Стараясь уйти от этих мыслей, Маньяни заговорил с Милой о княжне.
Простодушная девушка сама навела его на эту тему, и он рад был повороту
разговора. Как мы уже знаем, в душе молодого человека последние два дня
происходили большие перемены, - ведь теперь он готов был смотреть на свою
любовь к Агате как на некий долг или, как сказали бы врачи, как на своего
рода отвлекающее средство.
Будь Маньяни уверен, что княжна любит Микеле - а это он порой
настойчиво внушал себе, - он, вероятно, совсем исцелился бы от своей
безумной любви. Ведь в его представлении Агата стояла так высоко, что раз
ему не на что было надеяться, ему почти нечего было и желать. Его страсть
перешла в какое-то привычное благоговение, столь возвышенное, что в нем не
оставалось уже ничего земного; раздели Агата его чувство - и оно, вероятно,
было бы мгновенно убито. Если бы она полюбила кого-нибудь, даже человека,
питавшего к ней такое восторженное обожание, она сделалась бы для него
только женщиной, с очарованием которой он мог бы бороться. Вот к чему
привели пять лет мучений без единого луча надежды и без единого взгляда в
сторону. В этой столь сильной и чистой душе даже такая граничащая с
безумием любовь подчинена была некоему суровому закону: в этом же таилась
для Маньяни возможность спасения. Все усилия забыться только раздували бы
его страсть, и после грубых наслаждений он возвращался бы ксвоим
несбыточным мечтам, еще более слабым и унылым. И безстраха,без
сопротивления, без надежды на отдых и покой, предаваясь этой муке, которая
могла бы затянуться навеки, он предоставлял пламени, сосредоточенному в
глубине его души и лишенному новой пищи, гореть все слабее и слабее.
На Маньяни в этот миг надвигался неизбежный перелом - ему предстояло
либо умереть, либо выздороветь, другого исхода не было. Он не отдавал себе
в этом ясного отчета, однако это было именно так; все его чувства
пробуждались после долгой дремоты, и Агата не только не была повинна в этом
пробуждении, но была для него единственной женщиной, окоторойон
постыдился бы подумать, когда его охватывало томление.
Не желая пропустить ни единого слова молодой девушки, он понемногу
наклонялся к ней все ниже и ниже и наконец снова сел рядом. Он спросил ее,
почему она заговорила о нем с княжной Агатой.
- Ничего мудреного тут нет, - ответила Мила, - княжна сама завела речь
об этом. Она меня спросила, с кем из знакомых мне рабочих больше всего
дружит Микеле с тех пор, как приехал в наши края. Я колебалась, кого
назвать - вас или кого-нибудь из отцовских подмастерьев, помогавших Микеле,
чьей работой он был доволен, и тут княжна сама сказала: "Видишь, Мила,
ты-то, может быть, и не знаешь наверное, а я спорю: Микеле дружит с неким
Маньяни; тот часто работает у меня, и я о нем очень хорошего мнения. Во
время бала они сидели вдвоем в моем цветнике, и мне случилось оказаться
рядом, позади вон того миртового куста. Я искала уединения, пряталась там
от гостей, чтобы хоть на миг отдохнуть от мучительно долгого приема. Я
слышала их беседу, и она до крайности меня удивила и заинтересовала. У
твоего брата, Мила, благородная душа, но твой сосед Маньяни - человек
великого сердца. Они говорили об искусстве и о своей работе, о честолюбии и
долге, о счастье и доблести. Меня поразили рассуждения художника, но
чувства рабочего меня растрогали. Ради блага твоего юного брата я бы
хотела, чтобы Маньяни всегда оставался его лучшим другом, поверенным всех
его мыслей и советчиком в деликатных обстоятельствах его жизни. Ты это
вполне можешь посоветовать ему от моего имени, если он заговорит с тобой
обо мне. И если ты передашь брату либо Маньяни, что я слышала их
откровенные излияния, не забудь сказать, что я не была излишне нескромной.
Когда Маньяни заговорил о чем-то глубоко личном, чего я совсем не хотела
слышать, я при первых же его словах быстро удалилась". Все это так и было,
Маньяни? - спросила девушка. - Вы помните, о чем вы говорили в цветнике у
дворца?
- Да, да, - со вздохом отвечал Маньяни, - все это так и было, и я даже
заметил, как промелькнула княжна, хоть мне и в голову не пришло, что это
была она и что она слышала наш разговор.
- Ну, Маньяни, вы можете радоваться и гордиться: ведь, подслушав ваши
речи, она прониклась к вам и дружбой и уважением. Мне даже показалось, что
ваш образ мыслей ей особенно понравился и вас она считает умнее и лучше
моего брата, хотя она и сказала, что с той минуты решила по-матерински
заботиться о счастье вас обоих. Не можете ли вы пересказать мне все эти
прекрасные речи, которые княжна слушала с таким удовольствием? Я бы так
хотела, чтобы они пошли мне на пользу: я ведь еще простая, глупая девушка,
и даже Микеле едва удостаивает меня настоящего разговора.
- Моя дорогая Мила, - сказал Маньяни, беря ее за руку, - счастлив
будет тот, кого вы сочтете достойным направлять ваше сердце и душу. Однако
хоть я и помню все, что мы с Микеле говорили друг другу в том цветнике, не
думаю, чтобы вам был какой-нибудь прок от этой беседы. Разве вы не лучше
нас обоих? А что касается ума, то у кого его больше, чем у вас?
- Ну, это уж просто насмешка! Синьора Агата умней нас троих, вместе
взятых, да, пожалуй, и мой отец не умней княжны. Ах, Маньяни, если бы вы ее
знали так, как я! Какая это умная и сердечная женщина! Сколько в ней
тонкости! Сколько доброты! Я бы всю жизнь слушала ее, и если бы отец и она
сама разрешили, я рада была бы стать ее служанкой, хоть послушание не из
моих главных достоинств.
Несколько минут Маньяни сидел молча. Он был так взволнован, что не мог
собраться с мыслями. До сих пор Агата казалась ему настолько превыше всяких
похвал, что его возмущало и заставляло страдать, если кто-нибудь при нем
позволял себе называть ее прекрасной, доброй и милой. Пожалуй, ему лучше
было слушать тех, кто, никогда не видев и не зная ее, объявлял, будто она
некрасива и глупа. Эти по крайней мере не говорили о ней ничего, в чем был
бы хоть какой-то смысл; те же, кто хвалил ее, хвалили слишком мало и
сердили Маньяни своим неумением ее понять. Но в устах Милы образ Агаты не
терял ничего по сравнению с образом, созданным им самим. Одна Мила,
казалось ему, была достаточно чиста, чтобы произнести ее имя, не оскорбляя
его; разделяя поклонение Маньяни, Мила сама словно становилась на один
уровень с его идолом.
- Моя добрая Мила, - заговорил он наконец, в забывчивости продолжая
держать ее руку в своей, - любить и понимать, как вы, - для этого тоже
нужен большой ум. Но вы-то сами, что вы сказали княжне обо мне? Или с моей
стороны нескромно расспрашивать об этом?
Мила возблагодарила темную ночь, скрывшую ее румянец, и ответила,
набравшись смелости, словно робкая женщина, попавшая на маскарад, которую
понемногу опьяняет безнаказанность, принятая на таком балу.
- Я боюсь, как бы мне самой не оказаться нескромной, повторяя вам те
свои слова, - сказала она, - вот и не решаюсь произнести их!
- Значит, вы дурно говорили обо мне, злая девочка?
- Вовсе нет. После того как синьора Агата сказала о вас столько
хорошего, могло ли мне прийти в голову говорить о вас дурно? Я теперь на
все смотрю ее глазами. Но я выдала ей один секрет, который Микеле доверил
мне.
- Вот как! Но я не пойму, о чем вы говорите?
Мила заметила, как дрогнула рука Маньяни. Тут она отважилась нанести
главный удар.
- Ну, так вот, - заговорила она откровенно и почти развязно. - Я
сказала княжне, что вы и в самом деле человек очень добрый, очень славный,
очень сведущий, но что надо вас хорошо знать и понимать, чтобы все это
заметить...
- Почему же?
- Потому что вы влюблены и оттого впали в такую печаль, что почти
всегда держитесь особняком и только и заняты своими размышлениями.
Маньяни затрепетал.
- Это Микеле рассказал вам? - сказал он изменившимся голосом, от чего
сердце Милы сильно сжалось.
- И, вероятно, - прибавил он, - Микеле выдал мою тайну до конца и
назвал имя...
- О, Микеле не способен выдать ничьей тайны, - возразила девушка,
собирая все свое мужество перед лицом опасности,которуюсамаже
навлекла. - А я не способна подбивать своего брата на такой гадкий
поступок, Маньяни. К тому же что тут может быть любопытного для меня, как
вы полагаете?
- Разумеется, вам это совершенно безразлично, - ответил сраженный ее
словами Маньяни.
- Безразличие тут ни при чем, - возразила она. - Я полна к вам и
дружбы и уважения и молюсь о вашем счастье, Маньяни. Но о своем-то я тоже
забочусь и не стану бездельничать да зря соваться в чужие секреты.
- О своем счастье?.. В вашем возрасте, Мила, счастье - это любовь.
Значит, вы тоже любите?
- Тоже? А почему бы и нет? По-вашему, мне еще рано мечтать о любви?
- Ах, милое дитя мое, в вашем возрасте только и мечтать о любви, а в
моем любовь - это безнадежность.
- Значит, вас не любят? Я не ошиблась, значит, подумав, что вы
несчастливы?
- Нет, меня не любят, - ответил он напрямик, - и не полюбят никогда. Я
даже никогда не мечтал быть любимым.
Женщина более романическая, более начитанная, чем Мила, сочла бы также
признание за гибель всех своих надежд, но она принимала жизнь проще и
естественней.
"Если ему не на что больше надеяться, он исцелится от своей любви", -
надумала она.
- Мне очень жаль вас, - сказала она ему, - ведь такое великое счастье
знать, что вы любимы, и, наверное, так ужасно любить без взаимности!
- Вы никогда не повстречаетесь с такой бедой, - возразил Маньяни, - а
тот, кого вы любите, должен быть переполнен гордостью и признательностью.
- Мне незачем на него сетовать, - сказала она, с удовлетворением
замечая, что в глубине взволнованной и смятенной души молодого человека
зашевелилась ревность. - Однако прислушайтесь, Маньяни, - из комнаты брата
доносится шорох!
Маньяни бросился к другой двери, но пока он тщетно пытался сообразить,
что за звуки уловил тонкий слух девушки, Миле почудились тихие шаги во
дворе. Она поглядела сквозь щель в ставнях и, знаком подозвав Маньяни,
указала ему на таинственного гостя, который уже выходил на улицу так
проворно и легко, что если бы не чуткое ухо, не зоркий глаз, не знай они в
чем дело и не держись начеку - им было бы не уследить его ухода. Даже
Микеле, которого наконец одолела дремота, не слышал, как он поднялся.
Маньяни старался убедить Милу прилечь и отдохнуть, обещая ей нести
стражу во дворе или на галерее, чтобы Микеле не ушел без него. Девушка
все-таки беспокоилась и едва Маньяни вышел, нарочно опрокинула стул и с
грохотом передвинула стол, чтобы разбудить брата и заставить его встать.
Молодой человек поднялся и, с изумлением окинув взглядом свою собственную
постель, на которой легкое тело Пиччинино не оставило почти никакого
отпечатка, словно на ней спал призрак, пошел, к сестре. Когда брат вошел,
Мила не успела лечь, и он пожурил ее за добровольную бессонницу. Но она
сослалась на свою тревогу и, не упоминая о Маньяни, так как княжна
настоятельно просила ее не сообщать Микеле про содействие друга, рассказала
брату о дерзком и странном появлении Пиччинино. Она рассказала ему также о
монахе и взяла с Микеле слово не оставлять ее утром одну, а если его
позовут к княжне - предупредить заранее, потому что она решила тогда искать
себе пристанища у кого-либо из подруг и не оставаться одной в доме.
Микеле охотно пообещал ей все это. Он ничем не мог объяснить странный
поступок разбойника, но бесстыдство и наглость монаха, конечно, взволновали
его чрезвычайно; и, желая защитить сестру от новых покушений с его стороны,
он собственноручно заставил чем попало дверь на галерею.
Вернувшись к себе, он не увидел цветка цикламена, на который с такою
тоской глядел, засыпая ночью у стола. Пиччинино заметил, что (как и раньше,
в день бала) княжна держала в руке либо поблизости от себя букетик таких
цветов, что она как будто даже завела себе привычку играть таким букетиком
вместо веера, неразлучного спутника любой южанки. Он заметил также, что
Микеле бережно хранит один такой цветок, что накануне он много раз то
подносил его к лицу, то быстро отстранял от себя. Коварный Пиччинино обо
всем догадался и, уходя, вынул цветок из бокала, который Микеле все еще
держал оцепеневшей рукой. Разбойник засунул цветок цикламена в ножны своего
кинжала, сказав себе: "Если мне придется этим кинжалом сегодня нанести
удар, то печать владычицы моих дум, быть может, останется в ране".
Микеле постарался поступить так же, как Пиччинино, то естьна
час-другой погрузиться в здоровый сон, чтобы вернуть себе ясность мыслей.
Милу он тоже заставил лечь по-настоящему в постель и для пущей уверенности
в ее безопасности оставил открытой дверь между их комнатами. Он спал
крепко, как спят в ранней молодости, но и во сне его тревожили тягостные и
спутанные видения, да это и не мудрено было в его положении. Проснувшись
вскоре после рассвета, он попытался собрать свои мысли, и первое, что
пришло ему в голову, было посмотреть - не снилось ли ему, что цветок
цикламена похищен.
Велико же было его удивление, когда, кинув взгляд на бокал, который,
засыпая, помнил пустым, он обнаружил, что в нем снова стоят цикламены
удивительной свежести.
- Мила, - спросил он сестру, увидев, что она уже встала и оделась, -
значит, среди всех наших треволнений и злоключений тебе все-таки приходят в
голову всякие поэтические затеи? Эти цветы почти так же прекрасны, как ты,
но им вовек не заменить тот пропавший цветок.
- Ты воображаешь, будто после ухода твоего странного приятеля я взяла
и выбросила цветок? - возразила она. - Ты бранишь меня, а не хочешь
припомнить, что я даже и не входила в твою таинственную комнату. А сейчас
ты меня винишь, что я подменила твой цветок другими, и это тоже странно,
потому что где же мне было их взять? Ты ведь запер выход на галерею, а ключ
положил к себе под голову. Разве что эти милые цветочки выросли под моей
подушкой, что, конечно, случается... во сне.
- Ты, Мила, готова насмешничать по любому поводу и в любое время. Этот
букет мог быть у тебя с вечера. Ведь ты вчера полдня провела на вилле
Пальмароза.
- Так, значит, такие цветы растут только в будуаре синьоры Агаты?
Теперь мне понятно, почему ты их так любишь. А где же ты вчера сорвал тот,
что так долга искал на заре, вместо того чтобы поскорее лечь спать?
- У себя в волосах, малютка, и, кажется, тут-то и вылетел у меня из
головы всякий разум.
- Ах так! Ну, тогда ясно, отчего теперь ты несешь такой вздор.
Микеле терялся в догадках. Мила, проснувшись, была спокойна и весела и
уже забыла о своих ночных страхах и тревогах. От нее он не добился ничего,
кроме шаловливых намеков и полных милого ребячества шуточек, которые всегда
были у нее наготове.
Она потребовала обратно ключ от своей комнаты и, пока он раздумывал и
одевался, с обычной быстротой и весельем занялась хозяйственными делами.
Распевая словно утренний жаворонок, она носилась по коридорам и лестницам.
Микеле, печальный, словно зимнее солнце над полярными льдами, слышал, как
скрипели половицы под ее резвыми ножками, как весело смеялась она в нижнем
этаже, обмениваясь с отцом утренним поцелуем, как пулей взлетала по
ступенькам к себе в комнату, как бегала за водой к колодцу во дворе с
прекрасными фаянсовыми кувшинами встароммавританскомстиле,что
изготовляют в Скъякке и которые до сих пор в ходу у жителей края; как,
ласково поддразнивая, она здоровалась с соседями и как препиралась с
полуголыми ребятишками, уже затеявшими свою возню на вымощенном плитами
дворике.
Пьетранджело тоже одевался, и гораздо проворней и веселее, чем Микеле.
Вытряхивая пыль из своей коричневой куртки на красной подкладке, он
распевал, как и Мила, только голос его был сильней и мужественней. По
временам на него еще наплывала сонливость, пение обрывалось, он запинался,
с трудом выговаривая слова песни, но все же добирался до победоносного
припева. Так он обычно поднимался по утрам, и никогда собственный голос не
звучал лучше для слуха Пьетранджело, чем когда он изменял ему.
"Счастливая беззаботность подлинно народных натур! - еще полуодетый,
говорил себе Микеле, облокотясь на подоконник. - Иной сказал бы, что ничего
странного не происходит в нашей семье, что вокруг нас нет врагов и нас не
подстерегают их западни; что ночью сестра моя спала, как всегда, что ей
неведома любовь без взаимности и она не знает, как беззащитны будут перед
кознями злодеев красота и бедность, если хоть на какой-нибудь миг она
останется без опоры близких. Мой отец, которому следовало бы все знать, ни
о чем не подозревает. Все забывается, все меняется в мгновение ока в этих
благословенныхкраях.Ниизвержениювулкана, ни тирании, ни
преследованиям - ничему не прервать этих песен, этих взрывов смеха... К
полудню, сморенные зноем, они все улягутся и заснут мертвым сном. Вечерняя
свежесть оживит их, и они поднимутся, словно живучие, крепкие травы. Страх
и отвага, печаль и радость сменяются у них, точно волны у морского берега.
Ослабеет одна из струн души - зазвучат двадцать других: так в стакане воды
похищенный цветок уступает место целому букету. Один я, среди всех этих
прихотливых изменений, веду жизнь напряженную, но грустную, и мысли мои
ясны, но печальны. Ах, оставаться бы мне всегда отпрыском своего народа и
сыном своей страны!"
XXXII
ПРИКЛЮЧЕНИЕ У ОКНА
Дома, среди которых стоял и дом Микеле, были бедны и по сути
некрасивы, но выглядели бесконечно живописно. Грубые строения, поставленные
поверх лавы, а то и высеченные в ней, носили следы разрушавших их последних
землетрясении. Фундаменты домов, лежащие на самом камне, явно сохранились с
давних пор; наспех выстроенные после катастрофы или недавно пострадавшие от
новых толчков верхние этажи уже еле держались, стены прорезали глубокие
трещины, крыши угрожающе нависали, а перила отчаянно крутыхлестниц
отклонялись в сторону. Плети виноградных лоз прихотливо вились, цеплялись
там и сям за выщербленные карнизы и навесы, колючие алоэ в старых,
лопнувших горшках раскидывали свои жесткие отростки по терраскам, смело
пристроенным на самом верху этих убогих жилищ, белые рубашки и разноцветные
платья свисали из всех слуховых окошек и знаменами развевались на веревках,
протянутых от дома к дому; все это составляло яркую и причудливую картину.
Подчас где-то у самых облаков на узких балкончиках, осаждаемых голубями и
ласточками и едва державшихся на черных источенных червямибрусьях,
которые, казалось, вот-вот обрушатся от первого порыва ветра, можно было
видеть прыгавших ребятишек или женщин, занятых работой. Малейшее колебание
вулканической почвы, малейшая судорога грозной и великолепной природы - и
равнодушное и беззаботное население будет поглощено или сметено прочь, как
листья, сорванные бурей.
Но опасность пугает, лишь когда она далека от нас. Находясь в полной
безопасности, мы представляем себе катастрофу в самых ужасных красках. Но
когда родятся, дышат, существуют в ближайшем соседстве с опасностью, под
непрестанной угрозой гибели - воображение гаснет, страх притупляется, и
возникает странный покой души, в котором больше отупения, чем мужества.
Хоть в этой картине, несмотря на всю бедность и беспорядок, и было
много настоящей поэзии, Микеле еще не научился ценить ее красоту и менее
чем когда-либо расположен был наслаждаться ее своеобразием. Детство он
провел в Риме и жил в домах если не богатых, товсежеболее
благоустроенных и бывших приличнее с виду, и всегда в мечтах своих тянулся
к роскоши дворцов. Отцовский дом, лачуга, где добряк Пьетро жил с детских
лет и куда вернулся, чтобы с такой радостью обосноваться опять, казалась
молодому Микеле мерзкой конурой, и он был бы доволен, если бы она
провалилась под ту самую лаву, на которой была поставлена. Напрасно Мила,
не в пример соседям, старалась содержать их тесное жилище впочти
изысканной чистоте, напрасно самые чудесные цветы украшали их лестницу и
сияющее утреннее солнце прорезало широкими золотыми полосами тень, в
которой тонули черноватая лава под домом и тяжелые своды его основания;
молодому Микеле все мерещился грот наяды, мраморныефонтаныдворца
Пальмароза и портик, где Агата явилась перед ним, словно богиня на пороге
своего храма.
Вдоволь нагоревавшись о недавних иллюзиях, он наконец устыдился своего
ребяческого разочарования. "Я приехал в эти края, куда мой отец не звал
меня, - говорил он себе, - а мой дядя-монах намекал, что мне надо
примириться со всеми неудобствами моего положения и не уклоняться от
обязательств, связанных с ним. Покидая Рим, отказавшись от надежды на
славу, чтобы стать безвестным рабочим в Сицилии, я заранее обрекал себя на
жестокое испытание. Испытание это оказалось бы слишком легким и слишком
кратким, если с самого начала, с первой пробы кисти, мне, обласканному и
признанному прекрасной и знатной дамой, приходилось бы лишь нагибаться,
чтобы собирать под ногами лавры и пиастры. А мне нужно быть добрым сыном,
хорошим братом и даже стойким товарищем, чтобы при случае вступиться за
жизнь и честь моей семьи. Я отлично понимаю, что настоящего уважения
синьоры и, может быть, своего собственного я добьюсь лишь этой ценой. Ну,
что ж! Приму мою судьбу с улыбкой и научусь не сетуя переносить все, что
столь мужественно переносят мои близкие. Стану зрелыммужчиной,не
достигнув зрелого возраста, и откину замашки баловня, привычные для меня с
отрочества. Если и надо мне стыдиться чего-либо, так только того, что я
слишком долго оставался таким баловнем и пренебрегал своим долгом -
помогать и защищать тех, кто так великодушно и преданно помогал мне".
Такое решение вернуло мир его душе. Песни отца и маленькой Милы
зазвучали ему теперь нежной мелодией.
"Да, да, пойте же, - думал он, - счастливые пташки юга, чистые, как
небеса, под которыми вы родились! Ваша веселость - признак вполне спокойной
совести, и смех неразлучен с вами, ибо злые мысли вам никогда и в голову не
приходят. Святые песни моего старого отца, вы тешили его среди каждодневных
забот и облегчали тяготы труда - я должен внимать вам с уважением, а не
посмеиваться над вашей наивностью. Взрывы шаловливого смеха моей сестренки,
мне следует с нежностью прислушиваться к вам, ведь вы свидетельство ее
мужества и чистоты! Прочь себялюбивые мечты, прочь холодное любопытство! С
вами, моими близкими, я перенесу грозу, с вами порадуюсь любому солнечному
лучу, проскользнувшему между туч. Мое омраченное чело - это оскорбление
вашей чистосердечности, черная неблагодарность в ответ на вашу доброту. Я
хочу быть вам опорой в беде, хочу делить с вами и труд и веселье!"
"Нежные и печальные цветы, - продолжал он раздумывать,любовно
склоняясь к букету цикламен, - чья бы рука ни собрала вас, каковы бы ни
были чувства, залогом которых выявляетесь,никогдамоедыхание,
разгоряченное дурными помыслами, не заставит вас поблекнуть. Если я подчас,
подобно вам, замыкаюсь в себе самом, пусть сердце мое будет столь же чисто,
как и ваши пурпуровые чашечки; и если оно зальется алой кровью - ведь вы
тоже словно покрыты ею, - пусть источает моя рана лишь целомудрие, как вы
источаете свой аромат".
Приняв это благое решение, как бы осветившее все вокруг лучом поэзии,
Микеле без всяких суетных мыслей закончил свой туалет и поспешил к отцу,
который уже взялся за работуирастиралкраски,собираясьидти
подрисовывать в разных залах виллы Пальмарозаросписи,поврежденные
люстрами и гирляндами во время бала.
- Вот, смотри, - сказал добряк, показывая увесистый кошелекиз
тунисского шелка, полный золота, - это плата за твой прекрасный плафон.
- Тут вдвое больше, чем следует, - сказал Микеле, разглядывая искусно
расшитый цветными шелками кошелек гораздо внимательнее,чемтяжелые
червонцы, что были в нем. - Мы еще не рассчитались с княжной по нашему
долгу, и мне бы хотелось погасить его сегодня же.
- Он уже погашен, мой мальчик.
- Значит, он погашен из вашего жалования, а не из моего? Ведь
насколько я могу оценить содержимое кошелька, в нем больше, чем я намерен
принять. Отец, я не хочу, чтобы вы работали на меня. Нет, клянусь вашими
сединами, больше вы не будете работать на своего сына, пришел его черед
работать на вас. И я не собираюсь принимать подачки от княжны Агаты,
довольно с нас ее доброты и помощи!
- Ты знаешь меня достаточно, - улыбаясь, возразил Пьетранджело, -
чтобы думать, будто я стану идти наперекор твоей гордости и сыновним
чувствам; здесь я бы только поощрял тебя. Но послушай меня - прими это
золото. Оно твое. Я им не дорожу, а та, что посылает его тебе, вправе сама
судить о достоинствах твоей работы. Вот разница, Микеле, которая всегда
сохранится между твоим отцом итобою.Наработухудожниковнет
установленной цены. Одного дня вдохновения им достанет, чтобы сделаться
богатыми. А нам, простым мастеровым, и многих дней труда недостанет, чтобы
выбраться из бедности. Но господь добр и возмещает нам. Художник в муках
зачинает и рождает свои создания. Рабочий с песнями и смехом выполняет свой
урок. Я привык к этому и не сменяю свое дело на твое!
- Позволь же мне по крайней мере получить от моего дела ту радость,
которую оно мне может дать, - отвечал Микеле. - Возьмите этот кошелек,
отец, и пусть ни гроша из него не пойдет на меня. Это приданое моей сестры,
это проценты с денег, что она ссудила мне, когда я был в Риме. И если мне
не заработать столько, чтобы сделать ее богатой, пусть по крайней мере ей
принесет пользу день моей удачи. - И видя, что Пьетранджело все не хочет
принять его жертвы, он с полными слез глазами воскликнул: - Ах, отец! Не
отказывайтесь, вы разрываете мне сердце! Ваша слепая любовь чуть не
развратила меня. Помогите мне перестать быть себялюбцем, ведь из-за вас я
чуть не примирился с этим положением. Поддержите мои добрые порывы, не
отнимайте у меня того, что они могут принести мне. Они и без того
запоздали.
- Правда, мой мальчик, мне следует сделать по-твоему, -сказал
растроганный Пьетранджело. - Но пойми, это будет с твоей стороны не просто
денежная жертва. Если бы дело касалось каких-нибудь развлечений, которыми
ты поступаешься, - это был бы пустяк, и я ничуть не колебался бы. Но ведь
твое будущее художника, твое духовное развитие, все, чем ты живешь,
заключено в этом шелковом мешочке! Это целый год учения в Риме! И кто
знает, когда еще тебе удастся заработать столько? Может статься, княжна не
будет больше давать балов. Среди остальной знати нет никого, кто так богат
и щедр, как она. Такая удача приходит не часто и может не повториться
дважды. Я старею, завтра я могу свалиться с лестницы и сделаться калекой.
Как вернешься ты к жизни художника? Тебя не пугает мысль, что ради
удовольствия дать приданое сестре ты рискуешь стать ремесленникоми
остаться им на всю жизнь?
- Пусть так! - воскликнул Микеле. - Меня это теперь ничуть не страшит,
отец. Я все обдумал и вижу, что быть рабочим так же почетно и приятно, как
быть богатым и знатным. Ведь я люблю Сицилию! Разве она не родина мне? Я не
хочу оставлять сестру. Ей нужен защитник, пока она не замужем, а мне
хочется, чтобы она могла не спешить с выбором. Вы говорите - вы стары и
завтра можете стать калекой? Так кто же будет ходить за вами, кто будет
кормить и поддерживать вас, если меня не будет здесь? Справится ли со всем
этим сестра, став уже матерью семейства? Зять? Но зачем мне передавать
другому исполнение своего долга? Позволить ему украсть мою честь и славу?
Ибо в этом отныне я полагаю мою честь и славу. Мои мечты уступили место
действительности. Погляди на меня, мой добрый отец, видишь, как я весел
сегодня? Хочешь, я подхвачу песенку, что ты только что пел? Разве у меня
безутешный вид человека, приносящего себя в жертву? Значит, ты меня не
любишь, раз отказываешься взять меня под свое начало!
- Ну ладно! - ответил Пьетранджело, глядя на Микеле ясным взором, хотя
дрожащие руки выдавали его сильное волнение. - Вы человек мужественный! И
мне не придется жалеть о том, что я для вас сделал!
С этими словами Пьетранджело снял шапку, обнажил свою лысую голову и
вытянулся почтительно и вместе с тем гордо - как старый солдат вытягивается
перед своим молодым офицером. Первый раз в жизни он сказал Микеле "вы", и
это обращение, которое у другого отца могло бы свидетельствоватьо
холодности и недовольстве, в его устах прозвучало со странным оттенком
нежности и величия. Молодому художнику, к которому отец обратился сейчас
как к взрослому, это "вы", эта обнаженная голова и эти слова, сказанные
спокойно и важно, показались почетной наградой, какой не почувствовал бы он
в красноречивейшей хвалебной и ученой речи.
Они вдвоем взялись за работу, а Мила темвременемзанималась
приготовлением завтрака. Она все носилась туда-сюда, но чаще обычного
пробегала галереей, о которой мы уже говорили. Для того были у нее тайные
причины. Комната Маньяни - по правде говоря, просто жалкий чулан с окном
без стекол, которые в жарком климате являются излишней раскошью для
здоровых людей, - находилась в глубине, за углом дома, и галерея почти
примыкала к ней. Став у балюстрады и слегка перегнувшись, можно было
разговаривать с тем, кто подошел бы к окошку скромной каморки. Маньяни
обычно не сидел дома, он проводил там только ночь и с раннего утра уходил
со двора либо работал на галерее против той, где Мила частотоже
располагалась с каким-нибудь занятием. Отсюда она целыми часами следила за
ним и, не подавая вида, что глядит в его сторону, и будто бы не отрывая
глаз от своего рукоделия, не пропускала ни единого его движения.
Но в то утро она напрасно бегала взад и вперед - его не было на
галерее, хотя он обещал и ей и княжне, что никуда не уйдет. Может быть, его
сморил сон после двух бессонных ночей? Это было на него непохоже, при его
стоической силе воли и испытанной выдержке. Наверное, думала она, он
завтракает со своими родными. Однако сколько она ни задерживалась, чтобы
прислушаться к голосам шумной семьи Маньяни, она не различала среди них
низкого и мужественного голоса, так хорошо знакомого ей.
Она поглядела на окошко чуланчика. Оно было пусто и темно, как обычно.
У Маньяни не было привычки к жизненным удобствам, как у Микеле, и он раз
навсегда отказался от стремления к комфорту. В предвидении смерти кардинала
и приезда молодого художника Пьетранджело с дочерью заранее приготовили для
своего любимца чистую мансарду, выбеленную, прохладную и обставленную всем
лучшим, что они могли ему уделить из своей собственной обстановки. Маньяни
же спал просто на циновке пол окошком, чтобы дышать воздухом, скудно
проникавшим в эту щель, пробитую в толстой стене. Единственное, чем он
разрешил себе украсить свое жилье, был узкий ящичек, который он поставил на
подоконник с наружной стороны и в котором росли прекрасные белые вьюнки,
свежей гирляндой окружавшие оконный проем.
Он каждый день поливал их, но последние двое суток был так занят, что
совсем забросил свои цветы: красивые белые чашечки закрылись и томно
свисали среди полузавядшей листвы.
Легко неся на голове один из своих глиняных кувшинов, для которого
подушечкой служила короной уложенная длинная коса, трижды обвивавшая ее
голову, Мила, проходя мимо, заметила умиравшие от жажды вьюнки соседа. Это
было бы поводом заговорить с Маньяни, окажись он где-нибудь поблизости, но
никого не было видно в этом укромном и уединенном уголке. Мила попыталась
просунуть руку под перила, чтобы хоть каплей воды напоить бедные цветы. Но
рука ее была слишком коротка, и ей было не дотянуться кувшином до ящика.
Дети не любят невозможного и, затеяв что-нибудь, стараются выполнить это
даже с опасностью для жизни. Сколько раз мы сами карабкались вверх по
стене, чтобы дотянуться до гнезда ласточки и пересчитать кончиками пальцев
теплые яички на пуховой подстилке?
Молодая девушка заметила толстую длинную виноградную лозу, которая
веревкой шла вдоль стены и цеплялась за перила галереи. Перелезть через
перила и пройти по этой лозе вовсе не показалось трудным для Милы. Так и
добралась она до окошка чуланчика. Но когда она подняла своей красивый
обнаженный локоток, собираясь полить вьюнки, чья-то крепкая рука схватила
ее за тонкую кисть, прямо над ней появилось загорелое лицо, и крупные белые
зубы блеснули в улыбке.
Маньяни не спал, но он не хотел, чтобы видели, как он наблюдает по
приказу Агаты за всем происходившим в доме. Он лег на свою циновку, чтобы
немного отдохнуть, но был начеку и, не долго думая, схватил проворную
ручку, тень которой упала ему на лицо.
- Пустите, Маньяни! - воскликнула молодая девушка, взволнованная его
появлением больше, нежели опасностью, которая могла угрожать ей. - Я упаду,
и вы будете виноваты. Лоза гнется подо мною.
- Я буду виноват, если вы упадете? - возразил юноша, крепкой рукой
обхватывая ее стан. - Милая девочка, этого никогда не случится, разве что
мне отрежут эту руку, да и другую вдобавок!
- Никогда, это сильно сказано: ведь я люблю лазать, а вы не всегда
будете рядом.
- Счастлив будет тот, кто всегда и везде будет рядом с тобой, моя
прекрасная Мила! Но что вы тут делаете вместе с пташками?
- Я увидела из своего окна, что эти чудные цветочки котят пить.
Смотрите, их прелестные головки опустились, а листики повисли. Я думала,
вас нет здесь, и хотела дать напиться бедным цветочкам. Вот вам кувшин.
Принесите мне его сразу же. А мне пора вернуться к своим занятиям.
- Уже пора, Мила?
- Ну конечно, да и висеть тут пренеудобно. Мне уж надоело. Отпустите
меня, и я уйду, как пришла.
- Нет, нет, это слишком опасно. Лоза прогибается все больше, а у меня
не такие длинные руки, чтобы переправить вас на галерею. Лучше я перетяну
вас сюда, Мила, и вы пройдете через мою комнату.
- Нельзя, нельзя, Маньяни. Соседи начнут дурно говорить обо мне, если
увидят, что я вхожу в вашу комнату, все равно - через дверь или окно.
- Ну ладно! Тогда держитесь там покрепче; я выскочу через окно и
помогу вам спуститься.
Но было слишком поздно: лоза вдруг прогнулась. Мила вскрикнула, и если
бы Маньяни не схватил ее обеими руками и не посадил бы на край окна,
переломав свои любимые вьюнки, она упала бы вниз с десятифутовой высоты.
- Теперь, отчаянная девчонка, - сказал он ей, - вам уже не вернуться к
себе иначе, как через мою комнату. Влезайте поскорее сюда, я слышу внизу,
под галереей, шаги - влезайте, пока вас никто не увидел.
Он быстро втянул ее в свое жалкое обиталище, и она бросилась к двери с
той же быстротой, с какой очутилась в комнате. Однако, выглянув из его
клетушки, Мила увидела, что дверь из комнаты соседа-сапожника настежь
распахнута на лестницу, и сам сапожник, славившийся подомусвоим
злоречием, сидит у себя, распевая, за работой. Таким образом, проходя мимо
него, ей было не избежать его неприятных шуток.
XXXIII
КОЛЬЦО
- Ну вот! - сказала девушка, с досадой захлопывая дверь. - Не везет
мне! Вздумала я всего-навсего полить бедные цветочки, а теперь злые языки
будут судачить на мой счет! И отец разбранит меня! А Микеле и того больше,
он и так мне проходу не дает!
- Милая моя девочка, - сказал Маньяни, - о вас никто не посмеет
говорить того, что говорят о других: вы так не похожи на остальных девушек
нашего предместья! Вас любят и уважают, как ни одну из них. Кроме того, раз
это из-за меня... верней - только из-за моих цветов с вами это случилось...
будьте покойны - пусть кто-нибудь посмеет сказать хоть слове!
- Ах, я все равно не решусь пройти мимо этого проклятого сапожника.
- И не надо. Ему пора обедать. Жена уже дважды звала его. Он сейчас
уйдет. Подождите здесь немножко, всего минутку, наверное. Тем более что мне
надо сказать вам кое-что.
- Что же такое вам надо сказать мне? - спросила она, усаживаясь на
единственном в его комнате стуле, который он ей придвинул.
Она вся трепетала от страшного скрытого волнения, ностаралась
выглядеть спокойной и равнодушной, как, казалось ей, тоготребовало
положение. У нее не было страха перед Маньяни. Она слишком хорошо знала его
и не боялась, что он злоупотребит таким свиданием наедине. Но сейчас она
больше чем когда-либо боялась, как бы он не разгадал тайны ее сердца.
- Я и сам не знаю, что мне говорить, - отвечал, слегка смутившись,
Маньяни. - Кажется, это вы хотели сказать мне что-то.
- Я! - гордо воскликнула Мила и вскочила с места. Клянусь, мне нечего
сказать вам, синьор Маньяни!
И она бросилась к двери, предпочитаясоседскиетолкиобидной
догадливости того, кого она любила.
Удивленный ее порывом и заметив, как она вдруг зарделась, Маньяни
начал понимать, в чем дело.
- Дорогая Мила, - сказал он, загораживая ей выход, - чуточку терпения,
умоляю вас. Не показывайтесь соседям и не сердитесь на меня, если я задержу
вас на минутку. Пустая случайность может принудить к важным действиям
человека, который ради чести женщины не побоится убить или быть убитым.
- Тогда не говорите так громко, - сказала Мила, изумленная его
словами. - Ведь этот зловредный сапожник может услышать нас. Я отлично
знаю, - продолжала она, разрешая ему отвести себя на прежнее место, - что
вы смелы и отважны и что для меня вы сделаете то, что сделали бы для любой
из своих сестер. Но я вовсе не хочу, чтобы это случилось: ведь вы мне не
брат и, вступившись за меня, не поможете мне обелиться. Обо мне станут
говорить только еще хуже, либо нам придется пожениться, что не доставит
удовольствия ни вам, ни мне.
Маньяни внимательно посмотрел в черные глаза Милы и, увидев, сколько в
них гордости, сразу отказался от своей догадки, которая только что испугала
и обрадовала его.
- Я отлично понимаю, что вы не можете полюбить меня, моя добрая
Мила, - сказал он спечальнойулыбкой.-Вомненетничего
привлекательного. И было бы и вовсе грустно, если бы только из-за того, что
я бросил тень на ваше имя, вам пришлось бы провести всю жизнь с таким
унылым человеком.
- Я вовсе не это хотела сказать, - хитро возразила девушка. - Я полна
к вам уважения и дружбы, и нет у меня причин скрывать это. Но я люблю
другого. Вот почему меня мучит и пугает то, что я тут оказалась под замком
вместе с вами.
- Коли дело обстоит так, Мила, - задвигая засов двери, сказал Маньяни,
и так стремительно захлопнул ставень окна, что чуть не обломал свои
последние вьюнки, - коли так, мы сделаем все, что только возможно, чтобы
никто не проведал о вашем посещении; клянусь вам, вы выйдете отсюда, и
никто ничего не заподозрит, даже если мне силой придется убирать с дороги
соседей или караулить до самого вечера.
Казалось, Маньяни надо было бы обрадоваться и испытать облегчение,
узнав, что ему не придется обороняться от любви Милы. А между тем, когда
девушка объявила ему о своей любви к другому, его сердце внезапно пронзила
острая печаль и помимо воли на его открытом лице все-таки выразилось
горестное разочарование.
Разве она не призналась ему в своем чувстве во время их ночного
разговора и разве ее признание не налагало на него своего рода братских
обязанностей? Он тогда решил достойно выполнить этот священный долг, но
почему же он так затрепетал сейчас, приметив ее гнев? И почему его сердце,
питавшееся горькой и безумной страстью, почуяло, что оживает и молодеет,
когда эта девочка неожиданно появилась в окне, словно луч солнца?
Мила тайком наблюдала за ним. Она видела, что удар попал в цель.
"О непокорный, - охваченная тайным ликованием, подумала она, - я
поймала тебя, теперь тебе не уйти".
- Милый сосед, - начала плутовка, - не оскорбляйтесь тем, что я вам
сейчас рассказала, здесь нет никакой обиды для вашего достоинства. Я знаю,
в надежде стать вашей женой, любая на моем месте обрадоваласьбы,
оказавшись скомпрометированной вами. Но я-то не обманщица и не кокетка. Я
люблю и раз вам доверяю, то прямо и говорю вам это. Я знаю, что это вас
ничуть не огорчит: ведь вы чураетесь брака, и вам противны все женщины,
кроме одной-единственной, а эта единственная - не я.
Он ничего не отвечал. А сапожник все пел.
"Мне, видно, суждено, - думал Маньяни, - не быть любимым, и мне не
исцелиться вовек".
Осененная особой догадливостью, которой любовь озаряет женщин, даже
совсем неопытных и неначитанных, Мила рассудила, что Маньяни, чью страсть
поддерживали страдание и безнадежность, будет испуган и возмущен, если
любовь предстанет ему легко достижимой и идущей ему навстречу; поэтому она
сделала вид, будто сердце ее неуязвимо, будто оно защищено от него другой
привязанностью. Она хотела победить его, заставив страдать и, в самом деле,
иначе победить его было нельзя. Заменяя одну муку другой, она готовила ему
исцеление.
- Мила, - наконец промолвил он, показывая ей тяжелое, чеканное золотое
кольцо, которое было у него на пальце и которое она уже заметила, - не
можете ли вы объяснить, откуда взялся этот дорогой подарок?
- Вот это? - сказала она, с притворнымудивлениемразглядывая
кольцо. - Я ничего не могу сказать о нем. Однако вашего соседа уже не
слышно - прощайте! Знаете, Маньяни, у вас усталый вид. Вы ведь отдыхали,
когда я появилась, вам хорошо бы полежать еще немножко. Сейчас никакая
опасность не грозит никому: ни мне - потому что мой брат и отец уже встали,
ни им - потому что среди бела дня дом полон народу. Ложитесь спать, милый
сосед. Поспите хоть часок, это вернет вам силы, и вы станете и дальше
охранять наше семейство.
- Нет, нет, Мила, я не стану спать, да мне теперь и не хочется. Ведь
что бы вы ни говорили, в доме все-таки творитсячто-тостранное,
необъяснимое. Признаюсь, когда стал заниматься день, на меня напало было
какое-то сонное оцепенение. Вы спали, ваша дверь была закрыта, человек в
плаще ушел. Я сидел под вашей галереей в полной уверенности, что если я
позволю себе заснуть, первые же шаги наверху сразу разбудят меня. И сон и
вправду сморил меня. Минут на пять, не больше, потому что за это время
почти не стало светлее. Ну, так вот: когда я открыл глаза, мне почудилось,
будто мимо промелькнул и мгновенно исчез край черного платья или покрывала.
Моя рука свисала со скамьи, я сделал неопределенное и довольно бесполезное
движение, пытаясь ухватить этот призрак. Но в моей руке - или рядом с ней,
уж не знаю, - оказался какой-то предмет, который я уронил на пол и тут же
поднял; то было это кольцо. Не знаете ли вы, кому оно может принадлежать?
- Такое красивое кольцо не может принадлежать никому в нашем доме, -
отвечала Мила, - но мне кажется, я узнаю его.
- И я, я тоже узнал, - сказал Маньяни. - Это кольцо княжны Агаты. Все
пять лет я всегда видел его на ее руке, и оно было на ее пальце, когда она
приходила к моей матери.
- Это кольцо перешло к ней от ее собственной матери, она сама мне это
говорила! Но как очутилось оно на вашей руке сегодня?
- Я как раз рассчитывал, что вы объясните мне это чудо, Мила. Вот
это-то я и собирался спросить у вас!
- Я объясню вам? Почему же я?
- Только вы одна здесь настолько близки с княжной, чтобы получить от
нее такой ценный подарок.
- А вы думаете, что, получив его, - сказала она с высокомерной
насмешкой, - я могла бы с ним расстаться ради вас, сударь?
- Разумеется, нет, вы не должны были так поступить и не поступили бы.
Но вы могли уронить его, проходя по галерее, а я сидел как раз под вашими
перилами.
- Ничего подобного! И потом, вы ведь видели, как около вас мелькнуло
черное платье. Разве я ношу черное?
- И все-таки я думаю, что вы выходили в ту минуту, когда сон одолел
меня, и, чтобы меня наказать или подразнить, вы сыграли со мной эту шутку.
Если это так, посудите сами, Мила, это слишком мягкое наказание, вам
следовало бы плеснуть мне водой в лицо, а не беречь ваш кувшин для моих
вьюнков. Возьмите же ваше кольцо, я не хочу, чтобы оно было у меня. Мне не
годится его носить, да я боялся бы потерять его.
- Клянусь вам, мне этого кольца никто не дарил, я не выходила на
галерею, пока вы спали! И я не возьму того, что принадлежит вам.
- Ведь невозможно же, чтобы синьора Агата приходила сюда этим утром...
- Ох, разумеется, невозможно! - сказала Мила с важной миной, за
которой таилось лукавство.
- А все-таки она приходила сюда! - воскликнул Маньяни, который,
казалось, прочел правду в ее сияющих глазах. - Да, да, Мила, она приходила
сюда утром! Ваше платье пахнет духами, которыми пахнет ее одежда; вы или
касались ее мантильи, или обнимали ее, и с тех пор прошло не больше часа.
"Боже мой! - подумала молодая девушка. - Как он знает все, что
касается княжны Агаты! Как он угадывает, что тут замешана она! А если это в
нее он так влюблен? Ну что ж! Дал бы бог, чтобы это так и было, она поможет
мне избавить его от этой страсти, она ведь так любит меня!"
- Вы не отвечаете, Мила? - говорил между тем Маньяни. - Значит, я
угадал, признавайтесь же.
- Я даже не слышала, о чем вы говорите, - отвечала она, - я думала о
другом... о том, как мне уйти!
- Я помогу вам, но сначала, прошу вас, наденьте это кольцо на пальчик
и передайте его княжне Агате; ведь дело ясно, это она потеряла его, проходя
мимо меня.
- Уж если предположить, что она приходила сюда, что вовсе странно,
почему бы ей не сделать вам такой подарок, милый сосед?
- Потому что она меня достаточно знает и понимает, что я его не приму.
- Какая гордость!
- Вы хорошо сказали, именно гордость, дорогая Мила!Никомуне
определить цены той радостной преданности, которой полна моя душа. Я
понимаю, что вельможа дарит золотую цепь или алмаз художнику, талантом
которого он упивается целый час. Но мне никак не понять, как можно платить
золотом человеку из народа, в расчете на его преданность. Впрочем, здесь
совсем не то. Предупредив меня об опасности, угрожающей вашему брату,
княжна лишь указала мне на мой долг, который я выполнил бы с тем же
рвением, предупреди меня об этом кто-нибудь совсем чужой. Мне кажется, я
достаточно друг вашему брату и отцу и, осмелюсь сказать, вам самой, чтобы с
готовностью стоять на страже, драться, даже позволить засадить себя в
тюрьму ради одного из вас, и никто на свете не может тут мне ничего
указывать. Вы думаете иначе, Мила?
- Я думаю то же самое, друг мой, - отвечала она. - Но я думаю также,
что вы плохо судите об этом подарке, если это и в самом деле подарок.
Княжна Агата лучше нас с вами знает, что за дружбу не платят ни деньгами,
на драгоценностями. Но, как и мы с вами, она, наверное, понимает, что когда
дружеские сердцасоединяютсядлявзаимнойподдержки,уважениеи
привязанность между ними увеличиваются соразмерно рвению каждого из них.
Кольцо часто служит залогом дружбы, а не средством платы за услугу. Вы
оказали княжне услугу, поднявшись на нашу защиту, это ясно. Не знаю, как и
отчего, но ее судьба связана с нашей, и наш враг - ее враг. Если вы
подумаете над моими словами, вы сами согласитесь, что для княжны это кольцо
дорого как память и не представляет для нее материальной ценности, как
считаете вы. Ведь эта безделушка сама по себе стоит немного.
- Вы говорите, что это кольцо ее матери? - спросил Маньяни смягчаясь.
- Вы же сами заметили, что она всегда носила его! На вашем месте, будь
я уверена, что кольцо мне подарено, я не рассталась бы с ним никогда. Я не
надевала бы его - оно привлекало бы взгляды завистников, я носила бы его у
своего сердца, и оно стало бы моим талисманом и реликвией.
- Тогда, дорогая Мила, - сказал Маньяни, растроганный нежной заботой,
которую проявила молодая девушка, стараясь смягчить боль его души и
заставить его с радостью принять дар соперницы, - тогда снесите княжне
кольцо и если она и в самом деле пожелала подарить его мне, если она будет
настаивать, чтобы я оставил его у себя, я так и сделаю.
- И будете его носить у самого сердца, как я советовала вам? -
спросила Мила, беспокойно и отважно устремляя на него свой взгляд. -
Подумайте только, - горячо прибавила она, - ведьэтодарсвятой
покровительницы! Женщина, в которую вы влюблены, кто бы она ни была, ничем
не может заслужить, чтобы вы пожертвовали им ради нее, и лучше закинуть
этот дар в море, чем осквернить его неблагодарностью!
Маньяни поразил огонь, горевший в больших черных глазах Милы. Угадала
ли она истину? Может статься! Но если она и не зашла дальше предположения,
что Маньяни поклоняется женщине, спасшей жизнь его матери, от этого она не
оказывалась менее великодушной и прекрасной в своем стремлении сообщить ему
веру в сладость дружбы этой доброй феи. Он начинал чувствовать очарование
чистого и глубокого пламени, который она хранила в своем сердце, и это
гордое и страстное сердце наперекор ей самой раскрывалось ему в самых этих
усилиях победить его или принудить к молчанию.
В порыве признательности и нежности Маньяни преклонил колени перед
молодой девушкой.
- Я знаю, Мила, - сказал он, - что княжна Агата - святая, но не знаю,
достойно ли мое сердце хранить на себе ее священный дар. Однако я уверен,
что есть на свете еще одно сердце, которому я хотел бы доверить этот дар. И
потому вы можете быть покойны: кроме вас, нет для меня на свете женщины
достаточно чистой, которая могла бы носить это кольцо. Наденьте его сейчас
же на свой пальчик и отдайте ей либо сохраните его для меня.
Мила вернулась к себе потрясенная, почти без чувств. Растерянность и
упоение, страх и безумная радость - все вместе заставляло бурно вздыматься
ее грудь. Наконец она услышала голос отца, нетерпеливо напоминавшего о
завтраке.
- Эй, малютка! - кричал он. - Мы голодны, да и пить так хочется! Ведь
уже стало жарко, а от красок першит в горле!
Мила бросилась подавать им. Но, ставя кувшин на скамью, на которой они
завтракали, она вдруг заметила, что он пуст. Микеле посмеялся над ее
оплошностью и вызвался сходить за водой. Привыкнув гордиться тем, что она
одна управляется с хозяйством своего старого отца, Мила, задетая упреком
брата, вырвала у него кувшин и вприпрыжку легко побежала к источнику.
Они брали воду из прекрасного ключа, который бил из нижних слоев лавы
в глубокой расщелине позади их дома. Такие удивительные ключи, закрытые
потоком лавы и через несколько лет снова пробившиеся наружу,часто
встречаются в вулканической почве. Жители ищут и раскапывают старое русло.
Иногда оно оказывается лишь прикрытым сверху, другой раз отходит немного в
сторону. Вода пробивает себе дорогу под остывшим вулканическим потоком, и
когда ей дают выход, она выбивается на поверхность, чистая и светлая, как
прежде. Ручей, омывавший основание дома Пьетранджело, проходил по дну
глубокой выемки, которую пробили в скале и куда спускались по живописной
лестнице. Для прачек был устроеннебольшойводоем:чистоебелье,
развешанное повсюду вокруг, давало свежесть и тень. Красавица Мила с
кувшином на голове спускалась и поднималась по крутой лестнице раз десять в
день - прекраснейший образец для тех классических фигур, которыми художники
прошлого века неизменно населяли свои итальянские пейзажи. И в самом деле,
какая другая более естественная подробность может придать пленительный
местный колорит картине, чем фигура, платьеиловкаяивсеже
величественная осанка такой смуглой и горделивой нимфы?
XXXIV
У ИСТОЧНИКА
Сбежав по лестнице, вырубленной в скале, Мила увидела, что на краю
водоема сидит какой-то человек, но нисколько не была этим встревожена. Душа
ее была переполнена любовью и надеждой, и вчерашние еестрахине
вспоминались ей. Когда она подошла ближе к воде, этот человек, сидевший к
ней спиной и с головой завернувшийся в обычную у простолюдинов длинную
одежду с капюшоном*, тоже не вызвал у нее беспокойства. Но когда он
повернулся к ней и тихо попросил позволения напиться из ее кувшина, она
вздрогнула. Ей показался знакомым его голос, и сейчас она заметила, что в
расщелине, ни ниже, ни выше источника, никого нет, что дети, против
обыкновения, не играют на лестнице, словом - что она совсем одна здесь с
этим чужим человеком, голос которого внушал ей страх.
--------------
* Суконная верхняя одежда двойного тканья, так что цвет шерсти с
каждой стороны разный. Ее носят и в зной и в непогоду. (Прим. автора.)
Притворившись, будто не слышит его просьбы, она поспешно наполнила
кувшин и повернулась к лестнице. Но то ли для того, чтобы заградить ей
проход, то ли просто желая расположиться поудобнее, незнакомец разлегся на
камнях и сказал ей так же мягко и вкрадчиво:
- Неужто, Ревекка, ты откажешь в капле воды Иакову, другу и слуге
твоей семьи?
- Я вас не знаю, - ответила Мила, стараясь говоритьровнои
спокойно. - Разве не можете вы просто наклониться к бегущей струе? Так вы
напьетесь гораздо лучше, чем из кувшина.
Незнакомец преспокойно охватил руками колени Милы, и, чтобы не упасть,
ей пришлось опереться на его плечо.
- Пустите меня, - сказала она испуганно и рассерженно, - не то я
кликну на помощь. Мне некогда любезничать с вами, и я не из тех, что
балуются с первым встречным. Пустите меня, говорят вам, не то я закричу.
- Мила, - сказал незнакомец, откидывая капюшон, - я для вас не "первый
встречный", хотя наше знакомство не из давних. Нас связывают отношения,
которые разорвать не в вашей власти и признать которые - ваш долг. Жизнь,
состояние и честь тех, кто вам дороже всего на свете, зависят от моего
рвения и моей преданности. Мне надо поговорить с вами. Подайте мне кувшин,
чтобы никто, случайно увидев нас, не нашел бы ничего странного в том, что
вы задержались здесь со мной ненадолго.
Мила узнала таинственного ночного гостя, и ее невольно охватил страх,
к которому примешивалась и некоторая доля преклонения. Скажем прямо: Мила
была женщиной, и при ее вкусе ко всему изысканному, при ее мечтательности
красота, молодость, смелый взгляд и вкрадчивый голос Пиччинино оказывали на
нее свое тайное влияние.
- Синьор, - заговорила девушка (она невольно принимала его за человека
знатного, лишь переряженного в чужую одежду), - синьор, я сделаю как вы
хотите, но не задерживайте меня силой и говорите скорее, потому что это
небезопасно и для вас и для меня.
Она подала ему кувшин, и разбойник не спеша стал пить. Не отпуская
обнаженной руки девушки и любуясь ее красотой, он нажимал на эту руку и по
мере того, как утолял свою притворную или настоящую жажду, заставлял Милу
постепенно наклонять к нему кувшин.
- А теперь, Мила, - сказал он, прикрывая лицо, на которое дал ей
вдоволь наглядеться, - теперь слушайте! Тот монах, что напугал вас вчера,
явится сюда, едва ваш брат и отец уйдут из дома. Они сегодня должны обедать
у маркиза Ла-Серра. Не старайтесь удерживать их, наоборот, если они
останутся дома, если увидят этого монаха, если они захотят прогнать его,
это поведет к большой беде, и я буду не в силах помешать этому. Если же вы
будете благоразумны и захотите помочь вашей семье, вы постараетесь избежать
опасности и не позволите монаху показаться у вас в доме. Приходите сюда
будто бы со стиркой: я уверен, перед тем как пойти к вам, он будет долго
слоняться вокруг и попытается подстеречь вас здесь, потому что во дворе
побоится наткнуться на ваших соседей. Будьте покойны - он трус и среди бела
дня не посмеет применить силу из страха огласки. Он снова начнет твердить о
своей низкой страсти. Оборвите его сразу, но притворитесь, будто переменили
свое мнение о нем. Велите ему отойти, потому-де что за вами следят, и
назначьте ему свидание на двадцать часов*. Место я вам укажу, вы придете
туда одна и часом раньше срока. Я там буду. Так что в этом для вас не будет
ничего опасного. Я разделаюсь с монахом, и вы никогда о нем больше не
услышите. Вы будете избавлены от гнусного преследователя, над княжной
Агатой перестанет висеть угроза бесчестия от подлой клеветы и вашему отцу
не придется больше постоянно опасаться тюрьмы, а вашему брату - кинжала
убийцы.
--------------
* То есть за четыре часа до заката. (Прим. автора.)
- Боже мой! Боже мой! - воскликнула Мила, задыхаясь от волнений и
ужаса. - Значит, этот человек так ненавидит нас и может причинить нам
столько зла? Значит, этот человек сам аббат Нинфо?
- Говорите тише, девушка, и пусть никто из окружающих вас не услышит
сегодня этого проклятого имени, держитесь спокойно и делайте вид, будто
ничего не знаете и ничего не собираетесь предпринимать. Если вы промолвите
об этом хоть полслова кому бы то ни было, вам помешают спасти ваших
близких. Вам скажут, чтобы вы не верили мне, потому что они сами не верят в
ваше благоразумие и решимость. Кто знает, а вдруг меня посчитают вашим
врагом? За себя я не боюсь, но я боюсь, как бы мои друзья не погубили себя
по своей нерешительности. Вы одна можете спасти их, Мила; хотите ли вы
сделать это?
- Да, хочу, - отвечала она, - но что будет со мной, если вы обманете
меня? Если вы не придете на условное место?
- Ты, значит, не знаешь, кто я?
- Нет, не знаю. Никто не хотел рассказывать мне этого.
- Тогда посмотри на меня еще раз, попробуй хорошенько вглядеться в мое
лицо, и ты поймешь меня лучше, чем все те, кто стал бы говорить тебе обо
мне.
Пиччинино откинул капюшон и сумел придать своему красивому лицу такое
успокоительное выражение, выражение такой сердечности и мягкости, что Мила
в своей невинности сразу подчинилась страшному обаянию этого человека.
- Мне кажется, - вспыхнув, сказала она, - вы добры и справедливы, и
если в вас и сидит дьявол, то, вероятно, он обрядился ангелом.
Пиччинино опустил капюшон,чтобыскрытьудовольствие,которое
доставило ему это простодушное признание из прекраснейших в мире уст.
- Ну вот, и следуй этому чувству, - сказал он, - подчиняйся только
тому, что велит твое сердце. Надо тебе знать к тому же, что твой дядя из
монастыря Бель-Пассо воспитал меня как своего сына, а любимая тобою княжна
Агата доверила мне и свое состояние и свою честь. Не будь она женщиной, так
сказать, слишком щепетильной, она сама бы назначила аббату Нинфо это
свидание, без которого нам не обойтись.
- Но ведь я тоже женщина, - сказала Мила, - и мне страшно. Почему
нельзя обойтись без этого свидания?
- Разве ты не знаешь, что мне надо похитить аббата Нинфо? Как мне
захватить его посреди Катании или у ворот виллы Фикарацци? Не лучше ли
заставить его выйти из своего логова и заманить в ловушку? Его злая судьба
сама захотела, чтобы он загорелся к тебе безумной любовью.
- Ах, не произносите слово "любовь", говоря об этом человеке! Мне
омерзительно слушать. И вы хотите, чтобы я притворилась, будто он мне
приятен! Я умру от стыда и отвращения.
- Прощай, Мила! - сказал разбойник, делая вид, что собирается уйти. -
Я вижу, ты в самом деле женщина, как и все прочие, существо слабое и
пустое. Я вижу, ты думаешь только о себе, и тебе нет никакого дела до того,
что самые близкие и священные для тебя люди будут опозорены и погублены.
- Ну нет, я не такова! - гордо возразила она. - Я отдам жизнь за них,
а что до моей чести, то я сумею умереть, прежде чем посягнут на нее.
- В добрый час, храбрая девушка! Вот речи, достойные племянницы фра
Анджело. Впрочем, сама видишь, я совершенно спокоен за тебя. Я знаю, что
тебе никакая опасность не грозит.
- Значит, она угрожает вам, синьор? Если вы погибнете, кто защитит
меня от монаха?
- Удар кинжала! И вовсе не в твою прекрасную грудь, как ты грозишься,
мой ангел, но в горло той поганой скотине, что недостойна погибнуть от руки
женщины. Впрочем, до этого не дойдет.
- Где мне надо назначить свидание?
- В Николози, в доме Кармело Томабене, садовника. Ты скажешь, что он
тебе родня и друг; добавишь, что он в отъезде, но что у тебя есть ключи от
дома. Там большой огороженный сад, и в него можно войти незаметно, если
пройти через ущелье, где крест Дестаторе. Ты все запомнила?
- Прекрасно запомнила. И он придет?
- Он придет туда непременно, не подозревая, что этот Томабене накрепко
связан с неким Пиччинино, которого считают главарем разбойничьей шайки и
которому аббат вчера предлагал княжеское состояние, за то, чтобы похитить
твоего брата и убить его в случае нужды.
- Святая мадонна, помилуй меня! Пиччинино! Я слышала рассказы о нем,
это страшный человек. Он придет с вами? Я умру со страха, увидев его.
- И притом, - сказал разбойник, с радостью обнаружив, что Миле был
совсем неведом настоящий ход событий, - и притом, бьюсь об заклад, тебе,
как всем здешним девушкам, до смерти хочется увидеть его?
- Мне было бы любопытно его увидеть - ведь говорят, он ужасно
безобразный! Но я ни за что не хочу, чтобы он увидел меня.
- Будь покойна, у этого садовника в Николози никого не будет, только я
один. А меня ты тоже боишься, девочка? Очень я страшен с виду? Похож на
злодея?
- По правде сказать - вовсе нет. Но почему же мне надо идти на это
свидание? Может быть, достаточно отправить туда аббата... то есть этого
монаха?
- Он недоверчив, как все преступники. Он не войдет в сад Кармело
Томабене, если не увидит тебя там одну. Придя за час до назначенного срока,
ты не рискуешь встретиться с ним на дороге. Впрочем, иди через Бель-Пассо,
ты эту дорогу, наверное, знаешь лучше, чем ту, другую. Была ты когда-нибудь
в Николози?
- Никогда, синьор. А это далеко?
- Слишком далеко для твоих маленьких ножек, Мила, но ты умеешь ездить
на муле?
- О да, разумеется.
- Позади дверца Пальмароза тебя будет ждать надежная исмирная
кобылка, тебе ее передаст мальчик с белой розой вместо пароля. Закинь
уздечку на шею этой дебрей скотинке и спокойно пусти ее быстрым шагом.
Получаса не прейдет, и она без ошибки доставит тебя к моей двери, ни разу
не споткнувшись, как бы ни показалась страшна тебе самой та дорога, которую
ей заблагорассудится выбрать. Ты не побоишься, Мила?
- А если мне встретится аббат?
- Подхлестни мою Бьянку - тебя никто не догонит, будь покойна.
- Но раз это неподалеку от Бель-Пассо, разрешите мне попросить дядю
проводить меня.
- Нет, нет! Твой дядя занят в другом месте по тому же самому делу. Не
если ты предупредишь его, он захочет сопровождать тебя; если он тебя
увидит, то отправится с тобою, и все, что мы затеяли, пойдет прахом. Больше
я ничего не могу сказать тебе - мне некогда. Кажется, тебя зовут. Ты
колеблешься? Значит, ты отказываешься?
- Я не колеблюсь, я пойду туда! Синьор, вы верите в бога?
Наивный и неожиданный вопрос заставил Пиччинино побледнеть и в то же
время вызвал у него улыбку.
- Почему ты спрашиваешь меня об этом? - сказал он, закрывая лицо
капюшоном.
- Ах, вы сами отлично знаете почему, - сказала она. - Бог все слышит и
видит, он наказывает лжецов и помогает невинным.
Голос Пьетранджело, кликавшего дочь, раздался во второй раз.
- Уходи, - сказал Пиччинино, поддерживая ее и помогая проворней
подняться по лестнице. - Не смотри: одно твое слово - и мы погибли.
- Вы тоже?
- И я!
"Это было б очень жаль", - подумала Мила, оборачиваясь наверху
лестницы, чтобы еще раз взглянуть на прекрасного незнакомца. Он невольно
представлялся ей героем и высоким покровителем, которого она в своем
капризном воображении уже ставила рядом с Агатой. У него был такой ласковый
голос, такая ласковая улыбка! Его речь была так благородна, властный вид
покорял с первого взгляда. "Я буду осторожна и отважна, - говорила она
себе, - и вот я, простая девушка, спасу всех!" Увы, воробушек всегда
поддается ястребу!
В этом разговоре Пиччинино уступал внутренней потребности усложнить и
затруднить дело ради своей выгоды и просто для своей забавы. Правда, лучшее
средство поймать аббата Нинфо было зазвать его к себе наприманку
распутства. Но можно было бы выбрать какую-нибудь другую девушку на месте
простодушной Милы и, пользуясь некоторым сходством или одинаковым нарядом,
передать ей роль женщины, которая показалась бы в саду. Аббат подчас бывал
чрезвычайно недоверчив, потому что был страшным трусом. Однако, ослепленный
глупым самомнением и подгоняемый грубой похотью, он мог попасть в западню.
Поставить за дверью здорового молодца, применить силу - и он оказался бы в
руках Пиччинино. В запасе у разбойника имелись и другие уловки, которыми он
привык пользоваться и которые отлично помогли бы ему, ибо Нинфо со всеми
своими интригами, любопытством, постоянным шпионством, нахальным лганьем и
бесстыдным упорством в действиях был самым низким подлецом и притом самым
,
.
1
,
2
.
,
3
,
-
4
,
,
5
.
6
,
-
7
,
-
,
,
8
.
,
9
,
.
10
-
,
,
11
;
-
,
,
12
.
-
,
,
13
,
14
,
.
15
16
.
17
:
18
.
19
,
20
,
.
,
21
,
,
,
22
,
,
23
,
.
24
-
25
,
,
.
26
,
;
27
,
28
,
,
29
,
.
30
,
31
.
,
32
.
33
-
,
-
,
-
34
.
,
35
,
.
,
36
-
-
,
,
37
,
:
"
,
,
38
-
,
,
,
:
39
;
,
.
40
,
41
,
.
,
42
,
.
43
,
.
44
,
,
,
-
45
.
,
46
,
.
,
47
.
48
,
,
49
.
50
,
51
.
,
52
,
,
.
53
-
,
54
,
"
.
,
55
?
-
.
-
,
56
?
57
-
,
,
-
,
-
,
58
,
,
,
59
.
60
-
,
,
:
,
61
,
.
,
62
63
,
,
-
64
.
65
,
?
66
,
:
,
,
67
.
68
-
,
-
,
,
-
69
,
.
70
,
,
71
,
-
.
72
?
,
,
?
73
-
,
!
,
74
,
,
,
.
,
,
75
,
!
!
76
!
!
,
77
,
,
78
.
79
.
,
80
.
81
,
,
-
82
,
.
,
83
,
,
,
,
84
.
,
85
-
;
,
,
86
.
87
,
.
,
88
,
,
,
89
;
,
90
.
91
-
,
-
,
92
,
-
,
,
-
93
.
-
,
?
94
?
95
,
,
,
96
,
,
,
97
,
.
98
-
,
,
99
,
-
,
-
!
100
-
,
,
?
101
-
.
102
,
?
103
.
,
104
.
105
-
!
,
?
106
,
.
107
.
108
-
,
,
-
.
-
109
,
,
,
110
,
,
111
.
.
.
112
-
?
113
-
,
114
.
115
.
116
-
?
-
,
117
.
118
-
,
,
-
,
-
119
.
.
.
120
-
,
,
-
,
121
,
122
.
-
123
,
.
,
124
?
125
-
,
,
-
126
.
127
-
,
-
.
-
128
,
.
-
129
.
130
-
?
.
.
,
,
-
.
131
,
?
132
-
?
?
-
,
?
133
-
,
,
,
134
-
.
135
-
,
?
,
,
,
136
?
137
-
,
,
-
,
-
.
138
.
139
,
,
,
140
,
141
.
142
"
,
"
,
-
143
.
144
-
,
-
,
-
145
,
,
,
,
!
146
-
,
-
,
-
147
,
,
.
148
-
,
-
,
149
,
150
.
-
,
,
-
151
!
152
,
,
153
,
154
.
,
,
155
,
156
,
,
,
157
-
.
158
,
,
,
.
159
,
160
,
.
161
-
,
162
,
.
163
,
164
,
165
,
,
,
.
,
166
,
.
167
,
,
168
,
169
.
170
,
171
-
,
172
-
.
173
.
174
,
,
,
175
;
,
,
176
.
177
,
,
178
,
.
,
(
,
179
)
180
,
181
,
.
,
182
,
183
,
.
184
,
,
,
185
.
186
,
:
"
187
,
,
,
"
.
188
,
,
189
-
,
.
190
-
191
.
192
,
,
193
,
.
194
,
,
,
195
,
-
,
196
.
197
,
,
,
,
198
,
,
,
199
.
200
-
,
-
,
,
,
-
201
,
-
202
?
,
,
203
.
204
-
,
205
?
-
.
-
,
206
,
.
207
,
,
,
208
?
,
209
.
210
,
,
,
.
.
.
.
211
-
,
,
.
212
.
213
.
214
-
,
,
?
215
,
.
,
216
,
?
217
-
,
,
,
,
-
218
.
219
-
!
,
,
.
220
.
,
,
221
.
,
222
,
223
.
224
,
225
,
.
226
,
.
227
,
,
,
,
228
,
229
,
,
230
,
231
,
232
;
,
233
,
234
,
235
.
236
,
,
.
237
,
238
,
,
.
239
,
,
,
240
,
241
.
,
242
,
.
243
"
!
-
,
244
,
.
-
,
245
,
246
;
,
,
247
,
248
,
-
249
.
,
,
250
.
,
251
.
,
,
252
-
,
.
.
.
253
,
,
.
254
,
,
,
.
255
,
,
.
256
-
:
257
.
,
258
,
,
,
259
,
.
,
260
!
"
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
,
,
272
,
.
,
273
,
,
274
.
,
,
275
;
276
,
277
,
,
278
.
,
279
,
,
280
,
281
,
282
,
283
;
.
284
-
,
285
,
286
,
,
-
,
287
,
.
288
,
-
289
,
290
,
.
291
,
.
292
,
.
293
,
,
,
294
-
,
,
295
,
,
.
296
,
,
297
,
298
-
.
299
,
300
,
301
.
,
,
302
,
,
303
,
,
304
,
.
,
305
,
306
,
307
,
308
;
309
,
310
,
,
311
.
312
,
313
.
"
,
314
,
-
,
-
-
,
315
316
,
.
,
317
,
,
318
.
319
,
,
,
,
320
,
,
321
.
,
322
,
323
.
,
324
,
,
.
,
325
!
,
326
.
,
327
,
,
328
.
-
,
,
329
-
330
,
"
.
331
.
332
.
333
"
,
,
,
-
,
-
,
,
334
,
!
-
335
,
,
336
.
,
337
-
,
338
.
,
339
,
340
!
,
!
341
,
,
,
342
,
.
-
343
,
.
344
,
!
"
345
"
,
-
,
346
,
-
,
347
,
,
,
348
,
.
,
349
,
,
,
350
;
-
351
,
-
,
352
"
.
353
,
,
354
,
355
,
356
,
357
.
358
-
,
,
-
,
359
,
,
-
.
360
-
,
,
-
,
361
,
362
,
.
-
363
,
.
364
-
,
.
365
-
,
,
?
366
,
,
367
.
,
,
.
,
368
,
,
369
.
,
370
!
371
-
,
-
,
,
-
372
,
373
;
.
-
374
.
.
,
,
,
375
.
,
,
376
.
377
.
,
378
.
,
,
,
379
.
.
380
.
381
.
!
382
-
,
383
,
-
.
-
,
384
,
.
,
385
,
,
.
386
,
,
387
.
-
,
388
,
:
-
,
!
389
,
!
390
.
,
-
391
.
,
392
,
.
393
.
394
-
,
,
-
,
-
395
.
-
,
396
.
-
,
397
,
-
,
.
398
,
,
,
,
399
!
!
400
,
?
,
401
.
,
402
,
.
403
.
,
.
404
?
,
405
406
?
407
-
!
-
.
-
,
408
.
,
,
409
.
!
?
410
.
,
,
411
,
.
-
412
?
,
413
,
?
414
,
?
?
415
?
?
416
.
417
.
,
,
,
418
?
,
,
?
419
,
?
,
420
,
!
421
-
!
-
,
,
422
.
-
!
423
,
!
424
,
425
-
426
.
"
"
,
427
,
428
,
429
.
,
430
,
"
"
,
,
431
,
,
432
.
433
,
434
.
-
,
435
,
.
436
.
-
,
437
,
438
,
-
,
,
439
.
,
440
,
.
441
,
442
,
443
-
.
444
,
,
,
445
,
.
446
-
447
,
,
.
,
448
?
,
449
.
,
,
450
.
,
451
,
452
,
.
453
.
,
.
454
,
,
455
.
456
457
,
,
458
,
.
459
,
,
460
,
.
,
461
,
,
462
,
463
.
464
,
,
465
:
466
.
467
,
468
,
469
,
,
,
.
470
,
-
,
471
.
472
,
.
473
,
.
474
,
-
,
475
.
476
,
477
?
478
,
479
.
480
.
481
.
482
,
,
-
483
,
,
484
.
485
,
,
,
486
.
,
487
,
,
,
488
,
.
489
-
,
!
-
,
490
,
,
.
-
,
491
.
.
492
-
,
?
-
,
493
.
-
,
,
494
,
!
495
-
,
:
,
496
.
497
-
,
,
498
!
?
499
-
,
.
500
,
,
.
,
501
,
.
.
502
.
.
503
-
,
?
504
-
,
.
.
505
,
,
.
506
-
,
,
.
,
507
,
.
508
,
,
.
509
-
,
,
.
,
510
,
,
-
.
511
-
!
;
512
.
513
:
.
,
514
,
515
,
.
516
-
,
,
-
,
-
517
,
.
,
,
518
,
-
,
.
519
,
520
,
.
,
521
,
,
-
522
,
,
523
,
,
,
.
,
524
,
.
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
-
!
-
,
.
-
536
!
-
,
537
!
!
,
538
!
539
-
,
-
,
-
540
,
:
541
!
,
.
,
542
-
.
.
.
-
-
.
.
.
543
-
-
!
544
-
,
.
545
-
.
.
.
546
.
,
,
.
547
-
.
548
-
?
-
,
549
,
.
550
,
551
,
,
,
552
.
.
553
,
.
554
-
,
.
555
-
,
,
-
,
,
556
.
-
,
-
.
557
-
!
-
.
,
558
,
!
559
,
560
,
.
561
,
,
562
,
.
563
-
,
-
,
,
-
,
564
.
,
565
.
566
,
.
567
-
,
-
,
568
.
-
.
569
,
-
,
,
-
570
,
571
.
,
:
572
,
,
.
573
,
,
574
,
.
575
,
,
576
,
,
577
.
578
-
,
,
579
,
-
.
-
580
.
,
-
,
581
,
582
.
583
-
,
-
.
-
584
,
.
585
.
,
586
.
587
-
,
,
-
,
,
588
,
589
,
-
,
,
,
590
;
,
,
591
,
592
.
593
,
,
594
,
.
,
595
,
596
-
597
.
598
599
600
?
,
601
,
?
,
602
,
,
,
603
,
?
604
.
,
.
605
"
,
-
,
,
-
606
,
"
.
607
-
,
-
,
-
,
608
,
.
,
609
,
,
610
.
-
.
611
,
.
,
612
:
,
,
613
-
,
-
.
614
.
.
615
"
,
,
,
-
,
-
,
616
"
.
617
,
,
618
,
,
,
619
,
,
620
;
621
,
,
622
.
,
,
,
623
.
,
624
.
625
-
,
-
,
,
626
,
,
-
627
,
?
628
-
?
-
,
629
.
-
.
630
-
!
,
,
.
,
631
,
.
632
:
-
,
633
-
.
,
634
.
,
,
635
.
636
-
,
,
,
,
.
637
,
-
-
,
638
.
,
,
639
-
.
,
,
640
.
,
641
,
.
642
.
,
,
643
.
,
:
,
,
644
.
645
,
646
,
.
-
,
647
,
-
-
,
648
;
.
,
?
649
-
,
-
650
,
-
,
.
651
-
,
,
-
.
-
.
652
,
,
653
.
654
-
,
655
!
?
656
-
,
,
.
657
-
!
658
-
?
?
659
-
,
660
.
661
-
,
,
,
-
662
,
-
,
?
663
-
,
,
.
664
,
,
665
.
666
-
!
,
,
667
.
?
668
-
-
,
,
669
,
,
,
.
670
,
,
,
,
671
,
672
.
,
,
.
673
,
.
674
-
,
,
675
,
!
,
.
676
-
,
.
.
.
677
-
,
,
!
-
,
678
.
679
-
-
!
-
,
,
680
,
.
-
,
,
,
681
!
,
;
682
,
,
.
683
"
!
-
.
-
,
684
!
,
!
685
?
!
,
,
686
,
!
"
687
-
,
?
-
.
-
,
688
,
.
689
-
,
,
-
,
-
690
.
.
.
,
!
691
-
,
,
,
692
;
,
,
693
.
694
-
,
,
,
695
,
?
696
-
,
.
697
-
!
698
-
,
,
!
699
,
.
700
,
,
701
.
,
702
,
.
,
703
.
,
,
704
,
705
,
-
.
,
706
,
,
,
707
,
,
708
,
709
.
,
?
710
-
,
,
-
.
-
,
711
,
.
712
,
,
713
.
,
,
,
,
,
714
,
715
.
716
,
.
717
,
,
.
,
718
,
,
-
.
719
,
,
720
,
721
.
.
722
-
,
?
-
.
723
-
,
!
,
724
,
,
.
725
-
,
726
,
.
727
-
,
,
-
,
,
728
,
729
,
-
730
,
731
,
,
.
732
-
,
?
-
733
,
.
-
734
,
-
,
-
735
!
,
,
,
736
,
,
737
,
!
738
,
.
739
?
!
,
740
,
,
741
742
.
743
,
,
744
745
.
746
747
.
748
-
,
,
-
,
-
-
,
,
749
.
,
750
,
.
751
:
,
752
,
.
753
.
754
,
.
755
,
-
756
.
,
757
.
758
-
,
!
-
.
-
,
!
759
,
!
760
.
,
,
761
,
,
.
762
.
,
763
,
,
764
,
.
765
,
766
.
,
767
,
768
.
.
769
,
770
.
,
771
,
,
,
772
.
,
,
773
,
774
.
:
,
775
,
.
776
777
-
,
778
.
,
779
780
,
,
781
?
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
,
,
,
793
-
,
.
794
,
795
.
,
,
796
797
*
,
.
798
,
799
.
,
,
800
,
,
,
,
,
801
,
,
-
802
,
.
803
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
804
*
,
805
.
.
(
.
.
)
806
807
,
,
808
.
,
809
,
,
810
:
811
-
,
,
,
812
?
813
-
,
-
,
814
.
-
?
815
,
.
816
,
,
,
817
.
818
-
,
-
,
-
819
.
,
,
820
.
,
,
.
821
-
,
-
,
,
-
"
822
"
,
.
,
823
-
.
,
824
,
,
825
.
.
,
826
,
,
,
827
.
828
,
,
829
.
:
830
,
,
831
,
,
832
.
833
-
,
-
(
834
,
)
,
-
,
835
,
,
836
.
837
,
.
838
,
839
,
,
840
.
841
-
,
,
-
,
,
842
,
-
!
,
,
843
,
.
844
-
.
,
,
845
,
,
,
846
,
.
847
,
848
.
849
:
,
,
850
,
851
.
-
852
.
853
.
,
,
854
.
,
-
,
855
*
.
,
856
.
.
857
.
,
858
.
,
859
860
,
-
861
.
862
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
863
*
.
(
.
.
)
864
865
-
!
!
-
,
866
.
-
,
867
?
,
?
868
-
,
,
869
,
,
870
.
871
,
872
.
,
,
873
.
,
874
?
,
,
875
.
,
;
876
?
877
-
,
,
-
,
-
,
878
?
?
879
-
,
,
,
?
880
-
,
.
.
881
-
,
882
,
,
,
883
.
884
885
,
,
886
.
887
-
,
-
,
,
-
,
888
,
,
,
.
889
,
,
890
.
891
-
,
,
-
,
-
892
,
.
,
893
-
,
894
.
,
895
,
,
896
,
.
897
-
,
-
,
-
.
898
?
899
-
,
?
900
?
901
?
902
,
.
903
-
,
"
"
,
!
904
.
,
,
905
!
.
906
-
,
!
-
,
,
.
-
907
,
,
,
908
.
,
,
,
909
.
910
-
,
!
-
.
-
,
911
,
,
.
912
-
,
!
,
913
.
,
,
.
,
914
.
915
-
,
,
?
,
916
?
917
-
!
,
,
918
,
,
919
.
,
.
920
-
?
921
-
,
,
.
,
922
;
,
,
923
.
,
,
924
,
.
?
925
-
.
?
926
-
,
,
927
,
928
,
,
929
.
930
-
,
!
!
,
931
.
?
,
.
932
-
,
-
,
,
933
,
-
,
,
,
934
,
?
935
-
-
,
936
!
,
.
937
-
,
,
938
.
,
?
?
939
?
940
-
-
.
941
?
,
.
.
.
942
?
943
-
,
.
944
,
.
,
945
.
,
-
,
946
,
,
,
,
.
-
947
?
948
-
,
.
?
949
-
,
,
950
?
951
-
,
.
952
-
953
,
.
954
.
955
,
,
956
,
,
957
.
,
?
958
-
?
959
-
-
,
.
960
-
-
,
961
.
962
-
,
!
.
963
,
;
964
,
,
,
,
.
965
-
.
,
.
966
?
,
?
967
-
,
!
,
?
968
969
.
970
-
?
-
,
971
.
972
-
,
,
-
.
-
973
,
.
974
,
,
.
975
-
,
-
,
976
.
-
:
-
.
977
-
?
978
-
!
979
"
"
,
-
,
980
,
.
981
,
982
.
983
,
!
,
984
.
"
,
-
985
,
-
,
,
!
"
,
986
!
987
988
.
,
989
990
.
-
991
,
,
992
,
.
993
,
.
,
994
,
.
995
,
-
996
.
,
997
,
998
,
,
,
999
1000