развлекался, никакие крики толпы, никакие шепоты его подчиненных не могли
долетать до его ушей. На празднествах его не было места ни одному
назойливому советчику, ни одному заговорщику. Он хотел, чтобы в них
принимали участие только люди любезные, люди искусства, как говорят
теперь, модные дамы, учтивые кавалеры,многомолодежи,несколько
некрасивых женщин - только для того, чтобы красавицы выглядели при них еще
красивее, - и ровно столько людей смешных, сколько требовалось, чтобы
развлечь остальное общество.
Итак, гости по большей части были того возраста, когда у людей еще
сохраняются кое-какие иллюзии, и принадлежали к тем среднимслоям
общества, у представителей которых достаточно вкуса, чтобы рукоплескать, и
недостаточно богатства, чтобы держаться высокомерно. Они исполняли как бы
роль хора в опере, они были частью спектакля, частью, необходимой, как
декорации или ужин. Простодушные горожане даже и не подозревали об этом,
но в действительности они выполняли в салоне Бамбуччи роль статистов. В
качестве участников спектакля они получали свою долю удовольствия от
праздника, но никто не выказывал им никакого почтения. Почтение это
доставалось только очень немногим избранным, нескольким эпикурейцам,
которых князю приятно было ослеплять своим блеском и очаровывать. Те
действительно были настоящими гостями,судьями,друзьями,которых
старались занять; вся эта шумная и нарядная толпа, которая проходила у них
перед глазами, напрягала все силы, будучи уверена, что приглашают ее ради
нее самой, - вот как изумительно разграничивал людей князь Бамбуччи!
Большая часть этих избранников могла соперничать в роскоши и в
искусстве с самим амфитрионом. Бамбуччи отлично знал, что имеет дело не с
детьми; поэтому он почитал за высокую честь побеждать их всевозможными
изощренными выдумками. Если, например, у маркиза Панорио стояли вазы из
позолоченного серебра, то Бамбуччи расставлял у себя на столах посуду из
чистого золота. Если жена еврея Пандольфи появлялась в бриллиантовой
диадеме, то Бамбуччи украшал бриллиантами даже туфли своей любовницы; если
одежда пажей герцога Альмири была расшита золотом, то ливреи лакеев в доме
Бамбуччи расшивались жемчугом. Достойное и трогательное соревнование между
просвещенными властителями высокоразвитых наций!
Не будем, однако, преувеличивать. Задача, предпринятая князем, была не
из легких: это было делом серьезным. Он обдумывал его не одну ночь, прежде
чем за него взяться. Главное, надо было превзойти всех этих достойных
соперников богатством и умом. Наряду с этим надо было до такой степени их
опьянить наслаждением, чтобы, позабыв о понесенных ими поражениях и о
поверженной гордости, они бы откровенно в этом признались. Ну что же,
трудность этого предприятия нисколько не смутила Бамбуччи, человека с
неимоверно развитым воображением. Он очень рьяно взялсязадело,
убежденный в том, что победа будет за ним, уверенный в своих средствах и в
помощи небес, которых он еще за девять дней умолил с помощью своего
капеллана не посылать в эту знаменательную ночь на землю дождя.
Среди всех этих выдающихся личностей, развлекать которых должна была
вся провинция, иностранка Лелия занимала первое место. Будучи очень
богатой, она всюду, куда ни приезжала, неожиданно находила родственников и
друзей, и все ей оказывали великое уважение. Славившаяся своей красотой,
своим большим богатством и своевольным характером, она возбуждала большой
интерес в князе и его приближенных. Сначала ее ввели в одну из сверкающих
зал - здесь начинался тот блеск, который в последующих должен был стать
ослепительным. Распорядителям бала было поручено незаметно задерживать
здесь вновь прибывших и некоторое время занимать. Одновременно с Лелией
прибыл молодой греческий принц Паоладжи, и распорядители решили, что лучше
всего-будет оставить этих двух высокопоставленных лиц вместе среди толпы
людей менее богатых и менее знатных, которые были приглашены сюда для
того, чтобы заполнить промежутки между колоннами и свободное пространство
мозаичного пола.
У этого греческого принца был самый красивый профиль, какой когда-либо
создавала античная скульптура. Он был темнокож, как Отелло, оттого что в
роду его была мавританская кровь; черные глаза его блестели диким блеском.
Он был строен, как восточная пальма. Казалось, что в нем есть что-то от
кедра, от арабского коня, от бедуина и от газели. Женщины сходили по нем с
ума.
Он сразу же подошел к Лелии и галантно поцеловал ей руку, хоть и видел
ее впервые. Это был большой оригинал; женщины прощали ему многие его
чудачества, памятуя о том, что в жилах у него течет горячая азиатская
кровь.
Он был не слишком разговорчив, но его звучный голос, поэтичность его
речи, проницательный взгляд и вдохновенное лицопроизводилитакое
впечатление, что Лелия смотрела на него минут пять как на некое чудо.
Потом она стала думать о другом.
Когда вошел граф Асканио, распорядители пошли предупредить Бамбуччи.
Асканио был счастливейшим из людей: ничто его не могло смутить, все его
любили, и он любил всех на свете. Лелия, знавшая тайну его человеколюбия,
взирала на него всегда с ужасом. Как только она его увидела, лицо ее
омрачилось такой темной тенью, что испуганные распорядители кинулись за
самим хозяином дома.
- Так вот отчего вы в затруднении! - тихо сказал им Бамбуччи, окинув
Лелию своим орлиным взглядом. - Не понимаете вы разве, что любезнейший из
мужчин невыносим для самой скучной из женщин? Что сталосьбыс
достоинством, с талантом, с величием Лелии, если бы Асканио удалось
оказаться правым? Что ей было бы делать, если бы он доказал ей, что в мире
все хорошо? Знайте же, несообразительные люди, какое это счастье для иных,
что мир полон ненормальностей и пороков. И поторопитесь освободить Лелию
от этого прелестного эпикурейца, ибо он не понимает, что легче убить
Лелию, чем ее утешить.
Распорядители стали деликатно просить Асканио отогнать грусть, которая
тенью легла на красивое лицо Паоладжи. Асканио, убедившись, что он
понадобился, начал торжествовать. Это был жестокий человек, живший только
мучениями других; всю жизнь он любил доказывать людям, что они счастливы,
чтобы только не уделять им внимания, а когда он лишал их сладостной
уверенности в том, что они что-то значат, они ненавидели его больше, чем
если бы он отрубал, им головы.
Бамбуччи предложил Лелии руку и провел ее в египетскую залу. Гостья
восхитилась ее убранством, вежливо сделала несколько критических замечаний
по поводу стиля и, к несказанной радости умудренного опытом Бамбуччи,
заявила, что такого она никогда в жизни не видела.
В эту минуту Паоладжи, отделавшийся от счастливца Асканио, снова
появился перед Лелией. Он переоделся в старинный костюм. Прислонившийся к
яшмовому сфинксу, он был самой примечательной фигурой на картине, и, глядя
на него, Лелия не могла не испытать того же чувства восхищения, какое в
ней вызвала бы великолепная статуя или красивый пейзаж.
Когда она без всякой задней мысли поделилась своими впечатлениями с
Бамбуччи, тот возгордился, как отец, которому похвалили сына. И отнюдь не
потому, что он питал какие-то чувства к греческому принцу: просто молодой
принц был красив, роскошно одет, и фигура его очень подходила к убранству
египетской залы; для Бамбуччи он был чем-то вроде драгоценной мебели,
взятой напрокат на один вечер.
И он принялся расхваливать своего греческого принца, но так как,
несмотря на все превосходство перед. другими, человеку, внимание которого
поглощено праздничной сутолокой, очень легко бывает что-то недосмотреть,
он невольно взглянул на статую Озириса, и на минуту, на его несчастье, две
аналогичные мысли скрестились в его мозгу, и он уже был не в силах в них
разобраться.
- Да, - сказал он, - это прекрасная статуя... я хочу сказать, что это
очень благородный молодой человек. Он говорит по-китайски так же свободно,
как по-французски, а по-французски так же свободно, как по-арабски.
Сердолики, которые вы видите у него в ушах, большая драгоценность, так же
как инкрустированные малахиты на его башмаках... К тому же это горячая
голова, мозг, в котором солнце выжгло свою печать... Это голова, с которой
ни у кого нет слепка, я заплатил за нее тысячу экю одному из английских
воров, тех, что обкрадывают Египет... Читали вы его стихи к Делии, его
сонеты к Саморе, написанные в манере Петрарки?.. Не берусь категорически
утверждать, что туловище у него подлинное, но яшма так похожа на настоящую
и пропорции так верно соблюдены, что...
Обнаружив свою ошибку, Бамбуччи замолк. Но стоило ему повернуться к
Лелии, как он сразу воспрянул духом: он увидел, что та совсем его не
слушает.
34. ПУЛЬХЕРИЯ
Все гости столпились в мавританской зале, и распорядители торжества не
могли сдержать поднявшуюся суматоху. Один молодой человек был убежден, что
узнал под небесно-голубым домино Цинцолину - знаменитую куртизанку,
которая вот уже год как куда-то таинственно исчезла. Каждому хотелось
проверить, правда ли это: те, кто не знал ее, почитали за честь увидать
столь прославленную особу; те, кто ее уже видел раньше, хотели увидеть ее
еще раз. Но голубое домино, словно легкий и неуловимый призрак, очень
ловко скрывалось, чтобы снова появиться в какой-нибудь другой зале, где
толпа тут же снова его окружала. Каждое голубое домино преследовали и
расспрашивали, и когда решали, что нашли ту, которую ищут, весь дворец
оглашался радостными криками. Но беглянка ускользала вновь, прежде чем
можно было установить, действительно ли это Цинцолина скрывается под
шелковым капюшоном и под бархатной маской. В конце концов таинственное
домино выбежало в сад; тогда все толпой хлынули за ней; поднялась
неимоверная сутолока; гости разбрелись по боскетам. Влюбленные пары
воспользовались этим, чтобы ускользнуть от глаз ревнивцев Из пустых и
гулких комнат по-прежнему доносились звуки оркестра. Некрасивые или
обуреваемые ревностью женщины переоделись в голубые домино, чтобы найти
новых любовников или испытать старых. Было много шума, много смеха и много
волнения.
- Не мешайте им, - говорил Бамбуччи своим запыхавшимся распорядителям.
- Они развлекаются сами. Тем лучше для вас, отдохните.
В эти минуты безумного любопытства на лицах появилось выражение
суровости и упорства, не очень свойственное людям цивилизованным. Лелия,
которой казалось, что она внимательно следит за малейшим проявлением жизни
этого агонизирующего общества, которая все время прислушивалась к пульсу
умирающего, то очень сильному и полному, то совсем слабому, заметила
что-то странное в настроении людей в эту ночь. И, потерявшаяся в толпе и
всеми забытая, она тоже сталаобходитьсады,чтобывнимательно
присмотреться к физиологическим особенностям этого живого трупа, который
уже хрипит, но все еще продолжает петь и, подобно престарелой кокетке,
красится даже на смертном одре.
После длительной ходьбы, миновав много беспорядочно толпившихся групп и
окунувшись в царившую кругом атмосферу лихорадочного, но совсем не
заразительного веселья, она, усталая, села отдохнуть под сенью китайских
туй. Лелия почувствовала, что ей трудно дышать. Она взглянула на небо: над
его головой блистали звезды, но ближе к горизонту они скрывались за густою
завесою туч. Лелии стало плохо. Вдруг яркая вспышка озарила деревья - это
была молния; Лелия поняла, почему ей вдруг стало худо: гроза всегда
причиняла ейфизическуюболь,нервноебеспокойство,делалаее
раздражительной, словом, повергала ее в какое-то особоесостояние,
которое, вероятно, всем женщинам приходилось испытывать.
Тогда ее охватило то внезапное отчаяние, какое иногда овладевает нами
без всякой видимой причины; отчаяние это всегда оказывается следствием
душевного недуга, который человек долгое время от всех скрывает. Скука,
ужасающая скука комком подступила ей к горлу. Она почувствовала себя такой
несчастной, такой неудачницей в жизни, что упала без сил на траву и
расплакалась теми детскими слезами, которые свидетельствуют о том, что у
человека не осталось уже ни сил, ни гордости. А ведь Лелия производила
впечатление женщины, владеющей собой, как ни одна другая. Никогда, с тех
пор как она была Лелией, никто не мог прочесть на ее бесстрастном лице,
что делается у нее в сердце. Ни разу ни одна слеза страдания или умиления
не проступила на ее бледных, не тронутых ни одной морщиной щеках.
Она приходила в ужас, когда кто-нибудь начинал ее жалеть, в самые
тяжелые минуты какой-то инстинкт самосохранения заставлял ее скрывать свои
чувства. Так и теперь она уткнула голову в свою бархатную накидку, и,
вдали от людей, вдали от света, спрятавшись средивысокойтравы
заброшенного уголка сада, она дала волю страданию и залилась слезами
бессильными и малодушными. Было что-то страшное в скорби этой женщины,
такой красивой и так нарядно одетой, когда она лежала так, когда она
каталась по траве, сжималась в комок, изнемогая в своем страдании, точно
раненая львица, которая видит струящуюся из раны кровь и зализывает ее,
рыча от боли.
Вдруг чья-то рука коснулась ее обнаженного плеча, рука теплая и
влажная, как дыхание этой грозовой ночи. Лелия задрожала; пристыженная и
раздраженная, что кто-то застал ее в эту минуту слабости, так, как никто
еще никогда ее не видел, она вдруг мгновенно набралась мужества и, вскочив
на ноги, выпрямилась во весь рост перед дерзкою незнакомкой. То было
голубое домино, за которым все так гнались, то была куртизанка Цинцолина.
Лелия громко вскрикнула; потом, стараясь придать своему голосу побольше
суровости, она сказала:
- Я узнала тебя, ты моя сестра...
- А если я сейчас сниму маску, Лелия, - отвечала куртизанка, - разве и
ты тоже не закричишь: "Позор и бесчестие!"?
- Ах, я узнала даже твой голос, - отвечала Лелия. - Ты Пульхерия...
- Я твоя сестра, - сказала куртизанка, снимая маску, - дочь твоего отца
и твоей матери. Неужели у тебя для меня не найдется слова любви?
- О, сестра моя, ты все такая же красавица! - воскликнула Лелия. -
Спаси меня. Спаси меня от жизни, спаси от отчаяния; подари мне нежность,
скажи, что ты меня любишь, что ты помнишь чудесные дни нашей жизни, что ты
моя семья, моя кровь, единственное, что у меня осталось на свете!
Они обнялись и заплакали. Радость Пульхерии была страстной, радость
Лелии - печальной. Они глядели друг на друга влажными от слез глазами, и
каждое прикосновение их обеих дивило. Они поражались тому, что обе еще
красивы, что могут друг друга восхищать, друг друга любить и что при всей
разнице их положения они друг друга, узнали.
Лелия вдруг вспомнила, что сестра запятнала себя позором. Она легко
простила бы его любому человеческому существу, но теперь краснела оттого,
что этим существом оказалась ее собственная сестра. Помимо своей воли она
поддалась неодолимому влиянию остатков тщеславия, которое в обществе
зовется честью.
Разжав объятия, она опустила руки и осталась неподвижной, уничтоженная
каким-то новым порывом отчаяния, смертельно побледнев, согнувшись и
уставившись глазами в темную зелень, в которой тонули отблески огней.
Пульхерия испугалась этой мрачной неподвижности и горькой, словно
застывшей улыбки, которая блуждала теперь на губах сестры. Позабыв о том,
как низко она сама пала в глазах общества, куртизанка вдруг преисполнилась
жалостью к Лелии - до такой степени страдание сравняло их доли.
- Так вот ты какая! - сказала она ей с той мягкостью в голосе, с какой
мать стала бы успокаивать огорченного ребенка. - Много лет провела я в
разлуке с сестрой, и вот теперь я нашла ее, а она лежит на земле, как
истрепанное, никому не нужное платье, старается приглушить свои крики
прядями волос и в отчаянии царапает грудь ногтями. Такой я тебя нашла,
Лелия; а сейчас ты еще того хуже; тогда ты плакала, а сейчас ты как
мертвая. Ты жила своим страданием, а теперь тебе жить нечем. Вот до чего
ты дошла, Лелия! О боже! На что же послужили тебе все эти блестящие дары,
которыми ты так гордилась! Куда тебя привела дорога, по которой ты пошла
так доверчиво и с такой надеждой? В какую бездну горя ты упала, ты,
которая считала, что мы не стоим твоих подметок. Сион, Сион, говорил я
тебе, что гордость тебя погубит!
- Гордость! - воскликнула Лелия, почувствовав, что задели ее самое
больное место. - И ты еще смеешь говорить об этом, погибшее создание! Кто
из нас двоих безнадежнее заблудился в этой пустыне, ты или я?
- Не знаю, Лелия, - печально сказала куртизанка. - Мне было хорошо в
этой жизни, я еще молода, еще красива. Я много выстрадала, но я еще не
сказала "О господи, довольно!". Тогда как ты, Лелия...
- Ты права, - удрученно ответила Лелия, - я все исчерпала.
- Все, кроме наслаждения! - воскликнула Пульхерия, расхохотавшись
смехом вакханки, от которого она вся вдруг переменилась.
Лелия задрожала и невольно отпрянула, потом она все же снова кинулась к
сестре и взяла ее за руку.
- А ты, сестра, - вскричала она, - ты-то вкусила наслаждение? Ты-то не
исчерпала его? Значит, ты все еще женщина, все еще живая? Открой же мне
свою тайну, дай мне твое счастье, раз оно у тебя есть!
- Счастья у меня нет, - ответила Пульхерия. - Я не искала его. Я не
жила иллюзиями, как ты. Я не просила у жизни больше, чем она могла мне
дать. Я ограничила свои притязания умением радоваться тому, что есть. Я
употребила мои добродетели на то, чтобы не презирать эту жизнь, мою
мудрость - на то, чтобы не желать ничего большего. Литургию мою написал
Анакреон. За образец я взяла античность, божествами моими стали обнаженные
греческие богини. Я переношу все то зло, которое несет намнаша
неумеренная цивилизация. Но для того, чтобы уберечь себя от отчаяния, у
меня есть религия наслаждения. Лелия, как ты смотришь на меня, как жадно
ты меня слушаешь! Значит, я уже не внушаю тебе больше ужаса! Я уже не та
тупая и низкая тварь, от которой ты с таким омерзением отвернулась!
- Я никогда не презирала тебя, сестра. Я тебя жалела. А сейчас вот я
поражаюсь, - оказывается, тебя не приходится жалеть. Сказать ли тебе, что
меня это радует?
- Лицемерные спиритуалисты, - сказала Пульхерия, - вы всякий раз
боитесь признать те радости, которых сами не разделяете! О, теперь ты
плачешь? Ты опускаешь голову, моя бедная сестра! Теперь ты согнута и
надломлена под тяжестью судьбы, которую себе избрала! Кто в этом виноват?
Пусть хоть этот урок послужит тебе на пользу. Вспомни о наших ссорах, о
наших распрях и о нашей разлуке; мы обе предсказали друг другу погибель.
- Увы, я предсказывала тебе презрение мужчин, Пульхерия, предсказывала,
что они бросят тебя, что тебя ждет ужасная старость... Предсказание это
еще не исполнилось, благодарение богу, ты все еще красива и молода. Но
разве ты еще не почувствовала, как стыд жжет тебя каленым железом? Разве
ты не слышишь, как эта жадная и праздная толпа, которая ищет тебя сейчас,
чтобы удовлетворить свое ненасытное любопытство, разве ты не слышишь, как
она ревет словно отвратительное чудовище? Разве ты не чувствуешь ее
горячего дыхания, которое преследует тебя своим мерзким запахом? Послушай,
она зовет тебя, она требует тебя, как свою добычу, ты куртизанка, ты
принадлежишь ей! О, если она ворвется сюда, не говори ей, что ты моя
сестра! Что, если она решит, что мы с тобой одно? Что, если она схватит и
меня своими грязными лапами? Бедная Пульхерия, вот твой господин, вот твой
бог, вот твой возлюбленный! Эта толпа, да, вся эта толпа! Ты наслаждалась
в их объятиях; ты видишь, бедная сестра моя, что ты еще грязнее, чем пыль
у них под ногами!
- Я это знаю, - сказала куртизанка, проводя рукоюпосвоему
непроницаемому лицу, словно для того, чтобы согнать с него налетевшую
тень, - я призвана не считать это стыдом; в этом мое призвание, моя сила,
так же, как твоя, - в том, чтобы его избежать. В этом моя мудрость, говорю
тебе, и она ведет меня к моей цели, она преодолевает препятствия, она
справляется со страхами, которые являются вновь и вновь, а в награду за
эту борьбу мне дано наслаждение. Это мой луч солнца после грозы, это
заколдованный остров, на который меня выбрасывает буря, и если я и бываю
унижена, я, во всяком случае, не кажусь смешной. Быть бесполезной, Лелия,
- это быть смешной. Это хуже, чем заниматься постыдным делом: быть ничем
во вселенной позорнее, чем удовлетворять самые низменные потребности.
- Может быть, - мрачно сказала Лелия.
- К тому же, - продолжала куртизанка, - какое значение имеет стыд для
действительно сильной души? Знаешь, Лелия, что власть людского мнения,
перед которой раболепствует все так называемые честные люди, знаешь ты,
что с ним считаются только слабые, что надо быть сильным, чтобы ему
противопоставить себя? Можно ли назвать добродетелью эгоистический расчет,
который так легко бывает осуществить и в котором все тебя воодушевляет и
возбуждает? Можно ли сравнить труды, страдания и героизм матери семейства
и проститутки? Неужели ты думаешь, что, когда обеим приходится бороться с
жизнью, большей славы заслуживает та, на чью долю выпадает меньше тягот?
Но что я вижу, Лелия! Ты больше не дрожишь от моих слов, как бывало
когда-то? Ты ничего мне не отвечаешь? Молчание твое ужасно, Лелия: значит,
ты превратилась в ничто! Ты исчезаешь, как набежавшая волна, как имя,
начертанное на песке? Твоя благородная кровь больше не возмущается ересями
разврата, непотребством материального мира? Пробудись, Лелия, защищай
добродетель, если ты хочешь убедить меня, что нечто такое действительно
существует!
- Говори, говори, - отвечала Лелия мрачным голосом. - Я слушаю тебя.
- В конце концов какой же удел назначил нам господь на земле? -
продолжала Пульхерия. - Жить, не так ли? Чего требует от нас общество? Не
воровать. Общество устроено так, что многие не имеют другого средства к
существованию, как заниматься ремеслом, которое оно само узаконило и оно
же заклеймило позорным словом - порок. Знаешь ты, из какой стали надо
отлить несчастную женщину, чтобы у нее хватило сил жить этим ремеслом?
Сколько оскорблений сыплется на ее голову в уплату за слабости, которые
она подглядела, и за скотское вожделение, которое она насытила? Под какой
горой несправедливостей и позора ей приходится спать, ходить, быть
любовницей, куртизанкой и матерью - три женских участи, которых ни одной
женщине не избежать, как бы она себя ни продавала, на рынке ли проституток
или с помощью брачного контракта. О сестра моя! Насколько же существа,
обесчещенные публично и несправедливо, вправе презирать толпу, которая
сначала вымажет их грязью своей любви, а потом начинает их проклинать!
Видишь ли, если существуют небо и ад, небо уготовано для тех, кто больше
всего страдал и кто на ложе страдания нашел в себе силы раз-другой
радостно улыбнуться и благословить бога; ад - для тех, кому досталась
лучшая доля жизни и которые не умели ее оценить. Куртизанка Цинцолина
среди всех ужасов своего падения в обществе, оставаясь верной наслаждению,
признает бога; аскетка Лелия, ведущая суровую и всеми чтимую жизнь,
закрывши глаза, готова отрицать все благодеяния жизни и отречься от бога.
- Увы, ты обвиняешь меня, Пульхерия, но ты не знаешь, от меня ли
зависит выбор жизненного пути. Знаешь ли ты, как сложилась моя судьба с
тех пор, как мы с тобой расстались?
- Я знаю, что говорят о тебе люди, - отвечала куртизанка, - я вижу
только, что как женщина ты живешь загадочной жизнью. Я знаю, что ты
ходила, окутанная тайной и какой-то поэтической аффектацией, и я улыбалась
от жалости, думая об этой лицемерной добродетели, состоящей в том, чтобы
кичиться своим бессилием или страхом.
- Унижай меня, - ответила Лелия, - сейчас у меня так мало веры в себя,
что мне нечем себя оправдать; но, может быть, тебе захочется выслушать
рассказ об этой жизни, такой иссушенной и бледной и вместе с тем такой
долгой и такой горькой? Ты мне скажешь потом, есть ли средство излечить
такие застарелые страдания, такие глубокие разочарования.
- Я слушаю, - ответила Пульхерия, опершись своей пухлой белой рукой о
подножие мраморной нимфы, которая жеманно улыбалась им из-за темных
ветвей. - Говори, сестра моя, расскажи мне все горести твоей жизни, но
сначала позволь мне сказать, что я знаю их все заранее; когда, бледная и
хрупкая, как сильфида, ты шла по нашим лесам, опираясь на мою руку,
приглядываясь к полету птиц, к оттенкам цветов, к меняющимся очертаниям
облаков, равнодушная к взглядам молодых охотников, которые проходили мимо
и следили за нами из-за деревьев, я тогда уже хорошо знала, Лелия, что
молодость твоя пройдет в погоне за иллюзиями и в пренебрежении к подлинным
благам жизни. Помнишь бесконечные прогулки, которые мы совершали с тобою в
родных полях, и долгие вечера, когда мы погружались в мечты, облокотившись
на золоченую балюстраду террасы; ты смотрела тогда на светлые звезды над
холмами, я - на запыленных всадников, спускавшихся по тропинке.
- Помню все хорошо, - ответила Лелия. - Ты внимательно следила за всеми
путниками, исчезавшими в дымке заката. Ты уже едва могла различить, как
они выглядят и как одеты; но ты возгоралась к каждому из них презрением
или симпатией, в зависимости от того, как он спускался по долине -
осмотрительно или смело. Ты безжалостно смеялась над осторожным всадником,
который спешивался, чтобы вести под уздцы ленивого или ненадежного коня.
Ты издали махала рукой тому, кто твердым и уверенным шагом справлялся с
опасностями крутого спуска. Помнится, как-то раз я строго тебя попеняла за
то, что в порыве восторга ты стала махать платком, чтобы воодушевить
молодого безумца, который помчался во весь опор и два или три раза,
напрягши все силы, едва мог сдержать своего коня у самого края обрыва.
- Однако он не мог ни видеть, ни слышать меня, - ответила Пульхерия. -
Ты была дикаркой тебя возмущал тот интерес, который я проявляла к мужчине
ты была чутка только к неуловимым красотам природы - к звуку, к цвету, и
никогда не чувствовала формы, отчетливой и ощутимой. Ты проливала слезы
слыша, как кто-то поет вдалеке. Но как только босоногий пастух появлялся
на вершине холма, ты с отвращением отводила взгляд; с этой минуты ты уже
не слушала его больше и все очарование песни для тебя пропадало. Словом,
всякая реальность оскорбляла твою чересчур впечатлительную натуру и
разрушала твой идеал, к которому ты была чересчур требовательна. Не правда
ли, Лелия?
- Это верно, сестра, мы были непохожи друг на друга. Ты была умнее и
ласковее, чем я; ты жила только для того, чтобы наслаждаться жизнью. Я же,
более честолюбивая и, должно быть, менее покорная богу, жила только ради
своих желаний. Помнишь летний день, знойный и душный, когда мы решили с
тобой отдохнуть в долине под кедрами, у берега ручейка,вэтом
таинственном и темном убежище, где журчанье воды, падавшей со скалы на
скалу, смешивалось с грустным стрекотанием цикад? Мы улеглись на траву, и
долго глядели сквозь ветви деревьев на раскаленное небо, а потом незаметно
уснули крепким, беспробудным сном. Проснулись мы в объятиях друг друга и
даже не почувствовали, что спали.
- Спали? И верно ведь, - сказала Пульхерия, - мы мирно спали на мягкой
и теплой траве. От кедров струился удивительный аромат, и южный ветер
касался наших влажных лиц своим горячим крылом. До того дня я жила
беззаботно и счастливо, каждый день моей жизни я встречала как новое
благодеяние. Иногда кровь во мне вскипала от бурных и глубоких волнений.
Какой-то незнакомый мне пыл овладевал вдруг моим воображением, все краски
природы становились ярче, в груди я ощущала трепет молодости, еще более
живой и веселой, а когда я глядела на себя в эти минуты в зеркало, мне
казалось, что я становлюсь еще румяней, еще красивей. Мне хотелось тогда
поцеловать свое изображение в зеркале, я любила его до безумия. Я начинала
тогда смеяться и быстрее и легче бежала среди цветов по траве - я совсем
не представляла себе в те времена, что такое страдание. Я не ломала себе
голову, как ты, чтобы что-то разгадать, я находила, потому что я не
искала.
В тот день мне, до того счастливой и спокойной, приснился страшный,
безумный, невероятный сон, раскрывший мне тайну, до тех пор для меня
недосягаемую, перед которой я почтительно благоговела. О сестра моя, можно
ли после этого отрицать влияние неба! Можно ли отрицатьсвятость
наслаждения! Если бы тебе был послан такой сон, такое вот экстатическое
видение, ты бы сказала, что это ангел, посланный богом, явился приобщить
тебя к священным тайнам человеческой жизни. Мнепростоприснился
черноволосый мужчина, склонившийся надо мной, чтобы коснуться моих губ
своими горячими алыми губами; и я проснулась потрясенная, вся дрожа от
счастья, такого, какого я раньше себе не могла и представить. Я смотрела
вокруг себя: отблески солнца были рассыпаны по лесу; воздух был нежен и
чист; великолепные кедры вздымали свои длинные, раскидистые ветви, похожие
на поднятые к небу гигантские руки. Тогда я посмотрела на тебя. О сестра
моя, как ты была хороша! До этого я никогда не видела тебя такой.
Упоенная своим девическим тщеславием, я не могла налюбоваться собой.
Мне казалось, что я красивее тебя, оттого что у меня румяные щеки, круглые
плечи и золотистые волосы. Но в эту минуту другое существо стало для меня
воплощением красоты, я уже любила не одну себя: у меня была потребность
найти где-то вовне предмет восхищения и любви. Я тихо приподнялась и
посмотрела на тебя с необычным любопытством и со странным удовольствием.
Твои густые черные волосы прилипали ко лбу, и их смятые локоны вились, как
будто чувство жизни скрутило их на твоей шее, казавшейся бархатной от
заволакивавшей ее тени и мерцавших кое-где капелек пота. Я погладила ее:
мне показалось, что твои волосы обвивают мои пальцы и притягивают к себе.
Твоя тонкая белая сорочка, не застегнутая на груди, обнаружила загорелую
кожу, еще более темную, чем обычно; твои длинные ресницы, отяжелевшие от
сна, отчетливо выделялись на щеках, которые тогда были румянее, чем
теперь.
О, ты была красива, Лелия, но совсем иной красотой, чем я, и это
странным образом меня волновало. Руки твои, более тонкие, чем у меня, были
покрыты едва заметным черным пушком, который, заботясь о своей красоте, ты
потом искусно удалила. Ноги свои, такие красивые, ты опустила в ручей, и
на них были видны длинные голубые прожилки. Когда ты дышала, грудь твоя
поднималась так мерно, что можно было ощутить в ней покой и силу. И во
всех твоих чертах, в твоей позе, в формах твоего тела, более определенных,
чем у меня, в более темной окраске кожи и особенно в гордом и холодном
выражении твоего спящего лица было что-то такое мужественное и сильное,
что я с трудом узнавала тебя. Мне казалось, что ты походила тогда на
черноволосого красавца-юношу, о котором я только что мечтала, и я, все
дрожа, поцеловала твою руку. В эту минуту ты открыла глаза, и когда ты
взглянула на меня, я испытала какой-то неведомый мне дотоле стыд, я
отвернулась, как будто я совершила что-то дурное. Вместе с тем, Лелия,
никакая нечистая мысль не мелькнула у меня даже на миг. Как же это могло
случиться? Я ничего не знала. Я получила от природы и от бога, нашего
творца и учителя, мой первый урок любви, я впервые ощутила желание... Твой
взгляд был насмешлив и строг. Он, впрочем, и всегда был таким. Но он
никогда еще не смущал меня так, как в эту минуту... Неужели ты не помнишь,
как я смутилась тогда, как покраснела?
- Я помню даже слово, которое не могла тогда объяснить, - ответила
Лелия. - Ты склонилась вместе со мной над водой и сказала: "Взгляни,
сестра, правда ведь ты красивая?". Я ответила тебе, что не такая красивая,
как ты. "О, гораздо красивее, - продолжала ты. - Ты похожа на мужчину".
- И при этих словах ты презрительно пожала плечами, - сказала
Пульхерия.
- И я не догадалась, - отвечала Лелия, - что в эту минуту уже решилась
твоя судьба, тогда как моей не суждено было никогда решиться.
- Расскажи мне о себе, - попросила Пульхерия. - Шум праздника уже
совсем далеко; я слышу, как оркестр снова играет прерванную мелодию; о
тебе позабыли, меня перестали искать. Мы можем немного побыть на свободе.
Говори.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
На что нам светлых призраков круженье
Пред черною завесой нашей ночи,
Коль сон всегда нам пробужденье прочит.
А явь - одно желанье без свершенья
Так раненый орел крыло волочит
И к солнцу взор стремит в изнеможенье
Альфред де Мюссе
35
- Я не стану рассказывать тебе все обстоятельно и подробно, - сказала
Лелия. - Чтобы поведать обо всех событиях, совершившихся в моей жизни,
понадобилось бы столько же дней, сколько я прожила на свете. Но я расскажу
тебе историю несчастного сердца, введенного в заблуждение иллюзорным
богатством своих дарований; сердце это исчерпало себя, прежде чем начало
жить, истерзало себя надеждой и обессилело, может быть, от избытка силы!
- Именно от этого ты и становишься до обидного банальной, Лелия, -
ответила куртизанка, безжалостная и грубоватая в своей подсказанной
здравым смыслом прямоте. - Именно этим ты походишь на всех поэтов, которых
мне довелось читать. А я ведь читаю поэтов; я читаю их, чтобы примириться
с жизнью, которую они живописуют такими фальшивыми красками и которая
напрасно к ним так добра. Я читаю их, чтобы узнать,каковыте
претенциозные мысли и вопиющие заблуждения, от которых следует удерживать
себя, чтобы оставаться в пределах благоразумия. Я читаю поэтов, чтобы
взять у них все полезное и отбросить все дурное; словом, для того, чтобы
научиться их пышному языку, который стал привычным для нашего века, и
чтобы не позволять себе облекать в его форме те глупости, которые они
превозносят.
Тебе надо было бы поступать так же. Тебе, моя Лелия, следовало бы
воспользоваться своими недюжинными способностями, чтобы, окружив вещи
поэтическим ореолом, научиться больше ценить их. Тебе следовало бы
употребить твою возвышенную натуру на то, чтобы наслаждаться благами мира,
а не отрицать их; иначе, зачем вся твоя просвещенность?
- И ты права, жестокая, - с горечью ответила Лелия. - Только разве я
всего этого не знаю? Послушай, ты указываешь мне на мою ошибку, на мое
горе, на мою злую судьбу, и сама еще насмехаешься надо мной, когда я тебе
жалуюсь. Мне унизительно и горестно сознавать, что я сталатакой
тривиальной и заурядной носительницейстраданийцелогопоколения,
болезненного и слабого, а ты встречаешь меня презрением. Так-то ты
утешаешь меня?
- Прости меня, meschina [несчастная (итал.)], - улыбаясь, сказала
легкомысленная Пульхерия, - и продолжай свой рассказ.
- Сотворил ли меня господь в день гнева или апатии, в день безумия или
ненависти к творениям рук своих, - сказала Лелия, - этого я не знаю. Есть
минуты, когда я настолько ненавижу себя, что кажусь себе самым хитроумным
и самым ужасным исчадием дьявола. Есть другие - когда я презираю себя до
такой степени, что считаю себя каким-то инертным существом, слепым
порождением случая и материи. Я не знаю, кого винить в моем несчастье, и,
когда дух мой бывает охвачен порывами злобы и возмущения, я больше всего
страдаю от страха, что бога нет и что мне некого поносить. Тогда я начинаю
искать его на земле, и на небе, и в аду, то есть у себя в сердце. Я ищу
его, потому что хотела бы упразднить его, проклясть и повергнуть во прах.
Меня возмущает и злит в нем, что он дал мне столько мужества, чтобы с ним
бороться, а сам ушел так далеко; что он вложил в меня великую силу, чтобы
ринуться на него, а сам уж и не знаю где, то ли внизу, то ли наверху,
восседает в своей славе, глухой ко всему. И сколько бы я ни напрягала
мысль, мне его не достичь.
Однако, судя по всем приметам, мне предстояла счастливая жизнь. Лоб мой
был правильной формы, глаза мои обещали стать черными и непроницаемыми,
какими и должны быть глаза всякой женщины, свободной и гордой; кровь моя
была достаточно горяча, и ни одна болезнь не наложила на меня своего
несправедливого и гибельного проклятия. Детство мое оставило мне множество
на редкость поэтичных воспоминаний. У меня такое чувство, что укачивали
меня руки ангелов и что таинственные видения заслонили от меня все
реальное, прежде чем глаза мои стали видеть.
А так как я становилась красивой, все мне улыбалось - и люди и вещи.
Все вокруг меня превращалось в поэзию и в любовь, и в груди моей день ото
дня пробуждалась способность любить и восхищаться.
Это была такая великая, такая драгоценная, такая чудесная сила. Мне
казалось, что она исходит от меня, как некий аромат, такой упоительный,
такой пьянящий, что я любовно в себе ее растила. У меня и в мыслях не было
не доверять ей и беречь ее соки, чтобы подольше наслаждаться ее плодами, -
я возбуждала ее, развивала, питала, как только могла. Как я была тогда
безрассудна и сколько горя себе уготовила!
Я исторгала ее из себя всеми порами моего существа; я словно черпала ее
из неиссякаемого источника жизни и разливала на все вокруг. Самый
незначительный предмет, возбуждавший мое уважение, любой пустяк, способный
на минуту увлечь, приводили меня в восторг, опьяняли меня. На поэта я
смотрела как на божество, земля была мне матерью, а звезды - сестрами. Я
на коленях благословляла небо, когда на окне у меня распускались цветы,
когда, проснувшись, слышала, как поют птицы. Восторги мои превращались в
экстаз, ощущение счастья доходило до самого настоящего безумия.
Так день ото дня, растя в себе мою силу, возбуждая чувствительность и
распространяя ее сверх всякой меры на небо и землю, я бросала всю мою
мысль, всю мою энергию в зияющую пустоту этой неуловимой вселенной,
которая возвращала мне все мои чувства покалеченными: зрение мое было
ослеплено солнцем, желание утомлено видом моря и тумана над горизонтом, а
вера поколеблена таинственной алгеброй звезд и немотою всего, о чем
стосковалась в своих блужданиях моя душа. Поэтому с самых юных лет
способности мои достигли такой полноты, что, для того чтобы развиваться
дальше, им надо было разорвать смертную оболочку.
Тогда в жизнь мою вошел один человек, и я его полюбила. Я полюбила его
той самой любовью, какой любила бога, и небо, и солнце, и море. Только
тогда я все это разлюбила и перенесла на него одного весь тот восторг,
который испытала перед другими творениями божества.
Ты права, говоря, что поэзия погубила человеческий ум. Она опустошила
реальный мир, такой холодный, такой бедный, такой жалкий перед лицом
рожденных ею сладостных снов. Опьяненная еебезумнымиобещаниями,
убаюканная ее сладостными иллюзиями, я никогда потом не могла примириться
с правдою жизни - Поэзия пробудила во мне другие способности, огромные,
великолепные и такие, что ничему земному не дано было их насытить. Душа
моя слишком тянулась к простору, чтобы действительность могла найти в ней
себе место хотя бы на миг. Каждый день сталкивал меня с крушением моей
судьбы перед лицом моей гордости, с крушением моей опустошенной гордости
перед лицом ее же побед. Это была жестокая борьба и унизительная победа;
ибо по мере того как я презирала все сущее, я стала испытывать презрение к
себе самой, глупому и тщеславному созданию, которое не умело ничем
насладиться из-за того, что хотело всем насладиться сполна.
Да, это была большая и жестокая борьба, ибо опьяняя нас, поэзия не
говорит нам, что это обман. Она прикидывается красивой, простой, строгой,
как сама истина. Она переодевается в тысячу разных форм. Она принимает вид
человека и ангела, облик бога. Люди привязываются к этой тени, преследуют
ее, обнимают, простираются перед ней; они думают, что обрели в ней бога и
завоевали обетованную землю. Но,увы,еенедолговечнаяпышность
распадается под пристальным взглядом, и у нищеты человеческой нет даже
рубища, чтобы прикрыть свою наготу. О, тогда человек начинает плакать и
богохульствовать. Он проклинает небо, он требует ответа за свою обманутую
надежду, он думает, что его обокрали, он ложится и хочет смерти.
А в самом деле, почему же бог так жестоко его обманывает? Какую славу
стяжает себе сильный тем, что обманывает слабого? Ведь вся поэзия нисходит
с неба и есть не что иное, как инстинктивное ощущение присутствия в нашей
жизни божества. Материализм убивает поэзию,оннизводитвседо
существующих в реальном мире размеров. Он создает вселенную из одних
только сочетаний; религиозная вера наполняет ее призраками. А разве за
своими непроницаемыми покровителями божество само не смеется над нашим
культом и над ангельскими созданиями, которымиокружаетегонаш
болезненный разум? Увы, все это мрачно и неутешительно.
- Это значит, что не следует ни мечтать, ни молиться, - сказала
Пульхерия, - следует довольствоваться тем, чтоживешьнасвете,
простодушно верить в милосердного бога: человеку этого было бы достаточно,
будь у него меньше тщеславия. Но человек хочет изучить этого бога и
проверить его творения; он хочет его узнать, расспросить обо всем, сделать
его полезным себе, ответственным за свои страдания. Он хочет говорить с
ним, как равный с равным. Это твоя гордость придумала поэзию и поместила
между землей и небом столько обманчивых грез. Господь не виноват в твоих
несчастьях...
- Гордость, вера в себя, - ответила Лелия, - это два разных слова,
выражающих одну и ту же мысль. Это два разных способа рассматривать одно и
то же чувство. Каким именем ни называть его, это как бы дополнение к нашей
природе, краеугольный камень нашего разума. Господь увенчал свое творение
этой мыслью, смутной и скорбной и вместе с тем бесконечно высокой,
возвысив нас над другими живыми существами. Он обрек нас на тревогу и
беспокойство. "Вы в силе превзойдете верблюда, в искусстве бобра, - сказал
он нам, - но вы никогда не удовлетворитесь творениями рук ваших и среди
вашего земного рая будете всегда гнаться за неверным обещанием лучшей
доли. Вы поделите меж собою землю, но вам захочется неба; вы достигнете
могущества, но вам придется страдать".
- Ну что же, - сказала Пульхерия, - тогда страдай молча, молись на
коленях, дожидайся блаженства на небе, но смирись перед злом на земле.
Переносить страдания, посланные творцом - этим еще не исчерпывается
предназначение человека: страдание это надо принять. Беспрерывно кричать и
проклинать свое ярмо еще не значит нести его. Ты отлично знаешь, что
недостаточно ощутить вкус горечи, надо выпить чашу до дна. У тебя только
один путь к величию на земле, и ты его презираешь: надо подчиниться, а ты
противница всякого подчинения. Не кажется ли тебе что если назойливо
стучаться в обитель ангелов тебя могут туда не пустить.
- Ты права, сестра. Ты рассуждаешь, как Тренмор Ты влюблена в жизнь, и
ты так же смирилась, как этот человек, отторгнутый от жизни. Ты находишь
спокойствие в распутстве, так же как он - в добродетели Но я, у которой
нет ни добродетелей, ни пороков я не знаю, что мне сделать, чтобы вынести
скуку жизни Увы, тебе легко предписывать терпение! Если бы ты как я,
оказалась между теми, кто еще живет, и теми, кого уже нет на свете, ты бы,
как и я, поддалась мрачному гневу и тебя бы тоже мучило ненасытное желание
чем-то стать, начать жизнь или покончить с ней...
- Но ты же ведь сказала мне, что любила? Любить - это жить вдвоем.
- Не зная, на что потратить силу моего ума, я простерла ее у ног идола,
созданного моим же поклонением. Это ведь был человек, такой же, как и все
прочие, и когда я устала лежать простертой, я разбила пьедестал, и мой
идол снова стал тем, чем он действительно был. Но в моем торжественном
обожествлении я так высоко его вознесла, что он стал мне казаться великим,
как сам господь бог.
Это было самым горьким моим заблуждением, и видишь, какой несчастной
оказалась моя судьба. Случилось так, что я стала жалеть о нем, после того
как его потеряла. Потому что, увы, мне некого было поставить на его место.
Все мне казалось слишком мелким рядом с этим воображаемым колоссом. Дружбу
я находила холодной, религию - лживой, а поэзия умерла для меня вместе с
любовью.
Веря в эту химеру, я была так счастлива, как только могут быть
счастливы люди моего душевного склада. Я радовалась мощному взлету моих
сил. Опьяненная своим заблуждением, я переживала поистине божественные
экстазы. Я погружалась в эту мучительную и страшную жизнь, которой суждено
было сломать меня, а потом поглотить. Это было состояние невыразимой
скорби и радости, отчаяния и прилива энергии. Моей буйной душе нравилось
это грозное качание на волнах, которое бесплодно и безвозвратно ее
истерзало. Покой отпугивал ее, отдых раздражал. Ей нужны были препятствия,
утомление, нужно было испытывать мучительную ревность, прощать жестокие
обиды, вершить большие дела, переносить большие несчастья. В этом было ее
призвание, ее слава. Будь я мужчиной, я любила бы сражения, запах крови,
минуты опасности; может быть, честолюбивая идея повелевать силой ума,
подчинять себе других людей властным словом улыбнулась бы мне в дни моей
молодости. Но я была женщиной, и знала только одно благородное назначение
на земле - любить. Я любила -мужественно-; я вынесла все недуги страсти,
немой и беззаветной, в борьбе с жизнью общества и эгоизмом, свойственным
сердцу человека. В течение долгих лет я противилась тому, что должно было
погасить ее или охладить. Теперь я без горечи переношу упреки мужчин и с
улыбкой выслушиваю обвинения в бесчувственности, которые они возводят на
мою голову. Я знаю, и господь это тоже знает, что я исполнила мою задачу,
внесла свою долю тягот и мук в великую бездну гнева, в которую беспрерывно
стекают слезы людей, но так и не могут наполнить ее до краев. Я знаю, что
отдала всю мою силу делу самоотвержения, что отреклась от гордости, что
сделалась тенью другой жизни. Да, господи, ты это знаешь! Ты раздавил меня
скипетром своим, и теперь я валяюсь в пыли. Я сбросила с себя свое
высокомерие, когда-то такое неприступное, а теперь такое горестное; я
сбросила его давно перед существом, которое ты послал мне, чтобы я
поклонялась ему себе; на горе. Я хорошо потрудилась, господи, я в молчании
пережила мое горе. Когда же ты примешь меня в обитель отдохновения?
- Ты хвастаешь, Лелия; ты трудилась попусту, и меня это не удивляет. Ты
хотела сделать из любви нечто непохожее на то, чем господь позволил ей
стать здесь, на земле. Если я правильно поняла твою беду, ты любила всей
силой своего существа, а тебя недостаточно любили. Как же ты заблуждалась!
Неужели ты не знала, что мужчины грубы, а женщины непостоянны! Эти два
существа, такие сходные и вместе с тем такие различные, устроены так, что
постоянно ненавидят друг друга, ненавидят даже в любви, которая их
сближает. Первое чувство, которое овладевает ими после горячих объятий, -
это отвращение или грусть: это высший закон, против которого ты напрасно
будешь восставать. Союз мужчины и женщины по замыслу провидения должен был
стать преходящим; все протестует против вечности их связи, сама природа их
требует обновления.
- Если это так, - вскричала Лелия, - то да будет проклята любовь! Или,
вернее, да будет проклята воля божья и предназначение человека! Я ведь
действительно думала, что любовь должна быть другой. У чувства любви,
открывшегося мне в юные годы, было ангельское обличье, и казалось, что ему
суждено было длиться. Оно исходило от самого бога, оно должно было нести в
себе частицу его бессмертия. Перестать любить! Этого я не могла себе даже
представить. Для меня это было все равно, что перестать жить!
- И, однако, ты больше уже не любишь, - сказала Пульхерия.
- Потому я и мертва! - ответила Лелия.
- Но как ты могла допустить, чтобы священный огоньпогас?-
воскликнула, куртизанка. - Неужели ты не могла перенести его на другой
алтарь? Переменить любовника не значит еще переменить любовь.
- Что же, по-твоему, можно снова разжечь это пламя, когда тот, который
его вдохновлял, дал ему погаснуть? - вскричала Лелия. - И оно будет таким
же ярким и чистым? Что такое любовь? Разве это не культ? А раз это культ,
то разве любимый человек не тот же бог? И если он сам, своей волей,
разрушил веру, которую вдохнул в чью-то душу, то как может эта душа
выбрать себе из других существ другого бога? Она создала себе идеал, и
пока она была убеждена, что нашла воплощенное совершенство в одном из себе
подобных, она повергалась перед ним наземь. Но теперь она знает, что ее
идеал не в этом мире. Какое же поклонение, какую веру может она принести
своему новому идолу? Она ведь должна будет принести ему неполную,
ограниченную любовь, чувство конечное идущее от ума, поддающееся анализу и
точному определению. Она поверила в добродетель без примесей, в ничем не
запятнанное сияние. Теперь она знает, что всякая добродетель легко может
пошатнуться, что все высокое имеет свои пределы: ведь то, что было для нее
воплощением высокого и прекрасного, обмануло ее ожидания, предало ее
лучшие мечты. Удастся ли ей простым усилием воли стереть страшное
воспоминание, которое должно послужить ей вечным уроком? В чем найдет она
это благодатное забвение? А если и найдет его, то не будет ли это с ее
стороны слепой доверчивостью, в которой она потом очень скоро раскается?
Надо ли, чтобы она переходила от разочарования к разочарованию до тех пор,
пока не истощатся ее силы и иллюзия благородного идеала не растает в
воздухе, столкнувшись с грубыми страстями действительной жизни. Разве для
такого конца господь даровал нам пылкие стремления и дивные сны?
- Но до чего же ты горда, Лелия! - воскликнула пораженная Пульхерия. -
Неужели единственное совершенное создание на всей земле - это ты? Неужели
сердце твое горит таким особенным божественным пламенем, что тебе уже
никогда не встретить другого такого пыла, другой чистоты, столь же
незапятнанной как твоя? Видно, ты нечестивица, если считаешь себя ангелом,
посланным страдать среди людей!
- Даже если меня охватит безумная гордость,этогоещебудет
недостаточно, чтобы я могла считать себя ангелом. Будь я ангелом, я бы так
ясно представляла себе мою миссию на этом свете, что пожертвовала бы собой
для того, чтобы искупить какой-нибудь оставшийся у меня в памяти грех или
чтобы совершить на этой несчастной земле какое-нибудь доброе дело,
поступившись ради этого моей гордостью и возвестив людям те вечные истины,
в которых я была бы убеждена. Но я слабое, ограниченное существо, я
страдаю Глубокое неведение относительно предыдущего существования тяготеет
надо мной с тех пор, как я стала дышать на этом проклятом свете. Я не
знаю, страдаю ли я для того, чтобы смыть печать первородного греха,
запятнавшего одну из моих прошлых жизней, или для того, чтобы обрести
новую жизнь, более чистую и спокойную. У меня есть ощущение совершенства и
любовь к нему. Мне кажется, что, будь у меня достаточно веры, у меня была
бы и сила, чтобы добиться этого совершенства. Но веры мне не хватает, мой
опыт раскрывает мне глаза на мои заблуждения, прошедшее мне неведомо,
настоящее меня оскорбляет, будущее - страшит. Мой идеал - это раздирающий
душу кошмар, это желание, которое меня снедает. Что мне делать с чувством,
которого никто не разделяет, не надеясь, что оно может восторжествовать
над печальной действительностью? Я знаю одного добродетельного человека;
мне страшно его расспрашивать: я боюсь, как бы он не разочаровал меня,
признавшись, что для него добродетель - всего-навсего удовлетворение некой
врожденной потребности, как бы он не поверг меня в отчаяние, потребовав,
чтобы я отказалась от всего, даже от надежды.
- Так, выходит, у тебя есть надежда? - сказала Пульхерия, улыбаясь. -
Признайся, Лелия, ты не мертва.
- Я пытаюсь полюбить одного поэта, - сказала Лелия. - Я вижу, что у
него есть стремление к идеалу, подобно тому как было оно и у меня, когда я
была так молода. Но я боюсь, что он слишком привержен к земле и к ее
мелким заботам, а они ведь рано или поздно иссушают сердце человека и
мешают ему стремиться к совершенству.
- Я слышала, что ты знаешь Вальмарину, - сказала куртизанка. - Люди
думают даже, что ты причастна к таинственным делам этого удивительного
человека. Говорят, он еще не стар, красив и в высокой степени благороден.
Почему ты не любишь его? Или он недостаточно умен? Или он презирает
любовь?
- Ни то, ни другое, - ответила Лелия, - но он слишком любит
добродетель, чтобы любить женщину; его идеал - это долг. Ему страшно было
бы отнять частицу своей души от человечества и отдать ее одному человеку.
Я никогда и не мечтала его полюбить, потому что великое страдание навсегда
убило в нем надежду на счастье здесь, на земле. Одно время мы, может быть,
могли бы с ним соединиться, понять друг друга и помочь друг другу
сохранить священный огонь. Но тогда он еще не был тем, чем стал сейчас. У
меня была вера, а у него ее не было. С тех пор роли переменились. Теперь у
него есть вера, а я потеряла свою.
- Но если ты поклоняешься добродетели, то разве ты не можешь, по
примеру того, о ком ты мне только что говорила, отдаться ей так, как
удовлетворяют врожденную потребность? Откажись от любви, наберись мужества
творить милосердие.
- Я его творю и не нахожу в этом счастья.
- Понятно, ты творишь добро из любопытства. Вот оно как! Тогда,
выходит, я все же лучше тебя; самое большое удовольствие для меня - это
отдавать полными пригоршнями беднякам то золото, которое мне расточают
богачи.
- Это значит, что ты в распутстве своем сохранила больше молодости и
простодушия, чем я - в моем уединении. Мое сердце мертво, твое словно еще
не жило. Твоя жизнь - это вечное детство.
- И пусть! Я благодарю за это бога, - сказала Пульхерия. - Ты знала
добродетель и любовь, но у тебя не осталось и следа того, что меня ни разу
не покидало, - доброты!
- Разумеется, я пала ниже, - заметила Лелия, - оттого что чересчур
вознеслась в моей гордости. Но сейчас я хотела бы для себя такой
добродетели, которую могла бы понять, а так как стремилась я к добродетели
через любовь, я не могу представить себе, как одна может существовать без
другой. Я не могу любить человечество, ибо оно развратно и подло. Надо бы
верить в его прогресс, а я не могу. Я хотела бы, чтобы чистые сердца,
пусть даже немногие, поддержалипламянебеснойлюбвиичтобы,
освободившийся от пут эгоизма и тщеславия, союз душ был бы прибежищем
последних адептов поэтического идеала. Но это не так. Избранные души,
рассеянные на поверхности земли, где все их задевает, отталкивает и
вынуждает уходить в себя, напрасно стали бы искать и звать друг друга. Их
союз не будет освящен человеческими законами, и сама жизнь их не встретит
сочувствия в других человеческих жизнях. Столь печально окончились все
попытки жить этой идеальной жизнью у людей, которые могли бы на глазах у
бога слить свои души в лучшем мире.
- Значит, виновато в этом общество, - сказала Пульхерия, которая теперь
слушала Лелию внимательнее.
- Виноват в этом бог, который позволяет человечеству так заблуждаться,
- ответила Лелия. - Есть ли у нас хоть один недостаток, в котором повинны
только мы? Если не верить, что мы посланы в этот мир, чтобы пройти через
страдания, прежде чем вкусить великое блаженство, то как смириться с
вмешательством провидения в наши судьбы? Ужели отеческий взгляд опекал
человечество в тот день, когда оно вздумало расколоться надвое и один пол
очутился под властью другого? Разве не дикое вожделение сделало женщину
рабой и собственностью мужчины? Какие инстинкты чистой любви, какие
представления о самозабвенной верностимогливоспротивитьсяэтому
смертельному удару? Что же еще, кроме силы, может связывать теперь того, у
кого есть право требовать, с тем, у кого нет права отказать?
Какие работы и какие мысли могут у них быть общими или, во всяком
случае, одинаково им приятными? Какой обмен чувств, какое понимание друг
друга возможно между господином и рабой? Даже когда мужчина с величайшей
деликатностью пользуется своими правами, он и тогда относится к своей
подруге жизни, как учитель к девочке-ученице. Но по замыслу самой природы
отношения взрослого и ребенка ограничены и лишь временны. Мужчина не может
стать товарищем детских игр, а дитя не может приобщиться к труду
взрослого. К тому же настает время, когда уроки учителя перестают
удовлетворять ученицу, ибо для нее наступает возраст эмансипации и она,
так же как взрослые, предъявляет на все свои права. В любви двух полов не
может быть настоящего единства, ибо женщина играет в ней роль ребенка, и
час эмансипации для нее так никогда и не настает. Какое жеэто
преступление перед природой - обречь половину человечества на вечное
детство! Бремя первого греха, по иудейской легенде, тяготеет над головою
женщины, отсюда все ее рабство. Но не ей ли было обещано, что она раздавит
голову змия. Когда же это обещание будет исполнено?
- И все же мы лучше, чем они! - воскликнула Пульхерия.
- Мы лучше их в одном смысле, - сказала Лелия. - Они обрекли на спячку
наш разум, но они не заметили, что, пытаясь погасить в нас божественный
светильник, они вместо этого сосредоточили в сердцах наших бессмертное
пламя, тогда как в их собственных сердцах оно гасло. Они утвердились в
обладании наименее благородной стороною нашей любви и не заметили, что уже
потеряли власть над нами. Они сделали вид, что считают нас неспособными
исполнять наши обещания, и единственное, что они могли, - это обеспечить
себя законными наследниками. У них есть дети, но у них нет жен.
- Вот почему их цепи всегда приводили меня в ужас, - вскричала
Пульхерия, - вот почему я не хотела занимать никакого места в их обществе!
Не могла я разве восседать среди их жен, уважать законы и обычаи,
соблюдением которых они кичатся, притвориться, как они, стыдливой, верной,
присвоить себе все их лицемерные добродетели? Немоглаяразве
удовлетворить все мои прихоти, все мои страсти, согласись я только носить
маску и воспользоваться покровительством какого-нибудь дурака?
- А разве ты стала счастливее оттого, что поступила смелее? - спросила
Лелия. - Если да, то скажи мне это с откровенностью, которую я в тебе
всегда так ценила.
Охваченная волнением, Пульхерия не сразу решилась что-то ответить.
- Нет, счастливой ты быть не можешь, - сказала Лелия. - Я это знаю
лучше, чем ты сама. Ни безрассудства твои, ни твои победы, ни все твое
мотовство не могут заставить тебя забыться. Напрасно в роскошии
сладострастии ты соперничаешь с Клеопатрой. У твоих ног нет Антония, и ты
отдала бы все свои наслаждения и все богатства за сердце, глубоко тебя
полюбившее. Ибо мне кажется, что даже такая, как ты сейчас, Пульхерия, ты
и лучше и чище всех мужчин, которые владеют тобой и которые хвастают,
подобно любовнику Лаисы, что ты ими не овладела. Мне кажется, что только
потому, что ты женщина, ты иногда, может быть, еще и любишь и что, уж во
всяком случае, попав в объятия человека, который кажется тебе более
благородным, чем остальные, ты жалеешь о том, что не полюбила. Разве эта
нескончаемая комедия любви не трогает тебя иногда, как тронула бы истинная
любовь? Я видела, как великие актеры проливали на сцене настоящие слезы.
Не приходится сомневаться, что воображаемоечувство,котороеони
воплощали, напоминает им о любовных страданиях, некогда испытанных ими
самими! Мне кажется,чточембольшечеловекотдаетсябезумию
сладострастия, которым сердце совсем не затронуто, тем больше он этим
возбуждает в себе жажду любить, которая никогда не может удовлетвориться и
день ото дня становится все более жгучей.
Пульхерия принялась хохотать, а потом вдруг закрыла лицо руками и
зарыдала.
- О, - сказала Лелия, - ты тоже носишь в сердце своем глубокую рану и
вынуждена прятать ее под покровом безумного веселья, как я прячу свою под
покровом высокомерного равнодушия.
- И все-таки тебя никто никогда не презирал, - сказала куртизанка. -
Это ты презирала любовь мужчин, считала ее недостойной тебя.
- Что касается человека, которого я знала, то я не берусь утверждать,
что он был недостоин моей любви; но он был так непохож на меня, что я
никак не могла принять этих неравных отношений на всю жизнь. Человек этот
был умен, справедлив, великодушен. Мужская красота сочеталась в нем с
редкостной образованностью, с честностью, с тем спокойствием, которое
порождается силой, с терпением и добротой. Не думаю, что мог бы найтись
другой, более достойный моей любви. Такого, как он, мне теперь уже никогда
не встретить.
- Так чем же он был плох? - спросила Пульхерия.
- Он не любил! - ответила Лелия. - Какое могли иметь для меня значение
все его высокие достоинства? Все извлекали из них для себя выгоду, все,
только не я, во всяком случае, я не больше, чем все остальные. И в то
время как я безраздельно отдавала ему всю мою душу, на мою долю
доставалась лишь частица его души. Он воспламенялся ко мне порывами жгучей
страсти, которые вскоре угасали, сменяясь глубоким мраком. Восторги его
были горячее моих, казалось, что в них за несколько мгновений сгорала вся
сила любви, которую он накаливал за долгие дни. В повседневной жизни он
был мне другом, нежным и справедливым. Но мысли его блуждали далеко от
меня, и поступки его то и дело увлекали его туда, где меня не было. Не
думай, что я настолько несправедлива к нему, что хотела приковать его к
себе, или настолько нескромна, что следовала за ним по пятам. Я не знала
ревности, ибо сама была неспособна к обману. Я понимала, что у него есть
свои обязанности, и не хотела мешать ему их исполнять. Но я была до ужаса
прозорлива и, сама того не желая, видела, как много ничтожества и тщеты в
делах, которые мужчины считают важными. Мне казалось, что, будь я на его
месте, я внесла бы в эти дела больше порядка, четкости и серьезности. И
все же он был одним из первых среди мужчин. Но я отлично видела, что
исполнение общественного долга для него скорее средство удовлетворить
собственное самолюбие, что последнее значит для него больше и волнует его
сильнее, чем светлые услады чистой любви. Не одно только служение
человечеству поглощало его душу и заставляло биться его сердце, к этому
примешивалась и жажда славы. Слава его была чистой и достойной уважения,
он никогда не достигал ее ценою слабости; но он готов был пожертвовать
ради нее моим счастьем и поражался, видя, что окружающее его сияние меня
не пьянит. Что до меня, то я любила его великодушные поступки, наградою за
которые и была эта слава; но награда эта казалась мне смешной, грубой,
поклонение публики в моих глазах только проституировало чувство. Я не
могла примириться с тем, что ласки толпы ему дороже моих и что он не умеет
найти награды более высокой в своем собственном сердце, а тем более в
сердце любимой. Я видела, как он разменивает свой высокий идеал на самую
мелкую монету. Мне казалось, что он поступается вечной жизнью души и что,
говоря проникновенными словами Христа, награду он начинает получать в этой
жизни. Моя любовь была безмерна, а его - ограничена пределами, которых
нельзя было перейти. Он отмерил мне мою долю любви и не понимал, что мог
дать мне больше и что удовлетвориться тем, что получала, я не могла.
Правда, как только он в чем-нибудь разочаровывался, он неизменно
возвращался ко мне. Нередко случалось, что он находил мнение людей
несправедливым и общество неблагодарным. Друзья, на которых он больше
всего полагался, часто предавали его, привлеченные какою-нибудь ничтожной
выгодой или поддавшись соблазну тщеславия. Тогда он приходил и плакал у
меня на груди и в порыве волнения переносил на меня всю свою любовь
безраздельно. Но это эфемерное счастье только усугубляло мои страдания.
Очень скоро душа эта, такая ленивая или такая легкомысленная, когда надо
было думать о вечной жизни, приходила в смятение из-за каких-нибудь земных
дел. Порывы любви, в которых было больше слепой страсти, чем подлинной
глубины чувств, влекли за собою усталость, потребность в деятельности,
наступало пресыщение нежностью и экстазом. Воспоминания о политических
словопрениях (в наше время самых пустых из всех - могу тебя в этом
уверить) преследовали его даже в моих объятиях. Моя философическая
отчужденность от всего этого пустозвонства раздражала его и оскорбляла. Он
мстил мне, напоминая о том, что я женщина и что я не могу ни подняться до
уровня всех его расчетов, ни понять важность того, что он делает. И отсюда
- все растущая привычка к досаде и к глухому отвращению, перемежающаяся с
раскаянием и новыми излияниями любви, но при малейшем раздоре готовая
появиться снова. Когда он возвращался ко мне, я с горечью замечала, что и
в радости его и в любви было что-то безумное, что, перед тем как
погаснуть, душа его, устрашившаяся ничтожества земной жизни, хотела
взметнуться последний раз к небу и вкусить неизведанное блаженство, дабы
исчерпать его и тут же вернуться на землю холодной и успокоенной. Эти
лихорадочные излияния страсти, потерявшие свою святость среди ссор и обид,
раздирали мне душу, так же как и наши бесконечные расставания. И тогда он
жаловался на мою печаль, которую он принимал за охлаждение. Он воображал,
что мозг может еще предаваться радости, когда сердце разбито. Слезы мои
оскорбляли его, и он осмеливался, да простит его бог, упрекать меня в том,
что я его не люблю.
О, ведь это он разорвал самую крепкую нить, которой могли связать себя
две души! Не желая считаться с тем, что я стоически сдерживала себя,
огромным усилием воли обуздывала свое страдание, он смотрел как на
преступление на мою бледность, на деланную улыбку, на слезу, невольно
скатившуюся с ресниц. Ему казалось преступлением, что я не такой же
ребенок, как он сам, делавший вид, что обращается со мной как с ребенком.
А потом настал день, когда он понял, что я выше его. Тогда, разъярившись,
он обратил свой гнев против всех женщин вообще и стал проклинать весь наш
пол, чтобы быть вправе проклинать и меня. Он упрекнул меня в недостатках,
которые внедряет в нас наша рабская доля, в отсутствии просвещенности, в
которой нам отказывают, и страстей, которые нам запрещают. Он умудрился
даже упрекнуть меня в том, что я так безмерно его люблю, видя в этом
бессмысленное честолюбие, расстройство ума, стремление к власти. И когда
он окончил свои кощунственные речи, я почувствовала наконец, что больше
его не люблю.
- Как, - в волнении вскричала Пульхерия, - ты даже не сумела за себя
отомстить! Какая же ты трусиха! Надо было тут же полюбить кого-то другого.
Ты бы излечилась, ты бы забыла.
- И снова начала бы такую же жалкую, мучительную жизнь с другим.
Странный способ отмщения!
- Но ведь, захваченная своей первой страстью, ты же знала часы
опьянения и дни надежды, ты бы нашла их и потом, полюбив еще раз. А
неблагодарный, который разбил тебе жизнь, смертельно бы страдал, увидев,
как ты ожила.
- А на что мне были бы его страдания? И неужели бы он мог так легко
поверить в мое новое счастье? Ты думаешь, он не знал, что выпил до конца
всю мою жизнь и что после этой страшной усталости душе моей остается
только покой смерти?
- Нет, твоя душа не знала этого покоя, Лелия! Ты ведь постоянно
страдаешь и стремишься к счастью и вместе с тем не хочешь его искать; ты и
,
,
1
.
2
,
.
,
3
,
,
4
,
,
,
,
5
-
,
6
,
-
,
,
7
.
8
,
,
9
-
,
10
,
,
,
11
,
.
12
,
,
,
,
13
.
,
14
.
15
16
,
.
17
,
,
18
.
19
,
,
,
20
;
,
21
,
,
,
22
,
-
!
23
24
.
,
25
;
26
.
,
,
27
,
28
.
29
,
;
30
,
31
.
32
!
33
,
,
.
,
,
34
:
.
,
35
.
,
36
.
37
,
,
38
,
.
,
39
,
40
.
,
41
,
,
42
,
43
.
44
,
45
,
.
46
,
,
,
47
,
.
,
48
,
49
.
50
-
,
51
.
52
.
53
,
,
54
-
55
,
56
,
57
.
58
,
-
59
.
,
,
60
;
.
61
,
.
,
-
62
,
,
.
63
.
64
,
65
.
;
66
,
,
67
.
68
,
,
69
,
70
,
.
71
.
72
,
.
73
:
,
74
,
.
,
,
75
.
,
76
,
77
.
78
-
!
-
,
79
.
-
,
80
?
81
,
,
,
82
?
,
,
83
?
,
,
,
84
.
85
,
,
86
,
.
87
,
88
.
,
,
89
,
.
,
90
;
,
,
91
,
92
,
-
,
,
93
,
.
94
.
95
,
96
,
,
97
,
.
98
,
,
99
.
.
100
,
,
,
101
,
,
102
.
103
104
,
,
,
.
105
,
-
:
106
,
,
107
;
-
,
108
.
109
,
,
110
.
,
,
111
,
-
,
112
,
,
,
113
,
114
.
115
-
,
-
,
-
.
.
.
,
116
.
-
,
117
-
,
-
,
-
.
118
,
,
,
119
.
.
.
120
,
,
.
.
.
,
121
,
122
,
,
.
.
.
,
123
,
?
.
.
124
,
,
125
,
.
.
.
126
,
.
127
,
:
,
128
.
129
130
131
132
.
133
134
135
136
,
137
.
,
138
-
-
,
139
-
.
140
,
:
,
,
141
;
,
,
142
.
,
,
143
,
-
,
144
.
145
,
,
,
,
146
.
,
147
,
148
.
149
;
;
150
;
.
151
,
152
-
.
153
,
154
.
,
155
.
156
-
,
-
.
157
-
.
,
.
158
159
,
.
,
160
,
161
,
162
,
,
,
163
-
.
,
164
,
,
165
,
166
,
,
,
167
.
168
,
169
,
170
,
,
,
171
.
,
.
:
172
,
173
.
.
-
174
;
,
:
175
,
,
176
,
,
-
,
177
,
,
.
178
,
179
;
180
,
.
,
181
.
182
,
,
183
,
,
184
,
.
185
,
,
.
,
186
,
,
187
.
188
,
.
189
,
-
,
190
-
191
.
,
,
192
,
,
193
,
194
.
-
,
195
,
,
196
,
,
,
197
,
,
198
.
199
-
,
200
,
.
;
201
,
-
,
,
202
,
,
203
,
.
204
,
,
.
205
;
,
206
,
:
207
-
,
.
.
.
208
-
,
,
-
,
-
209
:
"
!
"
?
210
-
,
,
-
.
-
.
.
.
211
-
,
-
,
,
-
212
.
?
213
-
,
,
!
-
.
-
214
.
,
;
,
215
,
,
,
216
,
,
,
!
217
.
,
218
-
.
,
219
.
,
220
,
,
221
,
.
222
,
.
223
,
,
224
.
225
,
226
.
227
,
,
228
-
,
,
229
,
.
230
,
231
,
.
,
232
,
233
-
.
234
-
!
-
,
235
.
-
236
,
,
,
237
,
,
238
.
,
239
;
;
,
240
.
,
.
241
,
!
!
,
242
!
,
243
?
,
,
244
,
.
,
,
245
,
!
246
-
!
-
,
,
247
.
-
,
!
248
,
?
249
-
,
,
-
.
-
250
,
,
.
,
251
"
,
!
"
.
,
.
.
.
252
-
,
-
,
-
.
253
-
,
!
-
,
254
,
.
255
,
256
.
257
-
,
,
-
,
-
-
?
-
258
?
,
,
?
259
,
,
!
260
-
,
-
.
-
.
261
,
.
,
262
.
,
.
263
,
,
264
-
,
.
265
.
,
266
.
,
267
.
,
,
268
.
,
,
269
!
,
!
270
,
!
271
-
,
.
.
272
,
-
,
.
,
273
?
274
-
,
-
,
-
275
,
!
,
276
?
,
!
277
,
!
?
278
.
,
279
;
.
280
-
,
,
,
,
281
,
.
.
.
282
,
,
.
283
,
?
284
,
,
,
285
,
,
286
?
287
,
?
,
288
,
,
,
,
289
!
,
,
,
290
!
,
,
?
,
291
?
,
,
292
,
!
,
,
!
293
;
,
,
,
294
!
295
-
,
-
,
296
,
,
297
,
-
;
,
,
298
,
,
-
,
.
,
299
,
,
,
300
,
,
301
.
,
302
,
,
303
,
,
,
.
,
,
304
-
.
,
:
305
,
.
306
-
,
-
.
307
-
,
-
,
-
308
?
,
,
,
309
,
,
310
,
,
311
?
,
312
313
?
,
314
?
,
,
315
,
,
?
316
,
!
,
317
-
?
?
,
:
,
318
!
,
,
,
319
?
320
,
?
,
,
321
,
,
322
!
323
-
,
,
-
.
-
.
324
-
?
-
325
.
-
,
?
?
326
.
,
327
,
,
328
-
.
,
329
,
?
330
,
331
,
,
?
332
,
,
333
,
-
,
334
,
,
335
.
!
,
336
,
,
337
,
!
338
,
,
,
339
-
340
;
-
,
341
.
342
,
,
343
;
,
,
344
,
.
345
-
,
,
,
,
346
.
,
347
,
?
348
-
,
,
-
,
-
349
,
.
,
350
,
-
,
351
,
,
,
352
.
353
-
,
-
,
-
,
354
;
,
,
355
,
356
?
,
357
,
.
358
-
,
-
,
359
,
-
360
.
-
,
,
,
361
,
;
,
362
,
,
,
,
363
,
,
364
,
,
365
-
,
,
,
366
367
.
,
368
,
,
,
369
;
370
,
-
,
.
371
-
,
-
.
-
372
,
.
,
373
;
374
,
,
-
375
.
,
376
,
.
377
,
378
.
,
-
379
,
,
380
,
,
381
,
.
382
-
,
,
-
.
-
383
,
384
-
,
,
385
,
.
386
,
-
.
387
,
;
388
.
,
389
390
,
.
391
,
?
392
-
,
,
.
393
,
;
,
.
,
394
,
,
,
395
.
,
,
396
,
,
397
,
,
398
,
?
,
399
,
400
,
.
401
,
.
402
-
?
,
-
,
-
403
.
,
404
.
405
,
406
.
.
407
-
,
408
,
,
409
,
,
410
,
,
.
411
,
.
412
-
413
,
.
414
,
,
-
,
,
415
.
416
,
,
,
417
,
,
,
418
,
.
,
419
!
420
!
,
421
,
,
,
,
422
.
423
,
,
424
;
,
425
,
,
.
426
:
;
427
;
,
,
428
.
.
429
,
!
.
430
,
.
431
,
,
,
432
.
433
,
:
434
-
.
435
.
436
,
,
437
,
438
-
.
:
439
,
.
440
,
,
441
,
,
;
,
442
,
,
,
443
.
444
,
,
,
,
,
445
.
,
,
,
446
,
,
,
447
.
,
,
,
448
.
,
449
,
.
450
,
,
,
,
451
,
452
-
,
453
.
,
454
-
,
,
,
455
,
.
,
456
,
-
,
457
,
-
.
,
,
458
.
459
?
.
,
460
,
,
.
.
.
461
.
,
,
.
462
,
.
.
.
,
463
,
?
464
-
,
,
-
465
.
-
:
"
,
466
,
?
"
.
,
,
467
.
"
,
,
-
.
-
"
.
468
-
,
-
469
.
470
-
,
-
,
-
471
,
.
472
-
,
-
.
-
473
;
,
;
474
,
.
.
475
.
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
,
486
.
487
-
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
-
,
-
498
.
-
,
,
499
,
.
500
,
501
;
,
502
,
,
,
!
503
-
,
,
-
504
,
505
.
-
,
506
.
;
,
507
,
508
.
,
,
509
,
510
,
.
,
511
;
,
,
512
,
,
513
,
514
.
515
.
,
,
516
,
,
517
,
.
518
,
,
519
;
,
?
520
-
,
,
-
.
-
521
?
,
,
522
,
,
,
523
.
,
524
,
525
,
.
-
526
?
527
-
,
[
(
.
)
]
,
-
,
528
,
-
.
529
-
,
530
,
-
,
-
.
531
,
,
532
.
-
533
,
-
,
534
.
,
,
,
535
,
536
,
.
537
,
,
,
.
538
,
,
.
539
,
,
540
,
;
,
541
,
,
,
,
542
,
.
543
,
.
544
,
,
.
545
,
,
546
,
;
547
,
548
.
549
.
,
550
551
,
.
552
,
-
.
553
,
554
.
555
,
,
.
556
,
,
,
,
557
,
.
558
,
,
-
559
,
,
,
.
560
!
561
;
562
.
563
,
,
,
564
,
,
.
565
,
,
-
.
566
,
,
567
,
,
,
.
568
,
.
569
,
,
570
,
571
,
,
572
:
573
,
,
574
,
575
.
576
,
,
577
,
.
578
,
.
579
,
,
,
,
.
580
,
581
.
582
,
,
.
583
,
,
,
584
.
,
585
,
586
-
,
,
587
,
.
588
,
589
.
590
,
591
.
;
592
,
593
,
,
594
-
,
.
595
,
,
,
596
,
.
,
,
,
597
.
.
598
,
.
,
599
,
,
;
,
600
.
,
,
601
,
602
,
.
,
603
.
,
604
,
,
,
.
605
,
?
606
,
?
607
,
608
.
,
609
.
610
;
.
611
612
,
613
?
,
.
614
-
,
,
,
-
615
,
-
,
,
616
:
,
617
.
618
;
,
,
619
,
.
620
,
.
621
.
622
.
.
.
623
-
,
,
-
,
-
,
624
.
625
.
,
626
,
.
627
,
,
628
.
629
.
"
,
,
-
630
,
-
631
632
.
,
;
633
,
"
.
634
-
,
-
,
-
,
635
,
,
.
636
,
-
637
:
.
638
.
,
639
,
.
640
,
:
,
641
.
642
.
643
-
,
.
,
,
644
,
,
.
645
,
-
,
646
,
,
,
647
,
!
,
648
,
,
,
,
,
649
,
650
-
,
.
.
.
651
-
,
?
-
.
652
-
,
,
,
653
.
,
,
654
,
,
,
655
,
.
656
,
,
657
.
658
,
,
659
.
,
,
660
.
,
,
.
661
.
662
,
-
,
663
.
664
,
,
665
.
666
.
,
667
.
,
668
,
.
669
,
.
670
,
671
.
,
.
,
672
,
,
673
,
,
.
674
,
.
,
,
,
675
;
,
,
676
677
.
,
678
-
.
-
-
;
,
679
,
,
680
.
,
681
.
682
,
683
.
,
,
,
684
,
685
,
.
,
686
,
,
687
.
,
,
!
688
,
.
689
,
-
,
;
690
,
,
691
;
.
,
,
692
.
?
693
-
,
;
,
.
694
,
695
,
.
,
696
,
.
!
697
,
,
!
698
,
,
,
699
,
,
700
.
,
,
-
701
:
,
702
.
703
;
,
704
.
705
-
,
-
,
-
!
,
706
,
!
707
,
.
,
708
,
,
,
709
.
,
710
.
!
711
.
,
!
712
-
,
,
,
-
.
713
-
!
-
.
714
-
,
?
-
715
,
.
-
716
?
.
717
-
,
-
,
,
,
718
,
?
-
.
-
719
?
?
?
,
720
?
,
,
721
,
-
,
722
?
,
723
,
724
,
.
,
725
.
,
726
?
,
727
,
,
728
.
,
729
.
,
730
,
:
,
731
,
,
732
.
733
,
?
734
?
,
735
,
?
736
,
,
737
738
,
.
739
?
740
-
,
!
-
.
-
741
-
?
742
,
743
,
,
744
?
,
,
,
745
!
746
-
,
747
,
.
,
748
,
749
,
-
750
-
,
751
,
752
.
,
,
753
754
,
.
755
,
,
,
756
,
,
757
,
.
758
.
,
,
,
759
,
.
,
760
,
,
761
,
-
.
-
762
,
,
.
,
763
,
,
764
?
;
765
:
,
,
766
,
-
-
767
,
,
,
768
,
.
769
-
,
,
?
-
,
.
-
770
,
,
.
771
-
,
-
.
-
,
772
,
,
773
.
,
774
,
775
.
776
-
,
,
-
.
-
777
,
778
.
,
,
.
779
?
?
780
?
781
-
,
,
-
,
-
782
,
;
-
.
783
.
784
,
785
,
.
,
,
786
,
787
.
,
.
788
,
.
.
789
,
.
790
-
,
,
791
,
,
,
792
?
,
793
.
794
-
.
795
-
,
.
!
,
796
,
;
-
797
,
798
.
799
-
,
800
,
-
.
,
801
.
-
.
802
-
!
,
-
.
-
803
,
,
804
,
-
!
805
-
,
,
-
,
-
806
.
807
,
,
808
,
,
809
.
,
.
810
,
.
,
,
811
,
,
812
,
813
.
.
,
814
,
,
815
,
.
816
,
817
.
818
,
819
.
820
-
,
,
-
,
821
.
822
-
,
,
823
-
.
-
,
824
?
,
,
825
,
,
826
?
827
,
828
?
829
?
,
830
831
?
,
,
,
832
,
,
?
833
,
834
,
?
,
835
?
836
,
837
,
-
.
838
.
839
,
840
.
,
841
,
,
842
,
.
843
,
,
844
.
845
-
846
!
,
,
847
,
.
,
848
.
?
849
-
,
!
-
.
850
-
,
-
.
-
851
,
,
,
852
,
853
,
.
854
,
855
.
,
856
,
,
,
-
857
.
,
.
858
-
,
-
859
,
-
!
860
,
,
861
,
,
,
,
,
862
?
863
,
,
864
-
?
865
-
,
?
-
866
.
-
,
,
867
.
868
,
-
.
869
-
,
,
-
.
-
870
,
.
,
,
871
.
872
.
,
873
,
874
.
,
,
,
,
875
,
,
876
,
.
,
877
,
,
,
,
,
878
,
,
879
,
,
,
.
880
,
881
?
,
.
882
,
,
883
,
,
884
!
,
885
,
,
886
,
887
.
888
,
889
.
890
-
,
-
,
-
891
,
892
.
893
-
-
,
-
.
-
894
,
.
895
-
,
,
,
896
;
,
897
.
898
,
,
.
899
,
,
,
900
,
.
,
901
,
.
,
,
902
.
903
-
?
-
.
904
-
!
-
.
-
905
?
,
,
906
,
,
,
.
907
,
908
.
909
,
,
.
910
,
,
911
,
.
912
,
.
913
,
,
.
914
,
,
915
,
,
.
916
,
.
,
917
,
.
918
,
,
,
919
,
.
,
,
920
,
,
.
921
.
,
922
923
,
924
,
.
925
,
926
.
,
927
;
928
,
,
929
.
,
,
930
;
,
,
931
.
932
,
933
,
934
.
,
935
.
,
,
936
,
937
.
,
-
,
938
.
,
939
,
,
.
940
,
-
,
941
.
,
942
.
,
943
,
,
-
944
.
945
946
.
.
947
,
,
948
,
-
-
949
.
,
,
950
,
,
,
951
.
952
(
-
953
)
.
954
.
955
,
,
956
,
,
.
957
-
,
958
,
959
.
,
,
960
-
,
,
961
,
,
,
962
,
963
.
964
,
,
965
,
.
966
,
.
,
967
,
.
968
,
,
,
,
969
.
970
,
,
971
!
,
,
972
,
973
,
,
,
974
.
,
975
,
,
,
.
976
,
,
.
,
,
977
978
,
.
,
979
,
,
980
,
,
.
981
,
,
982
,
,
.
983
,
,
984
.
985
-
,
-
,
-
986
!
!
-
.
987
,
.
988
-
,
.
989
!
990
-
,
,
991
,
,
.
992
,
,
,
,
993
.
994
-
?
995
?
,
,
996
997
?
998
-
,
,
!
999
;
1000