие
только освободит пленницу. Я -могу завоевать ее дом, но она убежит до того,
как я успею назвать себя хозяином ее обители. А я хочу именно тебя, о дух,
со всей твоей волей и энергией, мужеством и чистотой тебя хочу я, а не
только твою хрупкую обитель, твое слабое тело. Ты сама могла бы прилететь и
прильнуть к моему сердцу, если бы захотела. Но, схваченная против своей
воли, ты ускользнешь из моих объятий, исчезнешь, как благоухание, не дав мне
даже вдохнуть его. О, приди ко мне, Джен, приди!
Сказав это, он отпустил меня и только смотрел на меня. И мне было
гораздо труднее противостоять этому взгляду, чем его железным объятиям. Но,
конечно, было бы неразумно уступить теперь. Я имела смелость противостоять
его ярости и укротить ее. Я должна победить и его скорбь! Я направилась к
двери.
- Ты уходишь, Джен?
- Ухожу, сэр.
- Ты покидаешь меня?
- Да.
- Ты не придешь ко мне? Ты не хочешь быть моей утешительницей, моей
спасительницей? Моя бесконечная любовь, моя нестерпимая тоска, моя горячая
молитва - все для тебя ничто?
Какой невыразимый пафос был в его голосе, как трудно было ответить ему
с твердостью: "Я ухожу".
- Джен!
- Мистер Рочестер!
- Хорошо, уходи, но помни, что ты оставляешь меня в смертельной тоске.
Пойди в свою комнату, обдумай все, что я тебе сказал, и, Джен, подумай о
моих страданиях, подумай обо мне.
Он отвернулся, он бросился ничком на диван. "О Джен, моя надежда, моя
любовь, моя жизнь!" - с тоской срывалось с его губ. Затем я услышала глухое
рыдание.
Я была уже у двери, но, читатель, я повернула обратно. Я вернулась с
такой же решительностью, с какой уходила. Я опустилась на колени рядом с
ним. Я повернула к себе его лицо, я поцеловала его в щеку, я погладила его
волосы.
- Бог да благословит вас, мой дорогой хозяин, - сказала я. - Бог да
сохранит вас от зла и ошибок, да направит вас, облегчит вашу боль,
вознаградит за вашу былую доброту ко мне.
- Любовь маленькой Джен была бы мне лучшей наградой, - ответил он. -
Без нее мое сердце разбито. Но Джен отдаст мне свою любовь. Да, великодушно
и благородно.
Кровь бросилась ему в лицо. В глазах вспыхнуло пламя, он вскочил и
выпрямился, он раскрыл мне объятия; но я уклонилась от них и сразу же вышла
из комнаты.
"Прощай!" - крикнуло мое сердце, когда я уходила; а отчаяние добавило:
"Прощай навеки!"
Я думала, что не засну в эту ночь. Но как только я легла, меня охватила
легкая дремота. Я была перенесена в свое детство, мне снилось, что я лежу в
красной комнате в Гейтсхэде, что ночь темна и мое сердце угнетено странным
страхом. Тот самый свет, который когда-то довел меня до обморока, казалось,
опять скользит вверх по стене и, трепеща, останавливается на середине
темного потолка. Я подняла голову и взглянула туда: вместо крыши надо мной
клубились облака, высокие и хмурые; свет был такой, какой бывает, когда за
туманами всходит луна. Я ждала, что она появится, ждала со странным
волнением, словно на ее диске должен был быть написан мой приговор. И вот
она появилась, но никогда луна так не выходит из-за облаков. Сначала я
увидела чью-то руку,раздвинувшую траурные складки облаков, затем в
голубизне неба появилась не луна, а белая человеческая фигура, склонявшая к
земле свое лучезарное чело. Она смотрела и смотрела на меня, она обратилась
к моему духу; казалось, она говорит из неизмеримых далей, и вместе с тем так
близко, словно этот шепот раздавался в моем сердце:
- Дочь моя, беги искушения!
- Мать моя, обещаю!
Так ответила я, очнувшись от этого сна, похожего скорее на виденье. Еще
царил мрак; однако в июле ночи коротки, светать начинает вскоре после
полуночи. "Для того, что мне сегодня предстоит, чем раньше подняться, тем
лучше", - подумала я. И поднялась. Я была одета, так как сняла только
башмаки. Я знала, где в ящиках комода лежит белье и кое-какие безделушки.
Отыскивая эти предметы, я нащупала жемчужное ожерелье, которое мистер
Рочестер заставил меня принять несколько дней назад. Я оставила его, оно
принадлежало не мне, а той воображаемой невесте, которая растаяла в воздухе.
Из своих вещей я сделала сверток, а кошелек, в котором было двадцать
шиллингов (все мое достояние), положила в карман; я надела соломенную шляпу,
взяла в руки туфли и на цыпочках вышла из комнаты.
- До свиданья, голубушка миссис Фэйрфакс, - прошептала я, пробираясь
мимо ее двери. - До свиданья, милая крошка Адель, - сказала я, заглянув в
детскую. Но войти, чтобы поцеловать ее, было невозможно: мне предстояло
обмануть чуткое ухо, - кто знает, может быть, сейчас оно прислушивается.
Мне следовало пройти мимо спальни мистера Рочестера не задерживаясь; но
у его порога мое сердце на мгновение перестало биться, и мне пришлось
остановиться. В этой комнате не спали: ее обитатель тревожно бегал взад и
вперед, и я слышала, как он то и дело глубоко вздыхал. Если я сделаю
определенный выбор, то здесь для меня откроется рай - недолговечный рай.
Достаточно мне войти и сказать: "Мистер Рочестер, я буду любить вас и
проживу с вами всю жизнь до самой смерти", - и к моим устам будет поднесен
кубок блаженства. Я думала об этом.
Мой добрый хозяин не может спать, с нетерпением он ожидает утра; но
когда он пришлет за мной, меня уже не будет. Он станет искать меня, но
тщетно. И тогда он почувствует себя покинутым, свою любовь отвергнутой. Он
будет страдать, может быть, придет в отчаяние. Об этом я тоже думала. Моя
рука протянулась к двери, но я отвела ее и поспешила дальше.
Печально спускалась я по лестнице. Я знала, что мне надо делать, и
выполняла все машинально: отыскала в кухне ключ от боковой двери, нашла
бутылочку с маслом и перо, смазала ключ и замок, выпила воды и взяла хлеба,
так как, может быть, мне предстояло идти далеко, а мои силы, и без того
подорванные, не должны были мне изменить. Все это я проделала совершенно
беззвучно. Открыла дверь, вышла и тихо притворила ее за собой. На дворе уже
светало, большие ворота были закрыты на засов, но калитка рядом оказалась
только притворенной. Через нее я и вышла и тоже закрыла ее за собой. И вот
Торнфильд остался позади.
За полями, на расстоянии одной мили от Торнфильда, тянулась дорога, она
вела в сторону, противоположную Милкоту; по этой дороге я никогда не ходила,
но часто смотрела на нее, спрашивая себя, куда она ведет. К ней-то я и
направилась. Сейчас нельзя было позволять себе никаких размышлений, нельзя
было оглядываться, нельзя было даже смотреть вперед. Ни одной мысли не
следовало допускать ни о прошлом, ни о будущем. Прошлое - это была страница
такого небесного блаженства и такой смертельной печали, что если бы я прочла
хоть одну строку на ней, это лишило бы меня мужества и сломило бы мою
энергию. Будущее же было совершенно пусто. Оно было, как мир после потопа.
Я шла вдоль полей, изгородей и лугов, пока не поднялось солнце.
Вероятно, было чудесное летнее утро; мои башмаки, которые я надела, выйдя из
дому, скоро намокли от росы. Но я не смотрела ни на восходящее солнце, ни на
сияющее небо, ни на пробуждающуюся природу.
Тот, кто идет по живописной местности к эшафоту, не смотрит на цветы,
улыбающиеся ему по пути. Он думает о топоре и плахе, о страшном ударе,
сокрушающем кости и жилы, и о могиле в конце пути. А я думала о печальном
бегстве и бездомном скитании и о... , с каким отчаянием я думала о том, что
покинула! Но разве можно было поступить иначе!
Я представляла себе, как мистер Рочестер сидит в своей комнате и,
ожидая восхода, надеется, что я скоро приду и скажу: "Я остаюсь с тобой и
буду твоей". Как я мечтала об этом, как жаждала вернуться... Ведь еще не
поздно, и я могу уберечь его от горького разочарования! Я была уверена, что
мое бегство еще не обнаружено.Я могла еще вернуться и стать его
утешительницей, его гордостью, его спасительницей в несчастье, а может быть,
и в отчаянии. О, этот страх, что он погубит себя, - как он преследовал меня!
Страх был, как зазубренная стрела в моей груди, она разрывала мне рану,
когда я пыталась извлечь ее, а воспоминания все глубже загоняли ее в тело. В
кустах и деревьях запели птицы. Птицы - трогательно нежные супруги; птицы -
эмблема любви... А как же я? Раздираемая сердечными страданиями и отчаянными
усилиями остаться верной себе, я возненавидела себя.
На что мне сознание моей правоты, на что уважение к себе! Я оскорбила,
ранила, бросила моего друга. Я была себе ненавистна. И все же я не могла
повернуть, не могла остановить свой шаг. Быть может, мною руководил сам бог?
Что до моей собственной воли и сознания, то они бездействовали: страстная
скорбь сломила мою волю и ослепила сознание. Я отчаянно рыдала, идя своим
одиноким путем быстро,быстро, как обезумевшая. Вдруг меня охватила
слабость, она возникла в сердце и разлилась по всем членам, - я упала. Я
пролежала несколько минут на земле, уткнувшись лицом в мокрую траву. Я
боялась - или надеялась? - что здесь и умру. Но скоро я была снова на ногах:
сначала я ползла на четвереньках, затем кое-как встала, одержимая одним
безотчетным стремлением - добраться до дороги.
Когда я, наконец, достигла ее, я была вынуждена присесть возле
изгороди. Сидя здесь, я услышала шум колес и увидела приближавшийся
дилижанс. Я встала и подняла руку. Дилижанс остановился. Я спросила кучера,
куда он едет. Он назвал мне какое-то очень отдаленное место, где, как я была
уверена, у мистера Рочестера нет никаких знакомых. Я спросила, сколько стоит
проезд. Он сказал - тридцать шиллингов. Но у меня было только двадцать. Ну,
за двадцать, так за двадцать, он согласен. Я вошла, кучер помог мне сесть.
Внутри никого не было; он захлопнул дверцу, и мы покатили.
Дорогой читатель, желаю тебе никогда не испытывать того, что испытывала
я тогда. Пусть твои глаза никогда не прольют таких бурных, горячих,
мучительных слез, какие хлынули из моих глаз. Пусть тебе никогда не придется
обратиться к небу с такими отчаянными и безнадежными молитвами, какие
произносили мои уста в этот час. Желаю тебе никогда не знать страха, что ты
навлечешь несчастье на того, кого любишь.
Глава XXVIII
Прошло два дня. Стоял летний вечер; кучер высадил меня на перекрестке,
называемом Уиткросс. Он не мог везти меня дальше за те деньги, которые я ему
дала, а у меня не было больше ни шиллинга. Экипаж уже успел отъехать на милю
от меня; и вот я одна. В этот миг я обнаруживаю, что позабыла свой сверток в
задке кареты, куда положила его для сохранности; там он остался, там он и
будет лежать, - и теперь у меня нет абсолютно ничего. Уиткросс - не город,
даже не деревня: это всего лишь каменный столб, поставленный на перекрестке
четырех дорог и выбеленный мелом, вероятно, для того, чтобы быть более
приметным на расстоянии и в темноте. Четыре дощечки отходят в равные стороны
от его верхушки; ближайший город, согласно надписи, отстоит на десять миль,
самый дальний - больше чем на двадцать. Хорошо знакомые названия этих
городов говорят мне, в каком графстве я очутилась: это одно из центральных
графств севера - унылая, то болотистая, то холмистая земля. Позади и по
обеим сторонам раскинулась безлюдная местность; пустынные холмы встают над
глубокой долиной, расстилающейся у моих ног. Население здесь, должно быть,
редкое, - никого не видно на этих дорогах; они тянутся на восток, запад,
север и юг - белые, широкие, тихие; все они проложены через болота и
пустоши, где растет вереск, густой и буйный, подступая к самому их краю. Все
же случайный спутник может пройти мимо, а сейчас мне не хочется никому
попадаться на глаза: незнакомые люди могут дивиться, что я здесь делаю одна,
стоя без всякой цели, с растерянным видом возле придорожного столба. Меня
спросят, а я смогу дать лишь такой ответ, который покажется невероятным и
возбудит подозрения. Никакие узы не связывают меня больше с человеческим
обществом, никакие соблазны или надежды не влекут меня туда, где находятся
подобные мне существа, ни у кого при виде меня не найдется ни доброй мысли
на мой счет, ни сочувствия. У меня нет родных, кроме всеобщей матери -
природы; я прильну к ее груди и буду молить о покое.
Я углубилась в заросли вереска, держась стежки, которая пересекала
бурые заросли; бредя по колено в густой траве, я поворачивала, следуя
изгибам тропинки, и вскоре нашла в глухом месте черный от мха гранитный утес
и уселась под ним. Высокие, поросшие вереском откосы обступили меня; утес
нависал над моей головой; вверху простиралось небо.
Понадобилось некоторое время, прежде чем я успокоилась даже в этом
уединенном убежище; я боялась, что вблизи бродит отбившийся от стада скот,
что меня обнаружит какой-нибудь охотник или браконьер. Когда проносился
порыв ветра, я пугливо поднимала голову, воображая, что это бык несется на
меня; когда свистел кулик, мне казалось, что это человек. Однако, увидев,
что мои страхи неосновательны, и успокоенная глубокой тишиной, воцарившейся
с наступлением ночи, я, наконец, уверовала в надежность своего убежища. До
сих пор уменя не было ни одной мысли,я только прислушивалась,
всматривалась, трепетала; теперь ко мне вернулась способность размышлять.
Что мне делать? Куда идти? О, мучительные вопросы, когда делать было
нечего и идти было некуда, когда моему дрожащему телу предстоял еще долгий
путь, прежде чем я доберусь до человеческого жилья; когда мне предстояло
обращаться с мольбой к равнодушному милосердию, прежде чем я обрету кров,
вызывать презрительное сочувствие и почти, наверное, получать отказы, прежде
чем люди выслушают мой рассказ или удовлетворят хотя бы одну из моих нужд.
Я коснулась вереска: он был сух и еще хранил тепло знойного летнего
дня. Я взглянула на небо - оно было ясное; звезда кротко мерцала над краем
утеса. Мало-помалу выпала роса, но я почти не ощущала ее; не слышно было
даже шелеста ветра. Природа казалась благосклонной и доброй, мне чудилось,
что она любит меня, всеми отверженную; и я, ожидавшая от людей лишь
недоверия, неприязни и оскорблений, прильнула к ней с дочерней нежностью. Во
всяком случае, сегодня я буду ее гостьей, - ведь я ее дитя; она, как мать,
приютит меня, не требуя денег, не назначая платы. У меня еще сохранился
кусочек хлеба - остаток булки, купленной на последнее пенни в городке, через
который мы проезжали в полдень. Я заметила спелые ягоды черники, блестевшие
там и сям среди вереска, словно бусы из черного агата, набрала пригоршню и
съела их с хлебом. Этот незатейливый ужин если не утолил, то все же
несколько умерил мучительный голод. Окончив трапезу, я прочла вечернюю
молитву и улеглась.
Возле утеса вереск был очень густ; когда я легла, мои ноги утонули в
нем; обступив меня с обеих сторон высокой стеной, он все же давал доступ
ночному воздуху. Я сложила вдвое свою шаль и накрылась ею, как одеялом;
отлогая мшистая кочка послужила мне подушкой. Устроившись так, я по крайней
мере в начале ночи не чувствовала холода.
Мой сон был бы спокоен, если бы не тоскующее сердце. Оно сетовало на
свои кровоточащие раны, на оборванные струны; оно трепетало за мистера
Рочестера и его судьбу. Оно скорбело о нем с мучительной жалостью; оно
порывалось к нему в неумолимой тоске; бессильное, как подстреленная птица,
оно все еще вздрагивало подбитыми крылами в тщетных попытках лететь к
любимому.
Истерзанная этими мыслями, я стала на колени.
Наступила ночь, и взошли светила, - спокойная, тихая ночь, слишком
безмятежная для страха. Мы знаем, что бог вездесущ; но, без сомнения, мы
больше всего чувствуем его присутствие, созерцая величие его творений; и
именно в безоблачном ночном небе, где его миры свершают свой безмолвный
путь, мы яснее всего чувствуем его бесконечность, его всемогущество. Я стала
на колени, чтобы помолиться за мистера Рочестера. Взглянув вверх, я увидела
сквозь пелену слез величественный Млечный Путь. Вспомнив, что он собой
представляет,какиебессчетные солнечныесистемынесутсятам,в
пространстве, оставляя лишь слабый светящийся след, я ощутила могущество и
силу божью. Я была уверена, что он властен спасти свое создание: во мне
крепло убеждение, что ни земля, и ни одна из душ, живущих на ней, не
погибнет, и я вознесла ему благодарность; ведь жизнедавец есть также
спаситель душ. Мистер Рочестер будет спасен; он божье дитя, и бог будет
хранить его. Я снова приникла к груди утеса и скоро во сне позабыла печаль.
Однако на следующий день нужда предстала передо мной во всей своей
неприглядной наготе. Когда я проснулась и огляделась вокруг, птицы уже давно
покинули свои гнезда, пчелы уже давно отправились собирать с вереска мед;
роса еще не высохла, но длинные утренние тени стали уже укорачиваться, и
солнце залило блеском землю и небо.
Какой тихий, жаркий, чудесный день! Золотистой пустыней лежали передо
мной луга! Повсюду солнечный блеск. Если бы можно было жить в этом блеске,
если бы можно было питаться этим сиянием! Я увидала ящерицу, скользившую по
утесу; я увидала пчелу, деловито сновавшую среди сладкой черники. Будь я
пчелой или ящерицей, я нашла бы здесь подходящую пищу и постоянный приют. Но
я была человеком, и у меня были потребности человека: мне нельзя было
задерживаться там, где их нечем удовлетворить. Я поднялась и оглянулась на
ложе, которое только что покинула. Взирая на будущее без надежды, я теперь
жалела об одном, - что творец не счел за благо призвать мою душу к себе
минувшей ночью,вовремямоегосна;тогда этому усталому телу,
освобожденному смертью от дальнейшей борьбы с судьбой, оставалось бы только
тихо разрушаться и, покоясь в мире, постепенно слиться воедино с этой
пустыней. Однако жизнь со всеми своими потребностями, муками и обязанностями
все еще не покинула меня; надо было нести ее бремя, утолять ее нужды,
терпеть страдания, выполнять свой долг. Я двинулась в путь.
Достигнув Уиткросса, я зашагала по дороге, спиной к солнцу, жарко и
высоко пылавшему в небе. Чем еще могла я руководствоваться в выборе
направления? Я шла долго, и когда решила, что, пожалуй, сделала все
возможное и могу со спокойной совестью уступить усталости, которая уже
овладевала мною, могу прекратить это вынужденное движение вперед и, усевшись
на первый попавшийся камень, отдаться неодолимой апатии, сковывавшей мое
сердце и все мое существо, - я вдруг услышала звон колокола - это был
церковный колокол.
Я пошла на звон, и вот среди романтических холмов, изменчивые очертания
которых я уже с час назад перестала замечать, увидела деревню и несколько
поодаль колокольню. Вся долина направо от меня пестрела пастбищами, нивами и
рощами;сверкающая речка извивалась среди зелени самых разнообразных
оттенков - спеющих хлебов, темных массивов леса, светлых лугов. Мое внимание
привлек стук колес, и, взглянув на дорогу перед собой, я увидела нагруженный
воз, медленно поднимавшийся на холм; немного позади пастух гнал двух коров.
Людская жизнь и людской труд окружали меня. Я должна продолжать борьбу:
отстаивать свою жизнь и трудиться, как все прочие.
Было около двух часов, когда я вошла в деревню. В конце ее единственной
улицы находилась небольшая лавка, в окне которой были выставлены булки. Как
мне хотелось съесть такую булку! Подкрепившись, я могла бы в известной мере
восстановить свои силы; без пищи мне было трудно продолжать свой путь. Как
только я очутилась среди себе подобных, ко мне вернулось желание снова
обрести волю и энергию. Я чувствовала, как унизительно было бы упасть в
обморок от голода на проезжей дороге, посреди деревни. Нет ли чего-нибудь,
что я могла бы предложить в обмен на булку? Я стала обдумывать. У меня была
шелковая косынка на шее, у меня были перчатки. Я плохо себе представляла,
как поступают люди в крайней нужде. Возьмут ли у меня хотя бы один из этих
предметов? Вероятно, не возьмут, но нужно попытаться.
Я вошла в лавку; там находилась женщина. Увидав прилично одетую особу,
по ее предположениям - даму, она с любезным видом пошла ко мне навстречу.
Чем она может мне служить? Мне стало стыдно; у меня язык не поворачивался
высказать просьбу, с которой я пришла. Я не осмеливалась предложить ей
поношенные перчатки или измятую косынку; к тому же я чувствовала, что это
будет бесполезно. Я лишь попросила позволения присесть на минуту, так как
очень устала. Обманутая в своих надеждах, женщина холодно согласилась на мою
просьбу. Она указала мне стул; я опустилась на него. Слезы подступали к моим
глазам, но, сознавая, как они неуместны, я подавила их. Затем спросила, есть
ли у них в деревне портниха или швея.
- Да, две или три. Но и на них едва хватает работы.
Я размышляла; я дошла до крайности, очутилась лицом к лицу с нуждой. И
притом без средств, без друзей, без денег. Надо что-то предпринять. Но что?
Я должна куда-то обратиться. Но куда?
Не знает ли она - может быть, кто-нибудь по соседству ищет прислугу?
Нет, она не слыхала.
- Какой главный промысел в здешних местах? Чем занимается большинство
жителей?
- Некоторые батрачат на фермах; многие работают на игольной фабрике
мистера Оливера и на литейном заводе.
- Мистер Оливер принимает на работу женщин?
- Нет, там работают одни мужчины.
- А что делают женщины?
- Не знаю, - был ответ. - Кто - одно, кто - другое. Бедняки
перебиваются, как умеют.
Видимо, ей надоели мои расспросы; и в самом деле, какое право я имела
ей докучать? Вошли двое-трое соседей, стул явно был нужен. Я простилась.
Я пошла вдоль по улице, оглядывая на ходу все дома справа и слева, но
не могла придумать никакого предлога или основания, чтобы войти в один из
них. Около часа или дольше я бродила вокруг деревни, то удаляясь от нее, то
снова возвращаясь. Выбившись из сил и испытывая уже нестерпимый голод, я
свернула в переулок и уселась под изгородью. Однако не прошло и нескольких
минут, как я снова была на ногах, снова металась в поисках какого-нибудь
выхода или по крайней мере совета. В конце переулка стоял красивый домик,
перед ним был разбит сад, безукоризненно чистый и полный ярких цветов. Я
остановилась. Какое я имела право подойти к белой двери и коснуться
сверкающего молотка? Разве я могла надеяться, что обитатели этого жилища
сжалятся надо мной? Все же я подошла и постучала. Чисто одетая молодая
женщина с кротким лицом открыла дверь. Голосом, какой мог быть только у
изнемогающего существа, охваченного глубокой безнадежностью, голосом жалким,
тихим и дрожащим я спросила, не нужна ли им прислуга.
- Нет, - отвечала она, - мы не держим прислуги.
- Не скажете ли вы мне, где я могла бы получить какую-нибудь работу? -
продолжала я. - Я не здешняя, у меня нет знакомых в этих местах. Я ищу
работы, все равно какой.
Но она не обязана была думать за меня или искать для меня место; к тому
же моя внешность, странное состояние и просьба должны были показаться ей
весьма подозрительными. Женщина покачала головой - ей, мол, очень жаль, но
она не может дать мне никаких сведений; и белая дверь закрылась - вполне
вежливо и учтиво, однако оставив меня за порогом. Останься эта дверь
открытой чуть подольше, и я, вероятно, попросила бы кусочек хлеба, так я
пала духом...
Я не в силах была вернуться в неприветливую деревню, да там, видимо, и
нечего было рассчитывать на помощь. Пожалуй, я предпочла бы свернуть с
дороги в лес, который виднелся невдалеке и своей густой тенью обещал мне
гостеприимный приют; но я была так измучена, так слаба, так истерзана
голодом, что инстинкт заставлял меня блуждать вокруг человеческого жилья,
где была хоть какая-то надежда на пищу. Я знала, что уединение не будет
уединением, покой не будет покоем, пока голод, этот ястреб, терзает мне
внутренности.
Я подходила к домам, удалялась от них, возвращалась и снова отходила,
преследуемая сознанием, что я не могу предъявлять никаких требований и не
вправе ожидать никакого интереса к моей одинокой судьбе. Между тем день
клонился к вечеру, а я все еще бродила, как бездомная, голодная собака.
Переходя через поле, я увидела колокольню и поспешила к ней. Возле кладбища,
в саду, стояло небольшое, но красивое, прочное строение; я не сомневалась в
том, что это жилище пастора. Я вспомнила, что иногда люди, приезжающие в
места, где у них нет друзей, и ищущие работы, обращаются к священнику за
рекомендацией и помощью. Ведь обязанность священника - помочь, по крайней
мере советом, тому, кто нуждается в помощи. Мне казалось, что я имею
некоторое право на совет. И так, ободрившись и собрав последние остатки сил,
я двинулась вперед. Я подошла к дому и постучала в кухонную дверь. Мне
отворила старая женщина; я спросила, не это ли дом священника?
- Да.
- Священник дома?
- Нет.
- Скоро он вернется?
- Нет.
- Он далеко ушел?
- Не очень, мили за три. Его вызвали, так как у него внезапно скончался
отец; сейчас он находится в Маршэнде и, по всей вероятности, пробудет там
еще недели две.
- А жена священника дома?
Нет, никого нет, кроме нее самой, а она - экономка.
Но к ней, читатель, я не в силах была обратиться за той помощью, без
которой погибала; я все еще не могла просить милостыню. И снова я поплелась
прочь.
Еще раз я сняла свою косынку и представила себе булки в лавочке. О,
хотя бы корку, хотя бы глоток супу, чтобы смягчить муки голода! Инстинктивно
я снова пошла по направлению к деревне, снова отыскала лавочку и вошла в
нее; и хотя там, кроме хозяйки, были еще посторонние, я отважилась на
просьбу: не даст ли она мне хлеба в обмен на мою косынку?
Женщина взглянула на меня с явным подозрением: нет, она никогда не
продавала свой товар таким способом.
Почти отчаявшись, я попросила полбулки; она опять отказала: откуда она
знает, где я взяла эту косынку, сказала она.
Тогда не обменяет ли она на хлеб мои перчатки?
Нет, на что они ей нужны!
Не весело, читатель, останавливаться на этих подробностях. Некоторые
уверяют, что приятно вспоминать пережитые в прошлом страдания, но мне и
сейчас тяжело возвращаться мыслью к этому периоду моей жизни: нравственное
унижение всоединении сфизической мукой -это слишком горестные
воспоминания, чтобы на них задерживаться. Я не порицала тех, кто отталкивал
меня. Я чувствовала, что этого и следовало ожидать и что тут ничего не
поделаешь: обыкновенный нищий нередко вызывает подозрения; хорошо одетый
нищий их вызывает неизбежно. Положим, я просила только работу, но кто был
обязан заботиться об этом? Конечно, не тот, кто видел меня впервые и ничего
не знал обо мне. Что касается женщины, не захотевшей взять мою косынку в
обмен на свой хлеб, - то и она была права, если мое предложение показалось
ей подозрительным или обмен невыгодным. Словом, позвольте мне быть краткой.
Мне трудно говорить об этом.
В сумерки я проходила мимо фермы; у раскрытой двери дома сидел фермер
за ужином, состоявшим из хлеба и сыра. Я остановилась и сказала:
- Не дадите ли вы мне кусок хлеба? Я очень голодна.
Он удивленно взглянул на меня; однако, не говоря ни слова, отрезал
толстый ломоть от своей ковриги и протянул мне. Кажется, он не принял меня
за нищую, но решил, что я эксцентричная дама, которой пришла фантазия
отведать черного хлеба. Как только я отошла от дома, я села на землю и съела
хлеб.
Я потеряла надежду найти приют под крышей и стала искать его в том
лесу, о котором уже упоминала. Однако я плохо провела ночь; мой отдых часто
нарушался, земля была сырая, воздух холодный, к тому же близ меня не раз
проходили люди, и я была вынуждена все снова и снова менять свое убежище: у
меня не было отрадного чувства безопасности и покоя. Под утро пошел дождь;
он продолжался весь следующий день. Не спрашивайте у меня, читатель,
подробного отчета об этом дне; я все так же искала работы, все так же
получала отказы, все так же страдала от голода; лишь один раз мне удалось
.
.
1
,
.
,
2
-
,
!
3
,
.
4
-
,
?
(
5
.
)
,
,
6
.
-
,
-
,
7
.
8
,
,
,
9
.
,
,
10
.
,
11
,
-
.
12
.
-
,
13
-
,
.
14
,
,
15
,
,
,
,
16
.
,
17
:
18
-
.
,
,
,
19
,
-
.
20
,
.
,
,
21
.
22
.
,
.
23
.
24
,
:
25
.
,
,
.
26
-
,
.
,
27
,
28
,
.
,
,
.
29
,
;
30
.
,
31
.
-
!
32
-
!
!
-
,
33
.
-
,
,
?
34
,
,
,
35
,
,
36
?
37
.
?
38
,
,
.
39
,
,
,
40
,
.
41
-
,
,
-
,
-
,
-
,
42
43
.
44
-
,
?
?
!
,
45
,
,
46
?
47
-
,
.
,
,
48
.
,
.
49
-
,
!
,
.
50
-
,
.
51
-
,
?
,
52
-
-
-
?
53
-
.
54
,
,
.
55
-
.
?
56
,
,
,
.
57
,
.
.
,
58
.
,
59
.
,
60
-
.
61
,
.
,
62
,
.
,
63
?
,
.
64
.
,
65
.
-
:
66
-
,
,
.
67
,
:
68
,
.
69
-
,
,
.
70
,
.
71
-
,
?
!
72
;
73
,
.
.
,
74
,
,
;
75
,
,
,
-
76
.
:
"
,
"
77
.
78
-
!
-
.
-
,
79
,
,
!
,
80
,
,
.
81
,
,
,
,
.
82
,
,
,
,
83
.
?
84
-
,
.
.
85
-
,
.
-
,
86
,
?
87
-
,
.
88
-
,
,
89
?
90
-
,
.
91
-
,
,
,
92
,
-
.
93
.
94
,
.
95
.
.
,
96
-
,
.
,
97
.
.
,
98
99
.
.
,
100
,
,
101
.
,
102
,
.
.
103
,
:
,
104
.
,
,
,
105
.
,
,
106
.
107
,
.
,
108
,
.
,
109
,
,
,
,
110
.
111
,
112
,
,
113
,
.
114
,
.
115
,
.
,
116
.
,
,
,
117
.
,
,
118
,
119
.
,
120
,
,
,
121
.
-
.
!
,
!
122
,
.
.
.
123
,
.
124
,
.
,
125
:
.
126
,
,
!
127
,
,
-
,
128
,
-
129
,
130
,
-
,
131
.
:
132
.
133
.
,
,
,
134
,
,
135
,
,
,
136
-
.
,
137
,
,
138
:
139
,
-
,
140
.
141
,
142
,
143
,
,
144
,
.
.
145
,
;
,
146
,
147
.
148
,
.
149
,
,
.
150
,
.
151
.
152
.
,
153
.
!
154
!
,
155
,
156
,
,
157
,
.
158
,
.
,
159
-
.
,
160
.
,
161
,
,
162
,
,
163
.
,
164
?
.
,
?
165
-
,
,
.
,
.
166
-
,
,
-
,
167
,
.
168
,
;
169
,
.
170
,
.
,
171
172
.
,
,
,
173
.
,
.
,
174
.
175
-
,
,
.
,
,
176
?
177
-
,
.
178
.
,
,
179
,
,
180
.
-
181
,
.
182
,
,
183
,
.
184
.
,
,
,
,
185
.
(
186
)
,
187
,
,
188
.
189
.
190
(
191
,
,
,
)
;
192
-
.
193
.
,
.
,
194
.
.
195
;
,
196
,
,
;
197
.
,
,
,
198
,
-
,
199
.
,
200
,
;
201
,
,
202
.
.
.
.
203
,
-
,
204
.
205
"
,
-
,
-
.
,
206
-
.
,
.
207
,
,
.
208
,
:
,
,
209
,
"
.
210
,
,
211
.
.
,
212
.
,
213
,
,
214
.
,
,
,
215
,
,
,
216
-
.
.
217
,
218
,
,
,
,
-
219
,
,
220
.
221
,
222
;
,
223
,
,
,
224
,
;
,
225
.
,
226
.
,
227
,
,
.
,
228
.
"
,
-
,
-
229
,
,
230
.
,
231
,
,
232
,
.
,
233
,
,
234
,
,
-
,
.
235
,
,
,
236
.
,
237
.
238
.
,
239
"
.
240
.
241
.
,
,
242
,
243
;
,
244
.
245
,
,
246
,
.
247
,
,
248
.
249
.
;
250
-
!
,
,
,
251
,
,
252
,
.
253
-
,
,
254
,
;
255
,
,
256
.
,
257
,
,
258
.
.
(
259
,
)
-
260
,
.
261
,
,
-
,
262
.
,
,
263
,
,
-
264
,
.
265
.
.
266
,
,
267
.
268
,
.
269
,
;
270
,
,
,
271
.
,
,
272
,
,
273
-
!
.
.
.
274
-
,
?
-
,
.
-
,
275
,
?
276
-
,
?
.
?
277
,
.
,
278
.
,
,
279
,
-
,
280
.
281
-
,
?
282
-
,
,
,
,
283
.
,
.
284
285
.
,
286
,
,
287
,
,
288
,
,
289
.
290
-
,
?
291
-
,
,
.
292
,
,
,
293
,
,
294
.
295
,
,
"
,
?
"
296
;
,
297
,
.
,
298
.
299
-
:
?
?
300
?
301
-
.
?
302
-
,
?
303
,
?
304
-
,
,
,
305
;
,
,
306
.
,
307
,
;
,
,
,
308
.
,
-
309
.
,
310
,
,
311
,
.
,
312
,
,
-
,
,
313
-
,
.
314
.
,
.
315
,
316
;
.
,
,
317
,
-
,
-
318
.
.
319
,
.
320
.
-
.
321
,
,
322
.
,
,
323
,
,
.
324
.
325
.
,
-
326
,
.
327
,
.
328
:
.
329
.
330
-
?
,
-
331
.
,
,
-
332
?
333
,
-
,
-
,
334
,
-
.
,
,
,
,
335
.
336
.
?
337
-
,
,
,
.
338
,
?
339
,
;
,
340
.
341
-
.
.
,
342
.
-
343
.
-
344
-
,
345
.
,
,
346
.
347
,
,
348
,
,
-
349
,
,
350
,
351
,
.
352
;
,
353
.
,
354
.
355
-
,
,
:
"
,
?
"
356
.
!
,
,
357
.
,
,
358
,
,
359
,
,
,
360
(
361
,
362
)
,
,
.
363
.
364
!
,
.
365
,
,
,
366
.
,
,
367
,
.
,
368
.
,
,
369
,
.
370
,
371
.
372
,
!
,
373
.
,
374
.
,
375
:
376
,
;
.
377
,
378
-
,
-
379
.
,
,
380
,
,
,
,
381
,
,
,
.
,
382
,
,
,
,
383
,
.
384
-
,
-
385
.
,
,
.
386
,
,
.
387
;
388
,
.
,
389
,
.
,
390
,
,
391
.
,
,
392
;
393
.
,
394
;
-
,
395
,
,
396
.
,
397
,
398
,
.
,
399
-
,
.
400
,
.
.
401
,
-
,
.
402
:
"
,
,
403
.
,
404
,
405
"
.
-
406
-
-
.
407
,
.
408
,
.
409
,
,
410
.
.
411
,
-
412
,
,
.
.
413
,
-
.
414
,
,
,
,
415
;
,
,
416
-
417
.
,
418
,
,
.
419
,
420
.
,
,
421
,
,
422
,
;
-
423
.
,
,
424
,
.
425
,
.
426
,
:
,
427
,
.
428
429
.
,
430
.
,
431
,
,
432
,
433
.
,
,
434
.
,
435
,
,
,
436
-
.
,
437
,
438
,
.
439
,
,
:
440
,
,
,
441
.
442
,
.
443
,
.
,
444
,
-
445
.
,
;
446
.
447
.
448
,
,
;
449
,
.
450
,
451
.
;
452
.
,
:
453
,
454
.
,
455
;
,
456
,
,
457
.
458
-
,
,
-
,
459
.
,
,
,
460
,
,
.
461
.
462
-
,
,
-
.
-
,
463
,
?
464
.
465
-
,
,
?
-
.
-
466
,
467
,
,
,
,
,
468
-
.
,
,
469
.
,
,
470
,
.
471
.
,
,
472
,
473
,
.
474
,
,
475
.
,
,
-
476
;
,
.
477
,
,
,
478
,
,
479
,
,
.
:
480
,
481
,
-
,
,
482
,
,
483
;
(
484
)
,
,
485
.
486
.
,
487
.
488
.
489
-
,
?
490
.
,
491
.
,
,
!
492
,
-
,
493
,
,
,
,
,
494
.
495
.
,
496
:
"
!
"
497
-
,
,
?
:
"
498
,
"
.
499
-
,
.
500
.
501
-
,
-
,
502
,
,
-
503
,
,
,
504
?
505
-
.
506
-
(
)
,
507
?
508
-
.
509
-
?
-
.
510
-
!
-
.
511
-
,
!
.
.
.
;
512
.
513
-
.
514
;
.
515
,
.
,
;
516
,
,
.
517
-
,
!
,
,
518
.
.
?
519
-
;
520
,
.
,
,
521
?
522
-
,
;
;
523
,
,
.
524
-
,
!
525
-
!
526
-
?
-
527
.
528
-
.
529
-
,
?
530
,
?
531
-
,
,
532
.
,
:
,
533
.
!
,
.
534
-
,
,
.
;
,
535
,
,
.
536
,
!
537
,
538
,
?
539
,
,
,
.
540
.
541
,
,
.
542
,
.
.
"
,
543
,
-
,
-
,
,
544
,
!
,
!
545
,
.
,
546
,
!
,
.
547
?
?
"
548
:
"
.
549
,
,
,
.
550
,
.
551
,
,
,
552
.
,
,
553
,
,
554
;
,
.
555
,
?
556
,
-
,
,
,
557
,
:
,
558
.
,
559
,
,
-
"
.
560
.
,
,
561
.
,
,
,
562
,
.
,
563
.
,
564
.
,
,
;
565
,
,
566
.
,
-
567
,
,
-
.
568
.
569
,
.
570
-
,
-
,
,
-
571
.
,
(
572
)
,
;
573
,
,
,
?
574
,
,
,
!
575
,
.
576
,
,
,
577
!
,
,
578
.
-
,
,
579
.
,
,
580
,
,
581
,
.
582
,
.
,
583
,
,
,
,
584
.
,
,
,
!
585
,
.
586
,
.
,
587
,
.
588
.
!
589
.
590
-
,
?
591
-
,
.
592
-
?
593
-
.
594
-
?
,
595
?
,
,
596
-
?
597
,
598
:
"
"
.
599
-
!
600
-
!
601
-
,
,
,
.
602
,
,
,
,
,
603
,
.
604
,
.
"
,
,
605
,
!
"
-
.
606
.
607
,
,
,
.
608
,
.
609
.
,
,
610
.
611
-
,
,
-
.
-
612
,
,
,
613
.
614
-
,
-
.
-
615
.
.
,
616
.
617
.
,
618
,
;
619
.
620
"
!
"
-
,
;
:
621
"
!
"
622
,
.
,
623
.
,
,
624
,
625
.
,
-
,
,
626
,
,
627
.
:
628
,
;
,
,
629
.
,
,
630
,
.
631
,
-
.
632
-
,
,
633
,
,
634
.
,
635
;
,
,
636
,
:
637
-
,
!
638
-
,
!
639
,
,
.
640
;
,
641
.
"
,
,
,
642
"
,
-
.
.
,
643
.
,
-
.
644
,
,
645
.
,
646
,
,
.
647
,
,
648
(
)
,
;
,
649
.
650
-
,
,
-
,
651
.
-
,
,
-
,
652
.
,
,
:
653
,
-
,
,
.
654
;
655
,
656
.
:
657
,
,
.
658
,
-
.
659
:
"
,
660
"
,
-
661
.
.
662
,
;
663
,
.
,
664
.
,
.
665
,
,
.
.
666
,
.
667
.
,
,
668
:
,
669
,
,
,
670
,
,
,
,
671
,
.
672
.
,
.
673
,
,
674
.
.
675
.
676
,
,
,
677
,
;
,
678
,
,
.
-
679
.
,
680
,
.
681
,
.
-
682
,
683
,
684
.
.
,
.
685
,
,
.
686
,
;
,
,
687
,
.
,
688
,
.
689
,
,
,
690
.
,
,
691
,
.
692
.
.
.
,
,
693
!
!
694
,
,
695
,
,
:
"
696
"
.
,
.
.
.
697
,
!
,
698
.
699
,
,
,
,
700
.
,
,
,
-
!
701
,
,
,
702
,
.
703
.
-
;
-
704
.
.
.
?
705
,
.
706
,
!
,
707
,
.
.
708
,
.
,
?
709
,
:
710
.
,
711
,
,
.
712
,
,
-
.
713
,
.
714
-
?
-
.
:
715
,
-
,
716
-
.
717
,
,
,
718
.
,
719
.
.
.
,
720
.
-
,
,
721
,
.
,
722
.
-
.
.
,
723
,
,
.
,
.
724
;
,
.
725
,
,
726
.
,
,
727
,
.
728
,
729
.
,
730
,
.
731
732
733
734
735
736
737
738
.
;
,
739
.
,
740
,
.
741
;
.
,
742
,
;
,
743
,
-
.
-
,
744
:
,
745
,
,
,
746
.
747
;
,
,
,
748
-
.
749
,
:
750
-
,
,
.
751
;
752
,
.
,
,
753
,
-
;
,
,
754
-
,
,
;
755
,
,
,
.
756
,
757
:
,
,
758
,
.
759
,
,
760
.
761
,
,
762
,
763
,
.
,
-
764
;
.
765
,
,
766
;
,
,
767
,
768
.
,
;
769
;
.
770
,
771
;
,
,
772
-
.
773
,
,
,
774
;
,
,
.
,
,
775
,
,
776
,
,
,
.
777
,
,
778
,
;
.
779
?
?
,
,
780
,
781
,
;
782
,
,
783
,
,
,
784
.
785
:
786
.
-
;
787
.
-
,
;
788
.
,
,
789
,
;
,
790
,
,
.
791
,
,
-
;
,
,
792
,
,
.
793
-
,
,
794
.
,
795
,
,
796
.
,
797
.
,
798
.
799
;
,
800
;
,
801
.
,
;
802
.
,
803
.
804
,
.
805
,
;
806
.
;
807
;
,
,
808
809
.
810
,
.
811
,
,
-
,
,
812
.
,
;
,
,
813
,
;
814
,
815
,
,
.
816
,
.
,
817
.
,
818
,
,
819
,
,
820
.
,
:
821
,
,
,
,
822
,
;
823
.
;
,
824
.
.
825
826
.
,
827
,
;
828
,
,
829
.
830
,
,
!
831
!
.
,
832
!
,
833
;
,
.
834
,
.
835
,
:
836
,
.
837
,
.
,
838
,
-
839
,
;
,
840
,
841
,
,
842
.
,
843
;
,
,
844
,
.
.
845
,
,
,
846
.
847
?
,
,
,
,
848
,
849
,
,
850
,
,
851
,
-
-
852
.
853
,
,
854
,
855
.
,
856
;
857
-
,
,
.
858
,
,
,
859
,
;
.
860
.
:
861
,
.
862
,
.
863
,
.
864
!
,
865
;
.
866
,
867
.
,
868
,
.
-
,
869
?
.
870
,
.
,
871
.
872
?
,
,
.
873
;
.
,
874
-
,
.
875
?
;
876
,
.
877
;
,
878
.
,
879
.
,
880
.
;
.
881
,
,
,
,
.
,
882
.
883
-
,
.
.
884
;
,
.
885
,
,
.
-
.
?
886
-
.
?
887
-
,
-
?
888
,
.
889
-
?
890
?
891
-
;
892
.
893
-
?
894
-
,
.
895
-
?
896
-
,
-
.
-
-
,
-
.
897
,
.
898
,
;
,
899
?
-
,
.
.
900
,
,
901
,
902
.
,
,
903
.
,
904
.
905
,
,
-
906
.
,
907
,
.
908
.
909
?
,
910
?
.
911
.
,
912
,
,
,
913
,
.
914
-
,
-
,
-
.
915
-
,
-
?
-
916
.
-
,
.
917
,
.
918
;
919
,
920
.
-
,
,
,
921
;
-
922
,
.
923
,
,
,
,
924
.
.
.
925
,
,
,
926
.
,
927
,
928
;
,
,
929
,
,
930
-
.
,
931
,
,
,
,
932
.
933
,
,
,
934
,
935
.
936
,
,
,
.
937
,
.
,
938
,
,
,
;
939
,
.
,
,
940
,
,
,
941
.
-
,
942
,
,
.
,
943
.
,
,
944
.
.
945
;
,
?
946
-
.
947
-
?
948
-
.
949
-
?
950
-
.
951
-
?
952
-
,
.
,
953
;
,
,
954
.
955
-
?
956
,
,
,
-
.
957
,
,
,
958
;
.
959
.
960
.
,
961
,
,
!
962
,
963
;
,
,
,
964
:
?
965
:
,
966
.
967
,
;
:
968
,
,
.
969
?
970
,
!
971
,
,
.
972
,
,
973
:
974
-
975
,
.
,
976
.
,
977
:
;
978
.
,
,
979
?
,
,
980
.
,
981
,
-
,
982
.
,
.
983
.
984
;
985
,
.
:
986
-
?
.
987
;
,
,
988
.
,
989
,
,
,
990
.
,
991
.
992
993
,
.
;
994
,
,
,
995
,
:
996
.
;
997
.
,
,
998
;
,
999
,
;
1000