- Нет, Микеле, это не сон. - возразила княжна, переводя на него свой
вдохновенный взор, - нет, это подлинная действительность моей жизни, и это
будет действительность также и всей твоей. Скажи мне, кого еще, кроме тебя,
могла бы я любить на земле? До сих пор я только томилась и страдала, но
сейчас, когда ты со мною, мне кажется, я рождена для самого великого
счастья, какое может быть дано человеку. Мой мальчик, мой любимый, мое
лучшее утешение, моя единственная любовь! О, я не могу говорить более, я не
могу ничего больше сказать тебе, радость душит и переполняет меня!..
- Нет, нет, не будем говорить, - вскричал Микеле, - никакие слова не
могут выразить того, что я испытываю! И, благодарение небу, я еще сам не
постиг всей огромности моего счастья, ибо если бы я его постиг - я бы тут
же умер!
XLII
ПОМЕХА
Раздавшиеся невдалеке шаги вывели обоих из их безумного упоения.
Встревоженная приближением каких-то прохожих, княжна поднялась, схватила
Микеле под руку, и они вместе пошли дальше по пути к ее вилле. Теперь она
шла быстрее, чем раньше, и тщательно укуталась в покрывало, но с какой-то
целомудренной страстью опиралась на него. А он, вне себя от счастья, в
трепете и в то же время проникнутый глубоким уважением к ней, осмеливался
лишь иногда поднести к губам ее руку, которую не выпускал из своей.
И только завидев впереди решетку сада, он вновь обрел дар слова.
- Как? Уже покинуть вас? - сказал он с беспокойством. - Расстаться так
скоро? Это невозможно! Я умру от волнения и отчаяния.
- Нам нужно расстаться здесь! - отвечала княжна. - Еще не пришло
время, но дай срок, и мы совсем не будем расставаться. Этот счастливый день
скоро наступит для нас. Будь спокоен, предоставь мне действовать. Положись
на меня, на мою бесконечную нежность, а мне оставь заботу о том, чтобы нам
соединиться навсегда.
- Возможно ли это? Из ваших ли уст исходит то, что я слышу? Этот день
настанет? Мы соединимся? Мы не будем расставаться совсем? О, не играйте с
моим простодушием! Я не смею верить в такое счастье, и все же как мне
сомневаться, когда это говорите вы!
- Усомнись в вечности звезд, сияющих над нами, усомнись в своем
собственном существовании, но не в том, найду ли ясилыпобедить
препятствия, что кажутся тебе столь огромными, а мне столь малыми. Ах,
поверь, в тот день, когда мне придется бояться одного лишь мнения света, я
почувствую себя очень, очень сильной!
- Опасаться мнения света? - переспросил Микеле. - Ах да, я и забыл о
нем, забыл обо всем, кроме нас двоих. Свет отвергнет вас, свет вознегодует
против вас - и это из-за меня! Господи, прости мне порыв охватившей меня
гордости! Как мне ненавистна теперь моя спесь. О, пусть же никто ничего не
узнает, и пусть мое счастье будет окутано тайной! Пусть будет так, я не
потерплю, чтобы вы погубили себя из любви ко мне.
- Успокойся, мой благородный мальчик, - воскликнула княжна, - мы
победим вместе, но как я благодарна тебе за этот сердечный порыв. О да, я
знаю, ты великодушен во всем. Я не только счастлива, я горжусь тобой!
И она взяла голову юноши в свои руки, чтобы еще раз поцеловать его.
Нотутемусновапослышалисьшагиневдалеке, и боязнь
скомпрометировать смелую женщину пересилила в нем чувство счастья.
- Нас могут застать тут, за нами, быть может, следят, - сказал он, - я
уверен, здесь ходит кто-то. Бегите! Я укроюсь в тех зарослях, пока
любопытные или прохожие не пройдут. До завтра, не правда ли?
- О, разумеется, до завтра! - отвечала она. - Приходи сюда словно для
работы и поднимись ко мне наверх.
Она еще раз сжала его в объятиях, вошла в парк и исчезла за деревьями.
Звуки шагов, которые послышались ему, стихли, словно подходившие люди
повернули в другую сторону.
Микеле долго стоял неподвижно. Он словно потерял рассудок. Какие
дивные иллюзии, сколько усилий не поддаваться им! И вот он снова и еще
безвозвратней подпал под власть мечты, или по крайнеймередолжен
опасаться, что это уже случилось. Он не осмеливался верить, что бодрствует,
боялся ступить шаг, сделать движение, чтобы еще раз не прогнать очарование,
как то было в гроте наяды. Он не решался проверить, наяву ли все это. Самая
правдоподобность случившегося страшила его. Почему, за что полюбила его
Агата? Он не находил ответа и старался отогнать самый вопрос как некое
кощунство.
"Она меня любит, она сама сказала мне это! - говорил он себе. -
Сомневаться было бы преступлением. Если я не буду доверять ее слову, я не
буду достоин ее любви".
Он утопал в океане восторгов. Он мысленно обращался к небу, судившему
ему родиться для такого счастья. Он чувствовал, что способен на величайшие
деяния, раз ему суждено было оказаться достойным такого блаженства. Никогда
не веровал он так горячо в божественную милость, никогда не ощущал такой
гордости, такого смирения, такого благоговения и такой смелости.
"Ах, пусть простит меня небо, - говорил он сам себе. - До этого дня я
считал себя чем-то. Я лелеял свою гордость, предавался эгоизму, а ведь я не
был еще любим. Лишь сегодня я стал существовать. Мне дана жизнь, дана
душа - я человек! Но я не должен забывать, что сам по себе я ничто, что
обуревающий меня восторг, могучая сила, которая меня переполняет, чистота,
цену которой я понял теперь, - все родилось по слову этой женщины и все это
живет во мне лишь благодаря ей. О, день безграничного блаженства! О, высший
покой! Честолюбие, утоляемое без эгоизма ибезугрызенийсовести!
Опьяняющая победа, которая оставляет сердце скромным и щедрым! Все это и
есть любовь, и не только это. Как ты благ, господь, что не позволил узнать
мне все это прежде! И как неожиданность этого открытия усиливает упоение
души, выходящей из собственного небытия!.."
Он уже готов был медленно удалиться, но вдруг увидел, как что-то
темное скользнуло вдоль стены и скрылось под ветвями. Микеле постарался
опять спрятаться в тени, желая получше рассмотреть, кто это, и сразу узнал
Пиччинино. Тот уже снял плащ и перебросил его через стену, чтобы легче было
перелезть через нее.
У Микеле вся кровь прихлынула к сердцу. Неужели Кармело ждали здесь?
Неужто княжна позволяет ему приходить для переговоров с нею в любой час и
любым путем? Правда, ему приходилось обсуждать с ней разные важные и тайные
дела, и так как для него естественней всего "летать птицей", по его
собственному выражению, то и перелезть ночью через стенку для него дело
вполне естественное. Ведь не зря он предупреждал Агату, что может прийти и
позвонить у калитки цветника в момент, когда она менее всего будет ожидать.
Но не было ли ошибкой с ее стороны разрешать ему это? Кто может предвидеть
намерения такого человека, как Пиччинино? Агата сейчас у себя и одна,
неужели она будет настолько неосторожна, что откроет ему и станет слушать
его? К чему только может привести такая безумная доверчивость? Микеле никак
не разделял ее. Понимает ли Агата, что он влюблен в нее или притворяется
влюбленным? О чем они говорили в цветнике, когда Микелеимаркиз
присутствовали при их свидании, не слыша их речей?
Микеле спустился с небес на землю. Им овладел яростный приступ
ревности, и самообмана ради он пытался себя уверить, будто опасается
только, как бы Пиччинино не оскорбил его возлюбленную. Разве не его прямой
долг бдительно охранять ее и защищать от всего на свете?
Он бесшумно отворил калитку, ключ от которой был у него, так же как и
ключ от цветника, и проскользнул в парк, намереваясь следить за врагом.
Однако хоть он и видел, как Пиччинино ловко перелезал через стену, теперь
его нигде не было видно.
Он направился к обломкам скал и, убедившись, что впереди нет никого,
решил подняться по лестнице, высеченной в лаве. Каждый миг он оборачивался,
чтобы посмотреть, не следует ли за ним Пиччинино. Сердце его сильно билось,
потому что встреча на лестнице была бы роковой. Увидев его здесь, разбойник
поймет, что его обманывают, что Микеле - любовник княжны. Какова будет его
ярость! Для себя самого Микеле вовсе не боялся кровавой схватки, но как
помешать Кармело мстить Агате, если тот выйдет живым из поединка?
Тем не менее Микеле поднялся на самый верх и, убедившись, что никто за
ним не следует, вошел в цветник, закрыл за собой дверцу и подошел к окну
будуара Агаты. Комната была освещена, но пуста. Через минутувошла
камеристка, потушила люстру и вышла. Все погрузилось в тишину и темноту.
Никогда Микеле с таким ужасным волнением не готовился к схватке. Чем
долее длилось это молчание и эта неопределенность, тем сильнее, чуть не
разрываясь, билось сердце. Что происходит в апартаментах Агаты? Ее спальня
помещалась за будуаром, туда можно было пройти из цветника через короткую
галерею, где еще горела лампа. Микеле понял это, поглядев в замочную
скважину в маленькой резной двери, покрытой изображениями гербов. Может
быть, эта дверь не заперта изнутри? Микеле толкнул ее, она подалась, и он
беспрепятственно вошел в casino.
Куда он шел и для чего? Он и сам не знал этого. Он говорил себе, что
идет на помощь Агате, которой угрожает Пиччинино. Он не смелсебе
признаться, что его гонит демон ревности.
Ему показалось, что в комнате Агаты разговаривают. То были два женских
голоса. Может быть, это камеристка отвечала госпоже. Но это мог быть также
и мягкий, почти женский, голос Кармело.
Микеле остановился, дрожа и не зная, на что решиться. Вернуться через
цветник? Но камеристка, вероятно, уже закрыла дверь на галерею. Как же ему
уйти? Разбить стекло в окне будуара? Такой способ годился для Пиччинино и,
естественно, был неприемлем для Микеле.
Ему показалось, будто с тех пор, как он увидел, что разбойник
перелезает через стену, миновали века, однако прошло всего четверть часа.
Ведь можно в минуту пережить годы, и он говорил себе, что раз Пиччинино так
долго не появляется из сада, он, очевидно, уже опередил его.
Вдруг дверь в комнату Агаты открылась, и Микеле едва успел скрыться за
цоколем статуи, державшей светильник.
- Запри получше дверь вцветник,-сказалаАгатавыходящей
камеристке, - а эту оставь открытой - у меня ужасно жарко.
Девушка выполнила приказание хозяйки и удалилась. Микеле успокоился.
Агата была там одна с камеристкой. Но он-то оказался запертым. И как ему
выйти? И как объяснить княжне свое присутствие, если обнаружится, что он
спрятался у нее за дверью?
"Скажу правду, - думал он, не желая признаться самому себе, что то
была лишь половина правды. - Скажу, что видел, как Пиччинино перелезал
через садовую ограду, и пришел сюда ради защиты той, кого я обожаю, от
человека, которому не доверяю".
Но не зная, насколько служанка посвящена в дела своей госпожи, и не
увидит ли она в этом доказательство их близости, он решил дождаться ее
ухода.
Вскоре Агата и в самом деле отпустила ее. Послышался скрип дверей и
звук шагов; девушка, видимо, уходя, закрывала выходные двери. Не желая
откладывать долее свое появление, Микеле решительно вступил в комнату
Агаты, но оказался там один. Перед отходом ко сну княжна вошла в свою
молельню, и Микеле увидел, что она преклонила колени на бархатную подушку.
Она была в длинном белом широком платье; черные волосы падали до самых ног;
они были заплетены в две тяжелые косы, которые не дали бы ей спать, оставь
она их на ночь лежать короной вокруг головы. Слабый огонек ночника под
голубым стеклянным колпаком проливал на Агату свой бледный и печальный
свет, и в нем она казалась каким-то призраком. Охваченный робостью и
благоговением, Микеле остановился.
Но пока он колебался, прервать ли ее молитву, и раздумывал, как
привлечь ее внимание, не испугав ее, он услышал, что маленькая дверь,
ведущая на галерею, отворилась и к комнате Агаты приближаются чьи-то шаги,
столь легкие, что лишь ухо ревнивца могло уловить их. Микеле едва успел
скрыться за кроватью черного дерева, украшенной резьбой и узором из
слоновой кости. Эта кровать не была приставлена к стене, как у нас, но
стояла отдельно, как это принято в жарких странах, изножьем к середине
комнаты; между стеной и высокой спинкой изголовья этой старинной кровати
было, таким образом, достаточно места, чтобы Микеле мог там спрятаться. Он
не осмеливался пригнуться пониже, опасаясь, как бы не шевельнулись белые
атласные, густо шитые шелком, занавеси. Впрочем, и времени, чтобы принимать
меры предосторожности, у него не было. Но случай ему помог, и хотя
Пиччинино окинул комнату быстрым, проницательным взглядом, он не заметил
никакого беспорядка, и ни малейшее движение не выдало ему присутствия
человека, пришедшего сюда раньше него.
Пиччинино собрался все же предусмотрительно заняться осмотром, но тут
княжна, заслышав его легкие шаги, приподнялась с колен и спросила:
- Это ты, Нунциата?
Не получив ответа, она отодвинула портьеру, наполовину загораживающую
для нее внутренность спальни, и увидела стоявшего перед ней Пиччинино. Она
выпрямилась во весь рост инеподвижноостановилась,удивленнаяи
испуганная. Но отлично понимая, что перед подобным человекомнельзя
выказывать робости, она хранила молчание, чтобы изменившийся голос не выдал
ее чувств, и пошла ему навстречу, как бы ожидая объяснений причины этого
дерзкого визита.
Пиччинино опустился на колено и сказал,подаваяейсложенный
пергамент:
- Сударыня, я знал, что вы, вероятно, очень тревожитесь из-за этого
важного документа и не хотел откладывать до завтра передачу его. Я приходил
сюда вечером, но вас не было, и мне пришлось ждать вашего возвращения.
Простите, если мой приход несколько нарушает привычные для вас светские
приличия. Но ведь вашей светлости известно, что мне приходится действовать,
и особенно с вами, соблюдая во всем строжайшую тайну.
- Синьор капитан, - в ответ сказала Агата, сперва развернуви
проглядев пергамент, - я знала, что завещание дяди сегодня утром было
похищено у доктора Рекуперати. Днем бедный доктор вне себя явился ко мне
рассказать о новой беде. Он никак не мог понять, каким образом бумажник
выкрали у него из кармана, и обвинял аббата Нинфо. Меня это ничуть не
встревожило, потому что я рассчитывала, что уже днем аббату придется
вернуть вам украденное. Поэтому я уговорила доктора не поднимать шума,
поручившись, что завещание скоро найдется. Можете быть уверены, я не
намекала ему, как и каким образом это случится. Однако, капитан, мне не
пристало держать у себя этот документ, словно я сама выкрала его, наперекор
намерениям дяди и бдительности доктора. Когда придет время представить
завещание, вы сами каким-нибудь окольным, но верным путем вернете его тому,
кому он был отдан на хранение. Вы достаточно изобретательны и найдете
способ сделать это, никак не выдавая себя.
- Так я и это должен взять на себя? Да что вы, сударыня! - сказал
Пиччинино, который тем временем поднялся и нетерпеливо ожидал, что ему
предложат сесть.
Но Агата говорила с ним стоя, словно рассчитывая на скорый уход своего
собеседника. Он же хотел любой ценой продолжить беседу и ухватился за
возможные трудности дела.
- Это невозможно, - заявил он, - кардинал обычно взглядом требует,
чтобы ему показали завещание - и это повторяется каждый день. Правда, -
прибавил он, желая выгадать время и словно в страшной усталости опираясь на
спинку стула, - правда, теперь кардинал лишился своего толмача - аббата
Нинфо, а доктор легко может притвориться, что не понимает красноречивого
взгляда его преосвященства... Тем более, - продолжал Пиччинино, пригибая
стул к себе и опираясь на его спинку локтем, - что всегдашняя тупость
доктора сделает это весьма правдоподобным...Но,-продолжалон,
почтительно подвигая стул княжне, чтобы она подала ему пример и села
сама, - кардинала может понять кто-нибудь другой из доверенных лиц, и тот
поставит доброго доктора в тупик, если заявит: "Вы сами видите, что его
преосвященство хочет посмотреть завещание!"
Тут Пиччинино сделал рукой изящный жест, чтобы показать княжне, как он
страдает, видя ее стоящей перед ним.
Но Агата не желала понимать его, а главное, не желала оставлять у себя
завещание, чтобы в такой момент не быть вынужденной благодарить Пиччинино,
причем любые выражения признательности могли оскорбить его своей чрезмерной
сдержанностью либо поощрить излишней горячностью. Облекая его безграничным
доверием по части своих имущественных интересов, она предпочитала держаться
надменно.
- Нет, капитан, - ответила она с полным самообладанием и по-прежнему
стоя, - кардинал не пожелает больше видеть свое завещание, так как за
последние сутки его здоровье сильно ухудшилось. Этот негодяй Нинфо, видимо,
умел держать его в постоянном возбуждении, помогавшем продлевать его жизнь,
потому что с того момента, как он исчез, дядя погрузился в умственный
покой, несомненно, близкий к покою могилы. Глаза погасли, ничто окружающее
не заботит его, он не замечает отсутствия своего приближенного, и доктор
вынужден применять искусственные средства, чтобы побороть сонливость, от
которой - как опасается доктор - кардиналу уже не очнуться.
- Доктор Рекуперати всегда был простоват, - возразилПиччинино,
присаживаясь на край столика и как бы нечаянно спуская плащ к своим
ногам. - Не находите ли вы, ваша светлость, - прибавил он, скрещивая руки
на груди, - что так называемые законы человечности в подобном случае
бессмысленны и ложны, как почти все правила людских благоприличий и
ханжеской условности? Какой прок умирающему от того, что его пытаются
вызвать к жизни при полной уверенности в неудаче и что тем самым только
продлеваются его мучения на этом свете? Будь я на месте доктора Рекуперати,
я бы признал, что его преосвященство пожил довольно, и, помнению
порядочных людей и вашей светлости тоже, этот человек даже слишком долго
жил. Давно пора дать ему отдохнуть после утомительного жизненного пути, раз
он этого, кажется, сам хочет, и пусть он поудобней устраивается на подушке
для своего последнего сна. Прошу прощения у вашей светлости, что оперся на
этот столик. Ноги подо мной подгибаются, столько мне пришлось бегать по
делам вашей светлости, и если я не передохну минутку, мне не под силу будет
добраться сегодня до Николози.
Агата сделала разбойнику знак присесть на стул, стоявший между ними.
Сама она осталась стоять, желая дать ему почувствовать, что не потерпит,
чтобы он долго злоупотреблял ее любезностью.
XLIII
ОПАСНЫЙ МИГ
- Мне кажется, - сказала княжна, кладя пергамент на столик рядом с
разбойником, - мы уклонились в сторону. Вот, синьор Пиччинино, каковы
факты. Моему дяде жить осталось считанные часы, и он больше не вспомнит о
своем завещании. Так что близок срок, когда этот документ будет предан
гласности. Но я предпочла бы, чтобы к этому времени он находился в руках
доктора, а не в моих.
- Весьма благородная щепетильность, - сказал Пиччинино,маскируя
досаду твердостью тона, - но я тоже щепетилен, и так как все странное и
таинственное, что происходит в наших краях, всегда приписывают отчаянному
разбойнику Пиччинино, я, со своей стороны, предпочел бысовсемне
впутываться в это дело с возвратом завещания. Поэтому вы, ваша светлость,
можете поступать с ним как вам заблагорассудится.Язавещаниене
выкрадывал. Я его нашел в кармане у вора, принес вам и, полагаю, сделал
достаточно, чтобы меня не упрекали в недостатке рвения. Нечего сомневаться,
что исчезновение аббата Нинфо будет сразу замечено и имяПиччинино
возникнет и в фантазии простонародья и в мозгах угрюмой полиции. Пойдут
новые розыски в придачу к тем, целью которых является моя подлинная
личность и от которых я до сих пор ускользал лишь чудом. Я взялся за это
опасное дело; я держу это чудище у себя взаперти. Вы, ваша светлость,
успокоились теперь за судьбу своих друзей и можете действовать по своему
усмотрению. Вы можете распоряжаться своим титулом и состоянием - вам нужна
также и моя жизнь? Я готов сто раз отдать ее за вас, но скажите это открыто
и не толкайте меня к гибели разными увертками, не оставляя мне утешения
знать, что я умираю ради вас.
Пиччинино нарочно подчеркнул свои последние слова, чтобы Агата не
могла опять ускользнуть от щекотливого объяснения.
- Синьор, - сказала она с принужденной улыбкой, - вы плохо думаете обо
мне, если считаете, что я боюсь обременять себя благодарностью к вам. Мое
нежелание взять этот документ, который несет мне обладаниебольшими
богатствами, должно только доказать мое доверие к вам, и я твердо намерена
предоставить вам право распоряжаться всем, что мне принадлежит.
- Я не понимаю, сударыня, - отвечал Пиччинино, резко поворачиваясь на
стуле. - Вы, значит, думали, что я взялся помогать вам ради своей выгоды?
Только ради этого?
- Синьор, - возразила Агата, не давая себя растрогать подлинным или
притворным негодованием Пиччинино, - вы сами и справедливо называете себя
свободным мстителем, то есть вы ведете суд и расправу, как велят вам сердце
и совесть, не заботясь об официальных законах, которые довольно часто
противоречат законам естественной и божеской справедливости. Вы помогаете
слабым, вы спасаете обреченных, защищаете тех, чьи чувства и образ мыслей
вам кажутся достойными уважения, от тех, кого вы считаете врагами вашей
родины и человечества. Вы караете негодяев и препятствуете им выполнять
свои коварные замыслы. В этом ваше призвание,которогонепонять
законопослушному обществу, но я-то вижу всю его глубокую важность и
героизм. Неужели мне надо доказывать уважение, которое я питаю к вам,
неужели вы находите, что я не выражаю его вам достаточно? Но так как
официальный мир не признает вашей независимой деятельности и так как ради
нее вы вынуждены сами добывать значительные суммы, было бы нелепым, было бы
нескромным прибегать к вашему покровительству, не рассчитывая предложить
вам средства для того, чтобы вы могли продолжать и еще расширять эту
деятельность. Я об этом подумала, я должна была подумать об этом и решила
обходиться с вами не так, как обходятся с обыкновенным ходатаем по делам. Я
предоставляю вам самому назначить плату за ваши великодушные и честные
услуги. Определить самой их цену - значило бы, по-моему, оскорбить вас. В
моих глазах они неоценимы. Вот почему, предлагая вам по вашему усмотрению
черпать из этого огромного состояния для того, чтобы считать себя полностью
расквитавшейся с вами, мне приходится еще положиться на вашу скромность и
бескорыстие.
- Все эти очень лестные слова и ласковые речи вашей светлости были бы
мне очень приятны, думай я так, как вы полагаете. Но если вы, ваша
светлость, соизволите присесть на минутку и выслушать меня, я постараюсь
высказать свои взгляды на этот счет, не опасаясь злоупотребить вашим
терпением.
"Ну, - подумала Агата, садясь подальше от Пиччинино, - упорство этого
человека непреодолимо, как судьба!"
Увидев, что она наконец села, Пиччинино лукаво улыбнулся и сказал:
- Я буду говорить недолго. Да, занимаясь чужими делами, я обделываю
свои. Но каждый толкует свою выгоду смотря по обстоятельствам. Иные люди
лишь на то и годны, чтобы тянуть с них деньги. Это случай простой,
вульгарный, как, кажется, говорится. Но от некоторых других, кто прелестью
и достоинствами богаче, чем дукатами, умный человек ждет более тонкой
награды. Все материальные богатства такой особы, как княжна Агата, - ничто
в сравнении с сокровищами ее щедрого и нежного сердца... И решительный
человек, давший клятву служить ей, если он служит ейсизвестной
готовностью и рвением, не вправе ли он надеяться на награду более высокую,
чем дозволение черпать из ее кошелька? Ведь есть же духовные радости более
возвышенные, рядом с которыми предложение разделить ваши богатства не
только не может удовлетворить меня, ко даже оскорбляет мою душу и чувства.
Тут Пиччинино поднялся и подошел к ней, и Агата почувствовала, что ее
охватывает страх. Она не осмеливалась перейти на другое место, опасаясь,
что побледнеет или задрожит; она была достаточно смела, но лицо и речь
молодого человека причиняли ей ужасную муку. Одежда, черты лица, движения,
голос пробуждали в ней целый мир воспоминаний, и как она ни старалась
считать его достойным своего уваженияиблагодарности,непобедимое
отвращение замыкало для этих чувств ее душу. Несмотря на настояния фра
Анджело, она часто отказывалась обратиться к помощиразбойника,и,
вероятно, никогда и не прибегла бы к ней, если бы не узнала наверняка, что
аббат Нинфо уговаривал Пиччинино убить или похитить Микеле и показывал ему
завещание, которым собирался оплатить его услуги.
Но было слишком поздно. Прямой и наивный капуцин из Бель-Пассо не
предвидел, что его ученик, которого он привык считать мальчиком, влюбится в
женщину на несколько лет старше себя. А ведь это не трудно было предвидеть!
У тех, к кому испытываешь уважение, нет возраста! Для фра Анджело княжна
Пальмароза, святая Агата Катанийская и мадонна - все они даже не были
женщинами. Если бы кто-нибудь потревожил его сон и сказал ему, какой
опасности подвергается в эту самую минуту Агата со стороны его ученика, он
воскликнул бы:
- Ну, этот скверный мальчишка, вероятно, загляделся на ее брильянты.
И, пускаясь в дорогу, чтобы броситься на помощь Агате, он подумал бы
еще, что она сама одним словом могла удержать разбойника на расстоянии. Но
Агата как раз испытывала непреодолимое нежелание произнести это слово и все
надеялась, что так и не будет вынуждена прибегнуть к этому.
- Я отличнопонимаю,сударь,-заговорилаонасрастущей
холодностью, - что в награду вы просите моей дружбы. Но повторяю, я ее уже
доказала в этом самом случае и думаю, что ваша гордость должна быть
удовлетворена.
- Да, сударыня, моя гордость. Но речь идет не только о моей гордости.
Да вы и не знаете моей гордости достаточно, чтобы судить о ее пределах и о
том, не окажется ли она выше всех денежных жертв, которые вы могли бы
принести ради меня. Мне не нужно ваше завещание, мне оно вовсе и никак не
нужно, - вы понимаете меня?
И он опустился перед ней на колени и жадно схватил ее руку.
Агата поднялась и, поддаваясь, быть может, необдуманномупорыву
негодования, схватила со столика завещание.
- Раз так, - сказала она, делая попытку разорвать его, - пусть лучше
это богатство не достанется ни вам, ни мне; это ведь меньшая из услуг,
оказанных мне вами, капитан, и не будь она связана с другой, более важной,
я бы вас никогда о ней не просила. Лучше мне уничтожить этот документ, и
тогда вы будете вправе требовать законную долю моей признательности, а мне
не придется краснеть, слушая вас.
Но пергамент не поддавался усилиям ее слабых рук, и Пиччинино успел
отнять его у нее и положить под большую доску римской мозаики, украшавшую
столик, поднять которую ей было еще трудней.
- Оставим это, - сказал он улыбаясь, - и больше не будем об этом
думать. Будем считать, что этого завещания даже никогда и не было. Решим
раз навсегда, что оно никак не связывает нас и что вы ничего не должны мне
за ваше состояние. Я знаю, вы достаточно богаты и можете обойтись без этих
миллионов, знаю также, что не владей вы ничем, вы не отдали бы своей дружбы
за денежную услугу, которую вы рассчитывали оплатить деньгами.Ваша
гордость вызывает восхищение, сударыня, я ее понимаю и горжусь тем, что
понимаю. Теперь же, когда такие прозаические соображения устранены, я
чувствую себя гораздо счастливей, ибо надеюсь! Я чувствую себя также
гораздо смелее, потому что дружба такой женщины, как вы, мне представляется
столь желанной, что я готов на все, чтоб ее добиться.
- Не говорите пока о дружбе, - сказала Агата, отталкивая его, так как
он уже касался ее длинных кос и пытался обвивать их вокруг своей руки,
словно желая привязать себя к ней. - Говорите о благодарности, которой я
обязана вам, - она велика, я никогда не отрекусь от нее и при случае докажу
вам это, наперекор вам, если понадобится. Услуга, оказанная вами, ждет
услуг с моей стороны, и придет день, когда мы будем квиты. Но дружба
предполагает взаимную симпатию, и, чтобы добиться моей, нужно ее снискать и
заслужить.
- Что же надо сделать? - пылко вскричал Пиччинино. - Скажите только!
О, я умоляю вас, скажите мне, что надо сделать, чтобы вы меня полюбили!
- Надо уважать меня в глубине своего сердца, - отвечала она, - и не
приближаться ко мне с такими смелыми взглядами, с такой самодовольной
улыбкой, - это оскорбляет меня.
Увидев, как она надменна и холодна, Пиччинино почувствовал досаду. Но
он знал, что досада - плохой советчик; ему хотелось понравиться, и он
преодолел себя.
- Вы не понимаете меня, - сказал он, подводя ее к ее месту и садясь
рядом. - О нет, в такой душе, как моя, вы ничего не понимаете! Вы слишком
светская женщина, вы слишком дипломатичны, а я слишком прост, слишком груб,
я слишком дикарь! Вы боитесь, что я могу забыться, так как видите, что я
без памяти люблю вас, но не боитесь заставить меня страдать, потому что не
представляете, какую боль может мне причинить ваше равнодушие. Вы думаете,
что горцу со склонов Этны, авантюристу иразбойнику,ведомалишь
чувственная страсть, и когда я прошу вашей любви, вы думаете, будто вам
надо обороняться. Будь я герцог или маркиз, вы слушали бы меня без боязни и
утешали бы меня в моей горести; и, объяснив, что вашей любви невозможно
добиться, предложили бы мне свою дружбу. А я был бы смирен, терпелив,
покорен и исполнен печали и нежной благодарности. Мне же вы отказываете
даже в слове участия, только потому, что я простой крестьянин. Ваша
гордость встревожена, вы думаете, будто я требую, чтобы вы пожертвовали ею
в благодарность за мою службу. Вы попрекаете меня этими услугами, словно на
этом основании я требую себе места рядом с вами, как будто я помню о своих
услугах, когда гляжу на вас и говорю с вами! Увы! Беда в том, что я не умею
хорошо выразиться, говорю, что думаю, и не изыскиваю способов, как бы дать
вам понять это без слов. Искусство ваших льстецов мне неизвестно, я не
угодничаю ни перед красотой, ни перед властью, и моя проклятая жизнь не
позволяет мне стать вашим верным поклонником, как маркиз Ла-Серра. Мне дан
один час - всего один час на то, чтобы с опасностью для жизни прийти среди
ночи и сказать, что я ваш раб, а вы мне отвечаете, что не желаете быть моей
владычицей, и хотите быть только должницей, моей клиенткой и что вы хорошо
мне заплатите! Ах, стыдно, сударыня, такой холоднойрукойкасаться
пылающего сердца!
- Если бы вы говорили только о дружбе, - сказала Агата, - если бы вы
на самом деле желали стать только одним из моих друзей, я бы ответила, что,
быть может, со временем...
- Дайте же мне говорить! - горячо перебил ее Пиччинино, и лицо его
вдруг засияло чудесным обаянием, присущим ему вминуты,когдаон
действительно был глубоко взволнован. - Сначала я не осмеливался просить
вас ни о чем, кроме дружбы, и только ваш ребяческий страх заставил слететь
слово "любовь" с моего языка. Но что же другое может сказать мужчина
женщине, чтобы ее успокоить? Я вас люблю настоящей любовью, и потому вам
нечего опасаться, если я беру вас за руку. Я высоко чту вас, вы сами
видите, ведь мы с вами одни здесь, а я владею собой; но управлять своими
мыслями и порывами не в моей власти. Если бы у меня была целая жизнь, чтобы
доказывать вам свою любовь! Но у меня есть лишь этот миг, чтобы сказать о
ней, поймите же это. Если бы я мог каждый день проводить по шесть часов
кряду у ваших ног, как маркиз, я, возможно, был бы счастлив тем подобием
чувства, что вы соглашаетесь дарить ему. Но когда у меня только этот час,
который, словно видение, тает на глазах, мне нужна вся ваша любовь, либо
пусть меня постигнет отчаяние, всей глубины которого я не смею себе
представить. Разрешите же мне говорить о любви, слушайте меня я не бойтесь
ничего. Если вы скажете "нет" - это будет "нет". Но если вы выслушаете меня
без опаски, если вы искренно захотите меня понять, если согласитесь забыть
и ваш свет и вашу надменность, которые здесь неуместны и которые совсем не
существуют в том мире, где существую я, вы смягчитесь, потому что вы
поймете меня. О да, да! Если бы вы были простодушны, если бы не подменяли
предрассудками чистых побуждений, исходящих из человеческой природы и
правды, вы бы поняли, что в этой груди бьется сердце, которое моложе и
горячее, чем у всех тех, кого вы оттолкнули, что с людьми это сердце льва,
сердце тигра, но с женщинами - сердце мужчины, и с вами - сердце ребенка.
Вы бы хоть пожалели меня. Вы бы увидели какова моя жизнь - жизнь, постоянно
грозящая гибелью, ставшая пыткой, неотвязным мучением. Иодинокая...
Душевное одиночество - о, вот что меня убивает, потому что душа моя еще
требовательней, чем мои чувства. Постойте, вы ведь знаете, как я обошелся
сегодня утром с Милой! Она, конечно, красива, да и по характеру и уму
существо незаурядное. Я рад был бы полюбить ее, и если бы хоть на одно
мгновение почувствовал любовь к ней, она полюбила бы меня и была бы моей на
всю свою жизнь. Но рядом с нею я думал лишь о вас. Это вас я люблю, и вы
единственная женщина, какую я любил когда-либо, хоть и был любовником очень
многих! Так полюбите же меня хоть на один миг, лишь бы вы успели сказать
мне это, иначе сегодня, проходя у того креста, что зовут крестом Дестаторе,
я сойду с ума! Я буду скрести ногтями землю, чтобы надругаться над
останками человека, давшего мне жизнь, чтобы пустить по ветру его прах!
При этих словах Агата вдруг совершенно обессилела. Она побледнела,
дрожь пробежала по ее телу, и она откинулась на спинку кресла, словно некая
окровавленная тень прошла перед ее глазами.
- Ах замолчите, замолчите, - вскричала она, - вы не знаете, как вы
меня мучите!
Разбойнику не понять было причины ее внезапного ужасного волнения. Он
совсем иначе понял ее. Пока он говорил, такая сила была в его голосе, такая
сила была в его взгляде, что они убедили бы любую женщину, кроме княжны. Он
подумал, что очаровал ее своими горящими глазами, опьянил своей речью, - по
крайней мере он верил в это. И он так часто имел основания убеждаться в
этом, даже когда и вполовину не испытывал влечения, какое внушала ему эта
женщина! Он счел ее побежденной и, схватив в объятия, искал ее уст,
полагая, что растерянность довершит дело. Но Агата с неожиданной силой
вырвалась из его рук, бросилась к колокольчику, и тут между нею и Пиччинино
встал Микеле с пылающими глазами и со стилетом в руке.
XLIV
ОБЪЯСНЕНИЕ
Пиччинино оцепенел при этом внезапном появлении и стоял неподвижно, не
нападая, не защищаясь. Микеле готов был уже нанести удар, котоже
остановился, как бы смущенный собственной поспешностью. Тут Пиччинино
сделал быстрое и ловкое, почти незаметное движение, и пока Микеле отводил
свой стилет, в его руке уже оказалось оружие.
В глазах разбойника молнией сверкнула ярость, однако он, как всегда,
заговорил холодно и презрительно:
- Прекрасно, теперь я все понимаю. Чем разыгрывать такую глупую сцену,
княжна Пальмароза могла бы довериться мне и сказать попросту: "Оставьте
меня в покое, я не могу слушать вас, у меня за кроватью спрятан любовник".
И я бы скромно удалился; теперь же мне придется проучить синьора Лаворатори
в наказание за то, что он видел меня в такой дурацкой роли. Тем хуже для
вас, синьора, это будет кровавый урок!
И, как гибкий зверь, он легко прыгнул на Микеле. Но как бы ии был
ловок и стремителен его прыжок, дивная сила любви помогла Агате оказаться
еще проворней. Она кинулась наперерез, и удар пришелся бы ей в грудь, если
бы Пиччинино не убрал кинжал в руках с такой быстротой, что могло
показаться, будто его рука никогда и не держала оружия.
- Что вы делаете, сударыня? - сказал он. - Я вовсе не собираюсь
убивать вашего любовника, я собираюсь драться с ним. Вы не хотите? Ладно.
Вы решили грудью прикрыть его? Такого прикрытия я не коснусь, но я найду
этого человека, поверьте моему слову!
- Остановитесь! - вскричала Агата, удерживая его за руку, так как он
уже направился к двери. - Откажитесь от своего безумного мщения и подайте
руку тому, кого вы считаете моим любовником. Он охотно подчинится тоже:
ведь кто же из вас двоих захочет убить или проклясть своего брата?
- Брата?.. - сказал изумленный Микеле, роняя стилет.
- Это мой брат? - спросил Пиччинино, не выпуская своего оружия. -
Такое наспех сочиненноеродствокажетсядовольнонеправдоподобным,
сударыня. Я слышал не раз, что жена Пьетранджело была нехороша собой, и
сомневаюсь, чтобы мой отец играл такие злые шутки с мужьями, у которых не
было бы оснований для ревности. Не хитро вы придумали! До свидания,
Микеланджело Лаворатори.
- Говорю вам, он брат ваш! - твердо повторила Агата. - Он сын вашего
отца, а вовсе не Пьетранджело, и сын женщины, которую ваше презрение не в
силах оскорбить и для которой слушать вас было преступлением и безумием. Вы
не понимаете?
- Нет, сударыня, - сказал Пиччинино, пожимая плечами. - Я не понимаю
бредней, которые вы сейчас придумываете для того, чтобы спасти жизнь своего
любовника. Если этот мальчишка - сын моего отца, тем хуже для него: у меня
ведь немало других братьев, которые немногого стоят и которых я, ничуть не
стесняясь, могу хватить по голове рукояткой пистолета, если не вижу
надлежащего послушания или уважения ко мне. И этот новый член семьи, самый
младший, сдается мне, тоже будет наказан по заслугам моей рукой. Не на
ваших глазах - я не люблю, чтобы женщины падали при мне в судорогах, но не
всегда же этому красавчику прятаться у вас на груди, сударыня, и уж я
узнаю, где мне его найти!
- Прекратите эти оскорбления, - решительно сказала Агата, - вам не
задеть меня, и если вы не подлец, то не должны говорить подобным образом с
женою вашего отца.
- С женою моего отца? - переспросил разбойник, понемногу начиная
прислушиваться к ее словам. - Мой отец никогда не был женат, синьора!
Нечего меня обманывать.
- Ваш отец был женат, Кармело! Он женился на мне! И есливы
сомневаетесь, можете найти подлинное брачное свидетельство вархивах
монастыря Маль-Пассо, спросите его у фра Анджело. Имя этого юноши вовсе не
Лаворатори - его имя Кастро-Реале. Он сын, единственный законный сын князя
Чезаре де Кастро-Реале.
- Значит, вы моя мать? - воскликнул Микеле, падая на колени и со
смешанным чувством ужаса, угрызений совести и обожания целуя платье Агаты.
- Ты же знаешь сам, - сказала она, прижимая голову сына к своей
взволнованной груди. - Теперь, Кармело, попробуй, убей еговмоих
объятиях - мы умрем вместе. И после попытки совершить кровосмешение ты
совершишь матереубийство.
Пиччинино, раздираемый множеством различных чувств, скрестил на груди
руки и, прислонившись к стене, молча разглядывал брата и мачеху, как будто
все еще не желая верить правде. Микеле поднялся, подошел к нему и сказал,
протягивая руку:
- Твоя вина только в твоей ошибке, и эту ошибку я должен простить
тебе: ведь я сам любил ее, не зная, что имею счастье быть ее сыном. Ах, не
омрачай злопамятством моей радости! Будь моим братом, как я желаю быть
твоим! Ради господа бога, который повелел нам любить друг друга, вложи свою
руку в мою и склонись перед моей матерью, чтобы она тебя простила и
благословила вместе со мной.
Услышав эти великодушные и искренние слова, произнесенные от всего
сердца, Пиччинино едва не растрогался: грудь его стеснилась, слезы готовы
были брызнуть. Но гордость оказалась сильнее зова природы, и он устыдился
чуть было не одолевшего его чувства.
- Прочь от меня, - сказал он юноше, - я тебя не знаю. Мне чужды все
эти семейные нежности. Я тоже любил свою мать. Но с нею умерли все мои
привязанности. У меня не было никакого чувства к отцу, которого я едва знал
и который очень мало любил меня. Я, пожалуй, лишь тщеславился тем, что я
единственный признанный сын князя и героя. Я считал свою мать единственной
женщиной, которую он любил. И вдруг мне сообщают, что он обманул мою мать,
что он был мужем другой, - мне нечего радоваться такому открытию. Ты
законный сын, а я незаконнорожденный. Я привык считать, что я один, если
захочу, имею право похваляться именем, которое ты будешь носить в свете и
которого у тебя никто не станет оспаривать. И ты хочешь, чтобы я любил
тебя - тебя, кто знатен вдвойне, и по отцу и по матери? Тебя - кто так
богат? Тебя - кто будет властвовать в краях, где я скитаюсь, где меня
преследуют? Тебя - кого все равно, хороший ты сицилиец или дурной, будет
холить и ласкать неаполитанский двор и кому иногда не под силу будет
отказаться от почестей и должностей! Тебя - кто, быть может, станет
командовать вражеским войском, чтобы разорять очаги твоих
соотечественников! Тебя - кто, став генералом, министром или судьей, велит
отрубить мне голову и приколотить позорный приговор к шесту, на котором она
будет торчать ради примера и на страх всем нам, братьям-горцам? Ты хочешь,
чтобы я любил тебя? Нет, я ненавижу тебя и проклинаю. А эта женщина, -
желчно и горько продолжал Пиччинино, - эта лживая, холодная женщина,
которая с таким дьявольским искусством играла мной, - ты хочешь, чтобы я
стал перед ней на колени и просил благословить меня рукою, быть может,
замаранной кровью моего отца? Ведь теперь-то я понимаю больше, чем ей
хотелось бы! Никогда не поверю, чтобы она добровольно пошла за разбойника,
разоренного, опозоренного, загнанного, развращенного несчастьями, которого
звали не иначе, как Дестаторе. Он, наверное, похитил ее и взял силою. Ах
да, припоминаю теперь! Ходит такая история, обрывки ее я слышал от фра
Анджело. Одну девочку на прогулке захватили разбойники, утащили вместе с
гувернанткой в логово своего начальника, а через два часа привели обратно -
полуживую, обесчещенную! Ах, отец, отец, вы были и героем и злодеем сразу!
Я знаю это, но я-то получше вас, насилие мне отвратительно, и туманный
рассказ фра Анджело навсегда отучил меня искать наслаждения в насилии...
Так это вы, Агата, были жертвой Кастро-Реале! Теперь я понимаю, почему вы
согласились тайно обвенчаться с ним в монастыре Маль-Пассо. Этот брак
остался тайной, быть может единственной подобной тайной, которая не вышла
наружу! Вы действовали хитро, но остальная ваша история теперь для меня
проясняется. Теперь я понимаю, почему ваша родня держала вас под замком
целый год, и так тщательно, что считалось, будто вы умерли либо ушли в
монастырь. Теперь я понимаю, почему убили моего отца, и я не поручусь, что
вы неповинны в его смерти!
- Негодяй! - вскричала возмущеннаяАгата.-Выосмеливаетесь
подозревать меня в убийстве человека, которого я согласилась взять в мужья?
- "Не ты, так твой отец иль кто-то из твоих..." - с горьким смехом
процитировал Пиччинино по-французски.
- Мой отец вовсе не покончил с собой, - со злобным выражением
продолжал он, переходя снова на сицилийский диалект, - он мог быть повинен
и преступлении, но не в трусости, и пистолет, что нашли в его руке у креста
Дестаторе, никогда не принадлежал ему. И не так он низко пал, чтобы,
спасаясь от врагов, когда от него отступились многие его сторонники, искать
смерти от своей руки. И набожность, что пытался ему внушить фра Анджело, не
так уж затемнила его рассудок, чтобы он счел долгом самому карать себя за
свои прегрешения. Его убили и к тому же, наверное, заманили в ловушку,
иначе он не попался бы так легко неподалеку от города. Аббат Нинфо,
вероятно, приложил руку к этому кровавому заговору. Уж я это узнаю, ведь он
сидит у меня под замком, и хоть я и не жесток, а буду пытать его своими
собственными руками, пока он не признается! Ведь это мое дело - мстить за
смерть отца, а твое, Микеле, стоять заодно с теми, кто подстроил это
убийство.
- Боже великий! - воскликнула Агата, не слушая больше обвинений
Пиччинино. - Неужто с каждым днем будут раскрываться новые злодейства и
акты мести в моей семье? О, кровь Атридов, да не пробудят ее фурии в жилах
моего сына! Какие обязательства, Микеле, налагает на тебя твое рождение!
Сколькими добрыми делами придется тебе искупать грехи, совершенные до
твоего рождения и после него! Вы думаете, Кармело, ваш брат когда-нибудь
пойдет против своей страны и против вас? Будь это так, я сама просила бы
вас убить его сегодня, пока он чист и благороден, ибо я знаю - увы! -
какими становятся люди, отрекаясь от любви к родине и уважения, на которое
имеют право побежденные.
- Убить его сейчас? - сказал Пиччинино. - Я бы охотно поймал вас на
слове, это дело недолгое: ведь наш новоявленный сицилиец действует ножом,
наверно, не лучше, чем я карандашом. Но я не сделал этого вчера вечером,
когда такая мысль пришла мне в голову на могиле нашего отца. Сегодня я
подожду, чтобы остыл мой гнев, - убивать надо хладнокровно, по здравому
суждению и приказу совести. Ах, Микеле дель Кастро-Реале, я еще не знал
вчера, кто ты, хотя аббат Нинфо уже предназначал тебя моей мести. Я
ревновал к тебе, считая тебя любовником той, что сегодня называет себя
твоей матерью. Но у меня было предчувствие, что эта женщина не стоит любви,
которая разгоралась во мне, и когда ты не отступил передо мною, я сказал
себе: "Зачем убивать смелого мужчину ради женщины, которая, может быть,
просто труслива?"
- Замолчите, Кармело! - вскричал Микеле, снова хватаясь за стилет, -
умею я владеть ножом или нет, но прибавьте хоть слово к оскорблениям,
которыми вы осыпаете мою мать, и либо я убью вас, либо вы меня.
- Сам ты замолчи, мальчик, - отвечал Пиччинино, надменно оборачиваясь
к Микеле и обнажая свою грудь. - Добропорядочность законного общества
делает человека трусом, и, воспитанный в его понятиях, ты сам таков. Ты не
посмеешь и оцарапать мою львиную шкуру, потому что почитаешь во мне брата.
Но у меня таких предрассудков нет, и я - дай срок! - докажу тебе это, когда
буду поспокойней! Сегодня, признаюсь, я слишком негодую, и мне хочется тебе
сказать почему. Потому что меня обманули, а я думал, что никому на свете не
поймать меня на легковерии, потому что я доверился слову этой женщины,
когда она сказала мне вчера в этом самом цветнике, откуда сейчас доносится
лепет фонтанов, под светом этой самой луны, которая казалась не так чиста и
ясна, как ее лицо: "Что может быть общего между мной и этим мальчиком?"
"Что общего?" - а ты ее сын! Ты знал это и тоже обманул меня!
- Нет, этого я не знал. А мать моя...
- Ты и твоя мать - вы две холодные змеи, двое ядовитых Пальмароза! Ах,
ненавижу эту семью, которая всегда угнетала мою страну и мой народ.
Когда-нибудь я разочтусь с ними за все, даже с теми, что разыгрывают
хороших патриотов и добрых синьоров. Я ненавижу всю знать, и пусть моя
откровенность пугает вас, кому не зазорно выступать и за и против! Я
возненавидел знать минуту назад, в тот миг, как узнал, что не принадлежу к
ней, потому что у меня есть брат -законныйсын,аятолько
незаконнорожденный. Я ненавижу имя Кастро-Реале, раз не могу его носить. Я
завистлив и мстителен. И я тоже честолюбив! С моим умомимоими
способностями у меня для этого больше оснований, чем у воспитанника муз и
Пьетранджело с его искусством живописи! Я достиг бы большего, чем он,
останься наши обстоятельства прежними. И мое тщеславиепростительней
твоего, князь Микеле, потому что я говорю о нем с гордостью, а ты стыдливо
прячешь его, будто от скромности. Наконец, я сын дикой природы и свободы, а
ты ученик привычки и страха. Я действую хитростью по примеру волков, и мои
хитрости приводят к цели. А ты действуешь ложью по примеру людей, и никогда
не достигнешь цели, да еще и лишаешь себя преимуществ откровенности. Вот
жизнь моя и вот твоя. Если ты станешь мне поперек дороги, я отделаюсь от
тебя как от помехи - понимаешь? Не серди меня, не то берегись! Прощай. Не
старайся свидеться со мною вновь - вот мое братское напутствие!
- А что до вас, княгиня Кастро-Реале, - сказал он, иронически кланяясь
Агате, - вам, которая могла бы и не заставлять меня валяться у своих ног,
чья роль в несчастье у креста Дестаторе не очень ясна, вам, которая не
сочла меня достойным узнать о злоключениях вашей юности изахотела
красоваться в моих глазах незапятнанной девственницей, нимало не беспокоясь
тем, что я томлюсь в безумной надежде на ваши драгоценные милости, - вам я
желаю счастья в полном забвении всего, что было между нами. Но я-то буду
помнить все и предупреждаю вас, сударыня: вы затеяли бал на вулкане и в
прямом и в переносном смысле.
Досказав свою речь, Пиччинино закутался в плащ с головой, прошел в
будуар и, не желая, чтобы ему отворяли дверь, одним прыжком перемахнул
через большое окно, выходившее в цветник, потом вернулся к той двери,
порога которой он не пожелал переступить, и, подобно старинным участникам
Сицилийской вечерни, крест-накрест разрубал кинжалом вырезанный на двери
герб рода Пальмароза. Через несколько секунд он уже стрелой несся в гору.
- О мать моя! - восклицал Микеле, обнимая расстроенную Агату. - Желая
избавить меня от врагов воображаемых и бессильных, какого жестокого врага
вы приобрели себе сами! Моя добрая, обожаемая мать, я тебя не покину ни на
миг ни днем, ни ночью. Я буду спать у твоего порога, и если любовь сына не
сумеет защитить тебя, значит, провидение совсем оставило людей!
- Успокойся, мой мальчик, - сказала Агата, сжимая его всвоих
объятиях, - у меня сердце кровью обливается от всего, что наговорил этот
человек, но я не страшусь его несправедливого гнева. Нельзя было раньше
раскрыть ему тайну твоего рождения, ты сам видишь, какое действие это
оказало. Но пробил час, теперь мне нечего бояться за тебя: тебе опасна лишь
его личная вражда, а ее мы успокоим. Мстительные страсти в семье Пальмароза
угаснут с последним вздохом кардинала Джеронимо, - быть может, он как раз
испускает его. Если попытка уберечься от него с помощью Кармело и была
ошибкой, эта ошибка на совести фра Анджело, который считает, будто знает
людей, так как провел жизнь среди отщепенцев, разбойников и монахов. И все
же я доверяю его чутью. Этот человек, только что проявлявший здесь такую
злобу, на которого я не могу глядеть без смертельной муки, потому что он
напоминает мне того, кто был источником всех моих несчастий, этот человек -
Кармело, - быть может, не так уж недостоин доброго порыва, подсказавшего
тебе назвать его братом. Он тигр, когда впадает в ярость, и хитрая лиса,
когда размышляет. Но между часами, когда он предается ярости, и часами,
посвященными коварству, должны же быть у него часы упадка духа, когда
человеческие чувства обретают свои права и исторгают у него слезы сожаления
и тоски. Мы вернем его, я надеюсь! Справедливость и доброта найдут трещину
в его броне. В момент, когда он тебя проклинал, я видела, как он
заколебался и еле удержал слезы. Его отец... твой отец, Микеле!.. способен
был чувствовать глубоко и пылко даже в дни самых мрачных безумств. Я
видела, как он рыдал у моих ног, а перед этим он чуть не задушил меня,
препятствуя мне кричать. Позднее я видела, как он каялся перед алтарем во
время венчания, и, несмотря на всю ненависть и ужас, которые он всегда
внушал мне, я тоже каялась в час его смерти, зачем не простила его раньше.
Я содрогаюсь, вспоминая его, но никогда я не решалась предать проклятию его
память. А с тех пор как я снова обрела тебя - о возлюбленный сын, - я
старалась оправдать его в своих собственных глазах, чтобынебыть
вынужденной осуждать его перед тобой. Так не стыдись же носить имя
человека, который причинил горе лишь мне и который много сделал для своей
родины. Но к тому, кто воспитал тебя, сыном кого ты считал себя до этого
дня, сохрани ту же любовь, то же уважение, которое испытывал еще утром,
отдавая ему приданое Милы и уверяя, что тебе лучше оставаться у него в
подмастерьях всю жизнь, лишь бы не расставаться с ним!
- О Пьетранджело! Отец мой! - с жаркими слезами, переполнявшими его
грудь, воскликнул Микеле. - Ничто не изменится между нами! И в день, когда
мое сердце перестанет биться сыновьей любовью к тебе, - в тот день
оборвется, наверное, моя жизнь!
XLV
ВОСПОМИНАНИЯ
Агата совсем выбилась из сил и чувствовала себя разбитой после всех
перенесенных ею волнений. Она была хрупкого здоровья, хоть и сильна душою.
Микеле испугался, заметив, как она побледнела, как ослабел ее голос. Его
переполняла нежная, разрывающая ему сердце заботливость, пришедшая вместе с
новым чувством. Он почти не знал любви, какую может внушить мать. Жена
Пьетранджело была, разумеется, добра к нему, но он потерял ее в самом
раннем возрасте, и в его памяти остался только образ крепкой женщины,
хорошей, но вспыльчивой, преданной заботам о своих малышах, но с резким
голосом и тяжелой рукой. Как отличалось от нее это поэтическое существо
пленительной красоты с изысканной душою, как отличалась от нее Агата,
которая была для Микеле идеалом художника и которую он обожал как мать!
Он упросил ее лечь в постель и попытаться отдохнуть часок.
- Я останусь подле вас, - говорил он, - буду бодрствовать у вашего
изголовья, для меня счастье глядеть на вас, и когда вы откроете глаза, вы
найдете меня на месте.
- А ты? - возражала она. - Уже третью ночь ты проводишь почти без сна.
Ах, как я страдаю за тебя, за ту жизнь, что мы с тобой ведем последние дни!
- Не беспокойтесь обо мне, дорогая матушка, - отвечал юноша, покрывая
поцелуями ее руки, - все эти три дня я хорошо спал по утрам, а сейчас я так
счастлив, несмотря на все пережитое нами, что, кажется, мне никогда и не
уснуть. Раньше я желал заснуть, чтобы снова увидетьвасвсвоих
сновидениях, теперь, когда сновидения стали явью, я боюсь во сне расстаться
с действительностью. Это вам, моей матери, надо отдохнуть. Ах, как сладко
это звучит - "моя мать"!
- Мне так же не хочется спать, как и тебе, - сказала она, - я хотела
бы ни на миг не расставаться с тобой. Я теперь из-за Пиччинино так дрожу за
твою жизнь, что будь что будет - оставайся со мной до рассвета. Раз ты
этого хочешь, я лягу. Садись в кресло, дай руку, и если у меня не станет
сил говорить, по крайней мере я буду слушать тебя - нам нужно так много
сказать друг другу! Я хочу знать твою жизнь - с первого дня, как ты помнишь
себя, и до сегодня.
Так провели они два часа, пролетевших для них, словно две минуты.
Микеле и в самом деле рассказал ей свою жизнь, не скрыв даже своих недавних
переживаний - в том восторженном влечении, которое он испытывал к матери,
еще не зная ее, не было теперь ничего, что не могло быть пересказано
словами, достойными святости их новых отношений. Слова же, которые он
говорил про себя когда-то, теперь изменили смысл, и все те, что могли быть
нечестивыми, стерлись, как невнятные речи, которые мы бормочем в жару и от
которых не остается и следа, едва к нам возвращается рассудок и здоровье.
Да, впрочем, за исключением иных тщеславных порывов, Микеле никогда не
мечтал о том, из-за чего ему следовало бы краснеть теперь перед самим
собой. Он думал, что любим, и нисколько не ошибся!Пылкаялюбовь
переполняла его, но он чувствовал, что любит Агату, ставшую ему матерью, с
не меньшим жаром и признательностью и даже не менее ревниво, чем любил час
назад. Теперь ему стало понятно, почему он не мог видеть ее без того, чтобы
душа его неодолимо не стремилась к ней, всегда с живейшим сочувствием, с
чувством тайной гордости ею, которая перекликалась с его собственной. Он
вспоминал, как, увидев ее впервые, он подумал, что когда-то уже видел ее. И
когда Микеле попросил у нее объяснения этого чуда, она сказала:
- Посмотрись в зеркало, и ты поймешь, что в моих чертах ты увидел свои
собственныйобраз.Этосходство,котороевсегдалюбилотмечать
Пьетранджело, наполняло меня гордостью и в то же время заставляло трепетать
за тебя. К счастью, оно никому не бросилось в глаза, разве что кардиналу,
который велел остановить носилки, чтобы разглядеть тебя, в день твоего
прибытия, когда ты, словно направляемый невидимой рукой, пришел ко входу во
дворец твоих предков. Мой дядя в свое время был самым подозрительным, самым
проницательным и хитрым врагом и деспотом. Если бы он тебя увидел до того,
как его разбил паралич, он, конечно, узнал бы тебя и, не задав ни единого
вопроса, велел бросить в тюрьму, а потом отправить в изгнание... Быть
может, велел бы убить тебя! Как он ни ослабел за последние десять дней, он
уставился на тебя (что и пробудило подозрения Нинфо), и его память
прояснилась настолько, что он пожелал справиться о твоем возрасте. Кто
знает, к какому роковому открытию это могло привести его, еслибы
провидение не подсказалотебеназватьдвадцатьодингодвместо
восемнадцати!
- Мне восемнадцать, - сказал Микеле, - а вам, матушка? Вы мне кажетесь
моложе меня.
- Мне тридцать два, - ответила Агата, - разве ты не знаешь?
- Нет, не знаю! Мне могли бы сказать, что вы моя сестра, и, поглядев
на вас, я поверил бы. О, какое счастье, что вы так еще молоды и прекрасны!
Вы проживете столько же, сколько я, правда? Я не испытаю несчастья потерять
вас! Потерять вас! Ах, теперь, когда моя жизнь слилась с вашей, смерть мне
страшна, я не хотел бы умереть ни прежде вас, ни после!.. Но разве мы
впервые вместе? Я роюсь в смутных воспоминаниях раннего детства с надеждой
поймать хоть что-нибудь связанное с вами...
- Мой бедный мальчик, - сказала княжна, - я даже не видела тебя до
того дня, когда, заглянув через верхнее окошко в галерею, где ты спал, не
могла удержать крика любви и горькой радости, который тебя разбудил. Три
месяца тому назад я еще не знала о твоем существовании. Я думала, ты умер в
тот же день, когда родился. Иначе неужели ты думаешь, что, переодевшись в
чужое платье, я не бросилась бы к тебе в Рим, чтобы обнять тебя и избавить
от опасностей одинокой жизни? В день, когда Пьетранджело рассказал мне, как
он спас тебя, отняв у злодейки повитухи, которая, по приказу моих родных,
собиралась снести тебя в приют, как он бежал с тобой на чужбину, как
воспитывал тебя, словно родного сына, в тот день я собралась ехать в Рим. Я
бы так и сделала, если бы не осмотрительный фра Анджело, который убедил
меня, что твоя жизнь будет в опасности, пока жив кардинал, и что лучше тебе
дождаться его смерти, чем нам всем вызвать подозрения и подвергаться
розыску. Ах, сыночек, как я настрадалась, живя столько лет с теми ужасными
воспоминаниями моей юности! Опозоренная еще девочкой, гонимая, все время
под замком, преследуемая собственной семьей за то, что никак не желала
открыть имя человека, с которым согласилась обвенчатьсяприпервых
признаках беременности, разлученная со своим ребенком, осыпаемая бранью за
слезы, которые вызвало у меня известие о его ложной смерти, и угрозами
загубить его на моих глазах, когда я осмеливалась высказывать надежду, что
то был обман, - так в слезах, в страхе и трепете провела я лучшие годы
своей жизни.
Ты появился на свет, Микеле, в этой комнате, на этом самом месте.
Тогда это было что-то вроде необитаемого чердака, где давно никто не жил и
который превратили в тюрьму, чтобы скрыть от людей мой позор. Никто не
знал, что со мной случилось. Мне самой этого не рассказать, я едва понимала
происшедшее, так была молода и так чисто было моевоображение.Я
предчувствовала, что правдивый рассказ навлечет новые бедствия на дитя, что
я носила под сердцем, и на его отца. Моя воспитательница умерла на другой
день после несчастья и не успела или не захотела сказать ни слова. Никто не
мог вырвать у меня тайны даже во время родовых мук. И когда мой отец и
дядя, как безжалостные инквизиторы, стояли над моим ложем и угрожали мне
смертью, если я не признаюсь в моем, как они называли, грехе, я отвечала им
одно: я невинна перед богом, и ему одному судить или простить виновника.
Открыли ли они позже, что я была женою Кастро-Реале, - этого я никогда
не узнала; никогда не произносили при мне его имя; никогда мне не задавали
вопросов о нем. Убили ли они его и помогал ли им аббат Нинфо заманить его в
засаду, как считает Кармело, - этого я тоже не знаю, но, к сожалению, не
могу считать их неспособными на такое дело.
Знаю только, что по смерти Дестаторе, когда я еще не совсем оправилась
после родов, они хотели заставить меня выйти замуж. До этого они в качестве
вечного наказания изображали мне невозможность для меня брака. И вот меня
извлекли из моей темницы, где так тщательно стерегли, что за стены ее ничто
не выходило, и в округе считали, будто я живу в монастыре в Палермо. Я была
богата, красива и знатна. Много раз мне делали предложения. Я с ужасом
отвергала самую мысль обмануть честного человека или признаться в истине
человеку достаточно подлому, чтобы он захотел взять меня за мое богатство.
Мое сопротивление бесило отца. Он притворился, будто отправляет меня в
Палермо, а на самом деле ночью перевел меня в эту комнату и держал здесь
взаперти целый год.
Это была ужасная тюрьма; духота стояла, как в венецианских пьомби, так
как солнечные лучи отвесно падали на узкую железную террасу, служившую
временной кровлей для этого так и недостроенного этажа. Я мучилась жаждой,
меня терзали москиты, заброшенность, одиночество, мне не хватало воздуха и
движения, столь потребных в юности. И все же я не умерла и ничем не
заболела - так велика была во мне сила жизни. Отец никому не доверял
обязанности стеречь меня, опасаясь, как бы слуги из жалости не постарались
смягчить моих страданий; он сам приносил мне пищу, а когда политические
интриги иной раз по целым дням задерживали его в городе - я подвергалась
мукам голода. Но я выработала в себе стоическую твердость и не унижалась до
жалоб. Я почерпнула известное мужество и многое уяснила себе в этом
испытании в вовсе не сетую на бога, что он послал мне его. Понятие долга и
чувство справедливости - великие блага, и за них никогда не платишь слишком
дорого!
Так, полулежа в постели, слабым, понемногу крепнувшим голосом говорила
Агата; потом, приподнявшись на локте и откинув длинные черные волосы, она
обвела рукой богато убранные покои, где они находились, и сказала сыну:
- Пусть богатство и знатность твоего рода никогда не вскружат тебе
головы, Микеле! Дорого я заплатила за эти преимущества: здесь, в этой самой
комнате, где нам обоим так уютно сегодня, я проводила в ужасном одиночестве
долгие часы без сна на простом ложе, снедаемая лихорадкой, и вопрошала
бога, зачем он не назначил мне родиться в пещере козьего пастуха или в
лодке пирата. Я тосковала о свободе, и последний нищий казался мне
счастливее меня.
Будь я бедна, будь я низкого звания, мои родные пожалели бы меня и
постарались утешить в моем несчастье, но именитые князья Пальмароза считали
позором и преступлением, если дочь не соглашается лгать и отказывается
обманом восстанавливать честь семьи. У меня в моей тюрьме не было книг, мне
дали самое поверхностное образование, и я не понимала, за что я подвергаюсь
таким преследованиям. Но во время своего долгого и мучительного бездействия
я начала размышлять и собственным умом постигла тщету человеческой гордыни.
Мое нравственное существо, так сказать, изменилось, и все утехи, и всякая
корысть, потребные человеческой суетности, после моих лишений предстали мне
в настоящем свете.
Но зачем говорить о лишениях, а не о том, что я приобрела? Что значат
эти два мучительных года, если их ценой я узнала благодетельную силу
правды? Когда я вернулась к свободе и к жизни, когда почувствовала, как
легко ко мне возвращаются силы юности, я поняла, что у меня есть время и
средства, чтобы обратить на пользу новые взгляды, к которым я пришла, я
испытала великое успокоение и вступила на путь уже вошедшего в привычку
стойкого самоотречения.
Я навсегда отказалась от любви и супружества. Даже мысль о любовных
радостях была мне отвратительна, а что до потребностей сердца - их я
удовлетворяла иначе, они переросли во мне пределы эгоистических страстей. В
годы страданий во мне зародилась одна истинная страсть; целью ее было не
наслаждение, не торжество одной личности, благодаря богатству и высокому
положению избавленной от общечеловеческих бедствий. Эта страсть, снедавшая
меня, можно сказать, с лихорадочной силой, была жажда борьбы на стороне
слабых против угнетателей и стремление принести столько добра и помощи,
сколько мой род посеял горести и ужаса. Меня воспитывали в духе почитания и
трепета перед королевским двором, в духе недоверия и ненависти к моим
бедным соотечественникам. Не случись со мной моего несчастья, я, быть
может, тоже следовала бы этим обычаям и этим примерам чудовищного бездушия.
При моем беспечном нраве, свойственном женщинам этой страны, я в своих
понятиях, вероятно, и не поднялась бы выше взглядов моей семьи. Ведь мои
родные не принадлежали к тем, кто подвергался преследованиям и кому
изгнание и нищета вдохнули в душу ненависть к иностранному игу и любовь к
родине. На моих близких, пылко преданных официальным властям, постоянно
сыпались всякие блага, и то новое процветание, которое принесет нам
наследство кардинала, будет постыдным исключением среди разорения сотен
других знатных домов, рухнувших на моих глазах под тяжестью принудительных
поборов и проскрипций.
Став наконец хозяйкой своих поступков и своего состояния, я посвятила
мою жизнь помощи несчастным. Как женщине, мне не было дано заниматься
политикой, социальными науками или философией. Да и какому мужчине это
доступно под тяготеющим над нами игом? Все, что я могла делать, - это
приходить на помощь жертвам тирании, к какомубыклассуонини
принадлежали. Вскоре я увидела, что число их огромно и что моих доходов не
хватит на это, отказывай я себе даже в необходимом. Мое решение было
принято быстро. Я дала себе слово не выходить замуж. Ведь о твоем
существовании я не знала и считала, что я одна на свете. Я велела
произвести точный подсчет своего имущества, к чему наша знать прибегает
очень редко; по нерадивости богатые дворяне даже не посещаютсвоих
поместий, поскольку те обычно расположены внутри острова, и нога многих из
нас никогда не ступала по своим угодьям. Я взялась за дела и сама
ознакомилась со своими владениями. Сперва я разделила одну часть земли на
мелкие участки, чтобы по очень низкой цене, а чаще вовсе даром, раздать их
бедным жителям этих областей. Это ничему не помогло. Одним росчерком пера
не спасешь народ, опустившийся до последней черты рабства и нищеты. Я
-
,
,
.
-
,
1
,
-
,
,
2
.
,
,
,
3
?
,
4
,
,
,
5
,
.
,
,
6
,
!
,
,
7
,
!
.
.
8
-
,
,
,
-
,
-
9
,
!
,
,
10
,
-
11
!
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
.
23
-
,
,
24
,
.
25
,
,
,
-
26
.
,
,
27
,
28
,
.
29
,
.
30
-
?
?
-
.
-
31
?
!
.
32
-
!
-
.
-
33
,
,
.
34
.
,
.
35
,
,
,
36
.
37
-
?
,
?
38
?
?
?
,
39
!
,
40
,
!
41
-
,
,
42
,
,
43
,
,
.
,
44
,
,
,
45
,
!
46
-
?
-
.
-
,
47
,
,
.
,
48
-
-
!
,
49
!
.
,
50
,
!
,
51
,
.
52
-
,
,
-
,
-
53
,
.
,
54
,
.
,
!
55
,
.
56
,
57
.
58
-
,
,
,
,
-
,
-
59
,
-
.
!
,
60
.
,
?
61
-
,
,
!
-
.
-
62
.
63
,
.
64
,
,
,
65
.
66
.
.
67
,
!
68
,
69
,
.
,
,
70
,
,
,
71
.
,
.
72
.
,
73
?
74
.
75
"
,
!
-
.
-
76
.
,
77
"
.
78
.
,
79
.
,
80
,
.
81
,
82
,
,
.
83
"
,
,
-
.
-
84
-
.
,
,
85
.
.
,
86
-
!
,
,
87
,
,
,
,
88
,
-
89
.
,
!
,
90
!
,
!
91
,
!
92
,
.
,
,
93
!
94
,
!
.
.
"
95
,
,
-
96
.
97
,
,
,
98
.
,
99
.
100
.
?
101
102
?
,
103
,
"
"
,
104
,
105
.
,
106
,
.
107
?
108
,
?
,
109
,
110
?
?
111
.
,
112
?
,
113
,
?
114
.
115
,
,
116
,
.
117
?
118
,
,
119
,
,
.
120
,
,
121
.
122
,
,
,
123
,
.
,
124
,
.
,
125
.
,
126
,
,
-
.
127
!
,
128
,
?
129
,
,
130
,
,
131
.
,
.
132
,
.
.
133
.
134
,
,
135
,
.
?
136
,
137
,
.
,
138
,
.
139
,
?
,
,
140
.
141
?
.
,
142
,
.
143
,
.
144
,
.
145
.
,
.
146
,
,
.
147
,
,
.
148
?
,
,
.
149
?
?
,
150
,
.
151
,
,
,
152
,
,
.
153
,
,
154
,
,
,
.
155
,
156
,
.
157
-
,
-
158
,
-
-
.
159
.
.
160
.
-
.
161
?
,
,
162
?
163
"
,
-
,
,
164
.
-
,
,
165
,
,
,
166
,
"
.
167
,
,
168
,
169
.
170
.
171
;
,
,
,
.
172
,
173
,
.
174
,
,
.
175
;
;
176
,
,
177
.
178
179
,
-
.
180
,
.
181
,
,
,
182
,
,
,
,
183
,
-
,
184
,
.
185
,
186
.
,
,
187
,
,
188
;
189
,
,
,
.
190
,
,
191
,
,
.
,
,
192
,
.
,
193
,
,
194
,
195
,
.
196
,
197
,
,
:
198
-
,
?
199
,
,
200
,
.
201
,
202
.
,
203
,
,
204
,
,
205
.
206
,
207
:
208
-
,
,
,
,
-
209
.
210
,
,
.
211
,
212
.
,
,
213
,
.
214
-
,
-
,
215
,
-
,
216
.
217
.
,
218
,
.
219
,
,
220
.
,
221
,
.
,
222
,
.
,
,
223
,
,
224
.
225
,
-
,
,
226
.
227
,
.
228
-
?
,
!
-
229
,
,
230
.
231
,
232
.
233
.
234
-
,
-
,
-
,
235
-
.
,
-
236
,
237
,
-
,
-
238
,
,
239
.
.
.
,
-
,
240
,
-
241
.
.
.
,
-
,
242
,
243
,
-
-
,
244
,
:
"
,
245
!
"
246
,
,
247
,
.
248
,
,
249
,
,
250
251
.
252
,
253
.
254
-
,
,
-
-
255
,
-
,
256
.
,
,
257
,
,
258
,
,
259
,
,
.
,
260
,
,
261
,
,
262
-
-
.
263
-
,
-
,
264
265
.
-
,
,
-
,
266
,
-
267
,
268
?
,
269
270
?
,
271
,
,
,
272
,
273
.
,
274
,
,
,
275
.
,
276
.
,
277
,
,
278
.
279
,
.
280
,
,
,
281
.
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
-
,
-
,
293
,
-
.
,
,
294
.
,
295
.
,
296
.
,
297
,
.
298
-
,
-
,
299
,
-
,
300
,
,
301
,
,
,
302
.
,
,
303
.
304
.
,
,
,
305
,
.
,
306
307
.
308
,
309
.
310
;
.
,
,
311
312
.
-
313
?
,
314
,
315
,
.
316
,
317
.
318
-
,
-
,
-
319
,
,
.
320
,
321
,
,
322
,
.
323
-
,
,
-
,
324
.
-
,
,
,
?
325
?
326
-
,
-
,
327
,
-
328
,
,
329
,
,
330
.
331
,
,
,
332
,
,
333
.
334
.
,
335
,
-
336
.
,
,
337
,
?
338
339
,
,
340
,
341
,
342
.
,
343
,
.
344
345
.
-
,
-
,
.
346
.
,
347
,
348
,
349
.
350
-
351
,
,
.
,
352
,
,
353
,
354
.
355
"
,
-
,
,
-
356
,
!
"
357
,
,
:
358
-
.
,
,
359
.
.
360
,
.
,
361
,
,
,
.
,
362
,
,
363
.
,
,
-
364
.
.
.
365
,
,
366
,
,
367
?
368
,
369
,
.
370
,
,
371
.
,
,
372
;
,
373
.
,
,
,
374
,
375
,
376
.
377
,
,
,
378
,
,
,
379
380
,
.
381
.
-
382
,
,
,
383
.
!
384
,
,
!
385
,
-
386
.
-
,
387
,
388
:
389
-
,
,
,
.
390
,
,
,
391
,
.
392
393
,
.
394
-
,
,
-
395
,
-
.
,
396
,
397
.
398
-
,
,
.
.
399
,
400
,
,
401
.
,
402
,
-
?
403
.
404
,
,
,
405
,
.
406
-
,
-
,
,
-
407
,
;
,
408
,
,
,
,
409
.
,
410
,
411
,
.
412
,
413
,
414
,
.
415
-
,
-
,
-
416
.
,
.
417
,
418
.
,
419
,
,
,
420
,
.
421
,
,
,
422
.
,
,
423
,
!
424
,
,
,
425
,
,
.
426
-
,
-
,
,
427
,
428
.
-
,
429
,
-
,
430
,
,
.
,
,
431
,
,
.
432
,
,
,
433
.
434
-
?
-
.
-
!
435
,
,
,
,
!
436
-
,
-
,
-
437
,
438
,
-
.
439
,
,
.
440
,
-
;
,
441
.
442
-
,
-
,
443
.
-
,
,
,
!
444
,
,
,
,
445
!
,
,
,
446
,
,
447
,
.
,
448
,
,
449
,
,
,
450
.
,
451
;
,
,
452
,
.
,
,
453
.
454
,
,
.
455
,
,
,
456
.
,
457
,
458
,
!
!
,
459
,
,
,
,
460
.
,
461
,
,
462
,
-
.
463
-
,
464
,
,
,
465
,
,
466
!
,
,
,
467
!
468
-
,
-
,
-
469
,
,
,
470
,
.
.
.
471
-
!
-
,
472
,
,
473
.
-
474
,
,
475
"
"
.
476
,
?
,
477
,
.
,
478
,
,
;
479
.
,
480
!
,
481
,
.
482
,
,
,
,
483
,
.
,
484
,
,
,
,
485
,
486
.
,
487
.
"
"
-
"
"
.
488
,
,
489
,
490
,
,
,
491
.
,
!
,
492
,
493
,
,
,
494
,
,
,
,
495
,
-
,
-
.
496
.
-
,
497
,
,
.
.
.
.
498
-
,
,
499
,
.
,
,
500
!
,
,
,
501
.
,
502
,
503
.
.
,
504
,
-
,
505
!
,
506
,
,
,
,
507
!
,
508
,
,
!
509
.
,
510
,
,
511
.
512
-
,
,
-
,
-
,
513
!
514
.
515
.
,
,
516
,
,
.
517
,
,
,
-
518
.
519
,
,
520
!
,
,
,
521
,
.
522
,
,
523
.
524
525
526
527
528
529
530
531
532
,
533
,
.
,
534
,
.
535
,
,
536
,
.
537
,
,
,
538
:
539
-
,
.
,
540
:
"
541
,
,
"
.
542
;
543
,
.
544
,
,
!
545
,
,
.
546
,
547
.
,
,
548
,
549
,
.
550
-
,
?
-
.
-
551
,
.
?
.
552
?
,
553
,
!
554
-
!
-
,
,
555
.
-
556
,
.
:
557
?
558
-
?
.
.
-
,
.
559
-
?
-
,
.
-
560
,
561
.
,
,
562
,
,
563
.
!
,
564
.
565
-
,
!
-
.
-
566
,
,
,
567
.
568
?
569
-
,
,
-
,
.
-
570
,
,
571
.
-
,
:
572
,
,
573
,
,
574
.
,
575
,
,
.
576
-
,
,
577
,
,
578
,
!
579
-
,
-
,
-
580
,
,
581
.
582
-
?
-
,
583
.
-
,
!
584
.
585
-
,
!
!
586
,
587
-
,
.
588
-
-
.
,
589
-
.
590
-
,
?
-
,
591
,
.
592
-
,
-
,
593
.
-
,
,
,
594
-
.
595
.
596
,
,
597
,
,
,
598
.
,
,
599
:
600
-
,
601
:
,
,
.
,
602
!
,
603
!
,
,
604
,
605
.
606
,
607
,
:
,
608
.
,
609
.
610
-
,
-
,
-
.
611
.
.
612
.
,
613
.
,
,
,
614
.
615
,
.
,
,
616
,
-
.
617
,
.
,
,
618
,
,
619
.
,
620
-
,
,
?
-
621
?
-
,
,
622
?
-
,
,
623
624
!
-
,
,
625
,
626
!
-
,
,
,
627
,
628
,
-
?
,
629
?
,
.
,
-
630
,
-
,
,
631
,
-
,
632
,
,
633
?
-
,
634
!
,
,
635
,
,
,
,
636
,
.
,
,
.
637
,
!
,
638
.
,
639
,
-
640
,
!
,
,
,
!
641
,
-
,
,
642
.
.
.
643
,
,
-
!
,
644
-
.
645
,
,
646
!
,
647
.
,
648
,
,
,
649
.
,
,
,
650
!
651
-
!
-
.
-
652
,
?
653
-
"
,
-
.
.
.
"
-
654
-
.
655
-
,
-
656
,
,
-
657
,
,
,
658
,
.
,
,
659
,
,
660
.
,
,
661
,
662
.
,
,
,
663
.
,
664
,
.
,
665
,
,
666
,
!
-
667
,
,
,
,
668
.
669
-
!
-
,
670
.
-
671
?
,
,
672
!
,
,
!
673
,
674
!
,
,
-
675
?
,
676
,
,
-
!
-
677
,
,
678
.
679
-
?
-
.
-
680
,
:
,
681
,
,
.
,
682
.
683
,
,
-
,
684
.
,
-
,
685
,
,
.
686
,
,
687
.
,
,
688
,
,
689
:
"
,
,
,
690
?
"
691
-
,
!
-
,
,
-
692
,
,
693
,
,
.
694
-
,
,
-
,
695
.
-
696
,
,
,
.
697
,
.
698
,
-
!
-
,
699
!
,
,
,
700
.
,
,
701
,
,
702
,
703
,
,
704
,
:
"
?
"
705
"
?
"
-
!
!
706
-
,
.
.
.
.
707
-
-
,
!
,
708
,
.
709
-
,
,
710
.
,
711
,
!
712
,
,
,
713
,
-
,
714
.
-
,
.
715
.
!
716
,
717
!
,
,
718
.
719
,
,
,
720
,
.
,
,
721
.
,
722
.
,
723
,
.
724
.
,
725
-
?
,
!
.
726
-
!
727
-
,
-
,
-
,
728
,
-
,
,
729
,
,
730
731
,
732
,
,
-
733
,
.
-
734
,
:
735
.
736
,
,
737
,
,
,
738
,
,
,
739
,
,
740
,
-
741
.
.
742
-
!
-
,
.
-
743
,
744
!
,
,
745
,
.
,
746
,
,
!
747
-
,
,
-
,
748
,
-
,
749
,
.
750
,
,
751
.
,
:
752
,
.
753
,
-
,
754
.
755
,
,
,
756
,
,
.
757
.
,
758
,
,
759
,
,
-
760
,
-
,
,
761
.
,
,
,
762
.
,
,
,
763
,
,
764
765
.
,
!
766
.
,
,
,
767
.
.
.
.
,
!
.
.
768
.
769
,
,
,
770
.
,
771
,
,
,
772
,
,
.
773
,
,
774
.
-
,
-
775
,
776
.
777
,
778
.
,
,
779
,
,
,
,
780
,
781
,
!
782
-
!
!
-
,
783
,
.
-
!
,
784
,
-
785
,
,
!
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
.
,
.
798
,
,
,
.
799
,
,
800
.
,
.
801
,
,
,
802
,
,
803
,
,
,
804
.
805
,
,
806
!
807
.
808
-
,
-
,
-
809
,
,
,
810
.
811
-
?
-
.
-
.
812
,
,
,
!
813
-
,
,
-
,
814
,
-
,
815
,
,
,
,
816
.
,
817
,
,
,
818
.
,
,
.
,
819
-
"
"
!
820
-
,
,
-
,
-
821
.
-
822
,
-
.
823
,
.
,
,
824
,
-
825
!
-
,
826
,
.
827
,
,
.
828
,
829
-
,
,
830
,
,
831
,
.
,
832
-
,
,
,
833
,
,
,
834
,
.
835
,
,
,
836
,
-
837
.
,
,
!
838
,
,
,
,
839
,
840
.
,
,
841
,
,
842
,
.
843
,
,
,
,
-
.
844
,
:
845
-
,
,
846
.
,
847
,
848
.
,
,
,
849
,
,
850
,
,
,
851
.
,
852
.
,
853
,
,
,
,
854
,
,
.
.
.
855
,
!
,
856
(
)
,
857
,
.
858
,
,
859
860
!
861
-
,
-
,
-
,
?
862
.
863
-
,
-
,
-
?
864
-
,
!
,
,
,
865
,
.
,
,
!
866
,
,
?
867
!
!
,
,
,
868
,
,
!
.
.
869
?
870
-
.
.
.
871
-
,
-
,
-
872
,
,
,
,
873
,
.
874
.
,
875
,
.
,
,
876
,
,
877
?
,
,
878
,
,
,
,
879
,
,
880
,
,
.
881
,
,
882
,
,
,
883
,
884
.
,
,
,
885
!
,
,
886
,
,
887
,
888
,
,
889
,
,
890
,
,
891
,
-
,
892
.
893
,
,
,
.
894
-
,
895
,
.
896
,
.
,
897
,
.
898
,
,
899
,
.
900
.
901
.
902
,
,
903
,
,
,
,
904
:
,
.
905
,
-
,
-
906
;
;
907
.
908
,
,
-
,
,
,
909
.
910
,
,
911
,
.
912
.
913
,
,
914
,
,
.
915
,
.
.
916
917
,
.
918
.
,
919
,
920
.
921
;
,
,
922
,
923
.
,
924
,
,
,
925
,
.
926
-
.
927
,
,
928
;
,
929
-
930
.
931
.
932
,
.
933
-
,
934
!
935
,
,
,
936
;
,
,
937
,
,
:
938
-
939
,
!
:
,
940
,
,
941
,
,
942
,
943
.
,
944
.
945
,
,
946
,
947
,
948
.
,
949
,
,
950
.
951
.
952
,
,
,
,
953
,
,
954
.
955
,
,
?
956
,
957
?
,
,
958
,
,
959
,
,
,
960
961
.
962
.
963
,
-
964
,
.
965
;
966
,
,
967
.
,
968
,
,
,
969
,
970
.
971
,
972
.
,
,
973
,
.
974
,
,
975
,
,
.
976
,
977
978
.
,
,
979
,
,
980
,
981
,
982
.
983
,
984
.
,
985
,
.
986
?
,
,
-
987
,
988
.
,
989
,
.
990
.
.
991
,
.
992
,
993
;
994
,
,
995
.
996
.
997
,
,
,
998
.
.
999
,
.
1000