горюю я! Ты не любишь меня...
Я закрыла лицо руками, я взывала к господу богу, слушая, как рыдает
Леони. Мне казалось - еще немного, и я сойду с ума.
- Итак, ты этого хочешь, - сказала я ему, - и ты вправе этого
требовать. Говори же, скажи мне все, что угодно: я вынуждена тебе
повиноваться. Разве моя воля и моя душа не принадлежат тебе целиком?
- Нам нельзя терять ни минуты, - отвечал Леони, - через час нас не
должно здесь быть, иначе твое бегство станет невозможным. За нами следит
ястребиное око. Но стоит тебе захотеть, и мы его обманем. Скажи: ты этого
хочешь, ты хочешь?
Он, как безумный, сжал меня в своих объятиях. Из груди его рвались
горестные стоны. Я вымолвила "да", сама не зная, что говорю.
- Так вот, - сказал он, - возвращайся быстрей на бал, не выказывай
никакого волнения. На все расспросы отвечай, что тебе слегка нездоровится.
Но не давай увозить себя домой. Танцуй, если это потребуется; если с тобой
заговорит Генриет, будь осторожна, не раздражай его. Помни, что еще в
течение часа участь моя в его руках. Через час я вернусь в домино. На
капюшоне у меня будет вот эта лента. Ты ее узнаешь, не правда ли? И ты
пойдешь за мной и непременно будешь спокойной, невозмутимой. Так нужно,
помни! Хватит ли у тебя на это силы?
Я встала совершенно измученная, сдавив обеими руками грудь. Горло у
меня пересохло, щеки лихорадочно горели, я была как пьяная.
- Идем же, идем! - сказал он, подтолкнув меня к бальной зале, и исчез.
Мать уже разыскивала меня. Я еще издали заметила, что она волнуется, и,
во избежание расспросов, поспешно согласилась, когда кто-то пригласил меня
на танец.
Я пошла танцевать и не знаю, как не упала замертво к концу кадрили,
стольких мне это стоило усилий. Когда я вернулась на место, матушка уже
вальсировала. Она увидела, что я танцую, и успокоилась. Она снова думала
лишь о собственном веселье. Тетушка же, вместо того чтобы начать расспросы
о том, где я пропадала, выбранила меня. Мне это было больше по душе: не
нужно было отвечать и лгать. Какая-то подруга испуганно спросила, что со
мною и почему я такая расстроенная. Я ответила, что у меня только что был
жестокий приступ кашля.
- Тебе следует отдохнуть и больше не танцевать, - сказала она.
Но я твердо решила избегать взглядов матери:яопасаласьее
беспокойства, ее нежности и собственных угрызений совести. Я заметила ее
носовой платок, который она оставила на диванчике; я взяла его, поднесла к
лицу и, прикрыв им рот, стала судорожно покрывать его поцелуями. Подруга
подумала, что у меня все еще продолжается кашель; я сделала вид, будто и в
самом деле кашляю. Я просто не знала, чем заполнить этот злополучный час,
- прошло лишь каких-нибудь тридцать минут. Тетушка заметила, что я сильно
простужена, и сказала, что попытается уговорить мою мать ехать домой.
Угроза эта меня напугала, и я быстро ответила на новое приглашение.
Оказавшись среди танцующих, я поняла, что согласилась на вальс. Надо
сказать, что, подобно всем молодым девицам, я никогда не вальсировала. Но,
узнав в том, кто уже обнял меня за талию, зловещего Генриета, я со страху
не смогла отказать. Он увлек меня в танце, и от этого быстрого движения у
меня окончательно помутилось в голове. Я задавала себе вопрос, уж не
чудится ли мне попросту все, что происходит вокруг; мне казалось, будто я
лежу в постели, горя от жара, а вовсе не вальсирую как безумная с тем, кто
мне внушает ужас и отвращение. И тут я вспомнила, что за мной придет
Леони. Я взглянула на мать, которая весело и беспечно порхала в кругу
танцующих. И я подумала, что все это невозможно, что я не могу так вот
расстаться с матушкой. Я обратила внимание на то, что Генриет крепко
держит меня за талию и что его глаза впиваются в мое лицо, склоненное к
нему. Я едва не вскрикнула и не убежала, но тут же вспомнила слова Леони:
"Участь моя еще в течение часа в его руках", - и покорилась. Мы на минуту
остановились. Он заговорил со мною. Я улыбалась, что-то отвечала ему,
мысли у меня путались. И в эту минуту я почувствовала, как кто-то коснулся
плащом моих обнаженных рук и открытых плеч. Не нужно было и оборачиваться:
я ощутила едва уловимое дыхание Леони. Я попросила отвести себя на место.
Спустя мгновение Леони, в черном домино, предложил мне руку. Я последовала
за ним. Мы прошли сквозь толпу, ускользнув бог весть каким чудом от
ревнивого взгляда Генриета и матушки, которая снова меня разыскивала.
Дерзость, с которой я прошла через залу на глазах у пятисот свидетелей,
чтобы убежать с Леони, помешала обратить на нас внимание. Мы протискались
сквозь людскую сутолоку в прихожей. Кое-кто из гостей, надевавших уже
плащи и накидки, подивился, увидев, что я спускаюсь по лестнице без
матери, но люди эти тоже уезжали домой и не могли уже судачить на балу.
Очутившись во дворе, Леони увлек меня за собой к небольшим боковым
воротам, куда кареты не въезжали. Мы пробежали несколько шагов по темной
улице; затем открылась дверца почтовой кареты, Леони подсадил меня, укутал
в свой широкий, подбитый мехом плащ, надел на голову дорожный капор, - и в
одно мгновение ока ярко освещенный особняк господина Дельпека, улица и
город оказались позади.
Мы ехали сутки, так и не выходя из кареты. На каждой станции, где
меняли лошадей, Леони приподнимал окошко, просовывал сквозь него руку,
бросал возницам вчетверо больше их обычного заработка, быстро убирал руку
и задергивал штору. Я же и не думала жаловаться на усталость или на голод.
Зубы мои были крепко сжаты, нервы напряжены; я не могла ни слезу пролить,
ни слова вымолвить. Леони, казалось, гораздо больше тревожило то, что нас
могут преследовать, чем то, что я горюю и мучаюсь. Мы остановились у
какого-то замка неподалеку от дороги и позвонили у садовых ворот. Появился
слуга, заставивший себя долго ждать. Было два часа ночи. Ворча себе что-то
под нос, этот человек подошел наконец и поднес фонарь к лицу Леони. Но
едва он его узнал, как тотчас рассыпался в извинениях и провел нас в дом.
Дом этот показался мне пустынным и запущенным. Тем не менее передо мной
распахнули двери в довольно приличную комнату. В одну минуту затопили
камин, приготовили мне постель, и вошла женщина, чтобы раздеть меня. Я
впала в какое-то умственное оцепенение. Тепло камина мало-помалу вернуло
мне силы, и я увидела, что сижу в пеньюаре, с распущенными волосами подле
Леони; но он не обращал на меня внимания и занимался тем, что укладывал в
сундук богатые одежды, жемчуга и бриллианты, которые еще только что были
на нас. Эти драгоценности, украшавшие костюм Леони, принадлежали большей
частью моему отцу. Матушка, желая, чтобы по богатству платье Леони не
уступало нашим, взяла бриллианты из отцовской лавки и без единого слова
дала надеть ему. Увидев всю эту роскошь, упрятанную как попало в сундук, я
испытала мучительное чувство стыда за совершенную нами своего рода кражу и
поблагодарила Леони за то, что он собирается выслать все это обратно моему
отцу. Не помню, что он мне ответил; он только сказал потом, что спать мне
осталось четыре часа и что он умоляет воспользоваться этим временем, ни о
чем не тревожась и не тоскуя. Он поцеловал мои босые ноги и вышел. У меня
так и не хватило мужества добраться до постели, я уснула в кресле, у
камина. В шесть часов утра меня разбудили, мне принесли чашку шоколаду и
мужское платье. Я позавтракала и покорно переоделась. Леони зашел за мною,
и мы еще до рассвета покинули этот таинственный дом, причем я так никогда
и не узнала ни его названия, ни точного расположения, ни владельца, как
обстояло, впрочем, и во многих других пристанищах, то богатых, то убогих,
которые во все время нашего путешествия отпирали перед нами двери в любой
час и в любом краю при одном имени Леони.
По мере того как мы ехали все дальше, к Леони возвращались его
невозмутимость поведения и нежность речи. Безропотная, прикованная к нему
слепою страстью, я была тем послушным инструментом, в котором он, по
желанию, заставлял звенеть любую струну. Если он задумывался, я грустила,
если он был весел, я забывала все горести и душевные терзания и улыбалась
его шуткам; если он был страстен, я забывала об утомлявших меня мыслях и
проливаемых до изнеможения слезах и обрела новые силы, чтобы любить его и
говорить ему об этом".
8
"Мы приехали в Женеву, где оставались ровно столько времени, чтобы
отдохнуть. Вскоре мы забрались в глубь Швейцарии и там окончательно
перестали беспокоиться, что нас могут выследить и настичь. С самого нашего
отъезда Леони помышлял лишь о том, чтобы добраться со мною до мирной
сельской обители, где можно было бы вести жизнь, полную любви и поэзии, в
постоянном уединении с глазу на глаз. Эта сладостная мечта осуществилась.
В одной из долин на Лаго Маджоре мы нашли живописнейшее шале среди
восхитительного пейзажа. За весьма небольшие деньги мы его уютно обставили
и сняли с начала апреля. Мы провели там шесть месяцев пьянительного
счастья, за которые я вечно буду благодарить бога, хоть он и заставил меня
заплатить за него дорогою ценой. Мы были совершенно одни и вне всякого
общения с миром. Намприслуживалидвоемолодоженов,толстыеи
жизнерадостные, и, глядя на их доброе согласие, мы еще полнее ощущали наше
собственное. Жена хлопотала по хозяйству и стряпала, муж пас корову и двух
коз, составлявших все наше стадо. Он доил корову и делал сыр. Вставали мы
рано поутру и, когда погода была хорошей, завтракали в нескольких шагах от
дома в чудесном фруктовом саду, где деревья, отданные во власть природе,
простирали во все стороны свои густые ветви, богатые не столько плодами,
сколько цветами и листвой. Затем мы шли прогуляться по долине или
взбирались на горы мало-помалу мы привыкли к дальним прогулкам и каждый
день отправлялись на поиски какого-нибудь нового места. Горные края
обладают тем чудесным свойством, что можно подолгу исследовать их, прежде
чем узнаешь все их тайны и красоты. Когда мы совершали самые длительные
экскурсии, Жоан, наш веселый мажордом, сопутствовал нам, неся корзину с
провизией, и ничто не было так восхитительно, как наши пиршества на траве
Леони был несговорчив лишь в выборе того, что он называл нашей столовой.
Наконец, когда мы находили на склоне горы небольшую поляну, покрытую
свежей травой, защищенную от ветра и солнца, с красивым видом на
окрестности и ручейком, напоенным благоуханием пахучих растений, он сам
раскладывал все к обеду на белой скатерти, разостланной на земле. Он
отправлял Жоана за земляникой, наказывая ему попутно погрузить бутылку с
вином в прохладные воды ручья. Затем он зажигал спиртовку и варил яйца.
Тем же способом, после холодного мяса и фруктов яготовилаему
превосходный кофе. Таким образом, мы пользовались некоторыми благами
цивилизации среди романтических красот пустынного пейзажа.
Когда стояла скверная погода, что частенько бывало в начале весны, мы
разводили большой огонь в камине, чтобы предохранить от сырости наше
жилище, сложенное из еловых бревен; мы загораживались ширмами, которые
Леони мастерил, сколачивал и раскрашивал сам. Мы пили чай, и потом он
курил длинную турецкую трубку, а я ему читала. Мы называли это нашими
фламандскими буднями; менее оживленные, чем остальные, они были, пожалуй,
еще более отрадными. Леони обладал замечательным талантом устраивать
жизнь, делать ее приятной и легкой. С раннего утра он с присущей его уму
энергией составлял план на весь день, расписывая его по часам, и, когда
план был готов, приносил его мне и спрашивал, согласна ли я с ним. Я
находила этот план всегда превосходным, и мы уже от него не отклонялись.
Таким образом, скука, которая почти всегда преследует отшельников и даже
уединившихся любовников, никогда к нам не подступала. Леони знал все, чего
следует избегать, и все, чего следует придерживаться, чтобы сохранить
спокойствие души и бодрость тела. Он давал мне нужные наставления с
присущей ему трогательной нежностью: и, подвластная ему, как раба своему
господину, я всегда безропотно выполняла все его желания. Он, в частности,
говорил, что обмен мнениями между двумя любящими - самое отрадное на
свете, но что он может стать невыносимым, если им злоупотреблять. Вот
почему он точно отводил час и место нашим беседам. Весь день мы, бывало,
занимались работой; я участвовала в хлопотах по хозяйству, готовила ему
что-нибудь вкусное или гладила ему сама белье. Он был весьма чувствителен
ко всем этим скромным поискам комфорта и ценил их вдвойне в тиши нашей
обители. Со своей стороны, он заботился о всех наших нуждах и старался
скрасить все неудобства нашей уединенной жизни. Он был немного знаком с
любым ремеслом: он столярничал и делал мебель, он ставил замки, сооружал
перегородки, деревянные и из цветной бумаги, прочищал дымоход в камине,
прививал плодовые деревья, подводил горный ручей и пускал его вокруг дома.
Он постоянно занимался чем-нибудь полезным и делал всегда все хорошо.
Когда больших работ не оказывалось, он писал акварелью и создавал чудесные
пейзажи из тех набросков, что мы заносили в свои альбомы во время
прогулок. Порою он бродил один по долине, сочиняя стихи, и по возвращении
тотчас же мне их читал. Нередко он заставал меня в хлеву; мой передник
обычно был полон душистых трав, до которых так лакомы козы. Обе мои
красавицы ели у меня с колен. Одна была белая, без единого пятнышка, и
звалась Снежинкой; она отличалась кротостью и меланхоличностью нрава.
Другая была желтая, как серна, с черной бородой и черными ногами. Она была
совсем молоденькой, с дикой и строптивой мордочкой; мы окрестили ее
Дайной. Корову звали Пеструшка. Она была рыжая, с черными поперечными
полосами, точно тигр, и клала голову мне на плечо. И когда Леони заставал
эту картину, он называл меня своей "Мадонной в яслях". Он бросал мне свой
альбом и диктовал свои стихи, сложенные почти всегда в мою честь. Эти
гимны любви и счастья казались мне божественными, и, должно быть, они
такими и были. Записывая их, я могла только молчать и плакать; когда же я
кончала писать, Леони спрашивал: "Так ты их находишь скверными?" Я
обращала к нему свое лицо в слезах; он смеялся и порывисто обнимал меня.
Затем он садился на душистое сено и читал мне иностранные стихи,
которые тут же переводил необычайно быстро и точно. Я в это время в
полумраке стойла пряла лен. Надо знать, как поразительно чисты швейцарские
хлева, чтобы понять, почему из нашего мы сделали себе гостиную. Через весь
хлев протекал горный ручей, который поминутно промывал его и радовал нас
своим журчанием. Ручные голуби пили у наших ног, а под небольшой аркой,
через которую поступала вода, купались и таскали зерна отважные воробьи.
Это было самое прохладное место в жаркие дни, когда все окна были открыты,
и самое теплое - в холодные дни, когда малейшие щели затыкались соломой и
вереском. Частенько Леони, устав читать, засыпал на свежескошенной траве,
и я, оторвавшись от работы, глядела на его прекрасное лицо, которому
безмятежный сон придавал еще большее благородство.
В течение таких вот дней, обычно заполненных делом, мы мало говорили,
хотя почти что не разлучались. Мы обменивались лишь несколькими теплыми
словами, каким-нибудь мягким, дружеским жестом и подбадривали друг друга в
работе. Но когда спускался вечер, у Леони наступала некоторая физическая
вялость, зато пробуждалась вся его умственная энергия; то были часы, когда
он становился наиболее привлекателен, и эти часы он приберегал для самых
нежных взаимных излияний. Приятно устав за день, он ложился у моих ног на
поросшую мхом лужайку, в каком-нибудь чудесном месте, неподалеку от дома,
на склоне горы. Оттуда мы наблюдали за красочным заходом солнца, за
печальным угасанием дня, за величественным, торжественным наступлением
ночи. Мы точно знали, когда восходит та или иная звезда и над какой
вершиною зажигается на небе, в свой черед, каждая из них.Леони
превосходно знал астрономию, но Жоан по-своему владел этой пастушьей
премудростью и давал звездам другие названия, подчас более поэтичные и
более выразительные, чем наши. Подтрунив над его сельским педантизмом,
Леони отсылал Жоана под гору, чтобы тот сыграл там на свирели пастушескую
мелодию: ее резкие трели звучали издали поразительно мягко. Леони впадал в
своего рода экстатическое раздумье; затем, когда ночь наступала уже
окончательно, когда тишина долины нарушалась лишь жалобным криком какой-то
горной птицы, когда вокруг нас в траве зажигались светлячки, а среди елей,
у нас над головами, веял теплый ветер, Леони, казалось, стряхивал с себя
сон и пробуждался для новой жизни. Душа его словно загоралась; страстный
поток его красноречия лился мне в самое сердце; он восторженно обращался к
небесам, к ветру, к горному эху - ко всей природе; он заключал меня в
объятия и дарил мне безумные ласки; потом плакал от счастья у меня на
груди и, несколько успокоившись, шептал мнесамыенежные,самые
упоительные слова.
О, как мне было не любить его, человека, не знавшего себе равных и в
хорошую и в дурную пору своей жизни! Каким обаятельным он был тогда, каким
красивым! Как шел загар к его мужественному лицу, загар, щадивший его
широкий белый лоб над черными как смоль бровями! Как он умел любить, и как
он умел говорить о любви! Как он умел повелевать жизнью и делать ее
прекрасной! Как могла я не верить ему слепо? Как мне было не привыкнуть к
безграничному повиновению? Что бы он ни делал, что бы он ни говорил, все
было добрым, благостным и прекрасным. Он был великодушен, отзывчив,
обходителен, отважен; ему было отрадно облегчать участь несчастных или
больных бедняков, которые порою стучались у наших дверей. Однажды, рискуя
жизнью, он бросился в бурный поток и спас молодого пастуха; он проплутал
как-то целую ночь в снегу, подвергаясь самым страшным опасностям, чтобы
спасти заблудившихся путников, взывавших о помощи. Так как же я могла
сомневаться в Леони? Как могла я страшиться будущего? Не говорите мне, что
я была доверчива и слаба: самую стойкую из женщин навсегда покорили бы эти
шесть месяцев его любви. Что до меня, то я была покорена совершенно, и
жестокие угрызения совести после моего бегства от родителей, терзания при
мысли о их глубоком горе мало-помалу утихли и в конце концов почти
совершенно исчезли. Вот насколько поработил меня этот человек!"
Жюльетта умолкла и впала в грустное раздумье. Где-то вдали часы пробили
полночь. Я предложил ей отправиться на покой.
- Нет, - сказала она, - если только ты не устал слушать, я хочу
продолжать. Я понимаю, что взвалила тяжелое бремя на свою бедную душу и
что, когда я кончу, я ничего не буду чувствовать, ни о чем не буду
вспоминать несколько дней подряд. Вот почему мне хочется воспользоваться
тем приливом сил, который я ощущаю сегодня.
- Да, Жюльетта, ты права, - откликнулся я. - Вырви кинжал у себя из
груди, и тебе станет легче. Но скажи мне, бедная девочка, неужто странное
поведение Генриета на бале и трусливая покорность Леони при одном взгляде
этого человека не заронили в тебе ни сомнения, ни боязни?
- Какую боязнь я могла питать? - возразила Жюльетта. - Я так мало знала
о жизни и о людской подлости, что ничего не понимала в этой загадочности.
Леони сказал мне, что у него есть ужасная тайна, я вообразила себе тысячу
романтических невзгод. Тогда в литературе было модно выводить на сцену
героев, над которыми тяготеют самые необъяснимые, самые невероятные
проклятия. И в театральных пьесах и в романах только и говорили, что о
смелых сыновьях палачей, об отважных шпионах, о добродетельных убийцах и
каторжниках. Я как-то прочла "Фредерика Стиндалля", затем мне попался под
руку "Шпион" Купера. Поймите, я была совсем ребенком, и пылавшее страстью
сердце во мне опережало разум. Я вообразила себе, что несправедливое и
тупое общество осудило Леони за какой-то благородный, но неосторожный
поступок, за какую-то невольную ошибку или в силу какого-то дикого
предрассудка. Признаюсь, что мое девичье воображение нашло особую прелесть
в этой непостижимой тайне, и моя женская душа пришла ввосторг,
почувствовав, что может отдать себя всю целиком ради того, чтобы утешить
человека, пострадавшего от судьбы столь возвышенно, столь поэтически.
- Леони, должно быть, заметил это романтическое настроение и решил им
воспользоваться? - спросил я у Жюльетты.
- Да, именно так он и поступил, - ответила она. - Но если ему
понадобилось так много усилий, чтобы обмануть мою доверчивость, то это
лишь доказывает, что он любил меня, что он добивался моей любви во что бы
то ни стало.
С минуту мы молчали; затем Жюльетта вернулась к своему рассказу.
9
"Настала зима. Мы уже заранее решили испытать ее суровость, но не
расставаться с полюбившимся нам уединенным убежищем. Леони твердил мне,
что никогда еще он не был так счастлив, что я единственная женщина,
которую он когда-либо любил, что он хочет порвать со светом, чтобы жить и
умереть в моих объятиях. Его склонность к удовольствиям, его страсть к
игре - все это исчезло, было забыто навсегда. О, как я была признательна
ему, человеку столь блестящих способностей, привыкшему клестии
поклонению, за то, что он, без сожаления отказавшись отпьянящей
праздничной суеты, уединился со мною в незатейливой хижине! И будьте
уверены, дон Алео, что Леони в ту пору меня не обманывал. При всем том,
что весьма основательные причины побуждали его скрываться, несомненно
одно: он был счастлив в нашем скромном убежище и любил меня. Мог ли он
притворяться безмятежно спокойным все шесть месяцев настолько, что это
спокойствие ни разу не нарушалось? И почему бы ему было не любить меня? Я
была молода, красива, я все бросила ради него, я его обожала. Поймите, я
не обманываюсь насчет его характера, я все знаю и все вам расскажу. Душа у
него отвратительна и в то же время прекрасна, она и подла и величественна;
и коли нет сил ненавидеть этого человека, в него влюбляешься и делаешься
его добычей.
Начало зимы оказалось столь грозным, что оставаться в нашей долине и
дальше становилось крайне опасно. За несколько дней снежные сугробы
выросли до самого холма и легли вровень с нашим шале. Снег грозил завалить
его и обречь нас на голодную смерть. Леони поначалу упорно желал остаться.
Он намеревался запастись провизией и бросить врагу вызов. Но Жоан заверил,
что мы неминуемо погибнем, если тотчас же не отступим; что вот уже десять
лет, как подобной зимы не видели, и что когда начнется таяние снегов, наш
домик будет снесен обвалами как перышко, если только святой Бернар или
пресвятая дева лавин не сотворят чуда.
- Будь я один, - сказал мне Леони, - я бы предпочел дождаться чуда и
посмеяться над всеми лавинами; но у меня не хватает на это смелости, когда
тебе суждено разделить со мною опасности. Мы уедем завтра.
- Да, придется, - заметила я. - Но куда мы направимся? Меня сразу
узнают, обнаружат и препроводят насильно к родителям.
- Существует множество способов ускользнуть от людей и законов, -
отозвался Леони с улыбкой. - Найдется какой-нибудь и на нашу долю. Не
беспокойся, весь мир к нашим услугам.
- А с чего мы начнем? - спросила я, тоже пытаясь улыбнуться.
- Пока еще не знаю, - сказал он, - ну, да не в этом суть. Мы будем
вместе; да разве где-нибудь мы можем быть несчастными?
- Увы! - откликнулась я. - Будем ли мы когда-либо так счастливы, как
были здесь?
- Так ты хочешь остаться? - спросил Леони.
- Нет, - ответила я, - здесь мы больше не будем счастливы: перед лицом
опасности мы бы постоянно тревожились друг за друга.
Мы сделали все нужные приготовления к отъезду; Жоан целый день расчищал
тропинку, по которой мы должны были тронуться в путь. Ночью со мною
произошел странный случай, о котором не раз с тех пор мне бывало страшно и
подумать.
Во сне мне стало холодно, и я проснулась. Я не нашла Леони подле себя,
он исчез; место его успело остыть, а дверьвкомнатуосталась
полуоткрытой, и сквозь нее врывался ледяной ветер. Я выждала несколько
минут, но Леони не возвращался. Я удивилась и, встав с постели, поспешно
оделась. Я подождала еще, не решаясь выйти иопасаясьподдаться
каким-нибудь детским страхам. Он так и не приходил. Мноюовладел
непобедимый ужас, и я вышла полуодетая на пятнадцатиградусный мороз. Я
боялась, как бы Леони снова не отправился напомощьнесчастным,
заблудившимся в снегах, как то случилось несколько ночей назад, и решила
поискать его и пойти за ним. Я окликнула Жоана и его жену, но они так
крепко спали, что меня не услышали. Тогда, снедаемая тревогой,я
устремилась к краю площадки, огражденной палисадом, тянувшимся вокруг
нашего домика, и на некотором расстоянии различила на снегу серебристую
полоску слабого света. Я как будто узнала фонарь, который Леони брал с
собою, отправляясь на свои великодушные поиски. Я побежала в ту сторону со
всей быстротой, какую допускал снег, в котором я вязла по колено. Я
пыталась позвать Леони, но стучала зубами от холода, а ветер, дувший мне в
лицо, заглушал мой голос. Наконец я добралась до места, где горел свет, и
я отчетливо увидела Леони. Он стоял неподвижно там, где я его заметила
вначале, и держал в руках заступ. Я подошла ближе, на снегу моих шагов не
было слышно. И вот я очутилась почти рядом с Леони, но так, что он этого
не заметил. Свеча горела в жестяном цилиндрическом фонаре, и свет от нее
падал сквозь узкую щель, обращенную не ко мне, а к Леони.
И тут я увидела, что он расчистил снег и вкапывается в землю заступом,
стоя по колено в только что вырытой им яме.
Это странное занятие в столь поздний час и на таком морозе внушило мне
какой-то непонятный, нелепый страх. Леони, казалось, необычайно торопился.
Время от времени он беспокойно озирался. Согнувшись, я притаилась за
выступом скалы, ибо меня напугало выражение его лица. Я подумала, что если
бы он застал меня здесь, то убил бы тут же, на месте. Мне пришли на ум
самые фантастические, самые невероятные рассказы, которые я когда-либо
читала, все диковинные догадки, которые я строила по поводу его тайны; я
решила, что он выкопал труп, и едва не лишилась чувств. Я несколько
успокоилась, заметив, что Леони продолжает копать землю; вскоре он вытащил
зарытый в яме сундук. Он внимательно оглядел его и проверил, не сломан ли
замок; затем он поднял сундук на поверхность и стал забрасывать яму землею
и снегом, не слишком заботясь о том, чтобы как-то скрыть следы своей
работы.
Видя, что он вот-вот возьмет сундук и пойдет с ним в шале, я
испугалась, как бы он не обнаружил, что я из безрассудного любопытства
подглядываю за ним, и бросилась бежать со всех ног. Дома я поспешно
швырнула в угол свою мокрую одежду и снова улеглась, решив притвориться к
его возвращению крепко спящей; но мне с лихвой хватило времени оправиться
от волнения, ибо Леони не появлялся еще в течение получаса.
Я терялась в догадках по поводу этого таинственного сундука, зарытого
под горой, должно быть, с самого нашего приезда и предназначенного, как
видно, сопровождать нас повсюду, подобно спасительному талисману или
орудию смерти. Денег, казалось мне, там находиться не могло, ибо, хотя
сундук был и громоздким, Леони поднимал его без всякого труда, одной
рукою. Быть может, там лежали бумаги, от которых зависела вся его участь.
Больше всего меня поражало, что я где-то видела уже этот сундук, но я
никак не могла припомнить, при каких обстоятельствах. На этот раз и форма
его и цвет врезались мне в память, словно в силу какой-то роковой
неизбежности. Всю ночь он стоял у меня перед глазами, и во сне мне
пригрезилось, что из него появляется множество диковинных предметов: то
карты с нарисованными на них странными фигурами, то окровавленные кинжалы;
потом цветы, плюмажи, драгоценности; и наконец - скелеты, ядовитые змеи,
цепи и позорные железные ошейники.
Я, разумеется, не стала расспрашивать Леони и не навела его на мысль о
моем открытии. Он часто говаривал, что в тот день, когда я проникну в его
тайну, между нами будет все кончено; и хотя он на коленях благодарил меня
за то, что я ему слепо поверила, он нередко давал понять, что малейшее
любопытство с моей стороны было бы для него невыносимо. На следующий день
мы тронулись в путь на мулах, а в ближайшем городе сели в почтовый
дилижанс, отправлявшийся в Венецию.
Там мы остановились в одном из тех таинственных домов, которые,
казалось, были к услугам Леони в любой стране. На этот раз дом был
мрачный, ветхий и словно затерянный в пустынном квартале города. Леони
сказал мне, что здесь живет один из его друзей, который нынче в отъезде;
он просил меня не слишком сетовать на то, что придется здесь пробыть
день-другой; что, по важным причинам, ему нельзя сразу же показываться в
городе, но что самое позднее через сутки он предоставит мне приличное
жилище и у меня не будет поводов жаловаться на пребывание в его родном
городе.
Не успели мы позавтракать в сырой и холодной комнате, как на пороге ее
появился плохо одетый человек неприятной внешности, с болезненным цветом
лица, который заявил, что пришел по вызову Леони.
- Да, да, дорогой Тадей, - откликнулся Леони, поспешно вставая ему
навстречу, - добро пожаловать. Пройдемте в соседнюю комнату, чтобы не
докучать хозяйке дома деловыми разговорами.
Час спустя Леони зашел проститься со мною; он,казалось,был
взволнован, но доволен, словно только что одержал важную победу.
- Я расстаюсь с тобою на несколько часов, - сказал он. - Я хочу
приготовить тебе новое пристанище. Завтра мы будем уже там ночевать".
10
"Леони отсутствовал весь день. На следующее утро он вышел из дому
спозаранку. Он, казалось, был целиком погружен в свои дела, но при этом
находился в самом веселом настроении, в каком я когда-либо его видела. Это
придало мне бодрости при мысли, что здесь придется проскучать еще часов
двенадцать, и рассеяло мрачное впечатление, навеянное на меня этим
молчаливым и холодным домом. После полудня, чтобы немного развлечься, я
решила пройтись по его комнатам. Дом был очень стар; внимание мое
привлекли остатки обветшалой мебели, рваные обои и несколько картин,
наполовину изъеденных крысами. Но один предмет, представлявший в моих
глазах особый интерес, навел меня на иные размышления. Войдя в ту комнату,
где ночевал Леони, я увидела на полу злополучный сундук; он был открыт и
совершенно пуст. С души моей свалилась огромная тяжесть. Неведомый дракон,
запертый в этом сундуке, стало быть, улетел. Итак, страшная участь,
которую он, казалось, олицетворял, не тяготела более над нами!
"Полно! - подумала я, улыбнувшись. - Ящик Пандоры опустел; надежда не
оставляет меня".
Собираясь уже уходить, я случайно наступила на клочок ваты, забытый на
полу, посреди комнаты, где валялись обрывки скомканной шелковой бумаги. Я
почувствовала под ногой нечто жесткое и машинально подняла этот комок.
Сквозь легкую обертку мои пальцы нащупали все тот же твердый предмет; сняв
с него вату, я обнаружила, что это булавка в крупных бриллиантах, и узнала
в ней одну из тех, которые принадлежали моему отцу; на последнем бале этой
булавкой был заколот на плече мой шарф. Этот случай поразил меня
настолько, что теперь я уже не думала ни о сундуке, ни о тайне Леони. Я
ощутила лишь смутную тревогу по поводу драгоценностей, которые я захватила
с собою в ночь моего бегства и о которых я давно уже не беспокоилась,
полагая, что Леони тотчас же отправил их обратно. Опасение, что по
небрежности он этого не сделал, было для меня невыносимо. И, когда Леони
вернулся, я прежде всего задала ему простодушный вопрос: "Друг мой, ты не
забыл отослать обратно бриллианты моего отца после нашего отъезда из
Брюсселя?".
Леони бросил на меня странный взгляд. Он как будто хотел проникнуть в
самые потаенные глубины моей души.
- Почему же ты мне не отвечаешь? Что такого удивительного в моем
вопросе?
- А с какой стати, собственно, ты мне его задаешь? - спросил он
спокойно.
- Дело в том, - отвечала я, - что сегодня, от нечего делать, я зашла к
тебе в спальню, и вот что я нашла там на полу. И тогда я испугалась, что,
может быть, в суматохе наших переездов, в поспешности нашего бегства, ты
позабыл отослать и другие драгоценности. А я тебя об этом толком-то и не
спрашивала: у меня просто голова шла кругом.
С этими словами я протянула ему булавку. Говорила я так естественно и
была столь далека от того, чтобы подозревать его, что Леониэто
почувствовал; взяв булавку, он заявил с величайшим хладнокровием:
- Черт возьми! Просто не понимаю, как это случилось. Где ты ее нашла? А
ты уверена, что она принадлежит твоему отцу и что ее не обронили те, кто
жил в этом доме до нас?
- О, - возразила я, - взгляни: возле пробы стоит едва заметное клеймо,
это клеймо отца. В лупу ты увидишь его вензель.
- Отлично, - заметил он. - Должно быть, эта булавка застряла в одном из
наших дорожных сундуков, и я ее уронил, вытряхивая какие-нибудь вещи нынче
утром. По счастью, это единственная драгоценность, которуюмыпо
оплошности захватили с собой; все остальные были переданы надежному
человеку и направлены в адрес Дельпека, который, наверно, вручил их в
целости твоей семье. Не думаю, что эта булавка стоит того, чтобы ее
возвращать; это могло бы причинить твоей матушке лишнее огорчение из-за
каких-то ничтожных денег.
- Она все же стоит по меньшей мере десять тысяч франков, - возразила я.
- Так сохрани эту булавку до той поры, когда тебе представится случай
отослать ее домой. Ну, ты готова? Вещи уже уложены? Гондола давно у
подъезда, и твой дом с нетерпением ждет тебя. Ужин сейчас будет подан.
Через полчаса мы остановились у дверей великолепного палаццо. Лестницы
были устланы малиновым сукном. Вдоль перил из белого мрамора стояли
апельсиновые деревья в цвету - тогда как за окнами была зима - и изящные
статуи, которые будто склонялись над нами в знак приветствия. Привратник и
четверо слуг в ливреях пришли, чтобы помочь нам выйти из гондолы. Леони
взял из рук одного из них факел и, приподняв его, дал мне прочесть на
карнизе перистиля надпись, выгравированнуюсеребрянымибуквамина
бледно-голубом фоне: "Палаццо Леони".
- О мой друг! - воскликнула я. - Итак, ты нас не обманул? Ты богат и
знатен, и я вхожу в твой дом!
Я прошлась по этому палаццо, радуясь как ребенок. Это был один из самых
прекрасных дворцов в Венеции. Мебель и обивкастен,отличавшиеся
поразительной свежестью, были сделаны по старинным образцам; поэтому
роспись потолков и древняя архитектура полностью гармонировали с новым
убранством. Наша роскошь - роскошь буржуа и жителей севера - столь жалка,
столь громоздка, столь груба, что я не имела ни малейшего представления о
подобном изяществе. Я пробегала по огромным галереям, словно по волшебному
замку; все предметы выглядели как-то непривычно, отличались какими-то
незнакомыми очертаниями; я задавала себе вопрос, не снится ли мне все это,
на самом ли деле я хозяйка и повелительница всех этих чудес. В этом
феодальном великолепии для меня заключалось некое неведомоедотоле
обаяние. Я никогда не понимала, в чем,собственно,радостьили
преимущество тех, кто принадлежит к знати. Во Франции уже позабыли о том,
что это такое, в Бельгии этого никогда не знали. Здесь же те немногие, что
уцелели от истинной знати, ценят роскошь и гордятся своим именем; старые
дворцы никто не разрушает, им предоставляют рушиться самим. В этих стенах,
украшенных воинскими доспехами и геральдическими щитами, подэтими
потолками с изображениями родовых гербов, перед портретами предков Леони,
написанных Тицианом и Веронезе, то степенных и суровых, в подбитых мехом
плащах, то изящных и стройных, в узких черных атласных камзолах, я впервые
поняла сословную гордость, в которой может быть столько блеска и столько
привлекательности, если она неукрашаетсобоюглупца.Всеэто
блистательное окружение так подходило к Леони, что мне и по сей день
невозможно представить себе его выходцем из низов. Он воистину был
потомком этих мужчин с черной бородой и белоснежными руками, чей тип
увековечен Ван-Дейком. От них он унаследовал и орлиный профиль, и тонкие,
изящные черты лица, и статность, и взгляд, насмешливый и благосклонный в
одно и то же время. Если бы эти портреты могли ходить, они ходили бы как
он, если б они заговорили, у них был бы звук его голоса.
- Как? - воскликнула я, крепко обнимая его. - Так это ты, мой
повелитель, Леоне Леони, совсем еще недавно был в скромном шале, среди коз
и кур, с мотыгой на плече, в простой блузе? Так это ты прожил шесть
месяцев с простой девушкой, незнатной и глупенькой, единственная заслуга
которой лишь в том, что она тебя любит? И ты меня оставишь подле себя и
будешь всегда любить и говорить мне это каждое утро, как в том шале? О,
все это слишком возвышенно и слишком прекрасно для меня! Я никогда не
помышляла о таком почете, меня это опьяняет и страшит.
- Не бойся же, - сказал он мне с улыбкой, - будь всегда моей подругой и
моей царицей. А теперь пойдем ужинать, я должен представить тебе двух
гостей. Поправь прическу, будь красивой; и когда я буду называть тебя
своей женой, не делай больших глаз.
Нас ждал изысканный ужин; стол сверкал позолоченным серебром, фарфором
и хрусталем. Мне были церемонно представлены оба гостя; онибыли
венецианцами, весьма приятной внешности, с изящными манерами, и хотя во
многом уступали Леони, все же несколько походили на него манерой говорить
и складом ума. Я шепотом спросила, не доводятся ли они ему родственниками.
- Да, - ответил он громко и засмеялся, - это мои кузены.
- Разумеется, - добавил тот, кого звали маркизом, - мы все здесь
кузены.
Назавтра вместо двух гостей было уже четверо или пятеро, причем каждый
раз за стол садились все новые приглашенные. Меньше чем за неделю наш дом
буквально наводнили близкие друзья. Эти завсегдатаи похитили у меня немало
отрадных часов, которые я могла бы провести с Леони, и наш досуг пришлось
отдать всем им. Но Леони, после долгого уединения, казалось, был счастлив
свидеться с друзьями и поразвлечься. У меня не возникало ни одного
желания, которое шло бы вразрез с его собственным, и поэтому я была рада,
что ему весело. Несомненно, общество этих людей было очаровательным Все
они были молоды, изящны, жизнерадостны или остроумны, любезныили
занимательны: они отличались превосходными манерами и в большинстве своем
обладали недюжинными способностями. Утренние часы обычно бывали заполнены
музыкой; после полудня мы катались по воде; после обеда шли в театр, а
вернувшись домой, ужинали и играли. Я не очень-то любила присутствовать
при этом последнем развлечении, когда огромные суммы денег переходили
каждый вечер из рук в руки. Леони разрешил мне уходить после ужина к себе
в комнаты, и я всякий раз этим пользовалась. Мало-помалу число моих
знакомых возросло настолько, что они стали мне надоедать и утомлять меня,
но я и виду не показывала. Леони как будто был по-прежнему в восторге от
этого легкомысленного образа жизни. Щеголи со всего света, какие только
приезжали в Венецию, встречались у нас, где они пили,игралии
музицировали. Самые лучшие театральные певцы приходили к нам в дом, и под
звуки различных инструментов голоса их сливались с голосом Леони, не менее
красивым, не менее сильным, чем их собственные. Несмотря на всю прелесть
такого общества, я все больше и больше испытывала потребность отдохнуть.
Правда, время от времени нам выпадали на долю отрадные минуты, когда мы
могли оставаться вдвоем; щеголи появлялись не каждый день, но завсегдатаи,
человек двенадцать, постоянно бывали за нашим столом. Леони так их любил,
что я невольно тоже почувствовала к ним дружбу. Они главенствовали над
всеми прочими в силу природного превосходства. Люди эти были поистине
замечательны, и каждый из них, казалось, в какой-то мере отражал самого
Леони. Их связывали между собою какие-то своеобразные узы родства,
общность мыслей и речи, поразившие меня с первого же вечера; им было
свойственно нечто тонкое и изысканное, чем не обладали даже самые изящные
из всех остальных. Их взгляд бывал более проницательным, их ответ - более
быстрым, их самоуверенность - более барской, их расточительность - более
высокого полета. Каждый изнихоказывалбесспорноенравственное
воздействие на какую-то часть новичков; они служили им образцами и
наставниками сперва в чем-то малом, а затем и в большом. Леони был душою
всего этого содружества, верховным главою, тем, кто задавал тон всей этой
блестящей мужской компании, кто диктовал ей вкус, развлечения и размеры
расходов.
Такого рода власть была ему по душе, и я ничуть тому не удивлялась; я
была свидетельницей еще более бесспорного влияния на умы, которым он
когда-то пользовался в Брюсселе, и делила с ним в ту пору гордость и
славу; но счастье, испытанное мною в скромном шале, приобщило меня к более
глубоким и более чистым радостям. Я сожалела о них и не могла не выражать
этого вслух.
- И я, - говорил он мне, - я сожалею о той чудесной жизни, которая
несравненно выше всех суетных светских удовольствий; но богу не угодно
было изменить для нас черед времен года. Нет вечного счастья, как нет
вечно весны. Таков закон природы, которому мы не можем не подчиниться.
Будь уверена, что все устроено к лучшему в нашем скверном мире. Силы
нашего сердца иссякают столь же быстро, сколь быстро проходят земные
блага: подчинимся же, покоримся. Цветы поникают, увядают и воскресают с
каждой весною; душа человеческая может обновляться, как цветок, лишь при
условии, что она знает свои силы и раскрывается лишь настолько, чтобы не
оказаться сломленной. Шесть месяцев ничем не омраченного счастья - это
безмерно, моя дорогая: продлись оно еще, мы бы умерли или оно пошло бы нам
во вред. Судьба повелевает нам ныне спуститься с заоблачных высот и
вдохнуть в себя не столь чистый воздух городов. Признаем эту необходимость
и будем думать, что она идет нам на пользу. Когда же вернется прекрасная
пора, мы возвратимся в наши горы, нам еще больше захочется обрести все те
блага, коих мы были лишены здесь; мы еще больше оценим спокойствие нашего
уединения; и эта пора любви и блаженства, которую зимние лишения могли бы
нам отравить, станет еще прекраснее, чем то было минувшим летом.
- Да, да! - отвечала я, целуя его, - мы вернемся в Швейцарию! О, как ты
добр, что хочешь этого счастья и обещаешь мне его!.. Но скажи, Леони,
неужто мы здесь не можем жить проще и бывать чаще вдвоем? Мы видим друг
друга лишь сквозь облако пунша, мы говорим друг с другом, лишь когда
вокруг поют и смеются. Почему у нас столько друзей? Неужто нам нужен
кто-то, кроме нас двоих?
- Жюльетта, дорогая, - возражал он, - ангелы - это дети, а вы и ангел и
ребенок. Вам неведомо, что любовь требует затраты самых высоких душевных
качеств и что надо беречь эти качества как зеницу ока. Вы не знаете, милая
девочка, что такое ваше собственное сердце. Добрая, чувствительная и
доверчивая, вы полагаете, что оно - вечный очаг любви; но ведь само солнце
не вечно. Ты не знаешь, что душа утомляется, как и тело, и что за ней тоже
нужен уход. Так предоставь же мне, Жюльетта, свободу действий, дай мне
поддержать священный огонь в твоем сердце. Мне важно сохранить твою
любовь, помешать тебе растратить ее слишком быстро. Все женщины похожи на
тебя: они настолько спешат любить, что внезапно их любовь исчезает, а они
так и не знают почему.
- Злой, - отвечала я ему, - разве то говорил ты мне по вечерам в горах?
Разве ты просил меня не любить тебя слишком сильно? Неужто ты верил, что
это может когда-либо мне наскучить?
- Нет, ангел мой, - отвечал Леони, целуя мне руки, - я и сейчас этому
не верю. Но прислушайся к тому, что мне подсказывает опыт: внешние
обстоятельства оказывают на наши глубочайшие чувства такое влияние,
которому не могут противиться даже самые сильные души. В горной долине,
где вокруг нас был чистый воздух, лились благоухания и звучали мелодии
самой природы, мы могли и мы должны были предаваться целиком любви,
поэзии, восторженности; но вспомни, что даже там я старался сберечь эту
восторженность, которую так легко утратить, а однажды утратив, невозможно
обрести вновь; вспомни о дождливых днях, когда я с особой строгостью
предписывал то, чем тебе надлежит заниматься, чтобы избавить тебя от
размышлений и неизбежно следующей за ними тоски. Поверь, что слишком
частое стремление погрузиться в собственную и в чужую душу - намерение
наиопаснейшее. Надо уметь стряхнуть с себя эту эгоистическую потребность,
которая заставляет нас постоянно копаться в своем сердце и в сердце того,
кто нас любит, подобно тому, как алчный земледелец требует от земли все
большего плодородия и тем истощает ее. Надо уметь становиться временами
нечувствительным и легкомысленным: такие развлечения опасны лишь для
слабых и вялых сердец. Пылкая же душа должна к ним стремиться, чтобы не
зачахнуть, ибо она всегда достаточно богата. Одного слова или взгляда
бывает довольно, чтобы, несмотря на увлекающий ее легкий вихрь, она вновь
затрепетала и ощутила с еще большей пылкостью и нежностью чувство страсти.
Здесь, видишь ли, нам необходимы движение и разнообразие; эти большие
палаццо красивы, но они печальны; морская плесень точит их фундаменты, и
прозрачные воды, в которых отражаются их стены,нередконасыщены
испарениями, оседающими на камне в виде слез. Роскошь эта сурова, и эти
следы былого величия, что так тебе по душе, суть не что иное, как
бесконечная вереница эпитафий и надгробий, которые надлежит украшать
цветами. Надо населить живыми существами это гулкое жилище, где твои шаги
напугали бы тебя, будь ты в нем одна; надо швырять из окон деньги этим
простолюдинам, ложем для которых служат лишь холодные плиты парапетов на
мостах, дабы зрелище их нищеты не тревожило нас среди нашего благополучия.
Позволь же веселить тебя нашим смехом и убаюкивать тебя нашими песнями,
будь добра и беспечна, я берусь устроить твою жизнь и сделать ее приятной
в ту пору, когда я не в силах сделать ее чарующей. Будь моей женой и
возлюбленной в Венеции, ты станешь вновь моим ангелом и моей сильфидой
среди швейцарских глетчеров".
11
"Такими-то речами он успокаивал мою тревогу и увлекал меня, сладко
усыпленную и доверчивую, к краю пропасти. Я была ему от души признательна
за усилия, которые он прилагал к тому, чтобы меня убедить, тогда как
одного его знака было бы достаточно, чтобы я повиновалась. Мы нежно
целовали друг друга и возвращались в шумную гостиную, где наши друзья
только и ждали, как бы нас разлучить.
Тем не менее, по мере того как шли подобной чередою наши дни, Леони
стал все меньше и меньше стараться сделать их для меня приятными. Он все
меньше обращал внимания на мое недовольство, а когда я его выказывала,
пытался побороть его менее ласково. Однажды он был со мною даже резок и
язвителен; я поняла, что досаждаю ему, и твердо решила впредь больше не
сетовать на свою судьбу; но от этого я стала по-настоящему страдать и
почувствовала себя несчастной. Я покорно выжидала целыми днями, чтобы
Леони было угодно вернуться ко мне. В такие минуты, правда, он бывал так
нежен и добр, что я почитала себя сумасшедшей и трусихой, припоминая все
испытанные мною терзания. На некоторое время мужество и доверие воскресали
во мне; но эти дни утешения становились все более редкими. Леони, видя мою
кротость и покорность, относился ко мне весьма приязненно, но уже не
замечал моей грусти; тоска снедала меня, Венеция делалась мне ненавистной:
ее воды, ее небо, ее гондолы - все вызывало во мне досаду. В те ночи,
когда шла игра, я подолгу бродила одна вдоль верхней террасы дома;
проливая горькие слезы, я вспоминала свою родину,своюбеспечную
молодость, взбалмошную и добрую матушку, ласкового и снисходительного отца
и ту же тетушку со всей ее хлопотливостью и склонностью к долгим
нравоучениям. Мною словно овладевала тоска по родным краям, мне хотелось
бежать, броситься к ногам родителей, навсегда забыть Леони. Но стоило
внизу одному из окон открыться, стоило Леони, утомленному игрой и
изнемогавшему от жары, выйти на балкон, чтобы подышать свежим воздухом,
тянувшим с канала, как я уже перегибалась через перила, чтобы взглянуть на
него, и сердце у меня билось так же, как в первые дни моей любви, когда он
переступал порог отчего дома; если лунный свет падал на него и позволял
различить его стройную фигуру в причудливом наряде, который он всегда
надевал, сидя дома в палаццо, я буквально трепетала от гордости и
блаженства, как в тот вечер, когда он появился со мною на бале, откуда мы
исчезли, чтобы уже никогда там более не появляться; если он своим чудесным
голосом напевал какую-нибудь музыкальную фразу и звук его, отдаваясь на
гулком венецианском мраморе, долетал до меня, я чувствовала, что по лицу
моему текут слезы, как, бывало, по вечерам, в горах, когда он пел романс,
сочиненный для меня поутру.
Несколько слов, случайно услышанных мною из уст одного из приятелей
Леони усилили во мне тоску и отвращение до совершенно нестерпимых
пределов. Среди его двенадцати друзей был виконт де Шальм,якобы
французский эмигрант; его ухаживание я переносилакак-тоособенно
мучительно. Он был старше, да и, быть может, умнее всех. Но сквозь его
изысканные манеры проглядывал некий цинизм, и это меня нередко возмущало.
Он был язвителен, ленив в движениях и сух; к тому же он был человеком
безнравственным и бессердечным, но об этом я тогда не знала, и без того
относясь к нему с достаточной неприязнью. Однажды вечером, стоя на балконе
- причем шелковая занавеска мешала ему видеть меня, - я услышала, как он
спрашивает у венецианского маркиза:
- Да где же, в самом деле, Жюльетта?
Уже от одного того, как он меня назвал, кровь хлынула мне в лицо; я
застыла на месте и прислушалась.
- Не знаю, - откликнулся венецианец. - А, да вы, верно, здорово в нее
влюблены?
- Не слишком, - ответил Шальм, - но достаточно.
- Ну, а Леони?
- Леони уступит ее мне на днях.
- Как? Собственную жену?
- Да полноте, маркиз! Вы что, с ума сошли? - отозвался виконт. - Она
такая же его жена, как и ваша. Это девица, которую он увез из Брюсселя;
когда она ему наскучит, что не замедлит произойти, я охотно ею займусь.
Если вы хотите заполучить ее после меня, маркиз, записывайтесь в очередь,
по всей форме.
- Покорно благодарю, - отвечал маркиз, - я знаю, как вы развращаете
женщин, и боюсь быть вашим преемником.
Больше я ничего не слышала; я склонилась без сил на балюстраду и,
уткнувшись лицом в шаль, зарыдала от гнева и стыда.
В тот же вечер я пригласила Леони к себе в будуар и призвала его к
ответу за то, что его друзья так дурно относятся ко мне. Он воспринял
нанесенное мне оскорбление столь легкомысленно, что я ощутила смертельный
укол в самое сердце.
- Ты дурочка, - заявил он. - Ты знаешь, что такое мужчины; их мысли
нескромны, а слова и подавно. В лучшем случае это просто повесы. Женщине
сильной духом следует попросту смеяться над их бахвальством, а не
сердиться на него.
Я упала в кресло и расплакалась, горько восклицая:
- Матушка! Матушка! Что сталось с вашей дочерью!
Леони попытался успокоить меня, и ему это очень быстро удалось. Он стал
передо мною на колени, принялся целовать мне руки и плечи, умоляя
пренебречь глупыми словами и думать лишь о нем и его любви.
Увы, - отвечала я, - что мне прикажете думать, когда ваши друзья
хвастают, что подберут меня, как подбирают ваши трубки, когда те перестают
вам нравиться!
- Жюльетта, - говорил он, - оскорбленная гордость делаеттебя
язвительной и несправедливой. Я был распутником, ты знаешь, я нередко
говорил тебе о разнузданных забавах, которым я предавался вгоды
молодости. Но мне кажется, я очистился от всего этого, вдыхая воздух нашей
горной долины. Друзья мои все еще ведут беспутный образ жизни, который вел
я. Они не знают и не смогли бы понять, чем были для нас те шесть месяцев,
что мы провели в Швейцарии. Но ты, неужто ты способна их позабыть,
отречься от них?
Я попросила у него прощения, и слезы мои, стекавшие ему на лицо и на
его чудесные волосы, стали менее горькими; я постаралась забыть об
испытанном мною тягостном впечатлении. К тому же я льстила себя надеждой:
он, конечно, заявит своим друзьям, что я отнюдь не содержанка и что им
надлежит меня уважать. Но он этого не пожелал или даже вовсе не подумал
это сделать, ибо на другой же день я заметила, что господин Шальм бросает
на меня все время назойливые взгляды с возмутительным бесстыдством.
Я дошла до отчаяния, но совершенно не знала, каким образом избавиться
от бед, на которые сама себя обрекла. Я была слишком горда, чтобы
чувствовать себя счастливой, и слишком любила, чтобы уйти.
Однажды вечером я зашла в гостиную, чтобы взять книгу, забытую мною на
рояле. Леони сидел в кругу своих немногих избранныхдрузей;они
объединились за чайным столиком в слабо освещенном конце комнаты и не
заметили моего присутствия. Виконт, казалось, находился в одном из своих
наиболее злобных, саркастических настроений.
- Барон Леоне де Леони, - сказал он сухо и насмешливо, - известно ли
тебе, мой друг, что ты жестоко зарываешься?
- Что ты этим хочешь сказать? - отозвался Леони. - В Венеции я еще не
наделал долгов.
- Но они у тебя скоро появятся.
- Надеюсь, что так, - отвечал Леони с величайшим спокойствием.
- Клянусь создателем! - воскликнул его собеседник. - Никто не умеет так
разоряться, как ты: полмиллиона за три месяца - это, знаешь ли, недурной
образ жизни!
Эта внезапная реплика приковала меня к месту окаменев и затаив дыхание,
я стала ждать продолжения этой странной беседы.
- Полмиллиона? - равнодушно переспросил венецианский маркиз.
- Ну да, - откликнулся Шальм, - еврей-ростовщик Тадей отсчитал ему
пятьсот тысяч франков в начале зимы.
- Отлично, - заметил маркиз. - Леони, а ты уплатил за наем твоего
наследственного палаццо?
- Черт побери! Притом вперед, - сказал Шальм. - Да разве иначе его бы
сдали ему!
- Ну, а что ты намерен делать, когда у тебя не будет ни гроша? -
спросил у Леони кто-то другой из его близких друзей.
- Долги, - отвечал Леони с невозмутимым хладнокровием.
- Это проще, чем найти евреев, которые не тревожат нас в течение трех
месяцев, - сказал виконт.
- А что ты будешь делать, когда кредиторы возьмут тебя за шиворот?
- Сяду на кораблик, - ответил Леони с улыбкой.
- Прекрасно. И отправишься в Триест?
- Нет, уж это слишком близко. В Палермо - там я еще ни разу не был.
- Но когда приезжаешь в какое-нибудь новое место, - заметил маркиз, -
надо с первых же дней привлечь к себе внимание.
- Провидение позаботится об этом, - отозвался Леони, - оно любит
отважных.
- Но не ленивых, - бросил Шальм. - А я не знаю никого на свете, кто был
бы ленивее тебя. Какого черта ты торчал шесть месяцев в Швейцарии с твоей
инфантой?
- Ни слова об этом! - отпарировал Леони. - Я любил ее и выплесну мой
бокал в лицо любому, кто найдет в этом повод для забавы.
- Леони, ты слишком много пьешь! - крикнул еще кто-то из гостей.
- Возможно, - ответил Леони, - но что сказано, то сказано.
Виконт не ответил на этот своеобразный вызов, и маркиз поспешил
перевести разговор в иное русло.
- Но почему, черт возьми, ты не играешь? - спросил он Леони.
- Да убей меня бог! Я играю каждый день ради того, чтобы вам угодить,
я, ненавидящий игру. Я скоро спячу от вашей страсти к картам и костям, от
ваших карманов, бездонных, как бочка данаид, и от ваших ненасытных рук. Вы
же все сплошь дураки. Стоит вам выиграть, и, вместо того, чтобы отдохнуть
и насладиться жизнью в свое удовольствие, вы беснуетесь, пока счастье вам
не изменит.
- Счастье, счастье! - воскликнул маркиз. - Всем известно, что это
такое!
- Покорно благодарю! - сказал Леони. - Я этого больше и знать не желаю:
уж слишком бесцеремонно обошлись со мною в Париже. Как я подумаю, что жив
еще человек, которого, дай-то бог, скорей бы черти унесли!..
- И что же? - спросил виконт.
- Человек, - подхватил маркиз, - от которого мы должны избавиться во
что бы то ни стало, если хотим вновь обрести свободу на земле. Но
потерпим: нас двое против него!
- Будь покоен, - заявил Леони, - я еще не настолько позабыл древние
обычаи нашей страны, что не сумею очистить наш путь от того, кто мне
мешает Не будь этой чертовой любви, что засела мне в башку я бы легко
управился с ним в Бельгии.
- Ты? - удивился маркиз. - Но ведь тебе еще ни разу не доводилось
выступать в такого рода деле, да и мужества у тебя на это не хватит.
- Мужества? - вскричал Леони, привстав с места и сверкнув глазами.
- Не горячись, - откликнулся маркиз с тем презрительным хладнокровием,
которым они все отличались. - Пойми меня как должно: у тебя достанет
мужества убить медведя или кабана, но, чтобы убить человека, ты слишком
напичкан сентиментальными и философскими идеями.
- Может быть, - ответил Леони, снова усаживаясь в кресло. - И все же, я
не уверен.
- Так ты не хочешь заняться игрой в Палермо? - спросил виконт.
- К черту игру! Если бы я мог еще увлечься чем-нибудь - охотой,
лошадьми, смуглой калабрийкой, - я бы забрался на будущее лето в Абруццы и
провел бы еще несколько месяцев, позабыв обо всех вас.
- Так увлекись снова Жюльеттой! - посоветовал виконт с усмешкой.
- Жюльеттой я снова не увлекусь, - раздраженно возразил Леони, - но я
дам тебе пощечину, если ты еще хоть раз произнесешь ее имя.
- Ему надо чаю, - сказал виконт, - он мертвецки пьян.
- Полно, Леони, - воскликнул маркиз, сжимая ему локоть, -ты
возмутительно груб с нами нынче вечером. Что с тобою? Разве мы тебе больше
не друзья? Ты сомневаешься в нас? Говори!
- Нет, я в вас не сомневаюсь, - отвечал Леони, - вы мне вернули ровно
столько, сколько я у вас взял. Я знаю, чего вы все стоите. Добро и зло -
обо всем этом я сужу без предрассудков и без предубеждения.
- Хотелось бы на это посмотреть, - пробормотал виконт сквозь зубы.
- Эй, пуншу, пуншу! - закричали остальные. - Не бывать у нас нынче
веселью, если мы окончательно не споим Шальма и Леони. У них что-то
разгулялись нервы. Пусть же они придут в блаженное состояние!
- Да, друзья мои, добрые мои друзья, - воскликнул Леони, - пунш,
дружба, жизнь, прекрасная жизнь! Долой карты! Это они нагоняют на меня
тоску! Да здравствует опьянение! Да здравствуют женщины! Да здравствует
лень, табак, музыка, деньги! Да здравствуют молодые девушки и старые
графини! Слава дьяволу, слава любви! Слава всему, что дает жизнь. Все
хорошо, когда ты достаточно здоров, чтобы пользоваться и наслаждаться
всем.
Тут они все встали, затянув хором какую-то вакхическую песню. Я
убежала, поднялась по лестнице в состоянии полубезумия, как человек,
которому чудится, что его преследуют, и упала без чувств на пол у себя в
комнате".
12
"На следующее утро меня нашли распростертой на ковре, оцепеневшей и
холодной, как труп: я заболела горячкой. Леони как будто ухаживал за мной.
Мне кажется, я его видела у своего изголовья, но обо всем этом я помню
лишь смутно. Через три дня опасность миновала. Леони время от времени
приходил справляться о моем здоровье и проводил со мною часть дня. Он
уходил из палаццо ежедневно в шесть часов вечера и возвращался только на
следующее утро. Об этом я узнала позже.
Из всего слышанного мною я отчетливо поняла лишь одно, от чего я пришла
в отчаяние: Леони разлюбил меня. До той поры я не хотела этому верить,
хотя все его поведение заставляло меня так думать. Ярешилане
способствовать долее его разорению и не злоупотреблять тем остатком
сочувствия и благородства, которые вынуждали его все еще считаться со
мной. Я попросила его зайти ко мне, как только почувствовала себя в силах
выдержать подобное свидание, и рассказала ему обо всем, что я слышала на
свой счет из его уст во время кутежа; об остальном я умолчала. Мне были не
вполне ясны те мерзости, которые, казалось, я угадывала из слов его
друзей; да мне и не хотелось в это вникать. Впрочем, я была готова ко
всему к участи покинутой, к полному отчаянию и даже к смерти.
Я заявила ему, что собираюсь уехать через неделю, что отныне не желаю
принимать от него никакой помощи. У меня сохранилась булавка отца; продав
ее, я получу более чем достаточную сумму денег, чтобы вернуться в
Брюссель.
Мужество, с которым я говорила икоторомуспособствоваломое
лихорадочное состояние, поразило Леони своей неожиданностью. Он все время
молчал и, охваченный волнением, шагал взад и вперед по комнате. Внезапно
из груди его вырвались рыдания и стоны; задыхаясь, он упал на стул. Увидев
его в таком состоянии, я испугалась и, помимо моей воли поднявшись с
шезлонга, участливо склонилась над ним. Тут он порывисто обнял меня и,
исступленно прижав к своей груди, вскричал:
- Нет, нет! Ты меня не бросишь, я никогда на это не соглашусь! Если
твоя гордость, вполне естественная и справедливая, останется непреклонной,
я лягу у твоих ног на пороге этой двери и покончу с собой, если ты
перешагнешь через меня. Нет, ты не уйдешь: ведь я тебя страстно люблю, ты
единственная женщина на свете, которую я смог еще уважать и которой
способен был восхищаться после шестимесячного обладания. То, что я
говорил, было глупо, гнусно и лживо. Ты не знаешь, Жюльетта, о, ты еще не
знаешь всех моих несчастий! Ты не знаешь, на что меня обрекает эта
компания погибших людей куда меня влечет душа, созданная из бронзы, огня,
золота и грязи, дарованная мне и небом и адом! Если ты разлюбила меня, я
не хочу больше жить. Чего только я не сделал, чем только не пожертвовал,
что только не осквернял, чтобы привязаться к той гнусной жизни, которую
они мне создали! Какой глумящийся демон овладел моим рассудком настолько,
что я все еще нахожу в ней какую-то прелесть и рву, стремясь насладиться
ею, самые священные узы? О, настало время с этим покончить! С того дня,
как я живу на свете, у меня была лишь одна поистине прекрасная, поистине
чистая пора - когда я обладал тобою и обожал тебя. Она очистила меня от
всех моих бесчестных поступков, и мне надлежало оставаться в шале и быть
погребенным под снегом; я умер бы, примирившись с тобой, с богом и с самим
собою, тогда как сейчас я погиб и в твоих и в моих собственных глазах.
Жюльетта, Жюльетта! Пощади меня, прости! Я чувствую, что сердце мое
разорвется, если ты уедешь. Я еще молод, я хочу жить, я хочу быть
счастлив, а счастлив я буду только с тобою. Неужто ты способна казнить за
богохульство, что вырвалось у пьяного? Неужто ты этому веришь, можешь
поверить? О, как я страдаю, как я страдал эти две недели! У меня есть
тайны, от которых горит все мое нутро; если бы я мог тебе их поведать. Но
ты никогда не смогла бы выслушать их до конца.
- Я знаю их, - отвечала я. - Если бы ты меня любил, все остальное было
бы мне безразлично.
- Ты их знаешь! - вскричал он с помутившимся взглядом. - Ты их знаешь!
Что тебе известно?
- Мне известно, что вы разорены, что палаццо это вовсе не ваше, что вы
промотали за три месяца огромную сумму денег. Я знаю, что вы привыкли к
этому ненадежному образу жизни и к этому беспутству. Я не знаю, каким
образом вы так быстро все спускаете и каким образом восстанавливаете потом
ваши ресурсы; думаю, что игра - это и ваше разорение и ваши доходы.
Полагаю, что вы находитесь в пагубном окружении, что вы пытаетесь
восставать против дурных советов; полагаю, что вы стоите на краю пропасти,
но что вы можете еще спастись.
- Да, да! Все это правда, - воскликнул он, - ты знаешь все! И ты готова
мне это простить?
- Если б я не потеряла вашу любовь, - ответила я ему, - то полагала бы,
что ничего не теряю, расставаясь с этим дворцом, этой роскошью и этим
обществом, которые мне ненавистны. Какими бедными мы бы ни были, мы всегда
могли бы жить, как мы жили в нашем шале, там или в ином месте, если нам
наскучила Швейцария. Если бы вы меня по-прежнему любили, вы не были бы
погибшим человеком, потому что вы бы не думали ни об игре, ни о
распутстве, ни об одной из тех страстей, которые вы прославили в вашем
дьявольском тосте. Если бы вы меня любили, мы уплатили бы из того, что у
вас еще остается, ваши долги и отправились бы в какое-нибудь уединенное
место, где мы скрылись бы от чужих глаз и любили бы друг друга, где бы я
быстро позабыла обо всем, что недавно узнала, где бы я никогда вам об этом
не напоминала, где бы это меня не мучило... Если б вы меня любили!..
- О, я люблю тебя, люблю! - вскричал он. - Едем же! Бежим! Спаси меня!
Будь моей благодетельницей, моим ангелом-хранителем, каким ты всегда была.
Прости, прости меня!
Он бросился к моим ногам, и все, что только может внушить самая
пламенная страсть, он сказал мне с таким пылом, что я этому поверила... и
буду верить всегда. Леони меня обманывал, унижал и любил в одно и то же
время.
Как-то, чтобы избежать жестоких упреков, которые я ему высказывала, он
попытался оправдать страсть к игре.
- Игра, - сказал он с тем притворно искренним красноречием, которое так
покоряло меня, - это страсть, пожалуй, еще более сильная, чем любовь.
Принося людям еще больше трагедий, она более упоительна, более героична во
!
.
.
.
1
,
,
,
2
.
-
,
.
3
-
,
,
-
,
-
4
.
,
,
:
5
.
?
6
-
,
-
,
-
7
,
.
8
.
,
.
:
9
,
?
10
,
,
.
11
.
"
"
,
,
.
12
-
,
-
,
-
,
13
.
,
.
14
.
,
;
15
,
,
.
,
16
.
.
17
.
,
?
18
,
.
,
19
!
?
20
,
.
21
,
,
.
22
-
,
!
-
,
,
.
23
.
,
,
,
24
,
,
-
25
.
26
,
,
27
.
,
28
.
,
,
.
29
.
,
30
,
,
.
:
31
.
-
,
32
.
,
33
.
34
-
,
-
.
35
:
36
,
.
37
,
;
,
38
,
,
.
39
,
;
,
40
.
,
,
41
-
-
.
,
42
,
,
.
43
,
.
44
,
,
.
45
,
,
,
.
,
46
,
,
,
47
.
,
48
.
,
49
,
;
,
50
,
,
,
51
.
,
52
.
,
53
.
,
,
54
.
,
55
,
56
.
,
:
57
"
"
,
-
.
58
.
.
,
-
,
59
.
,
-
60
.
:
61
.
.
62
,
,
.
63
.
,
64
,
.
65
,
,
66
,
.
67
.
-
,
68
,
,
,
69
,
.
70
,
71
,
.
72
;
,
,
73
,
,
,
-
74
,
75
.
76
,
.
,
77
,
,
,
78
,
79
.
.
80
,
;
,
81
.
,
,
,
82
,
,
.
83
-
.
84
,
.
.
-
85
,
.
86
,
.
87
.
88
.
89
,
,
,
.
90
-
.
-
91
,
,
,
92
;
,
93
,
,
94
.
,
,
95
.
,
,
96
,
97
.
,
,
98
99
,
100
.
,
;
,
101
,
102
.
.
103
,
,
104
.
,
105
.
.
,
106
,
107
,
,
,
108
,
,
,
,
,
109
110
.
111
,
112
.
,
113
,
,
,
114
,
.
,
,
115
,
116
;
,
117
,
118
"
.
119
120
121
122
123
124
125
126
"
,
,
127
.
128
,
.
129
,
130
,
,
,
131
.
.
132
133
.
134
.
135
,
,
136
.
137
.
,
138
,
,
,
139
.
,
140
,
.
.
141
,
,
142
,
,
,
143
,
,
144
.
145
-
146
-
.
147
,
,
148
.
149
,
,
,
,
150
,
,
151
,
.
152
,
,
153
,
,
154
,
,
155
,
.
156
,
157
.
.
158
,
159
.
,
160
.
161
,
,
162
,
163
,
;
,
164
,
.
,
165
,
.
166
;
,
,
,
,
167
.
168
,
.
169
,
,
,
170
,
,
.
171
,
.
172
,
,
173
,
.
,
174
,
,
,
175
.
176
:
,
,
177
,
.
,
,
178
,
-
179
,
,
.
180
.
,
,
181
;
,
182
-
.
183
184
.
,
185
.
186
:
,
,
187
,
,
,
188
,
.
189
-
.
190
,
191
,
192
.
,
,
193
.
;
194
,
.
195
.
,
,
196
;
.
197
,
,
.
198
,
;
199
.
.
,
200
,
,
.
201
,
"
"
.
202
,
.
203
,
,
,
204
.
,
;
205
,
:
"
?
"
206
;
.
207
,
208
.
209
.
,
210
,
,
.
211
,
212
.
,
,
213
,
.
214
,
,
215
-
,
216
.
,
,
,
217
,
,
,
218
.
219
,
,
,
220
.
221
,
-
,
222
.
,
223
,
;
,
224
,
225
.
,
226
,
-
,
,
227
.
,
228
,
,
229
.
,
230
,
,
.
231
,
-
232
,
233
,
.
,
234
,
235
:
.
236
;
,
237
,
-
238
,
,
,
239
,
,
,
,
240
.
;
241
;
242
,
,
-
;
243
;
244
,
,
,
245
.
246
,
,
,
247
!
,
248
!
,
,
249
!
,
250
!
251
!
?
252
?
,
,
253
,
.
,
,
254
,
;
255
,
.
,
256
,
;
257
-
,
,
258
,
.
259
?
?
,
260
:
261
.
,
,
262
,
263
-
264
.
!
"
265
.
-
266
.
.
267
-
,
-
,
-
,
268
.
,
269
,
,
,
270
.
271
,
.
272
-
,
,
,
-
.
-
273
,
.
,
,
274
275
,
?
276
-
?
-
.
-
277
,
.
278
,
,
279
.
280
,
,
281
.
,
282
,
,
283
.
-
"
"
,
284
"
"
.
,
,
285
.
,
286
-
,
287
,
-
-
288
.
,
289
,
,
290
,
,
291
,
,
.
292
-
,
,
293
?
-
.
294
-
,
,
-
.
-
295
,
,
296
,
,
297
.
298
;
.
299
300
301
302
303
304
305
306
"
.
,
307
.
,
308
,
,
309
-
,
,
310
.
,
311
-
,
.
,
312
,
,
313
,
,
,
314
,
!
315
,
,
.
,
316
,
317
:
.
318
,
319
?
?
320
,
,
,
.
,
321
,
.
322
,
;
323
,
324
.
325
,
326
.
327
.
328
.
.
329
.
,
330
,
;
331
,
,
,
332
,
333
.
334
-
,
-
,
-
335
;
,
336
.
.
337
-
,
,
-
.
-
?
338
,
.
339
-
,
-
340
.
-
-
.
341
,
.
342
-
?
-
,
.
343
-
,
-
,
-
,
.
344
;
-
?
345
-
!
-
.
-
-
,
346
?
347
-
?
-
.
348
-
,
-
,
-
:
349
.
350
;
351
,
.
352
,
353
.
354
,
.
,
355
;
,
356
,
.
357
,
.
,
,
358
.
,
359
-
.
.
360
,
.
361
,
,
362
,
,
363
.
,
364
,
.
,
,
365
,
,
366
,
367
.
,
368
,
.
369
,
,
.
370
,
,
,
371
,
.
,
,
372
.
,
373
,
.
,
374
.
,
,
375
.
,
376
,
,
.
377
,
,
378
.
379
380
-
,
.
,
,
.
381
.
,
382
,
.
,
383
,
,
.
384
,
,
-
385
,
,
;
386
,
,
.
387
,
,
;
388
.
,
389
;
390
,
,
-
391
.
392
,
-
,
393
,
,
394
,
.
395
,
396
;
397
,
.
398
,
399
,
,
,
400
,
,
401
.
,
,
,
,
402
,
,
403
.
,
,
.
404
,
-
,
405
,
.
406
,
-
407
.
,
408
,
:
409
,
;
410
,
,
;
-
,
,
411
.
412
,
,
413
.
,
,
414
,
;
415
,
,
,
416
.
417
,
418
,
.
419
,
,
420
,
.
421
,
.
422
,
,
;
423
,
424
-
;
,
,
425
,
426
427
.
428
,
429
,
430
,
,
.
431
-
,
,
,
-
,
432
,
-
.
,
433
.
434
;
,
,
435
,
,
.
436
-
,
-
.
-
437
.
"
.
438
439
440
441
442
443
444
445
"
.
446
.
,
,
,
447
,
-
.
448
,
449
,
,
450
.
,
,
451
.
;
452
,
,
453
.
,
454
,
.
,
455
,
;
456
.
.
,
457
,
,
.
,
,
458
,
,
,
!
459
"
!
-
,
.
-
;
460
"
.
461
,
,
462
,
,
.
463
.
464
;
465
,
,
,
466
,
;
467
.
468
,
,
.
469
,
470
,
471
,
.
,
472
,
.
,
473
,
:
"
,
474
475
?
"
.
476
.
477
.
478
-
?
479
?
480
-
,
,
?
-
481
.
482
-
,
-
,
-
,
,
483
,
.
,
,
484
,
,
,
485
.
-
486
:
.
487
.
488
,
,
489
;
,
:
490
-
!
,
.
?
491
,
,
492
?
493
-
,
-
,
-
:
,
494
.
.
495
-
,
-
.
-
,
496
,
,
-
497
.
,
,
498
;
499
,
,
,
500
.
,
,
501
;
-
502
-
.
503
-
,
-
.
504
-
,
505
.
,
?
?
506
,
.
.
507
.
508
.
509
-
-
510
,
.
511
,
.
512
,
,
513
,
514
-
:
"
"
.
515
-
!
-
.
-
,
?
516
,
!
517
,
.
518
.
,
519
,
;
520
521
.
-
-
,
522
,
,
523
.
,
524
;
-
,
-
525
;
,
,
526
.
527
528
.
,
,
,
529
,
.
,
530
,
.
,
531
,
;
532
,
.
,
533
,
534
,
,
535
,
,
536
,
,
,
537
,
538
,
.
539
,
540
.
541
,
542
-
.
,
,
543
,
,
,
544
.
,
545
,
,
.
546
-
?
-
,
.
-
,
547
,
,
,
548
,
,
?
549
,
,
550
,
?
551
,
?
,
552
!
553
,
.
554
-
,
-
,
-
555
.
,
556
.
,
;
557
,
.
558
;
,
559
.
;
560
,
,
,
561
,
562
.
,
.
563
-
,
-
,
-
.
564
-
,
-
,
,
-
565
.
566
,
567
.
568
.
569
,
,
570
.
,
,
,
571
.
572
,
,
,
573
.
,
574
,
,
,
575
:
576
.
577
;
;
,
578
,
.
-
579
,
580
.
581
,
.
-
582
,
,
583
.
-
584
.
,
585
,
,
,
586
.
,
587
,
588
,
,
.
589
,
.
590
,
,
591
;
,
,
592
,
.
,
593
.
594
.
595
,
,
,
-
596
.
-
,
597
,
;
598
,
599
.
,
-
600
,
-
,
-
601
.
602
-
;
603
-
,
.
604
,
,
,
605
,
,
606
.
607
,
;
608
,
609
-
,
610
;
,
,
611
.
612
.
613
-
,
-
,
-
,
614
;
615
.
,
616
.
,
.
617
,
.
618
,
619
:
,
.
,
620
;
,
,
621
,
,
622
.
-
623
,
:
,
624
.
625
.
626
,
.
627
,
,
628
,
;
629
;
,
630
,
,
.
631
-
,
!
-
,
,
-
!
,
632
,
!
.
.
,
,
633
?
634
,
,
635
.
?
636
-
,
?
637
-
,
,
-
,
-
-
,
638
.
,
639
.
,
640
,
.
,
641
,
,
-
;
642
.
,
,
,
643
.
,
,
,
644
.
645
,
.
646
:
,
,
647
.
648
-
,
-
,
-
?
649
?
,
650
-
?
651
-
,
,
-
,
,
-
652
.
,
:
653
,
654
.
,
655
,
656
,
,
657
,
;
,
658
,
,
,
659
;
,
660
,
,
661
.
,
662
-
663
.
,
664
,
665
,
,
666
.
667
:
668
.
,
669
,
.
670
,
,
,
671
.
672
,
,
;
673
,
;
,
674
,
,
675
,
.
,
676
,
,
,
677
,
678
.
,
679
,
;
680
,
681
,
.
682
,
683
,
684
,
.
685
,
686
"
.
687
688
689
690
691
692
693
694
"
-
,
695
,
.
696
,
,
,
697
,
.
698
,
699
,
.
700
,
,
701
.
702
,
,
703
.
704
;
,
,
705
;
-
706
.
,
707
.
,
,
708
,
,
709
.
710
;
.
,
711
,
,
712
;
,
:
713
,
,
-
.
,
714
,
;
715
,
,
716
,
,
717
718
.
,
719
,
,
.
720
,
,
721
,
,
,
722
,
,
723
,
,
,
724
;
725
,
726
,
,
727
,
,
,
728
,
;
729
-
,
730
,
,
,
731
,
,
,
,
,
,
732
.
733
,
734
735
.
,
736
;
-
737
.
,
,
,
.
738
,
.
739
,
;
740
,
,
741
.
,
742
-
,
-
,
743
:
744
-
,
,
?
745
,
,
;
746
.
747
-
,
-
.
-
,
,
,
748
?
749
-
,
-
,
-
.
750
-
,
?
751
-
.
752
-
?
?
753
-
,
!
,
?
-
.
-
754
,
.
,
;
755
,
,
.
756
,
,
,
757
.
758
-
,
-
,
-
,
759
,
.
760
;
,
761
,
.
762
763
,
.
764
,
765
.
766
-
,
-
.
-
,
;
767
,
.
.
768
,
769
.
770
,
:
771
-
!
!
!
772
,
.
773
,
,
774
.
775
,
-
,
-
,
776
,
,
,
777
!
778
-
,
-
,
-
779
.
,
,
780
,
781
.
,
,
782
.
,
783
.
,
,
784
.
,
,
785
?
786
,
,
787
,
;
788
.
:
789
,
,
,
790
.
791
,
,
792
.
793
,
,
794
,
.
,
795
,
,
.
796
,
,
797
.
;
798
799
.
,
,
800
,
.
801
-
,
-
,
-
802
,
,
?
803
-
?
-
.
-
804
.
805
-
.
806
-
,
,
-
.
807
-
!
-
.
-
808
,
:
-
,
,
809
!
810
,
811
.
812
-
?
-
.
813
-
,
-
,
-
-
814
.
815
-
,
-
.
-
,
816
?
817
-
!
,
-
.
-
818
!
819
-
,
,
?
-
820
-
.
821
-
,
-
.
822
-
,
,
823
,
-
.
824
-
,
?
825
-
,
-
.
826
-
.
?
827
-
,
.
-
.
828
-
-
,
-
,
-
829
.
830
-
,
-
,
-
831
.
832
-
,
-
.
-
,
833
.
834
?
835
-
!
-
.
-
836
,
.
837
-
,
!
-
-
.
838
-
,
-
,
-
,
.
839
,
840
.
841
-
,
,
?
-
.
842
-
!
,
,
843
,
.
,
844
,
,
,
.
845
.
,
,
,
846
,
,
847
.
848
-
,
!
-
.
-
,
849
!
850
-
!
-
.
-
:
851
.
,
852
,
,
-
,
!
.
.
853
-
?
-
.
854
-
,
-
,
-
855
,
.
856
:
!
857
-
,
-
,
-
858
,
,
859
,
860
.
861
-
?
-
.
-
862
,
.
863
-
?
-
,
.
864
-
,
-
,
865
.
-
:
866
,
,
,
867
.
868
-
,
-
,
.
-
,
869
.
870
-
?
-
.
871
-
!
-
-
,
872
,
,
-
873
,
.
874
-
!
-
.
875
-
,
-
,
-
876
,
.
877
-
,
-
,
-
.
878
-
,
,
-
,
,
-
879
.
?
880
?
?
!
881
-
,
,
-
,
-
882
,
.
,
.
-
883
.
884
-
,
-
.
885
-
,
,
!
-
.
-
886
,
.
-
887
.
!
888
-
,
,
,
-
,
-
,
889
,
,
!
!
890
!
!
!
891
,
,
,
!
892
!
,
!
,
.
893
,
,
894
.
895
,
-
.
896
,
,
,
897
,
,
898
"
.
899
900
901
902
903
904
905
906
"
,
907
,
:
.
.
908
,
,
909
.
.
910
.
911
912
.
.
913
,
914
:
.
,
915
.
916
917
,
918
.
,
919
,
,
920
;
.
921
,
,
,
922
;
.
,
923
,
.
924
,
,
925
.
;
926
,
,
927
.
928
,
929
,
.
930
,
,
.
931
;
,
.
932
,
,
933
,
.
,
934
,
:
935
-
,
!
,
!
936
,
,
,
937
,
938
.
,
:
,
939
,
940
.
,
941
,
,
.
,
,
,
942
!
,
943
,
,
,
944
,
!
,
945
.
,
,
946
,
,
947
!
,
948
-
,
949
,
?
,
!
,
950
,
,
951
-
.
952
,
953
;
,
,
954
,
.
955
,
!
,
!
,
956
,
.
,
,
957
,
.
958
,
?
,
959
?
,
,
!
960
,
;
.
961
.
962
-
,
-
.
-
,
963
.
964
-
!
-
.
-
!
965
?
966
-
,
,
,
967
.
,
968
.
,
969
970
;
,
-
.
971
,
,
972
;
,
,
973
.
974
-
,
!
,
-
,
-
!
975
?
976
-
,
-
,
-
,
977
,
,
978
,
.
,
979
,
,
,
980
.
-
,
981
,
,
982
,
,
983
.
,
,
984
,
-
985
,
,
986
,
,
987
,
.
.
.
!
.
.
988
-
,
,
!
-
.
-
!
!
!
989
,
-
,
.
990
,
!
991
,
,
992
,
,
.
.
.
993
.
,
994
.
995
-
,
,
,
996
.
997
-
,
-
,
998
,
-
,
,
,
.
999
,
,
1000