несостоятельным должником, умерла от стыда и горя.
- Подобный позор для меня еще страшнее, чем для нашей матушки. Я
женюсь.
- На деньгах? Вы прекрасно знаете, что для матушки, для меня и для вас
тоже это будет горьким испытанием.
- Тогда я подыщу себе должность.
- Это еще хуже.
- Но страшнее вашего разорения ничего и придумать нельзя.
- Вы меня не разорите.
- Могу я хотя бы знать сумму?
- Совершенно ни к чему. Я вполне удовлетворен вашим словом, что у вас
сейчас нет долгов, неизвестных нотариусу, который ведает делами. Я просил
вас только проглядеть некоторые бумаги, чтобы удостовериться, не вкралась
ли в них ненароком ошибка.
Вы подтвердили их законность. Этого достаточно, остальное вас не
касается.
Герцог гневно скомкал бумаги и зашагал большими шагами по комнате, не
находя слов, чтобы выразить свое отчаяние. Потом он закурил сигару, отложил
ее в сторону и, сильно побледнев, бросился в кресло.
Маркиз понимал, как была уязвлена его гордыня, а может быть, и
совесть.
- Успокойтесь, - сказал он. - Я сочувствую вашему горю, но полагаю,
что оно послужит вам добрым уроком на будущее. Не думайте об услуге,
которую я оказываю скорее матушке, чем вам, но помните, что отныне остаток
состояния принадлежит ей. Думайте о том, что нам, может, посчастливится
продлить ее жизнь на долгие годы и что нельзя ей причинять страдания.
Прощайте. Встретимся через час, чтобы уладить все мелочи.
- Да, да, оставьте меня сейчас одного, - сказал герцог. - Вы сами
видите - я не в силах продолжать разговор.
Едва маркиз удалился, как герцог вызвал лакея, велел никого не
принимать и в глубоком волнении принялся шагать из угла в угол. В этот час
он пережил неотвратимый и мучительный перелом. Он не раз попадал в беду, но
никогда еще так остро не ощущал своей вины и так в ней не раскаивался.
Прежде он действительно проматывал свое состояние жадно и беспечна,
так как знал, что губит одного себя. Герцог, так сказать, злоупотреблял
наследным правом. Потом, не вполне ведая, что творит, он принялся и за
материнские деньги, прокутил их и уже даже не терзался унизительной мыслью
о том, что обязанность поддерживать мать целиком возложена им на плечи
маркиза. Заметим, что герцогские безумства были отчасти извинительны. Он
былнепростительноизбалован.Матьвсегдавыказывалаемуявное
предпочтение, да и природа явно благоволила герцогу: он был выше ростом,
намного красивее, сильнее, представительней и, вероятно, жизнеспособней
брата; ласковый и общительный, он с детства казался всем гораздо одареннее
и приятнее маркиза.
Тот же, болезненный и замкнутый сколыбели,отличалсятолько
пристрастием к наукам, но то, что составило бы неоспоримое достоинство у
простолюдина, выглядело у аристократа странной причудой. Любомудрие в нем
подавляли, а не поощряли, и именно поэтому оно превратилось в подлинную
страсть, страсть всепоглощающую и предосудительную в чужих глазах, которая
породила в его молодой душе тонкую восприимчивость и жажду к учению тем
более пылкую, что она таилась под спудом. Маркиз намного превосходил брата
сердечной теплотой, но слыл человеком холодным, а герцога, который не любил
никого, но всегда был учтив и общителен, почитали пламенной натурой.
Этот бурный и обманчивый темперамент герцог унаследовал от отца, а его
живость в юности тревожила маркизу. Читателю известно, что после смерти
второго мужа она пребывала в полубезумном состоянии и боялась приближаться
к своим детям. Но как только материнские чувства возобладали над душевным
расстройством, маркиза сразу заключила в объятиясынавозлюбленного
супруга. Мальчик, удивленный и даже напуганный порывистыми ласками, от
которых успел отвыкнуть, принялся плакать, сам не зная почему. Эти его
слезы явились, вероятно, смутным ибессознательнымукоромребенка,
брошенного на произвол судьбы. Герцог, будучи старше брата на три года и по
природе менее вдумчивый, ничего не заметил. Он охотно отвечал поцелуями на
поцелуи матери, и бедная женщина решила, что это чадо и унаследовало ее
сердце, тогда как маркиз пошел в деда с отцовской стороны, старого ученого
маньяка. Словом, она втайне стала предпочитать герцога, но, обладая добрым
запасом христианской справедливости, особенно его не баловала, зато чаще
ласкала, думая, что только он может оценить эти знаки материнской любви.
Урбен (маркиз) чувствовал это предпочтение и мучился, хотя никогда не
жаловался. В душе он, возможно, уже осуждал поведение брата, но не желал
оспаривать первенство по столь несерьезному поводу.
Со временем маркиза поняла свою ошибку, поняла, что о чувствах судят
не по словам, а по поступкам; однако привычка во всем потакать своему
блудному чаду укоренилась, а к ней скоро прибавилась материнская жалость к
беспечному повесе, который благодаря своим безумствам шел к неминуемой
катастрофе. Но не развращенность души была причиной герцогских безумств.
Поначалу тщеславие, потом опьянение молодостью, наконец торжество безволия
и тирания порока - вот в нескольких словах история этого человека,
любезного, но не утонченного, доброго, но не великодушного, скептика, но не
безбожника. В описываемую нами пору вместо совести в его душе зияла
пустота, однако совесть его не умерла - она просто отсутствовала. Он еще
терзался раскаянием и угрызениями, боролся с собой, но они быстро исчезали
и возвращались реже, чем в юности, зато острота их,пожалуй,все
возрастала, и на сей раз внутренний разлад был так мучителен, что герцог не
раз хватался за пистолет, словно его подталкивал призрак самоубийства. Но,
вспомнив о матери, он отбросил оружие прочь, запер его и схватился за
голову, охваченный страхом, что вот сейчас сойдет с ума.
Деньги он презирал всегда,аматеринскаятеорияблагородного
бескорыстия лишь ускорила его скольжение по наклонной плоскости софизмов.
Тем не менее он понимал, что, разорив мать, злоупотребил своими правами, но
постарался забыть об этом, дав себе слово не запускать руку в наследство
брата, и все-таки промотал его значительную часть. Правда, действовал он
как-то бессознательно, а маркиз из деликатности не входил с ним в мелочные
расчеты и никогда не заговорил бы с герцогом об этом, если бы не считал
необходимым воззвать к его чести ради сохранения того, что еще не было
растрачено. Герцог, не чувствуя себя виновным в предумышленном эгоизме, с
полной искренностью осыпал Урбена градом упреков за то, что тот не
предупредил его раньше. Он наконец увидел, какая пропасть разверзлась перед
ним из-за его мотовства и беспечности. Герцог был смертельно унижен тем,
что поставил под угрозу будущее Урбена и что теперь принужден исправлять
свои ошибки, поступаясь строгими принципами, внушенными ему матерью и
воспитанием.
Однако этот его проступок был меньшим преступлением, нежели разорение
маркизы. Герцог же смотрел на это иначе. Ему всегда казалось,что
материнские деньги в равной мере принадлежат и ему, тогда как в расчетах с
братом самолюбие подсказывало ему понятия "твое" и "мое". Да оно и понятно.
Братья, столь различные меж собой, не питали друг к другу постыдной
неприязни, но и не чувствовали особого доверия и расположения. Жизнь одного
как бы постоянно перечеркивала жизнь другого, и Урбену стоило больших
душевных усилий, чтобы голос крови заговорил в нем голосом дружбы. Гаэтан и
не помышлял о подобной близости. Полностью полагаясь на свою пресловутую
незлобивость, он позволял себе насмехаться над строгими нравами маркиза.
Поэтому большую часть времени они обходились друг с другом так: один
деликатно сдерживал свое осуждение, другой непринужденно отпускал шпильки.
- Стало быть, дела улажены? - воскликнул герцог, завидя входящего
маркиза. - По вашему лицу вижу, что бумаги подписаны.
- Да, друг мой, - отвечал Урбен, - все улажено. Вамостается
двенадцать тысяч ливров ренты, которые я не позволил включить в погашение.
- Мне остается? - спросил Гаэтан, глядя маркизу прямо в глаза. - Не
нужно меня обманывать. У меня нет ни греша, а вы, уплатив мои долги,
назначили мне теперь пенсию.
- Хорошо, допустим, - ответил маркиз. - Надо же вам когда-нибудь
узнать, что вы не вольны распоряжаться капиталом.
Герцог, не зная, что предпринять, так стиснул руки, что хрустнули
пальцы, и погрузился в молчание. Маркиз, с трудом преодолевая привычную
сдержанность, сел подле Гаэтана и, коснувшись его сжатых рук, как бы
противившихся этому прикосновению, сказал:
- Друг мой, вы чересчур высокомерны со мной. Неужели, оказавшись на
моем месте, вы поступили бы иначе по отношению ко мне?
Герцог почувствовал, что сердце его дрогнуло, и разразился слезами.
- Нет, - воскликнул он, крепко сжимая руки маркиза, - я не сумел бы да
и не посмел бы так поступить, потому что мой удел - причинять зло, а
спасать чужие жизни - это счастье не для меня.
- Но вы хотя бы понимаете, что это счастье, - продолжал Урбен. -
Отныне считайте меня своим должником и верните мне дружбу, которая гибнет
от вашей уязвленной гордости.
- Урбен! - сказал герцог. - И ты еще говоришь о моей дружбе? Сейчас
самое время мне рассыпаться перед тобой в благодарностях, но я этого не
сделаю. Я никогда не надену лицемерной маски, никогда не паду так низко.
Знаешь ли ты, брат, что я всегда тебя недолюбливал?
- Да, знаю и объясняю это различием наших вкусов и душевного склада.
Но разве не пробил час нам полюбить друг друга?
- Но этот час ужасен! В этот час ты торжествуешь, а я унижен. Скажи
мне, что, не будь матушки, ты бросил бы меня на произвол судьбы! Да, ты
должен мне сказать честно, к тогда я прощу тебе твой поступок.
- Разве я тебе об этом не говорил?
- Скажи еще раз... Ты колеблешься? Стало быть, это вопрос чести.
- Да, если угодно, вопрос чести.
- И ты не требуешь теперь от меня большей любви, чем я питал к тебе
прежде?
- Я знаю, что такова моя участь, - грустно отозвался маркиз. - Я не
рожден быть любимым.
Эти слова окончательно покорили герцога, и он бросился в объятия
маркиза.
- О, прости меня! - воскликнул Гаэтан. - Ты лучше меня. Я уважаю тебя,
восхищаюсь тобой, почти благоговею. Теперь я знаю, что ты мой лучший друг.
Господи, что мне для тебя сделать? Может, ты любишь женщину и нужно убить
ее мужа? Или хочешь, я поеду в Китай за редким манускриптом в какую-нибудь
пагоду, рискуя попасть в колодки или подвергнуться другому, столь же
приятному испытанию?
- Ты, Гаэтан, только и думаешь, как со мной расквитаться. Люби меня
чуть больше и считай, что заплатил за все сторицей.
- Я люблю тебя от всего сердца, - отвечал герцог, обнимая брата. - Ты
видишь, я плачу как ребенок, но и ты уважай меня хоть немного. Я стану
лучше, ведь я еще молод, черт возьми. В тридцать шесть лет еще не все
потеряно. Правда, я уже порастратил себя, но я остепенюсь... Тем более что
ничего другого мне не остается. Все еще сложится прекрасно. Я поправлю
здоровье, помолодею. Летом поеду с тобой и матушкой в деревню, буду
рассказывать забавные истории, стану смешить вас... Ты только помоги мне в
этих планах, поддержи, не оставь, утешь! Ведь я зашел в тупик, и мне сейчас
очень плохо.
Маркиз сразу же заметил исчезновение пистолета, который еще час назад
лежал на столе, но не подал вида. По лицу брата он, впрочем, понял, какой
мучительный душевный перелом в нем только что произошел. Он знал, что силе
духа Гаэтана положены известные пределы.
- Одевайся, - сказал ему маркиз, - поедем завтракать. Поболтаем,
потешим себя химерами. Может быть, я и докажу тебе, что иногда человек
богатеет в тот день, когда утрачивает все.
V
Маркиз повез брата в Булонский лес, который в ту пору еще не был
великолепным английским садом, а всего лишь прелестной рощей, тенистой и
укромной. Стояли первые апрельские дни. Погода была превосходная, на
полянах синим ковром распускались фиалки, и стайки непоседливых синиц
щебетали кружа у распустившихся почек, а бабочки-лимонницы, эти вестницы
весенних погожих дней, робко порхали, словно трепетали на ветру едва
появившиеся, еще желтоватые листочки.
Обычно маркиз завтракал дома, но, говоря по правде, он не умел есть в
гастрономическом смысле этого слова. Он заказывал нехитрое кушанье, которое
поспешно проглатывал, не отрывая глаз от книги, лежащей возле тарелки.
Привычнаявоздержанностьмаркизаполностьюотвечалаего строгой
бережливости: ведь он не позволял себе никакихлакомств,дабына
материнском столе не переводились изысканные блюда.
Желая скрыть это от брата и боясь огорчить его скромностью своего
жилища, он пригласил герцога в ресторан и заказал прекрасный завтрак,
утешая себя тем, что купит на несколько книг меньше, а при случае, подобно
бедняку-ученому, прибегнет к услугам общественных библиотек. Эти мелкие
жертвы не удручали и не пугали маркиза; он даже не думал о слабом своем
здоровье, которое требовало житейского комфорта. Маркиз был счастлив тем,
что между ним и братом лед уже сломан и что отныне можно рассчитывать на
привязанность и доверие Гаэтана. Бледный, усталый и озабоченный герцог
постепенно приходил в себя, наслаждаясь весенним воздухом, который свободно
проникал в открытое окно. Завтрак поддержал его силы: герцог был натурой
здоровой, неспособной к воздержанию, - недаром его мать, любившая при
случае упомянуть о своем родстве с бывшим царствующим домом, не без
гордости говорила, что герцог унаследовал прекрасный аппетит от Бурбонов.
Через час герцог уже непринужденно болтал со своим братом и первый раз
в жизни был с ним таким любезным и беспечным, каким его знали в свете.
Вероятно, между братьями и раньше возникало робкое взаимопонимание, но они
никогда не давали ему хода и, уж конечно, не разговаривали откровенно.
Маркиз замыкался в себе из скромности, герцог - из равнодушия. Однако на
сей раз герцогу и вправду захотелось узнать человека, который спас его
честь и обеспечил будущее. Поэтому он расспрашивал брата с тем участием,
которое раньше за ним не водилось.
- Объясни, отчего ты счастлив, - спрашивал герцог. - А ведь ты
действительно счастлив. Во всяком случае, я никогда не слышал, чтобы ты
жаловался.
Ответ маркиза сильно удивил герцога.
- Во мне есть душевные силы только потому, что я предан матушке и
люблю науку, - сказал Урбен, - а счастья я никогда не знал и не узнаю.
Наверное, мне следовало бы об этом умолчать, так как я хочу тебе привить
вкус к тихой и уединенной жизни. Кривить душой в нашей беседе кажется мне
преступным, да я и не стану изображать ходячую добродетель, хоть ты меня в
этом и упрекал.
- Да, правда. Я признаю, что ошибался. Но отчего ты несчастен, друг
мой? Ты мне можешь это сказать?
- Сказать не могу, но довериться хочу. Я любил одну женщину.
- Ты? Любил? Когда же?
- Давно, и любил ее долго.
- Ты больше ее не любишь?
- Ее нет в живых.
- Она была замужем?
- Да, супруг ее здравствует и по сей день. Позволь мне не называть ее
имени.
- Оно не суть важно, но... ведь твое горе со временем пройдет?
- Не знаю. Покамест не проходит.
- И давно она умерла?
- Три года назад.
- Она тебя очень любила?
- Нет.
- Как нет?
- Она любила меня так, как любит женщина, которая не может и не хочет
порывать со своим мужем.
- Разве это причина? Такие преграды лишь разжигают страсть.
- И убивают ее. Эта женщина устала лгать и огрызаться, но не порывала
со мной, так как боялась огорчить меня. Я был постыдно малодушен, и она
умерла от горя и... по моей вине.
- Полно! Зачем ты мучаешь себя этими бреднями?
- Это не бредни. Горе мое безысходно, а ошибка непростительна. Рассуди
сам: в порыве страсти, когда вопреки богу и людям хочешь навеки слиться с
любимым существом, я сделал ее матерью. Она подарила мне сына, которого я
спас, укрыл, и он жив по сей день. А она, желая избегнуть подозрений,
появилась в свете сразу же после родов. В тот вечер она была весела и
прекрасна, вела беседы, оживленно сновала меж гостей, хотя ее сжигала
горячка. А через сутки она умерла. Так никто ничего и не узнал. Она слыла
женщиной самых строгих правил...
- Я знаю, о ком ты говоришь. Это госпожа де Ж***.
- Да, ты один знаешь эту тайну.
- И я ее сохраню. А матушка не догадывается об этом?
- Она ни о чем не подозревает.
Герцог некоторое время молчал, потом со вздохом заметил:
- Бедный мой друг! Твой мальчик жив, и ты его, верно, очень любишь...
- Конечно!
- А я разорил и его!
- Пустяки! Лишь бы хватило средств его выучить, сделать человеком, а
большего я и не смею желать. Я никогда не смогу признать его своим сыном и
в течение нескольких лет не хочу приближать к себе. Он родился очень
слабенький, и я его отдал в деревню на воспитание к крестьянам. Ему надо
вырасти и обрести физическую силу, которой недостает мне. Вероятно, поэтому
я всегда и ощущаю недостаток душевных сил. К тому же перед смертью госпожи
де Ж*** врач ненароком обмолвился, и ее супруг заподозрил, в чем дело. Я
еще долго не должен видеться с этим ребенком, ровесником того мрачного
события. Теперь ты понимаешь, Гаэтан, могу ли я быть счастливым?
- Эта страсть и помешала твоей женитьбе?
- Я все равно не женился бы, я дал обет.
- Хорошо, об этом мы еще поразмыслим.
- И это ты станешь уговаривать меня жениться?
- Да, я, почему бы и нет? Напрасно ты думаешь, что я презираю брак. В
том возрасте, когда я еще мог выбирать, я пренебрегал женитьбой, так как
было лень искать супругу. Когда же я разорился, все осложнилось. Моя мать
никогда не позволила бы мне жениться на богатой, но не знатной особе, а я,
будучи знатным и без гроша, принужден искать только богатую невесту. Ты
знаешь, что при всей моей испорченности убеждения нашей матери для меня
святыня. Словом, я видел, как быстро падают мои шансы, и сейчас, вздумай
какая-нибудь девица или вдова, богатая или родовитая, выйти за меня замуж,
я составлю о ней самое нелестное мнение. Я буду абсолютно убежден, что к
браку с таким негодяем, как я, ее склоняют неблаговидные и темные причины.
У тебя же, Урбен, положение совсем другое. По моей вине ты вынужден жить
скромно, а может быть, даже бедно. Но твои личные достоинства от этого не
страдают, отнюдь. Они вырастают в глазах каждого, кто знает причину твоей
бедности. Поэтому вполне вероятно, что молодая, чистая девушка с хорошим
приданым проникнется к тебе уважением и любовью. Тебе же стоит только
захотеть и показать, каков ты есть на самом деле.
- Нет, я умею показывать себя только с невыгодной стороны. Свет меня
парализует, а слава ученого человека приносит больше вреда, чем пользы.
Общество не понимает, как это человек, рожденный для светской жизни, упрямо
пренебрегает ею. Словом, ты видишь, что искать любви мне просто невозможно.
Слишком пусто и тяжело у меня на сердце.
- Но зачем так долго оплакивать женщину, которая не сумела найти
счастья в твоей любви?
- Я любил ее, я! Может быть, в ней я любил свою любовь. Увы, я не из
тех, кто с каждой новой весной возрождается для жизни. Все у меня в груди
перегорело.
- Ты слишком много читаешь и думаешь!
- Вероятно. Поедем, брат, в деревню. Ты ободришь меня, поможешь
успокоиться, хочешь? Ты же обещал. Мне действительно нужен друг, а его у
меня нет. Эта тайная страсть поглотила меня целиком, и твоя дружба может
вернуть мне молодость.
Доверчивая и простодушная откровенность брата глубокорастрогала
герцога. От маркиза он ждал нравоучений, советов, утешительных речей,
которые дали бы ему почувствовать, как он слаб, а брат - тверд душой. Но,
вопреки ожиданиям, не он, а Урбен просил об участиииподдержке.
Действительно ли маркиз нуждался в его дружбе или заговорил о ней, движимый
своей редкостней деликатностью, так или иначе герцог был слишком умен,
чтобы его воображение не поразила перемена ролей. Он ответилбрату
искренней симпатией и нежной заботой, и, проведя в Булонском лесу весь день
за беседой, братья, наняв фиакр, поехали обедать к матери.
Маркиза уже несколько дней пребывала в сильном волнении. Она боялась,
как бы Урбен, узнав о том, как велики герцогские долги, не отказался
заплатить их. При всем своем глубочайшем уважении к Урбену, госпожа де
Вильмер не представляла себе, на что способно его бескорыстие. Так как
Урбен не нанес ей утром обычного визита, маркиза серьезно встревожилась. Но
увидев на пороге своих сыновей, она сразу же заметила, каким спокойствием
светятся их лица, и догадалась о том, что произошло; потом, не имел
возможности расспросить братьев в присутствии засидевшегося гостя, с ужасом
решила, что ошиблась и что ни герцог, ни маркиз попросту не знают истинного
положения дел.
За обедом, однако, она обратила внимание на то, что сыновья говорят
друг другу "ты". Сомнения ее рассеялись, но так как при слугах и Каролине
маркиза не желала выказывать своих чувств, то, дабы скрыть радость, она
напустила на себя неумеренную веселость, меж тем как крупные слезы счастья
текли по ее увядшим щекам. Каролина с маркизом заметили эти слезы. Каролина
бросила на Урбена тревожный взгляд, точно спрашивая, что с маркизой -
опечалена она или, напротив, чему-то очень рада. Маркиз взглядом унял ее
беспокойство, а герцог, подглядев эту немую и мимолетную беседу, лукаво и
добродушно улыбнулся. Каролина и маркиз не видели его улыбки: их взаимная
симпатия была слишком прямодушна. Каролина по-прежнему презирала герцога и
сердилась на него за то, что всем он кажется добрым и привлекательным.
Правда, она подозревала, что госпожа де Д*** несколько преувеличила его
пороки, но, одержимая невольной и смутной боязнью, старалась не смотреть на
герцога, сидящего напротив нее, и силилась забыть его лицо. Когда слуги
удалились, беседа за десертом сделалась более непринужденной, и Каролина
робко осведомилась у маркизы, не отстают ли часы.
- Нет, еще не время, деточка, - растроганно отозвалась госпожа де
Вильмер.
Каролина поняла, что нужно досидеть до конца обеда.
- Итак, друзья мои, - обратилась маркиза к сыновьям, - хорошо ли вы
завтракали вдвоем в Булонском лесу?
- Да, как Пилад с Орестом, - ответил герцог. -Выдажене
представляете себе, дорогая матушка, как это было чудесно. К тому же я
сделал удивительное открытие: у меня очаровательный брат. Конечно, это
слово в применении к нему кажется вам, вероятно, легковесным, но я в него
вкладываю самый серьезный смысл. Замечательный ум иногда оборачивается и
замечательным сердцем, а мой брат обладает и тем и другим.
Маркиза улыбнулась, потом задумалась, и облако сомнений окутало ее
душу. "Жертва Урбена недостаточно тронула Гаэтана, - подумала она. -
Слишком легко он свыкся со своим новым положением. Может быть, у него нет
гордости? Боже мой, тогда он пропал!"
Урбен заметил мрачную тень на лице матери и поспешил ее рассеять.
- Я не стану утверждать, что мой брат гораздо очаровательнее меня, - с
милой беспечностью сказал он маркизе. - Это слишком очевидно. Но я сообщу
вам о другом моем открытии: у брата глубокий и проницательный ум, который
уважает только то, что истинно. Да, - добавил он, невольно отвечая на
изумленный взгляд Каролины, - в нем есть настоящая душевная чистота,
скрытая для чужого глаза, которую до сих пор я не ценил по достоинству.
- Дети мои, - сказала маркиза, - я с удовольствием слушаю ваши
взаимные дифирамбы. Вы мягкокасаетесьсамыхчувствительныхструн
материнской гордости, и я убеждена, что вы оба правы.
- Обо мне вы так судите потому, - заметил герцог, - что вы лучшая из
матерей. Но вы слепы. Я ничего не стою, и грустная улыбка мадемуазель де
Сен-Жене ясно свидетельствует о том, что вы заблуждаетесь так же, как и мой
брат.
- Разве я улыбалась и вдобавок еще грустно? - изумленно спросила
Каролина. - Честное слово, я все время смотрела на этот графини
раздумывала о качествах богемского стекла.
- Не рассчитывайте нас убедить в том, - возразил Гаэтан, - что вы
думаете только о хозяйственных делах. Убежден, что ваши мысли витают
гораздо выше этого графина и вы свысока судите о людях и о жизни.
- Я не смею никого осуждать, сударь.
- Тем хуже для тех, кто не удостаивается вашего суждения. Как бы оно
ни было сурово, люди только выиграли бы, узнав его. Я, к примеру, люблю,
когда обо мне судят женщины, и предпочитаювыслушатьизихуст
чистосердечное неодобрение, чем терпеть молчаливое презрение и недоверие. Я
считаю, что только женщины действительно могут оценить наши изъяны и наши
достоинства.
- Но, сударыня, - с притворным отчаянием обратилась Каролина к госпоже
де Вильмер, - скажите вашему сыну, что я не имею чести близко знать его и
живу в этом доме не для того, чтобы мысленно живописать портреты на манер
Лабрюйера.
- Милое дитя, - ответила маркиза, - вы здесь на правах моей приемной
дочери, которой все дозволено, потому что всем известныеередкая
сдержанность и прелестная скромность. Поэтому отвечайте моему сыну не робея
и не сердитесь, если он над вами дружески подшучивает. Он знает вам цену не
хуже меня и всегда будет выказывать вам полное уважение, безусловно вами
заслуженное.
- На сей раз, матушка, я ваш комплимент принимаю, - с подкупающим
чистосердечием отвечал герцог. - Я питаю глубочайшее уважение к любой
чистой, великодушной и преданной особе, а стало быть, и к мадемуазель де
Сен-Жене.
Каролина не покраснела и не пробормотала слов благодарности, как
чопорная компаньонка. Она посмотрела герцогу прямо в глаза и, поняв, что он
над ней не насмехается, мягко сказала:
- Отчего же его сиятельство, так высоко меня ставя, полагает, что я
смею о нем дурне думать?
- Ах, на то есть причины, - ответил герцог. - Я вам их открою, когда
мы познакомимся поближе.
- Вот как! А зачем откладывать? - заметила маркиза. - Сейчас самое
время.
- Будь по-вашему, - согласился герцог. - История эта забавная, и я вам
ее расскажу. Третьего дня, дорогая матушка, я сидел в вашей гостиной и в
одиночестве поджидал вас. Удобно устроившись на козетке, я дремал в
уголке - утром я страшно устал, объезжая норовистую лошадь, - и размышлял о
приятных свойствах этих стеганых кресел точно так же, как мадемуазель де
Сен-Жене раздумывала о достоинствах богемского стекла. И вот что пришло мне
в голову: как удивились бы эти диванчики и кресла, попади они на конюшню
или в стойло. И как смутились бы наши гостьи, прелестные дамы в атласных
платьях, найдя вместо этих мягких козеток соломенные подстилки!
- Но в ваших фантазиях нет ни капли смысла! - смеясь заметила маркиза.
- Совершенно верно, - подхватил герцог, - это были фантазии слегка
пьяного человека.
- Что вы такое говорите, сын мой!
- Ничего худого, дорогая матушка. Я вернулся домой голодный, усталый,
умирая от жажды и слегка опьянев от свежего воздуха. Но так как вы знаете,
что от воды мне делается дурно, а жажда мучила нестерпимо, я утолил ее и
снова опьянел. Вот и все. Вам известно, что в таком состоянии я нахожусь
обычно не больше четверти часа и умею нужное время посидеть в укромном
уголке. Поэтому, вместо того чтобы пройти в столовую и поцеловать вам за
десертом руку, я проскользнул в гостиную.
- Ну, ну, - сказала маркиза, - а теперь ускользните от ваших путаных
мыслей и переходите к делу.
- Я уже к нему перешел, как вы сейчас увидите, - ответил герцог.
Поскольку, прежде чем приступить к рассказу, герцог проглотил слюну,
Каролина поняла, что он находится в том состоянии, которое только что
описывал, и что, быть может, теперешней своей говорливостью он до некоторой
степени был обязан выдержанным винам маркизы. Но герцог быстро привел свои
мысли в порядок и непринужденно заговорил:
- Говоря по правде, я размечтался, но ясного ума не терял. Напротив,
перед глазами прошла вереница чудесных видений. С соломенной подстилки,
разостланной на паркете моим воображением, поднялись причудливые существа.
Это были только женщины: одни словно нарядились на старинный придворный
бал, другие - на фламандскую кермессу. Дамы цеплялись фижмами и кружевами
за свежую солому, которая стесняла их движения и царапала прелестные ножки;
гостьи же попроще, в коротких юбках и грубых сабо, резво ее топтали и,
хохоча во все горло, потешались над светскими щеголихами. Здесь царил
настоящий праздник плоти, совсем как на рубенсовских полотнах. Толстые
руки, румяные щеки, могучие плечи, внушительные носы на лоснящихся лицах,
живые глаза и пышные прелести, пухлые, как ваши кресла, матушка, которые и
пережили волшебное преображение. Иначе непонятно, с чего эти женщины мне
примерещились.
Прекрасные толстухи безудержно веселились и скакали, да так грузно,
что звенели хрустальные подвески на канделябрах. Толстухи падали на солому,
а потом поднимались с трухой в огненно-рыжих волосах. Меж тем знатные
кокетки выделывали фигуры чинного танца, но то и дело останавливались:
соломинки набивались им в оборки, румяна от жары расплывались по лицу,
пудра осыпалась с плеч, обнажая их худобу и угловатость. В выразительных
женских глазах застыла смертельная тоска. Они, очевидно, боялись, как бы
солнечный свет не подчеркнул заемность их прелестей, и гневались на то, что
жизнь торжествует над ними.
- Сын мой, - заметила маркиза, - к чему вы ведете и что все это
значит? Зачем вы сочиняете панегирик простолюдинкам?
- Я не сочиняю, а рассказываю сущую правду, - ответил герцог. - Эти
видения всецело заняли меня, и, право, не знаю, что бы мне еще пришло на
ум, если бы рядом со мной не зазвучал женский голос, напевавший...
Гаэтан очень приятно пропел бесхитростные слова деревенской песенки,
ни разу не сфальшивя, и Каролина рассмеялась, вспомнив, как она, не заметив
герцога в гостиной, напевала этот знакомый с детства мотив.
- Я тотчас же очнулся, - продолжал герцог, - а видения мои пропали. С
паркета исчезла солома, толстые кресла на гнутых ножках больше не казались
скотницами в сабо, а стройные канделябры напузатыхподставках-
худосочными дамами в фижмах. Я сидел один в ярко освещенной гостиной и
чувствовал себя превосходно. Однако сельская песенка явственно доносилась
до меня. Ее пели совсем по-деревенски, просто, прелестно и так свежо, что я
вряд ли сумел это воспроизвести. "Подумать только, - мысленно воскликнул
я, - крестьянка! Крестьянка в гостиной моей матери!" Затаив дыхание, я
замер в уголке, и эта поселянка предстала передо мной. Дважды она прошла
мимо быстрым шагом, не заметив меня, хотя почти касалась моих колен
серебристым шелковым платьем.
- Вот оно что! - сказала маркиза. - Это была Каролина.
- Это была незнакомка, - продолжал герцог,-и,согласитесь,
крестьянка довольно странная, поскольку одета она была не хуже дамы из
общества. Золотистые волосы пушистой короной венчали голову, плечи и руки
были скрыты одеждой, но я приметил белоснежную шею, маленькие кисти и
ножки, не обутые в сабо.
Каролине было не очень приятно слушать, как завзятый ловелас описывает
ее персону, и она посмотрела на маркиза, словно собиралась что-то ему
сказать. Ее поразило, что лицо маркиза слегка омрачилось и что он,
нахмурившись, отвел глаза в сторону.
- Этот прелестный призрак, - продолжал герцог, перехватившийих
взгляды, - пленил меня тем более, что сочетал в себе все достоинства моих
исчезнувших чаровниц - и знатных дам и простолюдинок. Иначе говоря, в ней
было все самое прекрасное: благородство линий и свежесть красок, изящество
очертаний и несокрушимое здоровье. Она была королевой и пастушкой в одном
лице.
- Портрет ее вы не приукрасили, - заметила маркиза, - однако в нем
недостает легкости кисти. Ах, сын мой, вы, вероятно, все еще слегка...
возбуждены?
- Вы велели мне рассказать эту историю, - ответил герцог, - но если я
заболтался, велите мне замолчать.
- Нет, - горячо возразила Каролина, которая обратила внимание на то,
каким недоверчивым и холодным стало лицо маркиза, и потому не хотела
утаивать подробности первой встречи с герцогом. - Я не узнаю оригинала и
жду, когда герцог заставит его произнести несколько фраз.
- Память у меня хорошая, и расскажу я чистую правду, - продолжал
герцог. - Проникшись внезапно большой симпатией к этой поселяночке, я завел
с ней разговор. Ее голос, взгляды, ясные, прямые ответы, приветливый вид,
чистота и сердечность настолько покорили меня, что через пять минут я
выразил ей свое глубочайшее уважение, точно знал ее всю жизнь, и пожелал
заручиться ее уважением ко мне, точно она была мне родная сестра. На сей
раз мадемуазель де Сен-Жене не заподозрит меня в лукавстве?
- Ваши подлинные чувствамненеизвестны,сударь,-ответила
Каролина, - но вы были со мной необычайно учтивы, и я даже не заподозрила,
что эти любезности вы расточаете под влиянием вина. Я была вам от души
благодарна за доброе расположение, но теперь вижу свою ошибку, так как в
ваших словах было больше иронии, чем правды.
- Из чего это следует, позвольте узнать?
- Из ваших чрезмерных похвал,рассчитанных,очевидно,намое
тщеславие, но я не поддамся на них, сударь, а вы были бы воистину
великодушны, если оставили бы в покое такое безобидное иничтожное
существо, как я.
- Вот тебе раз! - воскликнул герцог, обращаясь к брату, который,
казалось, размышлял о чем-то другом и все же невольно прислушивался к
разговору. - Она в чем-то упорно подозревает меня и считает мое уважение
оскорбительным. Маркиз, не наговорил ли ты ей гадостей про меня?
- У меня нет такой привычки, - чистосердечно ответил маркиз.
- Тогда я знаю, кто опорочил меня в глазах мадемуазель де Сен-Жене! -
продолжал герцог. - Это старая дама с седыми буклями сиреневого оттенка и
такими худыми руками, что по утрам ее кольца ищут в мусоре. Прошлым вечером
она четверть часа разговаривала обо мне с мадемуазель де Сен-Жене, и после
этого я тщетно пытался встретить ее добрый взгляд, от которого помолодело
мое сердце; он уже был не тот, как впрочем, не тот он и сейчас. Да, маркиз,
плохи мои дела. Но ты что-то отмалчиваешься? Сам только что расхваливал
меня на все лады, а мадемуазель де Сен-Жене, кажется, тебе доверяет. Почему
бы тебе не замолвить за меня словечко?
- Дети мои, - вмешалась маркиза, - этот спор вы закончите в другой
раз, а мне пора одеваться и поговорить с вами до прихода гостей. По-моему,
часы немного отстают...
- Мне кажется, они сильно отстают, - подымаясь, сказала Каролина и,
пока герцог с маркизом провожали госпожу де Вильмер в ее спальню, торопливо
прошла в гостиную. Она думала, что там уже сидят гости, поскольку обед
изрядно затянулся, но в гостиной было пусто, и, вместо того чтобы весело
обежать ее, Каролина, задумавшись, присела у камина.
VI
Каролине начинало казаться унизительным ее положение в доме маркизы.
Она старалась не думать о том, что выполняет обязанности служанки, но не
могла выбросить эти мысли из головы. Каролину оскорбляли настойчивые и,
может быть, притворные ухаживания герцога д'Алериа, и вместе с тем она была
вынуждена скрывать свое негодование и презрение.
"В скромном доме моей сестры, - размышляла она, - я не потерпела бы
ухаживаний этого господина и разом пресекла бы их. Он счел бы меня
жеманницей, но мне было бы все равно. Его выставили бы за дверь, и дело с
концом, а здесь я должна быть веселой и любезной, точно светская дама,
должна ко всему относиться бездумно и смотреть сквозь пальцы на ухаживания
распутника. Очевидно, мне следует усвоитьуловкиженщин,привыкших
лицемерить. Если же я стану ему дерзить, а это вполне в моем нраве, герцог,
рассердившись, в отместку наклевещет на меня, и тогда мне дадут расчет.
Дадут расчет! Да, здесь можно ожидать любых козней и оказаться в положении
рассчитанной горничной. Вот какие опасности и какие унижения грозят мне на
каждом шагу. И зачем только я пошла к маркизе! Госпожа д'Арглад даже не
заикнулась о герцоге, и я сочла возможным невозможное".
Каролина была решительного нрава. Стоило ей подумать об уходе от
маркизы, как она принялась размышлять о способах заработать на жизнь
Камилле и ее детям. Госпожа де Вильмер заплатила ей жалованье вперед, и
теперь, если герцог своими ухаживаниями помешает ей скопить небольшую
сумму, посланную сестре, придется где-то найти средства, чтобы погасить
долг маркизе. И тут Каролина вспомнила о нескольких сотнях франков,
предложенных ей кормилицей, письмо которой с раннего утра лежало в ее
кармане. Она перечитала это простодушное и материнское послание и, подумав
о том, как благодетельно и высоко нравственно подаяние бедняка, вконец
растрогалась и заплакала.
Маркиз, войдя в гостиную, застал ее в слезах. Каролина сложила письмо
и спокойно спрятала его в карман, не стараясь притворной веселостью скрыть
волнение. Она, однако, заметила, что обычно благожелательное лицо маркиза
выражало некоторую насмешливость. Каролина подняла на него глаза, как бы
спрашивая, кого он собирается высмеять, и маркиз, смешавшись, пробормотал
что-то невнятное и кончил тем, что прямо спросил:
- Вы плакали?
- Да, - ответила она, - но не от горя.
- Вы получили приятное известие?
- Нет, доказательство дружбы.
- Вы, вероятно, их часто получаете!
- Не всегда они действительно искренни.
- Сегодня вы, кажется, все ставите под сомнение. Я вас такой не видел.
- Да, не видели. От природы я человек доверчивый. А вы, сударь?
Урбен робел, когда его спрашивали в упор. Ему и спрашивать было
нелегко, а когда за его вопросом следовал встречный вопрос, маркиз совсем
терялся.
- Сам не знаю... - слегка помедлив, ответил он. - Не могу сказать вам,
какой я... особенно сейчас.
- Вы, кажется, заняты какими-то своими мыслями, - заметила Каролина. -
Тогда не трудитесь отвечать мне, сударь.
- Простите, я хочу... мне необходимо поговорить с вами, ко дело такое
щекотливое, что не знаю, как и начать.
- Ах, так? Вы меня немного пугаете... И тем не менее мне было бы
интересно узнать, о чем вы в эту минуту думаете.
- Хорошо, вы правы... Я не стану терять времени, сейчас наедут гости.
Надеюсь, мне не придется говорить много, и вы поймете меня с полуслова. Я
люблю своего брата, а сегодня люблю его особенно нежно. Я убежден, что
человек он искренний, только с чересчур живым воображением. Да вы и сами
недавно это заметили. Словом... если он слишком настойчиво пытался рассеять
вашу неприязнь к нему, быть может, мнимую и не вполне им заслуженную, я
советую вам поговорить об этом с матушкой, и только с ней одной. Не сочтите
странным и нескромным то, что я осмеливаюсь давать вам советы, но мне
просто необходимо видеть матушку счастливой, и я знаю, как много вы делаете
для ее счастья. Делить досуг с такой умной и достойной особой, как вы, ей
совершенно необходимо, и заменить вас, вероятно, уже невозможно. Если и вы
будете здесь спокойны и счастливы, для меня это явится залогом того, что
ваша привязанность к матушке с годами не ослабеет. Вот и все, что меня
заботит.
- Благодарю вас, сударь, за эти слова, - ответила Каролина. - Я,
признаться, была уверена, что когда-нибудь вы и меня почтитесвоим
благородным прямодушием.
- Прямодушием? Я просто хотел сказать вам, что у моего брата веселый и
любезный нрав и что если его веселость будет вам в тягость, то матушка,
которая умеет сдерживать его и, не в пример мне, имеет над ним власть,
сможет успокоить вас и обуздать излишнюю непринужденность его речей.
- Да, мы с вами понимаем друг друга, - сказала Каролина, - и не
сходимся только в том, как избавиться от... неумеренной любезности его
сиятельства герцога. Bы полагаете, что ваша матушка сумеет оградить меня от
нее, я же думаю, что никто не может и не должен омрачать жалобами отношения
любимого сына и нежной матери. К тому же есть судьи, перед которыми всегда
останешься в виноватых. Я только что размышляла о своем положении и решила,
что, как ни грустно, все же может настать минута,когдаябуду
принуждена...
- Нас оставить... оставить матушку? - воскликнул снеподдельным
чувством маркиз, но тотчас совладал с собой. - Этого я как раз и боялся. Я
очень огорчен тем, что вы подумали об отъезде, но надеюсь, что подумали о
нем сгоряча. Остерегайтесь несправедливых поступков. Сегодня брат мой был
сильно взволнован. Из-за особых обстоятельств и из-за семейных дел он утром
очень растрогался, потерял равновесие, поэтому за обедом был так счастлив,
доброжелателен и откровенен. Когда вы его узнаете получше...
Но тут раздался звонок, и маркиз вздрогнул. Приехали завсегдатаи этого
дома, и господин де Вильмер вынужден был прервать свои увещевания.
- Но ради бога, ради моей матери, - поспешно заключил он, - не
торопитесь с вашим решением, которое опечалит и омрачит ее душу. Если б я
мог, если б имел на это право, я умолял бы вас ничего не предпринимать, не
посоветовавшись со мной...
- Уважение, которое я питаю к вам, сударь, дает вам право быть моим
советчиком, и я, безусловно, обещаю прислушаться к вашим словам.
В залу уже входили гости, и маркиз не поспел поблагодарить Каролину,
ко взгляд его был необычайно красноречив, и она прочитала в нем те доверие
и сердечность, которые в начале беседы, казалось, пропали. Глаза маркиза
отличались той редкостной выразительностью, какая бывает только у душ
возвышенных, пылких и чистых. В них отражалось то, что из-за робости он не
смел выразить словами. Каролина поняла это и совершенно успокоилась: ей был
внятен язык этих ясных глаз, и она часто вопрошала их, как судью своей
совести и своих поступков.
Она благоговела перед этим человеком, нрав которого ценили все, но
далеко не все понимали, как глубок его ум и как утонченна душа. Тем не
менее, несмотря на удовольствие, испытанное ею от беседы с маркизом,
Каролина сразу же стала докапываться до ее скрытого смысла. Мысль ее
работала быстро. Проходя по зале и встречаягостейсосдержанной
любезностью и приличествующей скромностью, которую легко усвоила, Каролина
недоумевала, отчего в разговоре маркиз был так непоследователен. Поначалу
он словно хотел упрекнуть ее за то, что она поверила льстивым речам
герцога, потом дружески намекнул на мимолетность его ухаживаний и, наконец,
когда она сказала, что ей они крайне неприятны, сам же поспешил рассеять ее
опасения. Она впервые виделамаркизарастерянным:хотяончасто
высказывался несмело, убеждения его всегда были тверды. "Очевидно, -
размышляла Каролина, - он, с одной стороны, считаетмоеповедение
неосторожным и знает, что герцог может им легко воспользоваться. С другой
стороны, маркиза, видимо, больше нуждается во мне, чем я предполагала. Во
всяком случае, тут что-то не вполне ясно, но со временем, вероятно, маркиз
мне все объяснит. Как бы то ни было, я совершенно свободна, и эти пятьсот
франков не удержат меня и часа в унизительном положении. А с письмом
Жюстине я повременю".
Как видит читатель, честная и прямодушная мадемуазель де Сен-Жене даже
не предполагала, что в недомолвках маркиза могли скрываться сердечное
чувство к ней или бессознательная ревность. Да и смог ли бы сам маркиз на
поставленный вопрос ответить с такой же уверенностью: "Я просто глубоко
уважаю вас и забочусь о матушке"?
Пока Каролина раздумывала об этом, маркиз с тягостным нетерпением и
неудовольствием выслушивал излияния герцога. Тот, едва появившись с матерью
в гостиной, сразу уселся подле маркиза за фортепьяно и в этом укромном,
облюбованном Урбеном уголке с большим жаром зашептал брату на ухо.
- Ну, что? - спрашивал он. - Ты только что был с ней наедине. Что ты
ей обо мне сказал?
- Откуда в тебе это непонятное любопытство? - в свою очередь, спросил
маркиз де Вильмер.
- В нем нет ничего непонятного, - возразил герцог, точно уже обо всем
рассказал брату. - Я сражен, потрясен, пленен, одним словом - влюбился.
Влюбился, понимаешь, клянусь честью, я не шучу. Неужели ты станешь упрекать
меня сейчас, когда впервые в жизни я доверяю тебе тайну? Разве утром мы не
поклялись в вечной дружбе и доверии? Я тебя спросил, не испытываешь ли ты
сам нежных чувств к мадемуазель де Сен-Жене, и ты проникновенно ответил мне
"нет". Что ж тут странного, если я прошу тебя замолвить перед ней за меня
словечко?
- Друг мой, - сказал маркиз, - я сделал как раз противное тому, о чем
ты просишь: я посоветовал ей не принимать твоих ухаживаний всерьез.
- Каков вероломец! - веселовоскликнулгерцог,которыйсвоей
откровенностью словно искупал былое предубежденное отношение к брату. -
Так-то ты служишь друзьям! Изволь теперь полагаться на Пилада! Он сразу же
подает в отставку, лишает вас надежды, развеивает ваши мечты. Что ж со мной
будет без твоей поддержки?
- Я решительно не гожусь для подобных услуг, как видишь.
- Так! Нарушаешь обет при первой трудности? Хорошо. Но я от тебя не
отстану. В моем сердце остался только ты, тебе и выслушивать рассказ о моей
новой страсти.
- Ты хотя бы поклянись в ее искренности!
- Значит, ты боишься, что я скомпрометирую Каролину?
- Меня это очень огорчило бы.
- Это еще почему?
- Потому что она девушка гордая и, вероятно, недоверчивая. Она сразу
же уйдет от матушки, которая так ее любит! Неужели ты не понимаешь?
- Понимаю, потому-то голова у меня и пошла кругом. Она, очевидно, и
вправду очень умная и добрая девушка - у нашей матушки ведь поразительное
чутье. Она была недовольна тем, что я, по ее мнению, поддразниваю Каролину,
пожурила меня сегодня вечером и сказала: "Вы нехорошо ведете себя с ней.
Выбросьте ее из головы!" Черт возьми, думать о ней никому не возбраняется,
и худо от этого никому не станет. Нет, ты только посмотри, как она хороша!
Единственная живая женщина среди этих напомаженных кокеток! Ты погляди на
нее при дневном свете: кожа у нее свежая, без того матового оттенка, что
скрадывает пушок на щеках и превращает женское лицо в гипсовую маску.
Право, она слишком красива для компаньонки! Матушка не сумеет ее долго
удержать. Она влюбит в себя кого угодно, а если будет умницей, на ней
непременно женятся.
- Поэтому и забудьте о ней думать, - сказал маркиз.
- Вот тебе раз! - удивился герцог. - Разве сам я не бедняк без гроша в
кармане или она не из хорошей семьи? Или, может быть, у нее дурная слава?
Хотел бы я знать, какие могут быть возражения у матушки. Да она уже зовет
ее дочерью и требует к ней уважения, точно она и впрямь наша сестра.
- Ваша восторженность, вернее - ваши шутки переходят всякие границы, -
сказал маркиз, пораженный словами брата.
"Так! - подумал герцог. - Он уже говорит мне "вы"".
И с неподражаемой серьезностью он принялся рассуждать о том, что с
радостью женится на мадемуазель де Сен-Жене, если нет другого способа
овладеть ею.
- Я бы с удовольствием ее похитил, - прибавил герцог. - Это мне весьма
с руки. Но теперь это дело безнадежное - даже моя прачка, и та мне не
доверится. Впрочем, самое время для меня покончить с прошлым. Я тебе обещал
и сдержу слово. С сегодняшнего дня я полностью преображаюсь, и ты увидишь
нового человека, которого я сам толком не знаю и который еще удивит меня
самого. Да, я чувствую, что этот человек способен на все, решительно на
все - даже кому-то поверить, кого-то полюбить, на ком-то жениться. На этом,
брат, мы сегодня распростимся. Если ты непередашьэтотразговор
мадемуазель де Сен-Жене, значит, ты не хочешь мне помочь исправиться.
Герцог удалился, оставив маркиза в полном недоумении. Он был сбит с
толку и не знал - верить ли в искренность этого минутного увлечения или
гневно отвергнуть бесчестную затею, в которую его старались втянуть.
"Нет, - думал он, входя в свою комнату. - Все это у него от шалого
нрава, чудачества, легкомыслия... или опять под влиянием винных паров.
Однако сегодня утром в Булонском лесу он расспрашивал меня о Каролине с
большой настойчивостью, хотя перед этим выслушал рассказ о моем прошлом с
истинным участием, можно сказать - со слезами на глазах. Что за странный
человек мой братец! Только вчера он хотел покончить с собой, ненавидел
меня, презирал самого себя. Потом, казалось, я смягчил его сердце, и он
плакал в моих объятиях. Целый день он был такой открытый, доверчивый,
нежный, а вечером - не понимаю, что с ним сделалось. Может, беспорядочная
жизнь, которую он вел до сих пор, наложила печать на его разум, или брат
посмеялся надо мной, а я, глупец, ослепленный жаждой привязанности, поверил
ему? Неужели я горько раскаюсь в своем порыве? Или, может быть, я взвалил
себе на плечи заботы о душевнобольном?"
Маркиз был в таком смятении и ужасе, что эта мысль не казалась ему
столь уже страшной. Теперь его пугало другое: брат задел и разбередил в нем
чувство, в котором он не сознавался самому себе и которому не хотел даже
дать название. Маркиз принялся за работу, но она не ладилась; лег спать, но
сон к нему не шел.
А герцог между тем радостно потирал руки.
- Победа! - ликовал он. - Я нашел, чем одолеть его хандру. Бедный брат
мой, я вскружил ему голову, пробудил желания, разбередил ревность. Он,
конечно, влюблен в Каролину. Теперь он оправится от недуга и воспрянет
духом. Страсть врачуется только страстью. Матушка никогда не нашла бы этого
спасительного средства, и даже если в ее доме произойдет скандал, она
простит меня в тот день, когда узнает, что угрызения совести и душевное
благородство чуть не свели в могилу моего брата.
Герцог, пожалуй, играл наверняка, и его хитроумию мог позавидовать
любой мудрец, который, конечно, постарался бы привязать маркиза к жизни
любовью к наукам, сыновьими чувствами, доводами рассудка и нравственности,
словом - всем самым прекрасным и возвышенным. Но больной и и сам давно и
тщетно призывал их к себе на помощь. Герцог же, смотря на все со своей
колокольни, воображал себя спасителем маркиза, даже не предполагая, что
такому редкостному человеку, как его брат, лекарство могло навредить
больше, чем любой недуг. Зная по себе, что такое человеческая слабость,
герцог считал женщин созданиями слабыми и не допускал исключений. Он думал,
что Каролина от маркиза без ума, быстро уступит ему, и был далек от мысли,
что только брак был залогом победы над девушкой.
"Каролина добрая, - размышлял он, - не тщеславная и бескорыстная. Я
понял ее с первого взгляда, да и матушка уверяет, что я не ошибся. Она не
станет сопротивляться, потому что в сердце ее живет потребность любить и
потому что братом нельзя не увлечься - в нем столько обаяния для женщины
истинно духовного склада. А если некоторое время она будет противиться, тем
лучше: брат еще сильнее привяжется к ней. Матушка ничего не заметит, а если
и заметит, так ей будет чем занять ум и воображение. Онапроявит
снисходительность, долго будет твердить о благе добродетели, а потом
разжалобится. Эти мелкие домашние волнения спасут ее от скуки, которая для
матушки страшнее чумы".
Герцог со всем простодушием строил эти планы, в основе которых лежала
глубокая безнравственность. Он был полон ребяческогоумиленияперед
собственными замыслами - черта, нередко свойственная распутству и сердечной
опустошенности, - и ликовал, рисуя себе, какая красивая жертва будет
принесена в угоду его прихоти. Если бы в эту минуту его спросили, о чем он
думает, герцог со смехом ответил бы, что в ознаменование целомудренной и
благочестивой жизни, которую решил вести, он задумывает любовную историю во
вкусе Флориана.
Весь вечер он провел в гостиной и, улучив минуту, отвел Каролину в
сторону, чтобы поговорить с глазу на глаз.
- Матушка меня выбранила за то, что я держался с вами крайне глупо. Но
у меня это получилось невольно - ведь моим единственным желанием было
выказать вам свое уважение. Коротко говоря, матушка запретила мне ухаживать
за вами, и я, не задумываясь, дал честное слово, что исполню ее волю.
Теперь, полагаю, вы спокойны?
- А я и не думала беспокоиться.
- И слава богу! Поскольку матушка вынудила меня столь неучтиво сказать
в лицо женщине то, о чем обычно молчат, хотя порою и думают, давайте будем
друзьями, словно мы оба мужчины, и для начала не станем больше лукавить.
Обещайте больше не говорить обо мне дурно моему брату.
- А когда же я говорила о вас дурно?
- Разве вы не жаловались на мою нескромность... сегодня вечером?
- Я сказала, что боюсь ваших насмешек и что, если они повторятся, я
уеду отсюда, вот и все.
"Да они спелись! - подумал герцог. - Быстро!"
- Если вы хотите покинуть матушку из-за моей персоны, что ж, значит,
вы обрекаете меня на разлуку с ней.
- Зачем такие крайности! Сын не уходит от матери из-за постороннего
человека.
- Но если я вам внушаю неприязнь и даже страх, я готов на это - только
не уезжайте, и я исполню любое ваше желание. Может быть, я должен не
замечать вас, не разговаривать с вами и даже не кланяться?
- Я не хочу никаких крайностей. Вы достаточно умны и опытны, чтобы
понять, как я безыскусна в беседе и бессильна отразить ваши словесные
атаки.
- Вы чересчур скромны. Однако ж, если вам не угодно, чтобы к моему
уважению невольно примешивалось искреннее восхищениевами,азнаки
внимания, которые нельзя вам не оказывать, беспокоят вас и тревожат, можете
быть уверены, что я сдержу обещание и впредь вам не придется на меня
жаловаться. Клянусь самым дорогим, что у меня есть, - своей матерью!
Исправив свою ошибку и успокоив Каролину, отъезд которой разрушил бы
его план, герцог принялся с неподдельным восторгом говорить ей об Урбене.
Слова его звучали так искренно, что мадемуазель де Сен-Жене отказалась от
своих предубеждений, перестала тревожиться и поспешила написать Камилле,
что дела идут хорошо, что герцог, оказавшийся гораздо лучше, чем о нем
говорят, даже поклялся честью оставить ее в покое.
В течение месяца, протекшего с этого дня,Каролинапочтине
встречалась с маркизом де Вильмером. Сначала ему пришлось заниматься
денежными делами брата, а потом он уехал из Парижа, сказав матери, что едет
в Нормандию, где собирается осмотреть старинный замок, план которого
необходим для затеянного им исторического труда. Только герцог знал, что он
отправился в противоположную сторону, дабы, сохраняя строжайшее инкогнито,
проведать своего сына.
Герцог с головой ушел в дела, связанные с его новымденежным
положением. Он продал лошадей, обстановку, рассчитал слуг и из соображений
экономии, а также по материнской просьбе поселился во втором этаже ее
особняка, тоже предназначавшегося на продажу, но с условием, что в течение
десяти лет Урбен будет тут хозяином и апартаменты маркизы останутся
неприкосновенными.
Урбен сразу перебрался в третий этаж и перетащил книги в свое скромное
жилище, уверяя, что нигде ему лучше не жилось и что вид на Елисейские поля
просто великолепен. Пока он отсутствовал, начались сборы в деревню, и
мадемуазель де Сен-Жене написала своей сестре: "Считаю дни,которые
остаются до переезда в этот райский уголок, где наконец я вдоволь нагуляюсь
и надышусь свежим воздухом. Надоели цветы, которые вянут на наших каминах.
Скорей бы увидеть те, что цветут в лугах".
VII
Письмо маркиза де Вильмера герцогу д'Алериа
"Полиньяк,
1 мая 1845, через Пюи
(Верхняя Луара)
Сообщенный тебе адрес - это тайна, которую доверяю брату, и я
счастлив, что могу тебе ее доверить. Если со мной случится нежданная беда и
я умру вдали от тебя, ты будешь знать, что первым делом нужно приехать сюда
и проследить за тем, чтобы моего мальчика не бросили люди, которым поручено
его воспитание. Эти люди меня не знают; им неизвестны ни мое имя, ни
родина, они даже не предполагают, что Дидье - мой сын. Я тебе уже говорил -
такая предосторожность необходима. Господина де Ж*** и по сей день не
оставляют подозрения, и он, чего доброго, может усомниться, что его дочь
действительно рождена от него. Эти опасения так мучили несчастную мать, что
я поклялся скрыть Дидье от всех до тех пор, пока не решится участь Лауры.
Словом, я должен быть крайне осторожен, так как не раз замечал, что кто-то
внимательно следит за каждым моим шагом.
Поэтому я укрыл сына далеко от Парижа, где никто меня не знает и где я
не рискую случайно столкнуться со знакомыми. Люди, приютившие Дидье, с виду
вполне надежные, славные и скромные - во всяком случае, они не задают
лишних вопросов и не приглядываются ко мне. Кормилица Дидье - племянница
Жозефа, того старого и доброго лакея, который умер у нас в прошлом году. Он
мне ее и рекомендовал, хотя ей тоже неизвестно, кто я такой. Она знает меня
под именем Бернье. Это молодая, здоровая, добродушная женщина, простая
крестьянка, но живущая в сравнительном достатке. Я не давал ей больших
денег, опасаясь, что все равно не вытравлю из нее деревенской скаредности,
которая тут, по-моему, укоренилась, как нигде; я же стремлюсь к тому, чтобы
мой мальчик рос в условиях настоящей деревенской жизни, но не страдал от
чрезмерных суровостей этих условий, ибо это может губительно сказаться на
его здоровье.
Пишу тебе из дома моих хозяев. Они фермеры и хранители мрачной
средневековой крепости, которая стоит на вершине. Эта твердыня - колыбель
того семейства, последние отпрыски которого сыграли столь плачевную роль в
недавних злоключениях нашей монархии. В этой глуши их предки сыграли не
менее важную и жалкую роль в те времена, когда феодалы мало чем отличались
от мелких королей. Меня это занимает в связи с тем историческим сочинением,
для которого я собираю здешние предания, изучаю крепость и местность.
Словом, я не полностью обманул матушку, сказав ей, что отправляюсь в
путешествие, чтобы образовать свой ум.
В самом сердце этой прекрасной Францииестьивпрямьмного
интереснейших мест, куда ездить не модно, - потому-то неприступные уголки
этого края до сих пор остаются кладезями неизведанного для ученых и
источниками вдохновения для поэтов. Здесь нет дорог, проводников и никаких
средств передвижения; здесь все открытия даются ценою риска и усталости.
Местные жители знают свою страну не лучше приезжих. Жизнь,целиком
посвященная сельским трудам, ограничивает кругозор крестьян пределами одной
своей местности, и спрашивать дорогу у них бесполезно, особенно если не
знаешь названий и хотя бы приблизительного расположения деревенек. За
протекшие со дня рождения Дидье два года я приезжаю сюда в третий раз, но
не будь у меня под рукой подробнейшей карты, к которой я обращаюсь
поминутно, пришлось бы передвигаться только попрямой,чтопросто
немыслимо, так как местность изрезана глубокими оврагами, перегорожена во
всехнаправленияхвысокимистенамизастывшей лавы, изборождена
многочисленными горными потоками.
Но чтобы оценить удивительный, ни с чем не сравнимый ландшафт этого
края, совсем не обязательно забираться вглубь. Ты, друг мой, даже не
представляешь себе, как живописен и красив бассейн Пюи, а я не знаю другого
места, чье своеобразие так трудно описать. Это не Швейцария, ибо все здесь
не так сурово, и не Италия, ибо все здесь куда прекраснее. Это центральная
Франция с ее угасшими Везувиями, одетыми пышной растительностью. И это не
знакомые тебе Овернь или Лимузен. Здесь нет богатой Лимани,широко
раскинувшейся спокойной равнины, покрытой пашнями и луговинами, замкнутыми
на горизонте цепью горных отрогов; здесь нет тучных пастбищ в кольце
буераков. Тут одни лишь горные вершины да овраги, и земля возделывается
лишь на крутых склонах и в узких теснинах. Но все-таки обрабатывается
повсеместно, покрываясь ковром свежей зелени, злаков, бобовых растений,
которые жадно тянут соки изплодотворноговулканическогопеплаи
произрастают даже в трещинах между потоками застывшей магмы. Эти потоки
резко поворачивают то вправо, то влево, и за каждым поворотом - новые
нагромождения, столь же непроходимые, как и те, что остались позади. Но с
любой возвышенности эта изрезанная местность видна как на ладони, и глазу
открываются ее неоглядные пространства и соразмерные очертания, так что
картина эта так прекрасна, что воображению нечего к ней прибавить.
А какой величественный горизонт! Это прежде всего Севенны. В туманной
дымке очерчены длинные скаты и крутые обрывыМезенка,закоторым
возвышается Жербье де Жон - вулканический конус, похожий на Соракту, но
подошва у него гораздо шире и производит он большее впечатление. У других
гор самые прихотливые формы: одни полуокруглыми очертаниями напоминают
вершины Вогез, другие возвышаются отвесными, местами сильно выщербленными
стенами, ограничивая небесный свод, огромный, как небо Римской Кампаньи, но
нависающий более вместительной чашей, так что все эти вулканы, перепахавшие
землю, как бы заключены в один общий кратер сказочной глубины.
То, что расположено под этим куполом,пороювырисовываетсяс
поразительной четкостью во всех своих замечательных подробностях. Сначала
выступает вторая, третья, а местами и четвертая горная цепь, и все они
разнообразны по формам, и все постепенно понижаются до уровня трех рек,
изрезавших то, что можно назвать равниной, хотя по существу это никак не
равнина. Вследствие геологических судорогземлятутвсявспучена,
искорежена и взрыта. Из-за вулканических извержений недра ее исторгли
гигантские образования ныне застывшей магмы; отшлифованные и оголенные
водой, они сегодня представляют собой исполинские дайки, которые есть и в
Оверни. Но здесь они неизмеримо массивнее и совсем иной формы. Эти
красновато-бурые стены и по сей день кажутся раскаленными внутри, а на
закате похожи на громадные тлеющие головни. На их плоских, широких, круто
обтесанных вершинах, которые по бокам подчас вздуваются наподобие башен и
бастионов, жители строили храмы, затем крепости и церкви и, наконец, города
и веси. Город Пюи частично расположен на такой дайке - скале Корнель; это
одно из самых цельных и гигантских геологических образований, существующих
в природе; вершина ее, некогда посвященная галльским, а затем римским
божествам, по сей день увенчана развалинамисредневековойцитадели,
возвышаясь над романскими куполами дивной базилики, выросшейизее
скалистого склона.
Среди столь величественной природы сама базилика кажется сотворенной
неким величественным извержением. Черная и мощная, она резко выделяется на
туманном фоне неоглядной шири, ибо горизонт здесь очерчен лишь далекой
цепью Севенн и в этом, по-моему, и заключается тайна волшебного очарования
картины.Еедеталивыделяютсянапереднем плане, подчеркивая
пространственную глубину перспективы и приобретая особую значительность,
каковой и обладают на самом деле, а соразмеряется она со значительностью
дальних массивов на горизонте. Вот почему в Риме, высящемся на фоне
бескрайнего неба, так трудно оценить вблизи подлинные размеры его строений.
Здесь надо бы стоять Риму! Гигантское основание одной-единственной скалы
было бы под стать гению Микеланджело чтобы прянул ввысь главный купол
собора святого Петра.
Теперь я даже не понимаю, отчего мы благоговеем перед Римом и его
святым Петром: ведь этот уродливый город, скрывший всвоихнедрах
царственные руины, мнит, что все превзошел и всего достиг, создав строение
невиданных размеров, действительно совершенное с точки зрения архитектурной
науки, ко далеко несовершенное по части вкуса и чувства меры. Я слыхал,
будто достоинства этой храмины, ее высоту и громаду можно постичь только
умом и сравнением, но для меня, признаться, это пустые слова. Мне всегда
казалось, что искусство как раз и заключается в том, чтобы из немногого
сделать многое. И что подлинное величие искусства не в использованном
материале, а в том впечатлении, которое оно производит. Какое мне дело до
того, что существо или предмет легко измерить, если глаза мои и не думают
измерять его, а мысль невольно стремится его бесконечно возвеличить. Храмы,
как, впрочем, и горы, впечатляют нас только своей соразмерностью, той
гармонией, которая существует между их пропорциями и потребностями нашего
воображения. И в творениях природы и в творениях человека редко попадаются
образцы, отмеченные великим вдохновением; чаще мы видимлишьнекие
создания, говорящие о расточительности, усталости или прихоти мастера.
Вот почему меня никогда не пленяли всеобщие идолы и кумиры, равно как
и модные места. Ты знаешь, что даже море я люблю, когда смотрю на него
,
.
1
-
,
.
2
.
3
-
?
,
,
4
.
5
-
.
6
-
.
7
-
.
8
-
.
9
-
?
10
-
.
,
11
,
,
.
12
,
,
13
.
14
.
,
15
.
16
,
17
,
.
,
18
,
,
.
19
,
,
,
20
.
21
-
,
-
.
-
,
,
22
.
,
23
,
,
,
24
.
,
,
,
25
.
26
.
,
.
27
-
,
,
,
-
.
-
28
-
.
29
,
,
30
.
31
.
,
32
.
33
,
34
,
.
,
,
35
.
,
,
,
36
,
37
,
38
.
,
.
39
.
40
,
:
,
41
,
,
,
,
42
;
,
43
.
44
,
,
45
,
,
46
,
.
47
,
,
48
,
,
49
50
,
.
51
,
,
,
52
,
,
.
53
,
54
.
,
55
56
.
57
,
58
.
,
,
59
,
,
.
60
,
,
,
61
.
,
62
,
.
63
,
,
64
,
,
65
.
,
,
,
66
,
,
67
,
,
.
68
(
)
,
69
.
,
,
,
70
.
71
,
,
72
,
;
73
,
74
,
75
.
.
76
,
,
77
-
,
78
,
,
,
,
,
79
.
80
,
-
.
81
,
,
82
,
,
,
,
83
,
,
84
,
.
,
85
,
,
86
,
,
.
87
,
88
.
89
,
,
,
,
90
,
91
,
-
.
,
92
-
,
93
,
94
,
95
.
,
,
96
,
97
.
,
98
-
.
,
99
100
,
,
101
.
102
,
103
.
.
,
104
,
105
"
"
"
"
.
.
106
,
,
107
,
.
108
,
109
,
.
110
.
111
,
.
112
:
113
,
.
114
-
,
?
-
,
115
.
-
,
.
116
-
,
,
-
,
-
.
117
,
.
118
-
?
-
,
.
-
119
.
,
,
,
120
.
121
-
,
,
-
.
-
-
122
,
.
123
,
,
,
,
124
,
.
,
125
,
,
,
126
,
:
127
-
,
.
,
128
,
?
129
,
,
.
130
-
,
-
,
,
-
131
,
-
,
132
-
.
133
-
,
,
-
.
-
134
,
135
.
136
-
!
-
.
-
?
137
,
138
.
,
.
139
,
,
?
140
-
,
.
141
?
142
-
!
,
.
143
,
,
,
!
,
144
,
.
145
-
?
146
-
.
.
.
?
,
.
147
-
,
,
.
148
-
,
149
?
150
-
,
,
-
.
-
151
.
152
,
153
.
154
-
,
!
-
.
-
.
,
155
,
.
,
.
156
,
?
,
157
?
,
-
158
,
,
159
?
160
-
,
,
,
.
161
,
.
162
-
,
-
,
.
-
163
,
,
.
164
,
,
.
165
.
,
,
.
.
.
166
.
.
167
,
.
,
168
,
.
.
.
169
,
,
,
!
,
170
.
171
,
172
,
.
,
,
,
173
.
,
174
.
175
-
,
-
,
-
.
,
176
.
,
,
177
,
.
178
179
180
181
182
183
184
,
185
,
,
186
.
.
,
187
,
188
,
-
,
189
,
,
190
,
.
191
,
,
,
192
.
,
193
,
,
.
194
195
:
,
196
.
197
198
,
,
199
,
,
,
200
-
,
.
201
;
202
,
.
,
203
204
.
,
205
,
,
206
.
:
207
,
,
-
,
208
,
209
,
.
210
211
,
.
212
,
,
213
,
,
.
214
,
-
.
215
,
216
.
,
217
.
218
-
,
,
-
.
-
219
.
,
,
220
.
221
.
222
-
,
223
,
-
,
-
.
224
,
,
225
.
226
,
,
227
.
228
-
,
.
,
.
,
229
?
?
230
-
,
.
.
231
-
?
?
?
232
-
,
.
233
-
?
234
-
.
235
-
?
236
-
,
.
237
.
238
-
,
.
.
.
?
239
-
.
.
240
-
?
241
-
.
242
-
?
243
-
.
244
-
?
245
-
,
,
246
.
247
-
?
.
248
-
.
,
249
,
.
,
250
.
.
.
.
251
-
!
?
252
-
.
,
.
253
:
,
254
,
.
,
255
,
,
.
,
,
256
.
257
,
,
,
258
.
.
.
259
.
.
.
260
-
,
.
*
*
*
.
261
-
,
.
262
-
.
?
263
-
.
264
,
:
265
-
!
,
,
,
.
.
.
266
-
!
267
-
!
268
-
!
,
,
269
.
270
.
271
,
.
272
,
.
,
273
.
274
*
*
*
,
,
.
275
,
276
.
,
,
?
277
-
?
278
-
,
.
279
-
,
.
280
-
?
281
-
,
,
?
,
.
282
,
,
,
283
.
,
.
284
,
,
,
285
,
.
286
,
287
.
,
,
,
,
288
-
,
,
,
289
.
,
290
,
,
.
291
,
,
.
292
,
,
.
293
,
.
,
294
.
,
,
295
.
296
,
.
297
-
,
.
298
,
,
.
299
,
,
,
300
.
,
,
.
301
.
302
-
,
303
?
304
-
,
!
,
.
,
305
,
.
306
.
307
-
!
308
-
.
,
,
.
,
309
,
?
.
,
310
.
,
311
.
312
313
.
,
,
,
314
,
,
-
.
,
315
,
,
.
316
,
317
,
,
318
.
319
,
,
320
,
,
,
.
321
.
,
322
,
,
,
323
.
,
324
,
.
325
,
.
326
,
,
327
,
,
;
,
328
,
329
,
,
330
.
331
,
,
,
332
"
"
.
,
333
,
,
,
334
,
335
.
.
336
,
,
-
337
,
,
-
.
338
,
,
,
339
.
:
340
.
-
341
,
.
342
,
,
*
*
*
343
,
,
,
344
,
,
.
345
,
,
346
,
.
347
-
,
,
,
-
348
.
349
,
.
350
-
,
,
-
,
-
351
?
352
-
,
,
-
.
-
353
,
,
.
354
:
.
,
355
,
,
,
356
.
357
,
.
358
,
,
359
.
"
,
-
.
-
360
.
,
361
?
,
!
"
362
.
363
-
,
,
-
364
.
-
.
365
:
,
366
,
.
,
-
,
367
,
-
,
368
,
.
369
-
,
-
,
-
370
.
371
,
,
.
372
-
,
-
,
-
373
.
.
,
374
-
,
,
375
.
376
-
?
-
377
.
-
,
378
.
379
-
,
-
,
-
380
.
,
381
.
382
-
,
.
383
-
,
.
384
,
,
.
,
,
,
385
,
386
,
.
387
,
388
.
389
-
,
,
-
390
,
-
,
391
,
392
.
393
-
,
-
,
-
394
,
,
395
.
396
,
.
397
,
398
.
399
-
,
,
,
-
400
.
-
401
,
,
,
402
-
.
403
,
404
.
,
,
405
,
:
406
-
,
,
,
407
?
408
-
,
,
-
.
-
,
409
.
410
-
!
?
-
.
-
411
.
412
-
-
,
-
.
-
,
413
.
,
,
414
.
,
415
-
,
,
-
416
,
417
-
.
418
:
,
419
.
,
420
,
!
421
-
!
-
.
422
-
,
-
,
-
423
.
424
-
,
!
425
-
,
.
,
,
426
.
,
427
,
,
428
.
.
,
429
430
.
,
431
,
.
432
-
,
,
-
,
-
433
.
434
-
,
,
-
.
435
,
,
,
436
,
,
437
,
,
,
438
.
439
:
440
-
,
,
.
,
441
.
,
442
,
.
443
:
444
,
-
.
445
,
;
446
,
,
,
447
,
.
448
,
.
449
,
,
,
,
450
,
,
,
,
451
.
,
452
.
453
,
,
454
.
,
455
-
.
456
,
:
457
,
,
458
,
.
459
.
,
,
,
460
,
,
461
.
462
-
,
-
,
-
463
?
?
464
-
,
,
-
.
-
465
,
,
,
,
466
,
,
.
.
.
467
,
468
,
,
,
,
469
,
.
470
-
,
-
,
-
.
471
,
472
,
-
473
.
474
.
475
.
-
,
,
,
476
.
"
,
-
477
,
-
!
!
"
,
478
,
.
479
,
,
480
.
481
-
!
-
.
-
.
482
-
,
-
,
-
,
,
483
,
484
.
,
485
,
,
486
,
.
487
,
488
,
,
-
489
.
,
,
490
,
.
491
-
,
-
,
492
,
-
,
493
-
.
,
494
:
,
495
.
496
.
497
-
,
-
,
-
498
.
,
,
,
,
.
.
.
499
?
500
-
,
-
,
-
501
,
.
502
-
,
-
,
,
503
,
504
.
-
505
,
.
506
-
,
,
-
507
.
-
,
508
.
,
,
,
,
,
509
,
510
,
,
511
,
.
512
-
?
513
-
,
,
-
514
,
-
,
,
515
.
516
,
,
517
,
.
518
-
,
?
519
-
,
,
,
520
,
,
,
521
,
522
,
.
523
-
!
-
,
,
,
524
,
-
525
.
-
-
526
.
,
?
527
-
,
-
.
528
-
,
-
!
-
529
.
-
530
,
.
531
-
,
532
,
533
;
,
,
.
,
,
534
.
-
?
535
,
-
,
,
.
536
?
537
-
,
-
,
-
538
,
.
-
,
539
.
.
.
540
-
,
,
-
,
,
541
,
542
.
,
,
543
,
,
,
544
,
,
,
.
545
546
547
548
549
550
551
.
552
,
,
553
.
,
554
,
'
,
555
.
556
"
,
-
,
-
557
.
558
,
.
,
559
,
,
,
560
561
.
,
,
562
.
,
,
,
563
,
,
.
564
!
,
565
.
566
.
!
'
567
,
"
.
568
.
569
,
570
.
,
571
,
572
,
,
-
,
573
.
,
574
,
575
.
,
576
,
,
577
.
578
,
,
.
579
,
580
.
,
,
,
581
.
,
582
,
,
,
,
583
-
,
:
584
-
?
585
-
,
-
,
-
.
586
-
?
587
-
,
.
588
-
,
,
!
589
-
.
590
-
,
,
.
.
591
-
,
.
.
,
?
592
,
.
593
,
,
594
.
595
-
.
.
.
-
,
.
-
,
596
.
.
.
.
597
-
,
,
-
,
-
.
-
598
,
.
599
-
,
.
.
.
,
600
,
,
.
601
-
,
?
.
.
.
602
,
.
603
-
,
.
.
.
,
.
604
,
,
.
605
,
.
,
606
,
.
607
.
.
.
.
608
,
,
,
609
,
.
610
,
,
611
,
,
612
.
,
,
613
,
,
,
.
614
,
,
615
.
,
616
.
617
-
,
,
,
-
.
-
,
618
,
,
-
619
.
620
-
?
,
621
,
,
622
,
,
,
623
.
624
-
,
,
-
,
-
625
,
.
.
.
626
.
,
627
,
,
628
.
,
629
.
,
630
,
,
,
631
.
.
.
632
-
.
.
.
?
-
633
,
.
-
.
634
,
,
,
635
.
.
636
.
-
-
637
,
,
,
638
.
.
.
.
639
,
.
640
,
.
641
-
,
,
-
,
-
642
,
.
643
,
,
,
644
.
.
.
645
-
,
,
,
646
,
,
,
.
647
,
,
648
,
649
,
,
,
.
650
,
651
,
.
,
-
652
.
:
653
,
,
654
.
655
,
,
656
,
.
657
,
,
,
658
.
659
.
660
,
,
661
,
.
662
,
663
,
,
,
664
,
,
665
.
:
666
,
.
"
,
-
667
,
-
,
,
668
,
.
669
,
,
,
,
.
670
,
-
,
,
,
671
.
,
,
672
.
673
"
.
674
,
-
675
,
676
.
677
:
"
678
"
?
679
,
680
.
,
681
,
,
682
.
683
-
,
?
-
.
-
.
684
?
685
-
?
-
,
686
.
687
-
,
-
,
688
.
-
,
,
,
-
.
689
,
,
,
.
690
,
?
691
?
,
692
-
,
693
"
"
.
,
694
?
695
-
,
-
,
-
,
696
:
.
697
-
!
-
,
698
.
-
699
-
!
!
700
,
,
.
701
?
702
-
,
.
703
-
!
?
.
704
.
,
705
.
706
-
!
707
-
,
,
?
708
-
.
709
-
?
710
-
,
,
.
711
,
!
?
712
-
,
-
.
,
,
713
-
714
.
,
,
,
,
715
:
"
.
716
!
"
,
,
717
.
,
,
!
718
!
719
:
,
,
720
.
721
,
!
722
.
,
,
723
.
724
-
,
-
.
725
-
!
-
.
-
726
?
,
,
?
727
,
.
728
,
.
729
-
,
-
,
-
730
,
.
731
"
!
-
.
-
"
"
"
.
732
,
733
-
,
734
.
735
-
,
-
.
-
736
.
-
,
737
.
,
.
738
.
,
739
,
740
.
,
,
,
741
-
-
,
-
,
-
.
,
742
,
.
743
-
,
,
.
744
,
.
745
-
746
,
.
747
"
,
-
,
.
-
748
,
,
.
.
.
.
749
750
,
751
,
-
.
752
!
,
753
,
.
,
,
,
754
.
,
,
755
,
-
,
.
,
756
,
,
,
757
,
,
,
,
758
?
?
,
,
759
?
"
760
,
761
.
:
762
,
763
.
,
;
,
764
.
765
.
766
-
!
-
.
-
,
.
767
,
,
,
.
,
768
,
.
769
.
.
770
,
,
771
,
,
772
.
773
,
,
,
774
,
,
,
775
,
,
,
776
-
.
777
.
,
778
,
,
,
779
,
,
780
,
.
,
,
781
.
,
782
,
,
,
783
.
784
"
,
-
,
-
.
785
,
,
.
786
,
787
-
788
.
,
789
:
.
,
790
,
.
791
,
,
792
.
,
793
"
.
794
,
795
.
796
-
,
797
,
-
,
,
798
.
,
799
,
,
800
,
,
801
.
802
,
,
803
,
.
804
-
,
.
805
-
806
.
,
807
,
,
,
,
.
808
,
,
?
809
-
.
810
-
!
811
,
,
,
812
,
,
.
813
.
814
-
?
815
-
.
.
.
?
816
-
,
,
,
817
,
.
818
"
!
-
.
-
!
"
819
-
-
,
,
,
820
.
821
-
!
-
822
.
823
-
,
-
824
,
.
,
825
,
?
826
-
.
,
827
,
828
.
829
-
.
,
,
830
,
831
,
,
,
832
,
833
.
,
,
-
!
834
,
835
,
.
836
,
-
837
,
,
838
,
,
,
839
,
.
840
,
,
841
.
842
,
,
,
843
,
,
844
.
,
845
,
,
,
846
.
847
,
848
.
,
,
849
,
850
,
,
,
851
852
.
853
854
,
,
855
.
,
,
856
-
:
"
,
857
,
858
.
,
.
859
,
"
.
860
861
862
863
864
865
866
'
867
868
"
,
869
,
870
(
)
871
872
-
,
,
873
,
.
874
,
,
875
,
,
876
.
;
,
877
,
,
-
.
-
878
.
*
*
*
879
,
,
,
,
880
.
,
881
,
.
882
,
,
,
-
883
.
884
,
885
.
,
,
886
,
-
,
887
.
-
888
,
,
.
889
,
,
.
890
.
,
,
,
891
,
.
892
,
,
,
893
,
-
,
,
;
,
894
,
895
,
896
.
897
.
898
,
.
-
899
,
900
.
901
,
902
.
,
903
,
.
904
,
,
,
905
,
.
906
907
,
,
-
-
908
909
.
,
910
;
.
911
.
,
912
,
913
,
,
914
.
915
,
916
,
917
,
,
918
,
,
919
,
920
.
921
,
922
,
.
,
,
923
,
,
924
,
.
,
925
,
,
.
926
,
.
927
.
,
928
,
,
929
;
930
.
,
931
.
-
932
,
,
,
,
933
934
.
935
,
,
-
936
,
,
,
.
937
,
938
,
939
,
.
940
!
.
941
,
942
-
,
,
943
.
944
:
945
,
,
946
,
,
,
,
947
,
,
948
,
.
949
,
,
950
.
951
,
,
,
952
,
,
953
,
,
954
.
,
955
.
-
956
;
957
,
,
958
.
.
959
-
,
960
.
,
,
961
,
962
,
,
,
,
963
.
-
;
964
,
965
;
,
,
966
,
,
967
,
968
.
969
970
.
,
971
,
972
,
-
,
973
.
,
974
,
975
,
976
.
,
977
,
.
978
!
-
979
980
.
981
,
982
:
,
983
,
,
,
984
,
985
,
.
,
986
,
987
,
,
,
.
988
,
,
989
.
990
,
,
.
991
,
,
992
,
.
,
993
,
,
,
,
994
,
995
.
996
,
;
997
,
,
.
998
,
999
.
,
,
1000