Он прошел до конца галереи и, приподняв украшенную гербами портьеру,
дернул шнурок звонка. Через несколько мгновений по ту сторону двери
послышался голос и последовал разговор, но такой тихий, что Микеле ничего
не мог разобрать. Наконец таинственная дверь приоткрылась, и Пьетранджело
исчез, оставив Микеле одного во мраке, прохладе и тишинеогромного
сводчатого помещения.
Время от времени до него доносилисьзвонкиеголосамастеров,
работавших в нижнем этаже, скрежет пилы, удары молотка, песни, хохот и
брань. Но по мере того как угасал день, звуки эти затихали, и часа через
два в таинственном помещении, где был заперт умиравший от голода и
усталости Микеланджело, воцарилась полная тишина.
Эти два часа ожидания показались бы ему бесконечными, если бы на
помощь ему не явился сон. Хотя глаза юноши и привыкли к темноте галереи, он
не сделал ни малейшего усилия, чтобы рассмотреть находившиеся в ней
предметы искусства. Он повалился на ковер и погрузился в дремоту, временами
прерываемую долетавшим снизу шумом и тем тревожнымчувством,какое
испытываешь, засыпая в незнакомом месте. Только когда кконцудня
прекратились работы, он заснул наконец глубоким сном.
Вдруг странный крик пробудил его - казалось, он доносился из круглого
окошка под потолком, одного из тех, через которые в галерею проходил
воздух. Микеле невольно поднял голову, и ему почудилось, будто по потолку
пробежал слабый луч света и фигуры, написанные на сводах, на мгновение
словно бы ожили. Второй крик, слабее первого, но до того странный, что
Микеле весь задрожал, еще раз донесся сверху. Потом свет погас, вокруг
вновь воцарились мрак и тишина, и Микеле невольно спрашивал себя, не было
ли все это сном.
Прошло еще четверть часа. Микеле, взволнованный тем, что видел и
слышал, не мог больше заснуть. Он боялся, что отцу его угрожает какая-то
непонятная опасность, и ужас охватывал его при мысли, что сам он заперт и
ничем не может помочь ему. Он осмотрел все выходы из галереи - все они были
закрыты. Вместе с тем он не смел поднять шум, ибо только что слышанный им
голос был голосом женщины, и непонятно было, какое отношение этот крик или
стон мог иметь к нему или к его отцу.
Наконец таинственная дверь приоткрылась, и Пьетранджелопоявился
снова, со свечой в руке; дрожавший ее свет, скользя по статуям, мимо
которых он проходил, придавал им какой-то фантастический вид.
- Мы спасены, - сказал он шепотом, подойдя вплотную к Микеле, -
кардинал совсем впал в детство, а что до аббата Нинфо, то он ничего о нас
не знает. Княжна - у нее, видишь ли, были гости, и мне пришлось долго
дожидаться, - княжна полагает, что нам нечего скрывать твое возвращение;
хуже будет, если мы сделаем из него тайну. Мы, значит, пойдем теперь прямо
домой - сестра твоя, верно, уже тревожится, что меня так долго нет. Но нам
предстоит еще сделать порядочный конец, а ты, я полагаю, умираешь от голода
и жажды. Здешний дворецкий - а он очень ко мне благоволит - велел нам зайти
в маленькую буфетную, где мы найдем, чем подкрепиться.
Микеле последовал за отцом в небольшую комнатку с застекленной дверью,
завешенной снаружи портьерой. Комната эта, ничем особо не примечательная,
была ярко освещена свечами - обстоятельство, слегка удивившее Микеле.
Пьетранджело, заметив это, объяснил ему, что сюда каждый вечер приходит
старшая камеристка княжны присматривать за приготовлением ужина для своей
госпожи. Затем он без всякого стеснения принялся открывать буфеты и
доставать оттуда сласти, холодное мясо, вино, фрукты и множество всяких
лакомств; он ставил их как попало на стол, смеясь каждый раз, когда ему
удавалось обнаружить еще что-нибудь в глубине неистощимых шкафов. Все это
крайне изумило Микеле - он не узнавал своего отца, всегда такого скромного
и гордого.
V
CASINO
- Ну что же ты, - сказал Пьетранджело, - не хочешь мне даже помочь?
Отец прислуживает тебе, а ты сидишь себе сложа руки. Так уж по крайней мере
хоть ешь и пей сам.
- Простите, дорогой отец, но мне кажется, вы распоряжаетесь здесь
слишком свободно. Меня это поражает. Вы словно у себя дома.
- А мне здесь лучше, чем дома, - ответил Пьетранджело, принимаясь за
куриное крылышко и протягивая другое сыну. - Не воображай, что я часто
стану угощать тебя таким ужином. Ну, а теперь ешь, не стесняйся; я уже
сказал тебе, что сам мажордом разрешил нам здесь подкрепиться.
- Мажордом - только старший из слуг; он заодно с ними расточает
хозяйское добро, угощая своих приятелей. Простите меня отец, все это мне
претит, и я перестаю чувствовать голод при мысли, что мы воруем этот ужин у
княжны, ибо эти японские тарелки, эти изысканные кушанья предназначались не
для нас и даже не для господина мажордома.
- Ну, если уж хочешь знать правду, княжна сама велела нам съесть ее
ужин, у нее сегодня вечером что-то нет аппетита. К тому же она думала, что
тебе будет не очень приятно ужинать в обществе ее слуг.
- Вот на редкость добрая княжна, и какое тонкое внимание проявляет она
ко мне! Мне и в самом деле не хотелось бы сидеть за столом рядом с ее
лакеями. Однако, отец, если это делаете бы, если таковы обычаи дома, я не
буду разборчивее вас и скоро привыкну к тому, чего требует мое новое
положение. Но почему княжна решила на сегодняшний вечер избавить меня от
подобной маленькой неприятности?
- Да просто потому, что я все рассказал ей о тебе. Она, видишь ли,
проявляет ко мне особый интерес, а потому много расспрашивала о тебе, а
когда узнала, что ты художник, то заявила, что будет обращаться с тобой как
с художником, и поручит тебе в своем доме роспись стен, и что ты будешь
окружен здесь вниманием, какого только можно пожелать.
- Вот поистине великодушная и щедрая дама. - сказал со вздохом
Микеле, - но я не хочу злоупотреблять ее добротой. Я сгорю со стыда, если
ко мне, художнику, будут относиться иначе, чем к моему отцу, ремесленнику.
Нет, нет, я тоже ремесленник, ни больше и ни меньше. Пусть же со мной
обращаются как с подобными мне, и если сегодня я ужинаю здесь, то завтра
хочу обедать там, где обедает мой отец.
- Правильно, Микеле, это у тебя благородные чувства! За твое здоровье!
А сиракузское винцо придало мне храбрости, и кардинал кажется мне теперь не
более страшным, чем какая-нибудь мумия. Но куда это ты смотришь?
- Мне кажется, портьера за стеклянной дверью все время колышется.
Верно, какой-нибудь любопытный лакей с досадой глядит, как мы вместо него
уничтожаем такой вкусный ужин. Ах, как неприятно будет каждую минуту
сталкиваться с этими людьми! С ними, конечно, придется жить в ладу, иначе
они способны очернить нас в глазах своих господ и лишить честного, но не
угодного им работника хорошего заработка.
- Вообще говоря, ты прав, но здесь нам нечего этого опасаться. Княжна
во всем мне доверяет, я всегда имею дело с ней самой, а не получаю
приказания через мажордома. К тому же все ее слуги - люди честные. Ну, ешь
спокойно и не смотри все время на портьеру, которую шевелит ветер.
- Уверяю вас, отец, что это вовсе не ветер, разве что у Зефира
прелестная белая ручка с брильянтовым кольцом на пальце.
- Ну тогда это, значит, старшая камеристка княжны. Верно, она слышала,
как я говорил ее госпоже, что ты красивый парень, и ей захотелось взглянуть
на тебя. Пересядь вот сюда, пусть себе насмотрится вволю.
- Отец, я хочу скорей повидать Милу, а не красоваться здесь перед
синьорой старшей камеристкой. Вот я уже и сыт, пойдемте.
- А я не уйду, пока еще раз не подкреплю свои силы глотком этого
доброго винца. Это придает мне храбрости. Выпей со мной, Микеле. Я так
счастлив, что ты здесь! Эх, и напился бы я допьяна, будь у нас только
время!
- Я тоже счастлив, отец, но стану еще счастливее, когда мы будем дома,
подле сестры. Я не чувствую себя так свободно, как вы, в этом таинственном
дворце. Мне все кажется, будто за мной подглядывают или кто-то меня здесь
боится. Здешние тишина и безлюдье кажутся мне какими-то неестественными.
Никто тут не ходит, никого не видно. Вошли мы сюда тайком, и за нами
подглядывают. Будь я в другом месте, я разбил бы это стекло, чтобы
посмотреть, кто там прячется за портьерой... А только что в галерее я был
страшно напуган: меня разбудил чей-то крик, но такой, какого я никогда в
жизни не слышал.
- Крик, в самом деле? А как же я, будучи тут же, в этой же части
дворца, ничего не слышал? Тебе, верно, приснилось.
- Нет, нет, я слышал его два раза. Крик, правда, был слабый, но такой
тревожный, такой странный... Как вспомню его, сердце начинает у меня
колотиться.
- Ну, это уже романтические фантазии! Узнаю тебя, Микеле, и очень рад
этому, а то я начал уже бояться, не слишком ли ты стал благоразумным.
Однако как мне ни грустно, но придется тебя разочаровать: должно быть,
старшая камеристка ее милости, проходя по коридору, что тянется над
картинной галереей, увидела мышь или паука; она всякий раз при виде этих
тварей отчаянно кричит. Я даже позволяю себе иной раз посмеиваться над этой
ее слабостью.
Стольпрозаическоеобъяснениенесколькоразочароваломолодого
художника. Он поспешил увести отца, который рад был бы еще помедлить над
стаканом доброго сиракузского, и спустя полчаса Микеле обнимал уже свою
сестру.
На следующий же день Микеланджело Лаворатори начал помогать отцу во
дворце Пальмароза, намереваясь усердно работать там до конца недели. Надо
было расписать временно пристроенную к фасаду и выходящую в сад огромную
бальную залу, сооруженную из досок и холста. Княжна, обычно ведущая весьма
замкнутый образ жизни, давала великолепный бал, на котором должны были
присутствовать все богатые и знатные обитатели Катании и окрестных замков.
Дело в том, что здешнее высшее общество ежегодно устраивало по
подписке бал в пользу бедных, и каждый, у кого в городе или за городом было
достаточно большое помещение, по очереди предоставлял его для этой цели и
даже, если ему позволяли средства, брал на себя часть расходовпо
устройству праздника.
Хотя княжна много занималась благотворительностью, но так велика была
ее склонность к уединению, что до сих пор она еще ни разу не предлагала
своей виллы. Наконец пришла ее очередь, и она подчинилась необходимости,
проявив истинно княжескую широту, ибо взяла на себя все расходы по
устройству праздника, то есть убранство залы, ужин, музыку и все прочее.
Благодаря ее щедрости на долю бедных должна была остаться весьма крупная
сумма, а так как дворец Пальмароза был самым красивым в том краю и прием
предполагался великолепный, праздник обещал быть самым блистательным из
всех, какие здесь когда-либо видели.
Итак, вилла была полна рабочих; вот уже две недели трудились они над
убранством бальной залы под руководством мажордома Барбагалло, человека с
большим опытом в подобных делах, и под непосредственнымнаблюдением
Пьетранджело Лаворатори, вкус и мастерство которого были признаны всеми и
высоко ценились в округе.
В первый день Микеле, верный своему слову и покорный своей участи,
малевал гирлянды и арабески вместе с отцом и приставленными к нему
подручными. Но этим испытание его и ограничилось, ибо на следующий же день
Пьетранджело объявил, что княжна поручает Микеле украсить аллегорическими
фигурами холсты, обтягивающие стены и потолок залы. Выбор сюжетов и
размеров предоставлялся ему самому, он получал все необходимые материалы,
его просили только поторопиться и верить в собственные силы. Работа эта не
требовала тщательности и законченности, какие необходимы при создании
настоящей, долговечной картины, но давала полную свободу воображению, и
когда Микеле увидел перед собой огромные полотнища, на которых волен был
щедрой рукой набросать все, что подскажет ему фантазия, его охватил бурный
восторг, и более чем когда-либо он почувствовал упоительную радость при
мысли о своем призвании художника.
Окончательно одушевило его переданное отцом от имени княжны обещание:
если росписи его будут хотя бы приемлемы, эту работу зачтут ему в счет
суммы, которую ради него же взял в долг Пьетранджело; если же они заслужат
похвалу знатоков, он получит за них вдвое больше.
Таким образом, ему надо было только проявить свой талант, и он вновь
обретал свободу и становился богатым, быть может, на целый год.
Одно лишь, но очень серьезное обстоятельство страшило его и омрачало
его радость: день праздника был назначен, и не во власти княжны было
отсрочить его. Оставалась неделя, всего одна неделя! Для опытного живописца
это было бы достаточно, ко для Микеле, который еще не пробовал своих сил в
подобной работе и для которого к тому же это было делом самолюбия, срок
этот казался столь малым, что при одной мысли о нем холодный пот выступал у
него на лбу.
К счастью для него, в детстве ему не раз приходилось работать вместе с
отцом, да и потом он тысячу раз видел его за работой, так что все приемы
малярного дела и правила расположения орнаментов были ему хорошо знакомы.
Но когда дело дошло до выбора сюжетов для росписей, на него нахлынуло
столько фантастических образов, а богатое его воображение так разыгралось,
что он пережил настоящую пытку. Две ночи подряд он делал наброски, а дни
проводил на лесах, пригоняя свои композиции к месту. Он не спал, не ел и
даже не думал о том, чтобы поближе сойтись со своей юной сестрой, пока не
решил всего окончательно. Наконец он остановился на определенном сюжете и
отправился в глубину парка, где на паперти старой, полуразрушенной часовни
был растянут холст длиной в сто пядей, долженствующий изображать небо.
Здесь, ступая босыми ногами по своему мифологическому небосводу, Микеле
воззвал к музам, моля их даровать его робкой руке нужную твердость и
мастерство. Затем, вооружившись гигантской кистью, которую вполне можно
было назвать метлой, он начертал контуры своего Олимпа и, полный надежд, с
помощью добрых подручных, подававших ему уже готовые краски, принялся за
работу с таким усердием, что за два дня до бала холсты уже можно было
вешать на место.
Пришлось еще распоряжаться и этой работой и поправлять некоторые,
неизбежные в таких случаях повреждения. Надо было также помочь отцу,
который из-за него же несколько запаздывал и теперь спешил закрепить
последние бордюры, панели и карнизы.
Неделя промелькнула для Микеле, как сон, и те несколько мгновений
отдыха, которые он мог себе позволить, показались ему восхитительными.
Дворец был великолепен как внутри, так и снаружи. Сады и парк казались
настоящим земным раем. Природа этой страны так богата, цветы так прекрасны
и благовонны, растительность так роскошна, воды так чисты и стремительны,
что искусству не нужно больших усилий для того, чтобы окружать дворцы
волшебными панорамами. Правда, то здесь, то там рядом с этим Элизиумом
виднелись обломки лавы и лужайки, покрытые пеплом - печальные картины
разрушения. Но эти ужасные следы придавали еще больше прелести оазисам,
которые пощадил подземный огонь.
Вилла Пальмароза, построенная на склоне холма и защищенная его крутым
гребнем от опустошений, причиняемых Этной, уже несколько столетий стояла,
не тронутая постоянно бушевавшей вокруг нее стихией. Старинный дворец очень
изящной архитектуры был выдержан в мавританском стиле. Бальныйзал,
пристроенный теперь к нижней части фасада, составлял резкий контраст с
темным цветом и строгими орнаментами верхних этажей. Внутри этот контраст
был еще разительнее. Внизу все было шум и суета, наверху, в покоях княжны,
царили тишина и порядок. Все было там загадочно. Микеле проникал в эту
заповедную часть в часы обеда и ужина, ибо, в виде особой и необъяснимой
милости, ему предоставлялась для еды и отдыха та самая небольшая буфетная с
застекленной дверью, где он ужинал с отцом в первый день своего приезда.
Здесь они всегда бывали одни, и если портьера и шевелилась порой, то так
незаметно, что Микеле не мог бы сказать с уверенностью, в самом ли деле
внушил он романтическую страсть синьоре старшей камеристке.
Поскольку дворец непосредственно примыкал к скале, из покоев княжны
можно было выйти прямо на террасы, украшенные цветниками и фонтанами. Можно
было даже по узкой, смело высеченной в лаве лестнице сойти в парк и
близлежащие окрестности. Однажды Микеле проник в эти вавилонские сады,
повисшие над страшной бездной. Здесь он увидел окна будуара княжны,
возвышавшегося на двести футов над главным входом; таким образом княжна
могла выходить в свой сад, не спускаясь ни на одну ступеньку. То было столь
дерзкое и вместе с тем восхитительное воплощение архитектурного замысла,
что у Микеле закружилась голова в прямом и переносном смысле. Но королевы
этих волшебных мест он не видел ни разу. В те часы, когда он поднимался
наверх, она либо отдыхала, либо принимала близких друзей в гостиных
третьего этажа. Этот сицилийский обычай жить в верхней частидома,
наслаждаясь там тишиной и прохладой, встречается во многих городах Италии.
Такого рода отдельные помещения, небольшие и спокойные, иногда называются
casino; вместе со своим садом такое casino образует как бы возведенную над
главным корпусом особую надстройку. Та, которую мы описываем, отступала от
фасада и боковых стен дворца на ширину целой террасы и была, таким образом,
скрыта от глаз и как бы изолирована. Другой своей стороной эта одноэтажная
надстройка выходила прямо на цветник, ибо первые два этажа примыкали здесь
непосредственно к скале. Глядя отсюда, казалось, будтопотоклавы,
достигнув дворца, целиком поглотил его и застыл у подножия casino. Но вся
постройка задумана была таким образом для того, чтобы избежать опасности в
случае нового извержения. Со стороны Этны виден был только легкий павильон,
стоящий на самой вершине скалы, и нужно было обойти массы изверженных
пород, чтобы обнаружить роскошный дворец; три его этажа, возвышавшиеся один
над другим, казалось, карабкаются, словно пятясь, вверх по горе.
В другое время Микеле, несомненно, поинтересовался бы, обладает ли
дама, которую все называли красивой и доброй, достаточно поэтической душой
и достойна ли она обитать в столь волшебном месте, но сейчас воображение
его настолько было поглощено порученной ему увлекательной работой, что он
оставался равнодушным ко всему остальному.
Когда он ненадолго выпускал из рук тяжелую кисть, его охватывала
ужасная усталость и ему приходилось отгонять от себя сон, чтобы отдых его
не превышал получаса. Он так боялся, как бы его помощники за это время не
охладели к делу, что тайком уходил на эти полчаса в картинную галерею, где
отец запирал его и куда, как он думал, никто никогда не заглядывает. Два
или три раза у него просто не хватило сил вернуться на ночь домой, в
предместье Катании, хотя дом его был одним из первых по дороге в город, и,
согласившись на уговоры отца, он ночевал в замке. Но даже когда он
возвращался в свое скромное жилище, где Мила цвела, словно роза за стеклами
теплицы, он ничего там не замечал и не видел. Он успевал только поцеловать
сестру, сказать, как он рад ее видеть, но ему некогда было даже разглядеть
ее хорошенько и поговорить с ней.
Канун празднества пришелся на воскресенье. Оставалось только бросить
последний взгляд на сделанные работы и навести последний глянец. Для этого
в распоряжении рабочих был еще весь день понедельника. В стране столь
пылкого благочестия нечего и думать о работе в воскресный день.
Микеле ничто не занимало, кроме его росписей, и отцу пришлось долго
уговаривать его пойти прогуляться. Наконец он согласился. Приодевшись, он
проводил Милу к вечерней службе в церковь и решил пройтись по городу. Он
наскоро осмотрел храмы, площади и наиболее достопримечательные здания. Отец
представил его нескольким друзьям и родным, те приняли его очень радушно, и
он постарался быть с ними любезным. Но отличие этой среды от окружавшей его
в Риме было так велико, что ему поневоле сделалось грустно, и он рано
вернулся домой, думая только о завтрашнем дне, ибо, увлеченный работой и
очарованный прекрасным местом,гдеработал,онзабывалосвоем
происхождении и помнил только, что он художник.
Наконец наступил этот день, день, исполненный надежд и страха, когда
творениям Микеле предстояло заслужитьлибопохвалу,либонасмешки
избранного сицилийского общества.
VI
ЛЕСТНИЦА
- Как, все еще не готово? - с отчаянием воскликнул мажордом, врываясь
в толпу рабочих. - Боже мой, о чем же вы думаете? Сейчас пробьет семь
часов, в восемь начнут съезжаться гости, а половина залы еще не убрана!
Так как это замечание не относилось ни к кому лично, никто ему не
ответил, и рабочие продолжали торопливо делать свое дело, каждый в меру
своих сил и умения.
- Дорогу, дорогу цветам! - закричал глава этой немаловажной отрасли
дворцового хозяйства. - Ставьте сюда, за эти скамьи, сто кадок с камелиями.
- Как же вы собираетесь ставить сюда цветы, когда еще не постланы
ковры? - спросил мажордом с глубоким вздохом.
- А куда же прикажете мне ставить мои кадки и вазы? - продолжал
кричать главный садовник. - Почему ваши обойщики еще не кончили?
- Вот именно! Почему они не кончили! - повторил мажордом с чувством
глубокого возмущения.
- Дорогу, дайте дорогу лестницам! - раздался новый голос. - Зала
должна быть освещена к восьми часам, а мне нужно еще немало времени, чтобы
зажечь все люстры. Дорогу, дорогу, прошу вас!
- Господа живописцы, убирайте свои леса, - закричали в свою очередь
обойщики, - мы ничего не можем делать, пока вы здесь!
- Что за безобразие, что за шум, просто какое-то столпотворение
вавилонское, - бормотал мажордом, утирая лоб, - уж я ли не старался, чтобы
все было сделано вовремя и там, где полагается, сто раз наказывал это
каждому, а вы сбились в кучу, ссоритесь из-за места, мешаете друг другу, а
дело не продвигается. Безобразие, это просто возмутительно!
- А кто виноват? - сказал главный садовник. - Что ж, мне развешивать
гирлянды по голым стенам и ставить цветы прямо на доски?
- А я, как доберусь я до люстр, - закричал главный ламповщик, - если
обойщики убирают мои стремянки, чтобы стелить ковры? Вы думаете, мои
рабочие - летучие мыши, или хотите, чтобы я позволил тридцати добрым парням
сломать себе шею?
- А как же моим ребятам стелить ковры, - спросил, в свою очередь,
главный обойщик, - если маляры все еще не убрали свои леса?
- Как, вы хотите убрать леса? Да ведь мы стоим на них! - крикнул один
из маляров.
- А все это из-за вас, господа мазилы, - вотчаяниивозопил
мажордом, - вернее, из-за вашего мастера, он один во всем виноват, -
прибавил он, увидев, что юноша, к которому он обращался, при слове "мазилы"
сердито сверкнул глазами. - Всему виной этот старый безумец Пьетранджело, а
он, ручаюсь, даже не явился сюда присмотреть за вами. Ну где он? Не иначе
как в ближайшем кабачке.
Тут сверху, из-под купола, раздался чей-то звучный и свежий голос,
напевавший старинную песенку, и раздраженный синьор Барбагалло, подняв
глаза, увидел блестящую лысую голову главного мастера.Старикявно
поддразнивал мажордома; будучи хозяином положения, он хотел собственноручно
еще кое-то подправить в своей работе.
- Пьетранджело, друг мой, - сказал мажордом, - да вы просто смеетесь
над нами! Это уж слишком! Вы ведете себя как старый избалованный ребенок,
кончится тем, что мы поссоримся. Сейчас не время шутить и распевать
застольные песни.
Пьетранджело не соблаговолил даже ответить. Он только пожал плечами и
продолжал разговаривать с сыном, который, стоя еще выше, под самым куполом,
старательно покрывал краской тунику плясуньи из Геркуланума, плывущей по
синему полотняному небу.
- Хватит фигур, хватит оттенков и всех этих складок! - закричал
взбешенный управляющий. - Ну кого чертпонесетнаэтуверхотуру
разглядывать, все ли в порядке у ваших богов, еле видных под небесным
сводом? Общая картина хороша, а большего и не нужно. Ну, спускайся, старый
хитрец, не то я тряхну лестницу, на которую ты взгромоздился.
- Если вы дотронетесь до лестницы моего отца, - громко произнес юный
Микеле звонким голосом, - я сброшу на вас эту люстру, и она вас раздавит.
Прекратите ваши шутки, синьор Барбагалло, не то вам придется раскаяться.
- Пусть себе болтает, а ты знай делай свое дело, - спокойно промолвил
старый Пьетранджело. - Спор только отнимает время, не трать же его на
праздные разговоры.
- Спускайтесь, отец, спускайтесь, - ответил юноша. - Боюсь, как бы в
этой сумятице вас не столкнули. Я сию минуту кончу, а вы слезайте, прошу
вас, если хотите, чтобы я был спокоен.
Пьетранджело стал медленно спускаться - не потому, что в шестьдесят
лет утратил силу и гибкость молодости, а для того, чтобы не показалось
слишком долгим время, нужное его сыну для окончания работы.
- Да ведь это глупо, это ребячество, - говорил, обращаясь к старому
маляру, мажордом, - ради недолговечных холстов, которые завтра же будут
скатаны и отправлены на чердак и на которых к следующему же празднеству
придется рисовать что-то новое, вы стараетесь так, словно они предназначены
для музея. Кто скажет вам за это спасибо, кто обратит на них хоть малейшее
внимание?
- Не вы, конечно. - презрительным тоном ответил юный художник с высоты
своих лесов.
- Молчи, Микеле, и делай свое дело, - сказал ему отец. - У каждого,
кто за что-либо берется, есть свое самолюбие, - добавил он, взглянув на
управляющего, - только некоторые довольствуются тем, что гордятся плодами
чужих рук. Ну, теперь обойщики могут начинать. А ну-ка дайте и мне, ребята,
молоток и гвозди! Раз я задержал вас, значит, по справедливости, должен
теперь помочь вам.
- Ты, как всегда хороший товарищ, - сказал один из обойщиков, подавая
старому мастеру нужные инструменты. - Ну, Пьетранджело, пусть искусство и
ремесло идут рука об руку. Надо быть дураком, чтобы ссориться с тобой.
- Да, да, - проворчал Барбагалло, который, вопреки своей обычной
сдержанности и обходительности, был в этот вечер в ужасном расположении
духа. - Вот так-то всегда все ухаживают за этим старым упрямцем, а ему
ничего не стоит ввести в грех своего ближнего.
- Вы бы лучше, вместо того чтобы ворчать, помогли вбивать гвозди или
зажигать люстры, - насмешливо сказал Пьетранджело, - хотя что я, ведь вы
побоитесь запачкать свои атласные штаны или порвать манжеты!
- Синьор Пьетранджело, вы позволяете себе слишком много, и клянусь,
что сегодня вы работаете здесь в последний раз.
- Дай-то бог, - ответил тот с обычным спокойствием, сопровождая свои
слова мощными и мерными ударами молотка, быстро всаживая в стену гвозди, -
да только в следующий раз вы опять придете меня упрашивать, скажете, что
без меня у вас ничего не получается, и я, как всегда, прощу вам ваши
дерзости.
- Ну, - обратился мажордом к юному Микеле, который медленно спускался
с лестницы, - ты кончил? Слава богу! Ступай скорей помогать обойщикам, или
садовникам, или ламповщикам, берись за дело, чтобы наверстать упущенное
время.
Микеле смерил мажордома надменным взглядом. Он уже совсем забыл свое
намерение стать рабочим и не понимал, как этот слуга смеет приказывать ему
браться за какое-то дело, помимо порученной ему росписи; он уже собирался
резко ответить ему, когда услышал голос отца:
- Принеси-ка нам гвоздей, Микеле, и иди сюда, помоги товарищам: без
нас им не успеть закончить работу.
- Ты прав, отец, - ответил молодой человек, - я, быть может, не очень
ловко справлюсь с этим делом, но холст натягивать могу, руки у меня
крепкие. Ну, за что приниматься? Приказывайте, ребята.
- В добрый час! - воскликнул молодой обойщик Маньяни, парень с пылкой
и открытой душой, живший в предместье рядом с семействами Лаворатори, -
будь таким же добрым товарищем, как твой отец; его у нас все любят, и тебя
также станут любить. Мы слышали, ты учился живописи в Риме, а потому
немного важничаешь; и вправду - ходишь по городу в платье, вовсе не
подходящем для ремесленника. Малый ты красивый и многим нравишься, но вот,
говорят, больно гордый.
- А разве это плохо - быть гордым? - спросил Микеле, продолжая
работать вместе с Маньяни. - Разве это кому-нибудь запрещается?
- Твой чистосердечный ответ мне по душе; но кто хочет, чтобы им
восхищались, должен сначала добиться того, чтобы его полюбили.
- А разве меня в этом краю ненавидят? Ведь я только что прибыл, ни с
кем еще не знаком.
- Этот край - твоя родина. Здесь ты родился, здесь знают твою семью,
уважают твоего отца, но ты для нас - человек новый, и потому мы к тебе
присматриваемся. Ты красивый парень, хорошо одет, ловок, у тебя, насколько
я могу судить, есть талант: фигуры там наверху, что ты нарисовал и
раскрасил, это не просто мазня. Твой отец гордится тобой; но всего этого
еще мало, чтобы тебе самому возгордиться. Ты еще мальчик, ты на несколько
лет моложе меня, у тебя и бороды-то еще нет, и ты ничем не успел доказать
свое мужество или доблесть... Вот когда ты кое-что испытаешь в жизни да
научишься переносить, не жалуясь, все ее тяготы, тогда мы простим тебе, что
ты задираешь голову и разгуливаешь по улицам вразвалку, заломив шляпу
набекрень. А иначе скажем тебе, что ты много о себе воображаешь, и ежели ты
не ремесленник, а художник, так тебе следует разъезжать в карете и не иметь
с нами ничего общего. Но в конце концов твой отец такой же рабочий, как и
мы все. Он тоже талантлив в своей области; может быть, рисовать на карнизах
цветы, плоды и птиц труднее, чем вешать на окна занавеси и подбирать цвета
для обивки. Но разница не так уж велика, и мы смело можем назвать себя
свояками по работе. Я не считаю себя лучше столяра или каменщика, почему же
ты хочешь считать себя лучше меня?
- У меня этого и в мыслях не было, боже упаси, - ответил Микеле.
- Почему же тогда ты не пришел вчера на нашу вечеринку?Твой
двоюродный брат Винченцо звал тебя, я знаю, а ты отказался.
- Не суди меня за это строго, друг; может быть, у меня просто дикий,
нелюдимый характер.
- Ну нет, этому я не поверю, на лице у тебя написано совсем иное.
Прости, что я говорю с тобой так откровенно, но ты мне нравишься, потому я
и делаю тебе все эти упреки. Однако этот ковер мы прибили, пойдем теперь
дальше.
- Становитесь по двое и по трое к каждой люстре, - закричал главный
ламповщик, - а то в одиночку вы никогда не кончите!
- А я-то как раз один, - завопил Висконти, толстый фонарщик, уже
несколько захмелевший, отчего зажженный фитиль у него на два пальца не
доставал до свечи.
Микеле, помня урок, который только что получил от Маньяни, влез на
скамейку и принялся помогать Висконти.
- Вот это славно! - воскликнул тот. - Мастер Микеле, я вижу, добрый
малый, и за то его ждет награда. Княжна платит щедро, а кроме того, ей
угодно, чтобы на празднике у нее было весело всем, а потому и для нас тоже
будет угощенье, - то, что останется от господ; и доброго винца тоже не
пожалеют! Я уже успел пропустить стаканчик, проходя через буфетную.
- То-то вы и обжигаете себе пальцы, - заметил с улыбкой Микеле.
- Ну, через два-три часа и твоя рука будет не такой твердой, как
сейчас, - ответил Висконти, - ведь ты, паренек, тоже сядешь ужинать с нами?
Твой отец споет нам свои старые песни, и мы, как всегда,вдоволь
нахохочемся! Нас будет больше ста за столом, то-то повеселимся.
- Дорогу, дорогу! - закричал рослый лакей, врасшитойгалуном
ливрее. - Книжка идет сюда, взглянуть все ли готово. Ну, живо, да
посторонитесь, не трясите так сильно ковры, вы подымаете пыль... А вы там,
наверху, ламповщики, не капайтевоском!Убирайтесвойинструмент,
освободите проход.
- Ну вот, - сказал мажордом, - теперь, надеюсь, вы наконец замолчите,
господа мастеровые! Поторапливайтесь! Раз уж вы запоздали, сделайте по
крайней мере хоть вид, что спешите! Я не ответчик за выговор, что вас
ожидает. Жаль мне вас, конечно, но только вы сами виноваты, и я не стану
вас выгораживать. Ах, мастер Пьетранджело, на этот раз вам придется
выклянчивать себе комплименты.
Слова эти достигли слуха Микеле, и вся его гордость вновь прихлынула к
сердцу. Мысль, что отец его может униженно выклянчивать комплименты и
подвергаться оскорблениям, была ему невыносима. Если он до сих пор еще ни
разу не видел княжны, то ведь он и не пытался ее увидеть. Он не принадлежал
к числу тех, кто жадно гонится за богатым и знатным, дабы насытить свои
взоры пошлым и рабским восхищением. Однако на этот раз он склонился со
своей лесенки, ища глазами надменную особу, которая, как сказал синьор
Барбагалло, должна была единым мановением руки и единым словом унизить
умелых и старательных работников. Он остался стоять, заметно возвышаясь над
толпой, чтобы лучше все видеть, но готов был в любую минуту спуститься,
броситься к отцу и отвечать за него, если, в порыве благодушия, беззаботный
старик позволит оскорбить себя.
Громадная зала, убранство которой спешно заканчивалось, представляла
собой обширную садовую террасу, до такой степени покрытую снаружи зеленью,
гирляндами и флагами, что она казалась гигантской беседкой в стиле Ватто.
Внутри, на усыпанный песком грунт, был временно настлан паркет. Три
больших мраморных фонтана, украшенных мифологическими фигурами, служили
лучшим украшением залы и оставляли достаточно места для прогулок и танцев.
Фонтаны эти, окруженные цветущими кустарниками, устремляли ввысь целые
снопы кристально чистой воды, искрящиеся под ослепительным светом огромных
люстр. Скамьи, расположенные наподобие античного амфитеатра между кустами
цветов, оставляли много свободного пространства, предоставляяудобные
сиденья тем, кто желал отдохнуть.
Временно сооруженный купол был так высок, что под ним полностью
умещалась главная дворцовая лестница изумительной архитектуры, украшенная
античными статуями и яшмовыми вазами самого изысканного стиля. На белые
мраморные ступени только что был постлан огромный красный ковер, и когда
появившийся лакей оттеснил в сторону толпу рабочих, передлестницей
образовалась торжественная пустота, и невольная тишинавоцариласьв
ожидании величественного выхода.
Рабочие, побуждаемые любопытством, у одних наивным и почтительным, у
других беспечным и насмешливым, все разом воззрились на большую, увенчанную
гербами дверь, обе створки которой распахнулись над верхней ступенью
лестницы. Сердце Микеле забилось, но скорее от досады, чем от нетерпения.
"Кто же они такие, эти богатые и знатные мира сего, - говорил он
себе, - что так гордо попирают алтари и престолы, воздвигаемые нашими
презренными руками? Богиня Олимпа, и та едва ли достойна была появиться вот
так, на ступенях своего храма, перед ничтожными смертными, простертыми у ее
ног. О, какая дерзость, какая ложь и насмешка! Женщина, которая явится
здесь перед моими глазами, быть может существо ограниченное, с душой
низкой, а между тем все эти сильные и смелые люди при ее появлении обнажают
головы".
Микеле почти не расспрашивал своего отца о вкусах и характере княжны
Агаты, да и на эти немногие вопросы тот, особенно в последние дни, отвечал
рассеянно, как всегда, когда его, ушедшего с головой в работу, пытались
отвлечь от нее чем-либо посторонним. Но Микеле был горд, и мысль, что ему
придется так или иначе встретиться с существом еще более гордым, вселяла в
его сердце досаду и даже чувство, близкое к ненависти.
VII
ВЗГЛЯД
Когда княжна Пальмароза появилась наверху лестницы, она показалась
Микеле пятнадцатилетней девочкой, так тонка была ее талия и стройна вся
фигура. Но по мере того как она спускалась, ему чудилось, будто с каждой
ступенькой она становилась на год старше. И когда она очутилась внизу, он
понял, что ей, должно быть, не меньше тридцати. И все же она была
прекрасна, красотой не блистательной и пышной, а чистой и нежной, словно
букет цикламенов, который она держала в руке. Ее можно было назвать скорее
изящной и обаятельной, чем красивой, ибо в ней не чувствовалось и течи
кокетства и она никогда не стремилась нравиться. Многие женщины, далеко не
столь красивые, умели зажигать сердца, потому что желали этого,но
поведение княжны Агаты никогда ке возбуждало никаких толков, и если в жизни
ее и имелись какие-либо привязанности, светское общество ке могло сказать о
них ничего достоверного.
Она была очень добра и, казалось, только и занята благотворительность,
но и это делала она незаметно, без показного тщеславия, а потому и не
прослыла в народе "матерью бедных". В большинстве случаев те, кому она
помогала оставались в неведении относительно источника выпавших на их долю
благодеяний. Княжна не слишком усердно посещала церковные службы и слушала
проповеди, хотя и не избегала религиозных церемоний. Она обладала большим
художественным вкусом и старалась окружать себя самыми прекрасными вещами и
талантливыми людьми с самыми благородными чувствами; она никогдане
стремилась блистать в своем кругу и не считала себя выше других из-за
знатности своего происхождения, родственных связей и богатства. Казалось,
она стремится вести жизнь самую обыкновенную, и, вследствие ли внутреннего
равнодушия, хорошего вкуса или природной застенчивости, все ее старания
были направлены на то, чтобы оставатьсянезамеченной.Труднобыло
представить себе женщину менее притязательную. Ее уважали, ее любили, но не
восторженно, ее высоко ценили, не завидуя ей. Но ценили ли ее так, как она
того заслуживала? Это сказать трудно. Она не слыла особенно умной, и самые
старые ее друзья утверждали, считая это высшей похвалой, что на нее можно
положиться и что у нее очень хороший характер.
Все это легко было понять с первого же взгляда, и юный Микеле, в то
время как она с естественной грацией спускалась по лестнице, чувствовал,
как вместе с опасениями рассеивается и его недоброжелательность. Нельзя
было продолжать сердиться, глядя на лицо столь чистое, спокойное и нежное.
Микеле, в порыве возмущения приготовившийся смело встретить негодующий
взгляд ослепительной и дерзкой красавицы, невольно ощутилвнутреннее
облегчение, увидев обыкновенную женщину. Он уже понимал, что даже если она
и собиралась выказать недовольство, у нее недостанет ни энергии, ни, быть
может, ума на то, чтобы кого-то оскорбить. Гнев его утих, и он смотрел на
княжну со все возрастающим чувством умиротворения, словно от нее к нему шел
некий освежающий ток, словно она излучала какое-то внутреннее сияние.
На ней было простое и богатое платье из тяжелой шелковой ткани
молочно-белого цвета, без единого украшения. Изящная брильянтовая диадема
лежала на ее темных волосах, разделенных пробором над чистым и гладким
лбом. Без всякого сомнения, она моглабынадетьболеероскошные
драгоценности, но ее диадема была истинно художественным произведением
превосходной работы, и не давила непосильной тяжестью на ее очаровательную,
изящно поставленную головку. Ее полуоткрытые плечи уже утратили прелестную
худощавость юности, но не обрели еще пышной полноты, свойственной женщинам
третьей или четвертой молодости, фигура еще сохранила стройность, и все
движения отличались бессознательнойибезыскусственной,естественной
гибкостью.
Медленно, концом своего веера, она отстранила лакея и мажордома,
стремившихся расчистить перед ней дорогу, и прошла вперед, легко и без
неловкой торопливости шагая через доски к скатанные ковры, преграждавшие ей
путь, и со скромной или безразличной небрежностью метя складками своего
длинного белого шелкового платья пыль, принесенную башмаками рабочих. Она
касалась, не обнаруживая при этом ни малейшего отвращения, а может быть, и
не замечая их, покрытых потомремесленников,неуспевшихвовремя
посторониться. Она прошла через толпу садовников, передвигавших огромные
кадки, словно не видя их и не боясь, что ее могут толкнуть или ушибить.
Тем, кто кланялся ей, она отвечалапоклономбезвсякогооттенка
превосходства или покровительства. Когда же она оказалась в самой гуще
людей, среди нагромождения холстов, досок и стремянок, онаспокойно
остановилась, медленно обвела взглядом то, что было сделано и что еще
оставалось сделать, и сказала тихим и ободряющим голосом:
- Ну как, господа, успеете вы закончить вовремя? У нас осталось
каких-нибудь полчаса, не больше.
- Отвечаю вам за все, дорогая княжна, - ответил Пьетранджело, весело
подходя к ней, - ведь вы видите, я сам ко всему прикладываю руки.
- Тогда я спокойна, - ответила княжна, - надеюсь, и остальные тоже
постараются. Право, было бы очень жаль, если бы такая прекрасная работа
осталась незаконченной. Я очень, очень довольна. Все задумано с большим
вкусом и выполнено с большим старанием. Сердечно благодарю вас, господа, за
ваши труды. Этот праздник принесет вам заслуженную славу.
- Надеюсь, что тут будет и доля моего сына Микеле, - продолжал старый
мастер. - Разрешите, ваша милость, представить его вам. Подойди же, Микеле,
дитя мое, и поцелуй руку княжны. Видишь, какая она у нас добрая.
Но Микеле не сделал даже движения, чтобы приблизиться к ней. Хотя тон,
которым княжна только что "разбранила" его отца, смягчил сердце юноши и
завоевал его расположение, однако он не желал выказывать ей рабской
покорности. Ему хорошо было известно, что у итальянцев целовать руку дамы
означает или уважение друга,илираболепноеподчинение.Несмея
претендовать на первое, он не желал опускаться до второго; он только снял
бархатную шапочку и продолжал стоять прямо, с вызывающим видом глядя на
княжну.
Тогда она пристально взглянула на него, и оттого ли, что в глазах ее
сиялидобротаисердечность,стольнепохожиена обычную ее
небрежно-благосклонную манеру, или оттого, что он стал жертвой какой-то
странной галлюцинации, но этот неожиданный взгляд вдруг пронизал его до
глубины души. Ему показалось, будто какое-то вкрадчивое, но могучее,
всесильное пламя проникает в него из-под тонких век знатной дамы, будто
несказанная нежность, исходящая от этой неведомой ему души, овладевает всем
существом его; будто, наконец, невозмутимая княжна Агата говорит ему на
языке более красноречивом, чем все человеческие слова: "Приди ко мне в
объятия, прильни к моему сердцу".
Растерянный, ошеломленный, не помня себя, Микеле вздрогнул, побледнел,
потом безотчетным и порывистым движением устремился вперед,схватил,
трепеща, руку княжны, и в тот миг, когда подносил ее к губам, еще раз
взглянул ей в глаза, думая, не обманулся ли он и не рассеется ли сейчас
этот одновременно и мучительный и сладостный сон. Но в ее чистых, ясных
глазах было столько неприкрытой, доверчивой любви, что он потерял голову -
сознание его помутилось, и он упал, словно сраженный громом, к ногам
синьоры.
Когда он опомнился, княжна была уже в нескольких шагах от него. Она
удалялась в сопровождении Пьетранджело; достигнув конца залы и оставшись
одни, они, видимо, говорили о каких-то подробностях праздника. Микеле было
совестно. Возбуждение его быстро прошло при мысли о том, какую слабость и
неслыханную самонадеянность выказал он на глазах у своих сотоварищей. Между
тем ласковые слова княжны всех подбодрили, и все снова с какой-то веселой
яростью накинулись на работу; вокруг Микеле двигались, пели, стучали, и
случившееся с ним прошло незамеченным, или, во всяком случае, никто ничего
не понял. Кое-кто с улыбкой заметил, что он поклонилсяниже,чем
полагается, но приписал это аристократическимигалантнымманерам,
привезенным издалека вместе с горделивой осанкой и дорогим платьем. Другим
показалось, будто он, кланяясь, споткнулся о доски, и эта неловкость
заставила его растеряться.
Один только Маньяни внимательно наблюдал за ним и наполовину разгадал
его чувства.
- Микеле, - сказал он ему немного спустя, когда они вновь очутились
рядом за совместной работой, - на вид ты такой застенчивый, а на деле,
оказывается, ужас до чего дерзкий. Спору нет, княжна нашла, что ты красивый
парень, и соответствующим образом взглянула на тебя; со стороны всякой
другой женщины это могло бы что-то значить,нонебудьслишком
самонадеянным, мой мальчик, наша добрая княжна - дама предобродетельная;
никто никогда не слышал, чтобы у нее был любовник, а если бы она и вздумала
им обзавестись, то, уж конечно, нашла бы не какого-то ничтожного живописца,
когда столько блестящих синьоров...
- Молчите, Маньяни, - с возмущением перебил его Микеле, - ваши шутки
оскорбляют меня, я не давал вам повода к насмешкам такого рода и не
потерплю их.
- Ну, ну, не кипятись, - ответил молодой обойщик, - я не хотел обидеть
тебя, да и было бы подлостью с такими ручищами, как у меня, затевать ссору
с таким ребенком, как ты. К тому же в душе я человек добрый и, повторяю,
если говорю с тобой откровенно, так это только потому, что расположен к
тебе. Я чувствую, что твой ум более развит, чем мой, это мне нравится и
влечет к тебе. Но я вижу также, что характер у тебя слабоватый, а
воображение - бурное. Ты более умен и тонок, чем я, зато я рассудительнее и
опыта у меня побольше. Не обижайся на мои слова. Приятелей среди нас у тебя
еще нет, а если бы ты захотел всмотреться повнимательнее, то заметил бы,
что многие тебя недолюбливают. Я здесь кое в чем мог бы тебе помочь, и если
ты послушаешьсямоихсоветов,то,бытьможет,избежишьмногих
неприятностей, которых ты не предвидишь. Так как же, Микеле, принимаешь ты
мою дружбу или гнушаешься ею?
- Напротив, я прошу твоей дружбы, - ответил Микеле, взволнованный и
покоренный искренним тоном Маньяни, - и чтобы стать достойным ее, хочу
сказать тебе кое-что в свое оправдание. Я ничего не знаю, ничему не верю,
ничего не думаю о княжне. Впервые в жизни я увидел так близко знатную
даму... Но чему ты улыбаешься?
- Ты заговорил о моей улыбке, потому что не знаешь, как закончить свою
фразу. Я закончу ее вместо тебя. Тебе почудилось, будто эта дама - богиня,
и ты, как безумец, влюбился. Ведь ты обожаешь все величественное! Я понял
это с первого же дня, как увидел тебя.
- Нет, нет! - воскликнул Микеле. - Не влюбился! Я не знаю этой
женщины. А что до ее величия, то я не понимаю, в чем оно заключается. С
таким же успехом можно сказать, что я влюбился в ее дворец, в ее платье или
брильянты, ибо пока не вижу в ней иного превосходства, кроме прекрасного
вкуса, которому мы сами немало способствовали, так же, впрочем, как ее
ювелир и портниха.
- Поскольку это все, что ты о ней знаешь, ты выразился неплохо, -
ответил Маньяни, - но тогда объясни мне, почему ты чуть не лишился чувств,
целуя ей руку?
- Нет, ты сам мне это объясни, если можешь, а я не могу. Да, я знал,
что знатные дамы умеют бросать взгляды более вызывающие, чем куртизанки, и
вместе с тем более бесстрастные, чем монахини. Да, я заметил это, и такое
сочетание вызова и высокомерия бесило меня, когда мне случалось порой,
против воли, соприкоснуться с одной из них в толпе. Вот почему я ненавидел
знатных дам. Но взгляд княжны... Нет, ни у кого не видел я подобного
взгляда. Я не сумею сказать, что в нем было - сладострастная нега или
наивная доброта, но никогда ни одна женщина не смотрела на меня так, и...
что тут удивительного, Маньяни, я молод, впечатлителен, и голова у меня
закружилась, вот и все. Я совсем не опьянел от гордости и тщеславия,
клянусь тебе, ибо уверен, что она и на тебя посмотрела бы таким же
взглядом, будь ты в ту минуту на моем месте.
- Ну, это вряд ли... - задумчиво произнес Маньяни.
Он уронил молоток и опустился на скамью. Казалось, он решает про себя
какую-то важную задачу.
- Ах, молодые люди! - сказал им Пьетранджело, проходя мимо. - Вы тут
болтаете, а работа стоит; видно, одни старики умеют спешить по-настоящему.
Задетый этим упреком Микеле побежал помогать отцу, шепнув своему
новому другу, что они еще продолжат эту беседу.
- Для тебя было бы полезнее, - вполголоса и с каким-то странным видом
ответил ему Маньяни, - постараться как можно меньше думать о ней.
Микеле горячо любил отца, и было за что. Пьетранджело был человек
добрый, мужественный и умный. Являясь тоже на свой лад художником, он в
своей работе следовал добрым старым обычаям, однако не чуждался и новшеств.
Напротив, он быстро перенимал то новое, что старались объяснить ему.
Обладая характером легким и веселым, он обычно был жизнерадостен, а в
отдельных случаях снисходителен; он никогда никого не подозревал в дурных
намерениях; когда же не мог больше великодушно обманываться на чей-либо
счет, то уже не шел ни на какие уступки. Человек прямой, простой и
бескорыстный, он довольствовался малым, охотно всему радовался, работу
любил ради самой работы, а деньги - потому, что мог ими кому-то помочь,
иначе говоря - жил, не думая о завтрашнем дне и не умея ни в чем отказать
своему ближнему.
Таким образом, провидение послало Микеле с его пылкой натурой именно
такого наставника, какому он только и способен был подчиниться, ибо сын
представлял во многих отношениях полную противоположность отцу. Это был
юноша мятущийся, обидчивый, несколько эгоистичный, склонный к честолюбию,
подозрительности и подверженный приступам гнева. Но вместе с тем это была
прекрасная душа, ибо Микеле искренно и страстно любил все высокое и
благородное и с восторгом следовал за тем, кто умел возбудить его доверие.
Надо, однако, сказать, что характер его оставлял желать лучшего, живой и
пытливый ум его часто терзал самого себя, а мятежная и утонченная натура
порой жестоко восставала, нарушая его душевное спокойствие.
Если бы грубая, тяжелая рука ремесленника, пекущегося лишь о заработке
или зараженного республиканской нетерпимостью, захотела бы воздействовать
на непостоянный характер и мятущуюся душу Микеле, она быстро подавила или
сломала бы его тонкую натуру и довела бы юношу до отчаяния. Но беззаботный
и веселый нрав Пьетранджело служил как бы противовесом или успокаивающим
средством для восторженных порывов Микеле. Отец редко говорил с ним на
языке холодного рассудка и никогда не противился его изменчивым прихотям.
Но в самой беспечной бодрости некоторых людей таится такая побудительная
сила, которая заставляет нас стыдиться наших слабостей; они действуют своим
примером, своими простыми и благородными поступками сильней, чем это могли
бы сделать любые слова ипоучения.Такимименнообразомдобряк
Пьетранджело, на вид как бы уступая прихотям и фантазиям Микеле, оказывал
на него то единственное влияние, которому юноша до сих пор способен был
подчиняться.
VIII
НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ
Увидев, что отец его работает за двоих, Микеле и на этот раз тоже
устыдился своей забывчивости и бросился помогать ему. Оставалось укрепить в
конце залы приставную лестницу, ведущую на галерею, чтобы создать для
публики еще один вход.
Уже слышно было, как катятсявдалимногочисленныекаретыпо
великолепному проспекту с пышным названием улица Этны. Проспект этот
пересекает Катанию по прямой линии от берега моря до подножия горы, и
жители города возвели на нем роскошные дворцы, словно для того, чтобы, как
выразился один путешественник, предоставить грозному вулкану достойный его
путь.
В минуты высшего напряжения, когда времени не хватает, когда часы не
идут, а бегут и человеческие руки в кипучей работе стремятся достичь
невозможного, очень немногие бывают достаточно сильны духом, чтобы верить в
победу. В такие минуты все сводится к тому, чтобы удесятерить свои
способности и совершить чудо. Большинство рабочих пали духом и предложили
отказаться от укрепления приставной лестницы, замаскировав вход цветами и
картинами, иначе говоря - нарушитьпланыраспорядителейпраздника,
преподнеся им неприятный сюрприз. Пьетранджело сумел подбодрить тех, у кого
оставалась еще добрая воля, и сам взялся за дело. Микеле, не желая
отставать от других, творил чудеса, и работа, на которую, как говорили,
нужно было еще два часа, оказалась законченной через десять минут.
- Микеле, - сказал тогда старик, отирая свою облысевшую до самого
затылка голову, - я доволен тобой; вижу, что ты работник хороший; а это, на
мой взгляд, необходимо всякому, кто хочет стать великим художником. Не
каждый умеет спешить, и обычно те, что работают быстро, работают плохо. Но
презирать их за это не следует. Любой труд требует хладнокровия, расчета,
порядка, прозорливости, ума, наконец... Да, даже для того, чтобы нагрузить
тележку булыжником, можно применить тысячу способов, и только один из них
будет верным. Некоторые берут на лопату слишком много камней, другие -
слишком мало, один подымает лопату слишком высоко и кидает груз через
тележку, другой - слишком низко и сыплет все на колеса. Ты никогда не
вглядывался в обыкновенные сельские работы и не размышлял над ними, не
делал сравнений? Видал ты, как копают землю? И тут, как и во всем другом,
на одного умелого работника приходится десятка два неумелых. И почем знать,
может быть, тот, кто вскопает за четверых, не надрываясь и не тратя ни
минуты лишней, - это человек выдающийся, и он прекрасно справился бы и с
гораздо более сложным делом? Как ты полагаешь? А я так уверен в этом, и
когда я видел, как девушки собирают в горах землянику, я всегда мог
предсказать, какая лучше всех станет вести свое хозяйство и воспитает
детей. Тебе кажется, я вздор говорю? Ну, отвечай же.
- Я думаю, что вы правы, отец, - с улыбкой ответил Микеле. - Чтобы
работать быстро и хорошо, надо обладать и трезвым умом и страстной волей,
надо, чтобы в крови горела лихорадка, а головабылаясной.Надо
одновременно и думать и действовать. Нет, конечно, подобное свойство дано
не каждому, и грустно видеть, что среди стольких тщедушных и неспособных
так мало уверенных и сильных. Увы! Мне становится страшно за самого себя,
ибо, несмотря на все ваши похвалы, я редко ощущаю в себе столь высокие и
благотворные порывы, и если это произошло со мной сейчас, то лишь благодаря
вашему примеру.
- Нет, нет, Микеле, никакой пример не поможет человеку бездарному. Он,
бедняга, будет делать все, на что только способен, и это лишний повод,
чтобы сильные и одаренные помогали ему. А ты разве не чувствуешь радости и
не гордишься тем, что сейчас сделал?
- Вы правы, отец, вы всегда видите самые честные и благородные стороны
моего характера, лучше даже, чем я сам. О Пьетранджело, ты не умеешь
читать, а меня научил тысяче вещей, тебе неизвестных! И, однако, это ты
проливаешь свет в мою душу, и на каждом шагу я чувствую себя слепцом,
которому ты открываешь глаза!
- Славносказано!- с простодушным восторгом воскликнул
Пьетранджело. - Прямо хоть записывай! Получается совсем как у актеров, что
говорят со сцены всякие красивые фразы. Как это ты сказал? Повтори-ка! Ты
обратился ко мне на ты и назвал по имени, словно вспоминал старого друга, а
не стоял тут же, рядом. Ах, до чего же люблю якрасивыеслова!
"Пьетранджело, ты не умеешь читать..." - вот как ты начал... А потом назвал
себя слепцом, которому я, мол, открываю глаза, это я-то, бедный невежда! Но
сердцем я хорошо вижу все, что касается тебя, Микеле. Я хотел бы уметь
писать стихи на чистом тосканском наречии, а могу только кропать вирши на
родном сицилийском; нужно только, чтобы рифмы складывались на "и" или на
"у", тогда что-то получается. Сложил бы я тогда чудную песню про любящего и
скромного сына, который приписывает старику отцу все хорошее, что есть в
нем самом. Да, песню! Нет в мире ничего лучше, чем хорошая песня! Я много
их знаю, да не все мне нравятся, к каждой хотел бы прибавить что-то, чего
ей не хватает. Кстати, придется мне петь сегодня за ужином. Хм! Хм! А я еще
наглотался здесь пыли! Ну да ничего, в буфетной для нашего брата винца
нынче будет достаточно. А ты что же, не пойдешь туда с нами? Видно, не
любишь чокаться с кем попало. А может, ты и прав. Говорят, будто ты
загордился, но, с другой стороны, ты ведь парень непьющий и скромный, так
что и поступай как знаешь. В конце концов, что ты там ни говори и что ни
делай, не быть тебе простым ремесленником, как я. Сейчас ты помогаешь мне
как подручный, и это похвально, но вот погоди, расплатимся мы с нашими
маленькими долгами, и ты вернешься в Рим: я хочу, чтобы ты продолжал
обучаться благородному искусству, которое так любишь.
- Ах, отец, каждое ваше слово терзает мне сердце! Наши маленькие
долги! Да ведь это я наделал их, и не только ради своего учения, а ради
пустых забав, из-за глупого, ребяческого тщеславия! Подумать только, что
каждый год моего пребывания в Риме стоит всего вашего трудового заработка!
- Ну и что? Для кого же мне и зарабатывать, как не для сына?
- Но вы лишаете себя...
- Ничего я себя не лишаю. Всюду, где работаю, я нахожу дружбу и
доверие и, если не считать рюмки-другой доброго винца, этого стариковского
молочка, а оно, слава богу, и не редкость и недороговнашем
благословенном краю, так мне ничего и не надо. Ну что может быть нужно в
мои годы? И о будущем мне тоже не приходится думать. Сестратвоя
трудолюбива, она найдет себе хорошего мужа. А моя судьба уже не изменится
до самого последнего дня. Ничему новому, такому, что могло бымне
пригодиться, я уже не научусь. К чему же мне копить деньги? Чтобы ты
получил их в свои зрелые годы? Но это было бы безумием, это значило бы
лишить тебя, молодого, возможности учиться и самому обеспечитьсвою
будущность?
- А меня, отец, страшит как раз ваше будущее! Старость - это утрата
сил, недуги, беспомощность, бедность! А что, если все ваши жертвы окажутся
напрасными? Вдруг у меня не хватит ни мужества, ни ума, ни бодрости, ни
таланта? Вдруг я не сумею добиться успеха, удачно выдать замуж сестру,
обеспечить вам достаток и покой на старости лет?
- Полно, полно! Сомневаться в себе, когда ты полон самых лучших
стремлений, значит искушать провидение. Но положим, что случится даже самое
худшее, - мы все равно не пропадем. Пусть из тебя выйдет самый заурядный
художник, на хлеб-то ты всегда заработаешь, а так как ты неглуп, то
научишься довольствоваться теми благами, какие будут тебе по карману, как
это делаю я. А я хоть и небогат, бедным себя не считаю, поскольку мои
потребности никогда не превышают моих доходов. Эта философия тебе еще
непонятна, ибо твои годы - это годы больших стремлений и больших надежд, а
вот если ты потерпишь неудачу, тогда ты эту философию поймешь. Пока я такой
неудачи еще не предвижу и потому не проповедую тебе умеренность. Но важнее
всего - умение владеть собой. Тот, кому при игре в кольца везет, себя не
помнит от радости. Он выигрывает и хвалит себя за то, что решился играть. А
тот, кто напрасно ломал копья, возвращаясь домой, говорит себе: "Мне не
повезло, больше я не играю". Но и он кое-что выиграл, ибо приобрел опыт и
получил хороший урок. Однако я чувствую, что вечерний ветерок уже осушил
пот на моем старом лбу; пойду, подкреплюсь в буфетной, ты же, раз тебе
нечего здесь больше делать, ступай домой.
- А вы, отец, когда вернетесь?
- Я, Микеле, не знаю, ни когда, ни каким способом. Все зависит от
того, будет ли мне за ужином весело. Ты знаешь, в общем-то я человек
воздержанный и не пью больше того, что требуется, чтобы утолить жажду, но
когда меня заставляют петь, смеяться и болтать, я увлекаюсь, прихожу в
веселое, возвышенное настроение, уношусь за облака. Тогда ужнечего
говорить мне, что пора идти спать. Но ты не беспокойся, я не свалюсь
где-нибудь в углу, вино не делает из меня скотину, напротив, прибавляет
ума, и как зашумит у меня в голове,такястановлюсьособенно
рассудительным. К тому же завтра на рассвете придется здесь еще поработать
вместе со всеми, убрать то, что мы соорудили за неделю; глотнув вина, я
буду бодрее, чем если бы провел ночь в постели.
- Вы должны презирать меня за то, что я не умею, как вы, черпать в
вине эту сверхчеловеческую силу.
- Да ты никогда даже и попробовать не хотел! - воскликнул старик, но
тут же прервал себя: - И хорошо делал! В твои годы этоизлишнее
возбуждающее. Эх, когда я был молод, один мимолетный женский взгляд
придавал мне больше силы, чем нынче придал бы весь княжеский погреб. Ну,
доброй ночи, мой мальчик.
С этими словами Пьетранджело взошел на только что построенную им
приставную деревянную лесенку - разговор происходил в саду, где старик
растянулся на траве, чтобы немного передохнуть. Но Микеле остановил его и
сам медлил с уходом.
- Отец, - сказал он с необычайным волнением, - а вы имеете право
оставаться в зале после того, как съедутся знатные гости?
- А то как же, - ответил Пьетранджело, удивленный волнением юноши. -
Нас выбрали по нескольку мастеров от каждого ремесла, всего человек сто
самых лучших работников, следить за тем, чтобы все было в порядке. При
таком большом скоплении народа может пошатнуться рама,сорватьсяи
загореться от огней люстры холст, может произойти тысячанесчастных
случаев, и на месте должно находиться достаточное число рабочих рук,
готовых в любую минуту помочь беде. Быть может, нам и нечего будет делать,
и тогда мы весело проведем всю ночь за столом. Но случись что - мы тут как
тут. Более того - мы имеем право ходить везде, чтобы проверять, не
загорелось ли где-нибудь, нет ли где беспорядка, не чадят ли гаснущие
свечи, не готова ли упасть картина, люстра, ваза или что там еще. Мы всегда
можем понадобиться, вот мы и ходим дозором, всяк в свою очередь, хотя бы
для того, чтобы в залу не пробрались жулики.
- И вам заплатят за эту лакейскую службу?
- Да, заплатят, если мы захотим. Тому, кто делает это от чистого
сердца, княжна поднесет небольшой подарок, а для такого старого друга, как
я, у нее всегда найдутся приветливые слова и милостивое внимание. Но пусть
я за это ничего не получу, я считаю своим долгом преданно служить синьоре,
которую я так почитаю. Сам я, правда, еще не нуждался в ее помощи, но
видел, как она помогала попавшим в беду, и знаю, что она своими руками
перевязала бы мои раны, если бы увидела меня раненым.
- Да, да, я все это знаю, - с мрачным видом промолвил Микеле. -
Доброта, сострадание, благотворительность, подачка!
- Пора, пора, синьор Пьетранджело, - сказал проходивший мимо лакей, -
надо вам переодеться. Снимайте передник, вот уж гости съезжаются. Идите в
гардеробную или сначала в буфетную - это уж как вам самим угодно.
- Верно! - ответил Пьетранджело. - А то мы тут в слишком затрапезном
виде, чтоб оставаться среди нарядной публики. Прощай, Микеле,пойду
переоденусь, а ты иди спать.
Микеле взглянул на свое запыленное и во многих местах испачканное
платье, и к нему вернулась вся его гордость. Он медленно спустился по
ступенькам в большую залу и прошел мимо начавших уже съезжаться блестящих
господ.
В тот момент, когда он выходил, какой-то молодой человек, как раз
входивший в залу, довольно грубо толкнул его. Микеле готов был вспылить, но
сдержался, увидев, что юноша не менее озабочен, чем он сам.
Это был молодой человек лет двадцати пяти, небольшого ростаи
прелестной наружности. Правда, было что-то странное в лице его и походке,
так что Микеле невольно обратил на него внимание, сам, впрочем, не понимая,
что именно заинтересовало его в незнакомце. Однако, видимо, в самом деле в
нем было что-то необычайное, ибо привратник, проверявший его входной билет,
несколько раз перевел глаза с кусочка картона на посетителя и обратно, как
бы желая лишний раз убедиться, что все в порядке. Не успел незнакомец
сделать и трех шагов, как глаза других прибывающих гостей обратились к
нему, словно под влиянием какого-то внезапно охватившего всех недуга, и
Микеле, все еще стоявший у дверей, услышал, как одна дама сказала своему
кавалеру:
- Кто это? Я его не знаю.
- Я тоже, - ответил ее спутник, - но что вам до этого? Неужели вы
думаете, что в таком многолюдном собрании, какое ожидается здесь, вы не
встретите новых лиц?
- Конечно, встречу, - ответила дама, - мы увидим на этом платном балу
весьма любопытное смешение лиц, и это нас немало позабавит. Для начала я и
займусь нашим молодым человеком. Он как вошел, так и стал под первой же
люстрой, словно не знает, куда ему двинуться дальше в этой огромной вале.
Взгляните же на него, он, право, очень необычен, этот красивый мальчик.
- Вас, я вижу, этот мальчик очень занимает, - сказал кавалер; в
качестве любовника или мужа он знал наизусть все уловки своей сицилийской
подруги, и потому, вместо того чтобы смотреть туда, куда указывала ему
дама, он обернулся назад, желая убедиться, не с умыслом ли она отвлекает
его внимание направо и не передает ли одновременно налево любовной записки
или не обменивается ли с кем-нибудь взглядом. Но в силу добродетели или по
воле случая дама в эту минуту была искренней и смотрела только на
неизвестного.
Микеле не уходил, хотя и не думал больше о человеке, толкнувшем его;
он заметил в глубине залы белое платье и диадему из брильянтов, сверкавших,
как бледные звезды, и хотя на балу было немало других дам в белых платьях и
немало брильянтовых диадем, он сразу узнал княжну Агату и уже не мог
,
,
1
.
2
,
,
3
.
,
4
,
,
5
.
6
,
7
,
,
,
,
8
.
,
,
9
,
10
,
.
11
,
12
.
,
13
,
14
.
,
15
,
16
,
.
17
,
.
18
-
,
19
,
,
20
.
,
,
21
,
,
22
.
,
,
,
23
,
.
,
24
,
,
25
.
26
.
,
,
27
,
.
,
-
28
,
,
29
.
-
30
.
,
31
,
,
32
.
33
,
34
,
;
,
,
35
,
-
.
36
-
,
-
,
,
-
37
,
,
38
.
-
,
,
,
39
,
-
,
;
40
,
.
,
,
41
-
,
,
,
.
42
,
,
,
43
.
-
-
44
,
,
.
45
,
46
.
,
,
47
-
,
.
48
,
,
,
49
50
.
51
,
,
,
52
;
,
,
53
-
.
54
-
,
55
.
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
-
,
-
,
-
?
67
,
.
68
.
69
-
,
,
,
70
.
.
.
71
-
,
,
-
,
72
.
-
,
73
.
,
,
;
74
,
.
75
-
-
;
76
,
.
,
77
,
,
78
,
,
79
.
80
-
,
,
81
,
-
.
,
82
.
83
-
,
84
!
85
.
,
,
,
,
86
,
87
.
88
?
89
-
,
.
,
,
90
,
,
91
,
,
,
92
,
,
93
,
.
94
-
.
-
95
,
-
.
,
96
,
,
,
,
.
97
,
,
,
.
98
,
,
99
,
.
100
-
,
,
!
!
101
,
102
,
-
.
?
103
-
,
.
104
,
-
,
105
.
,
106
!
,
,
,
107
,
108
.
109
-
,
,
.
110
,
,
111
.
-
.
,
112
,
.
113
-
,
,
,
114
.
115
-
,
,
.
,
,
116
,
,
117
.
,
.
118
-
,
,
119
.
,
.
120
-
,
121
.
.
,
.
122
,
!
,
,
123
!
124
-
,
,
,
,
125
.
,
,
126
.
,
-
127
.
-
.
128
,
.
,
129
.
,
,
130
,
.
.
.
131
:
-
,
,
132
.
133
-
,
?
,
,
134
,
?
,
,
.
135
-
,
,
.
,
,
,
136
,
.
.
.
,
137
.
138
-
,
!
,
,
139
,
,
.
140
,
:
,
141
,
,
142
,
;
143
.
144
.
145
146
.
,
147
,
148
.
149
150
,
.
151
152
,
.
,
153
,
,
154
.
155
,
156
,
,
157
,
158
,
,
159
.
160
,
161
,
162
.
,
,
163
,
164
,
,
,
.
165
166
,
167
,
168
,
-
.
169
,
;
170
,
171
,
172
,
173
.
174
,
,
175
176
.
,
177
,
178
,
.
179
,
,
180
.
181
,
182
,
,
,
183
,
184
,
,
185
,
-
186
.
187
:
188
,
189
,
;
190
,
.
191
,
,
192
,
,
.
193
,
194
:
,
195
.
,
!
196
,
,
197
,
198
,
199
.
200
,
201
,
,
202
.
203
,
204
,
,
205
.
,
206
,
.
,
207
,
,
208
.
209
,
,
210
,
.
211
,
,
212
,
213
.
,
,
214
,
,
,
215
,
,
216
,
217
.
218
,
219
.
,
220
-
221
,
.
222
,
,
223
,
,
.
224
,
.
225
.
,
226
,
,
,
227
,
228
.
,
,
229
,
-
230
.
,
231
.
232
,
233
,
,
,
234
.
235
.
,
236
,
237
.
238
.
,
,
,
239
.
.
240
,
,
241
,
242
,
.
243
,
,
244
,
,
245
.
246
,
247
,
.
248
,
249
.
,
250
.
,
251
;
252
,
.
253
,
254
.
255
.
,
256
,
,
257
.
,
258
,
.
259
,
,
260
;
261
.
,
,
262
,
,
263
.
264
,
265
.
,
,
,
266
,
.
267
,
268
.
,
269
,
270
,
;
,
271
,
,
,
,
.
272
,
,
,
273
,
,
274
,
275
,
276
.
277
,
278
,
279
.
,
280
,
,
281
,
,
.
282
,
283
,
,
,
284
,
.
285
,
,
286
,
.
287
,
,
,
288
.
289
.
290
.
291
.
292
.
293
,
,
294
.
.
,
295
.
296
,
.
297
,
,
298
.
299
,
,
300
,
,
,
301
,
,
302
,
.
303
,
,
,
304
,
305
.
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
-
,
?
-
,
317
.
-
,
?
318
,
,
!
319
,
320
,
,
321
.
322
-
,
!
-
323
.
-
,
,
.
324
-
,
325
?
-
.
326
-
?
-
327
.
-
?
328
-
!
!
-
329
.
330
-
,
!
-
.
-
331
,
,
332
.
,
,
!
333
-
,
,
-
334
,
-
,
!
335
-
,
,
-
336
,
-
,
,
-
,
337
,
,
338
,
,
-
,
,
339
.
,
!
340
-
?
-
.
-
,
341
?
342
-
,
,
-
,
-
343
,
?
,
344
-
,
,
345
?
346
-
,
-
,
,
347
,
-
?
348
-
,
?
!
-
349
.
350
-
-
,
,
-
351
,
-
,
-
,
,
-
352
,
,
,
,
"
"
353
.
-
,
354
,
,
.
?
355
.
356
,
-
,
-
,
357
,
,
358
,
.
359
;
,
360
-
.
361
-
,
,
-
,
-
362
!
!
,
363
,
.
364
.
365
.
366
,
,
,
,
367
,
368
.
369
-
,
!
-
370
.
-
371
,
,
372
?
,
.
,
,
373
,
,
.
374
-
,
-
375
,
-
,
.
376
,
,
.
377
-
,
,
-
378
.
-
,
379
.
380
-
,
,
,
-
.
-
,
381
.
,
,
382
,
,
.
383
-
,
384
,
,
385
,
.
386
-
,
,
-
,
387
,
,
-
,
388
389
-
,
,
390
.
,
391
?
392
-
,
.
-
393
.
394
-
,
,
,
-
.
-
,
395
-
,
,
-
,
396
,
-
,
397
.
,
.
-
,
,
398
!
,
,
,
399
.
400
-
,
,
-
,
401
.
-
,
,
402
.
,
.
403
-
,
,
-
,
,
404
,
405
.
-
-
,
406
.
407
-
,
,
408
,
-
,
-
,
409
!
410
-
,
,
,
411
.
412
-
-
,
-
,
413
,
,
-
414
,
,
415
,
,
,
416
.
417
-
,
-
,
418
,
-
?
!
,
419
,
,
,
420
.
421
.
422
,
423
-
,
;
424
,
:
425
-
-
,
,
,
:
426
.
427
-
,
,
-
,
-
,
,
428
,
,
429
.
,
?
,
.
430
-
!
-
,
431
,
,
-
432
,
;
,
433
.
,
,
434
;
-
,
435
.
,
,
436
,
.
437
-
-
?
-
,
438
.
-
-
?
439
-
;
,
440
,
,
.
441
-
?
,
442
.
443
-
-
.
,
,
444
,
-
,
445
.
,
,
,
,
446
,
:
,
447
,
.
;
448
,
.
,
449
,
-
,
450
.
.
.
-
451
,
,
,
,
452
,
453
.
,
,
454
,
,
455
.
,
456
.
;
,
457
,
,
458
.
,
459
.
,
460
?
461
-
,
,
-
.
462
-
?
463
,
,
.
464
-
,
;
,
,
465
.
466
-
,
,
.
467
,
,
,
468
.
,
469
.
470
-
,
-
471
,
-
!
472
-
-
,
-
,
,
473
,
474
.
475
,
,
,
476
.
477
-
!
-
.
-
,
,
478
,
.
,
,
479
,
,
480
,
-
,
;
481
!
,
.
482
-
-
,
-
.
483
-
,
-
,
484
,
-
,
-
,
,
?
485
,
,
,
486
!
,
-
.
487
-
,
!
-
,
488
.
-
,
.
,
,
489
,
,
.
.
.
,
490
,
,
!
,
491
.
492
-
,
-
,
-
,
,
,
493
!
!
,
494
,
!
,
495
.
,
,
,
496
.
,
,
497
.
498
,
499
.
,
500
,
.
501
,
.
502
,
,
503
.
504
,
,
,
505
,
506
.
,
507
,
,
,
508
,
,
,
509
.
510
,
,
511
,
,
512
,
.
513
,
,
.
514
,
,
515
.
516
,
,
517
,
518
.
,
519
,
,
520
,
.
521
,
522
,
523
.
524
,
525
,
526
,
527
.
528
,
,
,
529
,
,
530
,
531
.
,
,
.
532
"
,
,
-
533
,
-
,
534
?
,
535
,
,
,
536
.
,
,
!
,
537
,
,
538
,
539
"
.
540
541
,
,
,
542
,
,
,
,
543
-
.
,
,
544
,
545
,
.
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
,
557
,
558
.
,
,
559
.
,
560
,
,
,
.
561
,
,
,
562
,
.
563
,
,
564
.
,
565
,
,
,
566
,
567
-
,
568
.
569
,
,
,
570
,
,
571
"
"
.
,
572
573
.
574
,
.
575
576
;
577
-
578
,
.
,
579
,
,
580
,
,
581
,
.
582
.
,
,
583
,
,
.
,
584
?
.
,
585
,
,
586
.
587
,
,
588
,
,
589
.
590
,
,
.
591
,
592
,
593
,
.
,
594
,
,
,
595
,
,
-
.
,
596
,
597
,
-
.
598
599
-
,
.
600
,
601
.
,
602
,
603
,
,
604
.
605
,
,
606
,
,
607
,
608
.
609
,
,
,
610
,
,
611
,
612
,
613
,
.
614
,
,
,
615
,
,
616
.
,
617
,
,
.
618
,
,
619
.
620
,
,
,
621
,
,
622
,
:
623
-
,
,
?
624
-
,
.
625
-
,
,
-
,
626
,
-
,
.
627
-
,
-
,
-
,
628
.
,
,
629
.
,
.
630
.
,
,
631
.
.
632
-
,
,
-
633
.
-
,
,
.
,
,
634
,
.
,
.
635
,
.
,
636
"
"
,
637
,
638
.
,
639
,
.
640
,
;
641
,
642
.
643
,
,
644
,
645
-
,
,
-
646
,
647
.
,
-
,
,
648
-
,
649
,
,
650
;
,
,
651
,
:
"
652
,
"
.
653
,
,
,
,
,
654
,
,
655
,
,
,
,
656
,
,
657
.
,
658
,
,
-
659
,
,
,
660
.
661
,
.
662
;
663
,
,
,
-
.
664
.
,
665
.
666
,
-
667
;
,
,
,
668
,
,
,
669
.
-
,
,
670
,
,
671
.
672
,
,
,
,
673
.
674
675
.
676
-
,
-
,
677
,
-
,
,
678
,
.
,
,
679
,
;
680
-
,
681
,
,
-
;
682
,
,
683
,
,
,
-
,
684
.
.
.
685
-
,
,
-
,
-
686
,
687
.
688
-
,
,
,
-
,
-
689
,
,
,
690
,
.
,
,
691
,
,
692
.
,
,
,
693
.
,
,
694
-
.
,
,
695
.
.
696
,
,
,
697
.
,
698
,
,
,
699
,
.
,
,
700
?
701
-
,
,
-
,
702
,
-
,
703
-
.
,
,
704
.
705
.
.
.
?
706
-
,
,
707
.
.
,
-
,
708
,
,
.
!
709
,
.
710
-
,
!
-
.
-
!
711
.
,
,
.
712
,
,
713
,
,
714
,
,
,
,
715
.
716
-
,
,
,
-
717
,
-
,
,
718
?
719
-
,
,
,
.
,
,
720
,
,
721
,
.
,
,
722
,
,
723
,
.
724
.
.
.
.
,
725
.
,
-
726
,
,
.
.
.
727
,
,
,
,
728
,
.
,
729
,
,
730
,
.
731
-
,
.
.
.
-
.
732
.
,
733
-
.
734
-
,
!
-
,
.
-
735
,
;
,
-
.
736
,
737
,
.
738
-
,
-
-
739
,
-
.
740
,
.
741
,
.
,
742
,
.
743
,
,
.
744
,
,
745
;
746
;
-
747
,
.
,
748
,
,
,
749
,
-
,
-
,
750
-
,
751
.
752
,
753
,
,
754
.
755
,
,
,
,
756
.
757
,
758
,
.
759
,
,
,
,
760
,
761
,
.
762
,
,
763
,
764
,
765
.
766
767
.
768
.
769
770
,
;
771
,
,
772
.
773
,
,
774
,
775
.
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
,
,
787
.
788
,
,
789
.
790
,
791
.
792
,
793
,
,
,
794
,
795
.
796
,
,
797
,
798
,
,
799
.
,
800
.
801
,
802
,
-
,
803
.
,
804
,
.
,
805
,
,
,
,
,
806
,
.
807
-
,
-
,
808
,
-
;
,
;
,
809
,
,
.
810
,
,
,
.
811
.
,
,
812
,
,
,
.
.
.
,
,
813
,
,
814
.
,
-
815
,
816
,
-
.
817
,
818
?
,
?
,
,
819
.
,
820
,
,
,
821
,
-
,
822
?
?
,
823
,
,
824
,
825
.
,
?
,
.
826
-
,
,
,
-
.
-
827
,
,
828
,
,
.
829
.
,
,
830
,
,
831
.
!
,
832
,
,
833
,
,
834
.
835
-
,
,
,
.
,
836
,
,
,
,
837
.
838
,
?
839
-
,
,
840
,
,
.
,
841
,
,
!
,
,
842
,
,
843
!
844
-
!
-
845
.
-
!
,
846
.
?
-
!
847
,
,
848
,
.
,
!
849
"
,
.
.
.
"
-
.
.
.
850
,
,
,
,
-
,
!
851
,
,
.
852
,
853
;
,
"
"
854
"
"
,
-
.
855
,
,
856
.
,
!
,
!
857
,
,
-
,
858
.
,
.
!
!
859
!
,
860
.
,
?
,
861
.
,
.
,
862
,
,
,
,
863
.
,
864
,
,
.
865
,
,
,
866
,
:
,
867
,
.
868
-
,
,
!
869
!
,
,
870
,
-
,
!
,
871
!
872
-
?
,
?
873
-
.
.
.
874
-
.
,
,
875
,
-
,
876
,
,
,
877
,
.
878
?
.
879
,
.
880
.
,
,
881
,
.
?
882
?
,
883
,
,
884
?
885
-
,
,
!
-
886
,
,
,
!
,
887
?
,
,
,
888
?
,
,
889
?
890
-
,
!
,
891
,
.
,
892
,
-
.
893
,
-
,
,
894
,
,
895
.
,
,
896
.
897
,
-
,
898
,
.
899
.
900
-
.
,
,
901
.
,
.
902
,
,
,
:
"
903
,
"
.
-
,
904
.
,
905
;
,
,
,
906
,
.
907
-
,
,
?
908
-
,
,
,
,
.
909
,
.
,
-
910
,
,
,
911
,
,
,
912
,
,
.
913
,
.
,
914
-
,
,
,
915
,
,
916
.
917
,
,
;
,
918
,
.
919
-
,
,
,
920
.
921
-
!
-
,
922
:
-
!
923
.
,
,
924
,
.
,
925
,
.
926
927
-
,
928
,
.
929
.
930
-
,
-
,
-
931
,
?
932
-
,
-
,
.
-
933
,
934
,
,
.
935
,
936
,
937
,
,
938
.
,
,
939
.
-
940
.
-
,
,
941
-
,
,
942
,
,
,
.
943
,
,
,
944
,
.
945
-
?
946
-
,
,
.
,
947
,
,
,
948
,
.
949
,
,
950
.
,
,
,
951
,
,
,
952
,
.
953
-
,
,
,
-
.
-
954
,
,
,
!
955
-
,
,
,
-
,
-
956
.
,
.
957
-
.
958
-
!
-
.
-
959
,
.
,
,
960
,
.
961
962
,
.
963
964
.
965
,
,
-
,
966
,
.
,
967
,
,
,
.
968
,
969
.
,
-
,
970
,
,
,
,
971
.
,
,
972
-
,
,
,
973
,
974
,
.
975
,
976
,
-
,
977
,
,
,
978
:
979
-
?
.
980
-
,
-
,
-
?
981
,
,
,
982
?
983
-
,
,
-
,
-
984
,
.
985
.
,
986
,
,
.
987
,
,
,
,
.
988
-
,
,
,
-
;
989
990
,
,
,
991
,
,
,
992
993
-
.
994
995
.
996
,
,
;
997
,
,
998
,
999
,
1000