- Вы правы, Лелия, когда я окидываю взглядом общество, я печалюсь так
же, как и вы. Но я привел вас сюда, чтобы вы могли хотя бы на несколько
дней это общество позабыть. Посмотрите, где мы с вами сейчас, разве это не
изумительно? Можно ли тут думать о чем-нибудь другом, кроме бога? Сядьте
на этот мох, по которому ни разу не ступал человек, и взгляните на
бездонные глубины у вас под ногами. Случалось ли вам когда-нибудь видеть
природу такую дикую и такую полную жизни?
Взгляните, как упорны эти беспорядочно разбросанные кусты, как неуемны
эти леса, "которые ветер гнет и колышет, эти грозные орлиные стаи,
беспрерывно парящие над окутанными туманом вершинами, описывая в воздухе
круги, словно огромные черные кольца на белой муаровой скатерти ледника?
Слышите шум, который подымается отовсюду? Потоки, которые плачут и рыдают,
как души грешников, олени, которые стонут жалобно и страстно, ветер,
который поет и хохочет над вереском, грифы, которые кричат, как испуганные
женщины; и эти вот другие шумы, странные, таинственные, -неописуемые-,
которые глухо грохочут в горах, эти потрескивающие в недрах своих
гигантские ледяные глыбы, эти снежные обвалы, уносящие за собою песок, эти
могучие корни деревьев, которые без устали борются с недрами земли и
усилиями своими вздымают камень и раскалывают шифер, эти неведомые голоса,
эти неясные вздохи, которые почва в вечных родовых схватках исторгает из
своих зияющих глубин. Разве во всем этом не больше великолепия, не больше
гармонии, чем где-нибудь в церкви или в театре?
- Все это действительно красиво, и именно сюда надо приходить, чтобы
видеть, сколько у земли еще юности и силы. Бедная земля! Она тоже идет к
своей гибели!
- Что вы говорите, Лелия! Неужели вы думаете, что земля и небо виноваты
в нашем духовном растлении? Дерзкая мечтательница, неужели вы обвиняете и
их?
- Да, я их обвиняю, - ответила она, - скорее, впрочем, я обвиняю
великий закон времени, который всему на свете велит истощаться и гибнуть.
Неужели вы не видите, что лавина веков уносит нас всех, людей и миры,
чтобы вечность поглотила нас, как те сухие листья, которые мчатся к
пропасти, увлекаемые потоком? Увы, после нас не останется даже этой жалкой
трухи! Мы даже не всплывем на поверхность, как увядшие травы, те, что
плывут там, печальные, и стелются по воде, словно волосы утопленницы.
Трупы империй обратятся в тлен, человеческий прах смешается с морскими
песчинками. Бог свернет всю вселенную в комок, как старое тряпье, которое
надо выкинуть, как платье, которое сбрасывают с себя, потому что оно ни на
что не нужно. Тогда бог -останется один-. Тогда, может быть, ничто не
заслонит его могущества, его сияния. Но кто тогда их увидит? Родятся ли из
нашего праха новые расы людей, чтобы увидеть или чтобы угадать того, кто
творит и кто разрушает?
- Мир погибнет, я это знаю, - сказал Стенио, - но для того, чтобы его
разрушить, понадобится столько веков, что мозг человеческий даже не в
силах все это исчислить. Нет, нет, это еще не агония мира. Мысль эта могла
зародиться только в раздраженной душе какого-нибудь скептика вроде вас; но
я чувствую, что мир еще молод: сердце мое и разум говорят мне, что он не
достиг еще и середины жизни, не вступил в пору своего расцвета; мир еще
развивается, ему предстоит еще столько всего узнать!
- Без сомнения, - иронически ответила Лелия, - он еще не постиг тайны
воскрешать мертвых и делать живых бессмертными; но он совершит и эти
великие открытия, и тогда миру не будет конца, человек станет сильнее бога
и сумеет выжить без помощи посторонней силы, опираясь только на свой
собственный разум.
- Вы все шутите, Лелия! Но послушайте: не думаете ли вы, что люди
сегодня стали лучше, чем были вчера, и поэтому...
- Я этого не думаю, но какое это имеет значение? Мы с вами разных
мнений о возрасте мира, вот и все.
- Если бы мы знали его в точности, - сказал Стенио, - мы нисколько бы
не подвинулись вперед. Мы не знаем тайны его создания, мы не знаем,
сколько времени мир, устроенный так, как наш, может и должен жить. Но
сердцем я чувствую, что мы движемся к свету и к жизни; на нашем небе сияет
надежда, взгляните только, как прекрасно солнце! Какое оно яркое, какое
щедрое, как оно улыбается горам, которые покрываются багрянцем от его ласк
и краснеют от любви, как робкая девушка! Существование бога доказуется
отнюдь не логикой разума. Люди верят в бога, потому что неизъяснимое
чувство подсказывает им, что он существует. То же самое относится и к
вечности - ее нельзя измерить мерилом точных наук, но человек ощущает
душою присутствие в духовном мире свежести, силы, так же как своим
физическим существом он чувствует присутствие в воздухе живительных и
укрепляющих начал. Неужели вы будете вдыхать этот ароматный, горный воздух
и он не проникнет в вас? Неужели вы будете пить эту прозрачную ледяную
воду, пахнущую мятой и диким тмином, и даже не ощутите ее дивной свежести?
Неужели вы не почувствуете себя помолодевшей и возрожденной, овеянная этим
легким и нежным ветерком, среди цветов, таких красивых, таких гордых,
оттого что они ничем не обязаны человеку? Обернитесь и взгляните на эти
густые кусты рододендрона; как свежи, как чисты эти пучки лиловых цветов!
Как они поворачиваются к небу, чтобы увидеть его лазурь, чтобы собрать
росу! Цветы эти красивы, как вы, Лелия, они от всего отчуждены и дики, как
вы; неужели вам непонятно, как они могут возбудить к себе любовь?
Лелия улыбнулась и, устремив свой взор на пустынную долину, погрузилась
в раздумье.
- Конечно, нам следовало бы жить здесь, - сказала она наконец, - чтобы
сохранить то немногое, что еще осталось у нас в сердце, но достаточно нам
было бы провести тут три дня, и растительность бы поблекла и воздух бы
потерял свою свежесть. Человек не может жить, не истерзав чрева своей
кормилицы, не истощив почвы, которая его взрастила. Он непременно хочет
исправить и переделать творение божье. Повторяю: достаточно вам пробыть
здесь три дня, к вам захочется перетащить камни с горы в глубину долины и
пересадить кустарники, растущие во влажных расселинах, на бесплодную
каменную вершину. У вас это называют "разбивать сад". Если бы вы явились
сюда пятьдесят лет назад, вы бы непременно поставили здесь еще статую и
беседку.
- Вы все шутите, Лелия! Вы еще можете смеяться здесь, среди всего этого
величия! Без вас я бы, может быть, лежал здесь, простертый перед творцом,
который все это создал. Но вы мой злой дух, вы этого не захотели. И я
должен слушать, как вы отрицаете все, даже красоту природы.
- Я вовсе ее не отрицаю! - вскричала она. - Слышали вы разве, чтобы я
что-нибудь отрицала? Разве я оставалась хоть на миг равнодушна к красоте и
величию какой-нибудь веры? Но кто даст мне силы обманывать себя? Увы,
почему богу было угодно создать такое несоответствие между иллюзиями
человека и действительностью? Почему каждый раз приходится страдать
оттого, что хочешь счастья, которое является нам каждый раз в ореоле
красоты, парит в наших мечтах, и никогда не спускается на землю? Не только
наша душа страдает от отсутствия бога, а и все каше существо - паши глаза,
наше тело - страдает от равнодушия или суровости неба.
Скажите мне, есть где-нибудь на земле такой климат, чтобы человеку не
было ни слишком холодно, ни слишком жарко? Есть еще такая долина, где
зимою бы не было сыро? Есть ли горы, где бы ветер не иссушал и не вырывал
траву? На востоке изможденные зноем люди прозябают, томятся, они всегда
лежат, всегда бездельничают. Женщины там блекнут под сенью гаремов, ибо
солнце их просто бы спалило. А потом сухой, жгучий ветер поднимается с
моря и, кружа головы этому склонному к лени народу, порождает преступления
или героические деяния, неведомые нам, северянам. Тогдаэтилюди
опьяняются деятельностью, изливают в диких криках, кровавых наслаждениях и
ничем не сдерживаемых оргиях ту силу, которая до сих пор в них дремала,
пока наконец, изведенные страданием и усталостью, отупевшие до предела,
они снова бессильно не опускаются на свои диваны.
И, однако, это еще самые закаленные, самые энергичные народы: самые
счастливые в часы отдыха и самые неистовые в работе. Взгляните на народы
жаркого пояса - солнце поистине к ним великодушно.Растениятам
необыкновенно велики, земля изобилует плодами, ароматами и красотою. Там
царит какая-то особая, кичливая роскошь красок и форм. Птицы и насекомые
там сверкают, как драгоценные камни, цветы источают пьянящие ароматы.
Благовонны там и покрытые толстой корой деревья. Ночи там прозрачны, как
наши осенние дни, звезды кажутся раза в четыре крупнее. Природа там щедра
и прекрасна.
Человек, еще грубый и простодушный, не ведает иных зол, какие изобрели
мы. Как по-вашему, счастлив он? Нет. Ему приходится бороться со стадами
отвратительных диких зверей. Возле его жилья рычит тигр. Змея, это
холодное и скользкое чудовище, более страшное для человека, чем любой
другой враг, подползает к колыбели его ребенка. Его настигает гроза, эти
страшные корчи могучей стихии, которая взвивается на дыбы, как разъяренный
бык, раздирает себя самое, как раненый лев. Человеку остается либо бежать,
либо гибнуть: ветер, молния, вышедшие из берегов потоки опрокидывают и
уносят его хижину, заливая его поле, увлекая за собою стада. Ложась спать,
он не знает, увидит ли опять родные места, когда проснется; слишком уж
много было в этих родных местах красоты: господь не пожелал их сохранить.
Каждый год приходится искать себе новое пристанище. Богу неприятен вид
счастливого человека. О господи! Ты, может быть, тоже страдаешь, тебе,
может быть, тоже скучно среди всей твоей славы, коль скоро ты причиняешь
нам столько зла!
Так вот, эти дети солнца, которым мы, поэты, завидуем в наших мечтах,
как земным избранникам, разумеется, спрашивают себя порою, не существует
ли страны, облюбованной небом,котораянеисполосованапотоками
раскаленной лавы, которую не опустошают разрушительные ветра, страны,
которая пробуждается по утрам такая же ровная, спокойная и теплая, какой
была накануне. Они спрашивают себя, неужели бог в гневе своем населил все
земли жаждущими крови пантерами и отвратительными змеями; может быть, эти
простодушные люди мечтают о земном рае под нашими умеренными широтами,
может быть они видят во сне, как холодный туман опускается на их загорелые
лица и смиряет окружающий их неуемный зной. Мы-то ведь в снах наших видим
красное и горячее солнце, сверкающую равнину, раскаленное море, а под
ногами - горячий песок. Мы призываем южное солнцеотогретьнаши
закоченевшие спины, а южане готовы вымаливать капельки нашего дождя, чтобы
увлажнить ими горящую грудь. Так повсюду человек страдает и ропщет: это
нежное и нервное создание напрасно возомнило себя царем вселенной; он - ее
самая несчастная жертва, он - единственная из всех живых тварей, чей
интеллект находится в таком великом несоответствии с физической силой.
Среди тех, кого он называет грубыми животными, властвует материальная
сила, инстинкт у них не более чем средство сохранить жизнь. У человека
развитый сверх меры инстинкт сжигает и мучит его хрупкий и слабый
организм. Он бессилен, как моллюск, и при этом вожделеет, как тигр;
ничтожество и нужда заточают его в черепашью скорлупу; честолюбие,
беспокойство раскрывают в его мозгу орлиные крылья. Он хотел бы соединить
в себе способности всех рас, но у него есть только одна способность -
тщетно к чему-то стремиться. Он окружает себя останками прошлого; недра
земли отдают ему золото и мрамор, он растирает цветы, добывая из них
ароматные вещества, убивает птиц, чтобы украсить себя самыми красивыми
перьями из их крыльев; нырки и гагары уступают ему свои пуховые шубки,
чтобы разогреть его онемевшее, холодное тело; шерсть, меха, панцирь
черепахи, шелк, внутренности одного зверя, зубы другого, шкура третьего,
кровь и сама жизнь всех существ принадлежат человеку. Жизнь человека
поддерживается лишь разрушением; и, однако, до чего же эта жизнь печальна
и коротка!
Самое страшное из всего, что создали художники и поэты, поддаваясь
причудам своей необычайной фантазии, и самые частые картины, преследующие
нас в кошмарах, - это шабаш оживших трупов, окровавленных скелетов
животных, и разного рода чудовищные несообразности: птичьи головы на
лошадиных туловищах,крокодильимордынаверблюжьихшеях;это
нагромождение человеческих костей, это оргия ужаса, от которой пахнет
кровью, это воплистраданияизловещиекрикиизменившихсядо
неузнаваемости животных. Неужели вы считаете, что сны - это простая игра
случая? Не кажется ли вам, что, помимо законов, связей и привычек,
утвержденных правом и властью, у человека могут быть еще тайные угрызения
совести, смутные, инстинктивные - и никакой ход его повседневных мыслей не
может склонить его признаться в том, что его мучит, и поделиться с
кем-нибудь своей тайной? Угрызения эти выявляются только в суеверном
страхе и в сновидениях. Теперь, когда нравы, обычаи и верования разрушили
некоторые стороны нашей духовной жизни, жизнь эта запечатлелась в каких-то
уголках нашего мозга и может быть обнаружена, лишь когда наше сознание
засыпает.
Есть немало других сокровенных ощущений такогожерода.Есть
воспоминания, словно оставшиеся в нас от прежней жизни; дети, появляясь на
свет, несут с собою страдания, уже испытанные в могиле, ибо очень может
быть, что человек покидает холодный гроб, чтобы улечься в мягкой и теплой
колыбели. Кто знает! Не прошли ли мы все через смерть и хаос? Эти страшные
картины преследуют нас во всех наших снах! Откуда у нас этот живой интерес
к угасшим жизням, откуда эти сожаления и эта любовь к людям, от которых в
истории человечества осталось всего-навсего одно имя? Не есть ли это
бессознательное влечение памяти? Иногда мне кажется, что я знала Шекспира,
что я плакала вместе с Торквато, что вместе с Данте проносилась по небу и
аду. Одно имя былых времен возбуждает во мне чувства, похожие на
воспоминания, так как некоторые запахи экзотических растений напоминают
нам страны, откуда эти растения привезены. Тогда наше воображение ведет
себя с ними так, как будто они ему давно привычны, как будто нога наша
ступала уже по этой неведомой стране, в которой, однако, как мы думаем, мы
никогда не жили и не умирали. Что мы, несчастные, обо всем этом знаем?
- Мы знаем только то, что мы не можем этого знать, - сказал Стенио.
- Вот это-то нас и мучит, Стенио! - воскликнула она. - Бессилие,
которое целой вселенной, порабощенной и покалеченной, плохо удается скрыть
под блеском своих иллюзорных трофеев. Искусство, промышленность, науки,
нагромождения цивилизации - что это,какнепостоянныепопытки
человеческой слабости утаить свои недуги и прикрытьсвоюнищету?
Поглядите, может ли роскошь, сколько бы изобилия, сколько бы утех она ни
несла, создать в нас новые чувства или усовершенствоватьорганизм
человека; поглядите, удалось ли непомерно развитому человеческому разуму
применить теорию на практике; привели ли все усилия к тому, что наука
продвинулась за пределы недосягаемого; чудовищно возбудив наши страсти,
вкусили ли мы всю полноту наслаждения? Сомнительно, чтобы прогресс,
достигнутый шестьюдесятью веками поисков, мог сделатьсуществование
человека терпимым и уничтожить для многих необходимость самоубийства.
- Лелия, я даже не пытался доказать вам, что человечество достигло
апогея своего величия. Напротив, я уже говорил вам, что, на мой взгляд,
еще немало поколений сменят друг друга, прежде чем достичь этой высоты, а
достигнув ее, оно, может быть, сумеет продержаться еще века, прежде чем
дойдет до той степени падения, какую вы приписываете ему сейчас.
- Как вы можете думать, юноша, что мы идем неуклонно вперед, если вы
видите, что вокруг вас гибнет столько убеждений и на смену им не приходят
новые, если вы видите, что все общество в разброде и не стремится жить в
соответствии с законами природы, все способности истощаются от излишеств,
все устои, вчера еще незыблемые, начинают обсуждаться и становятся
игрушками для детей, и на смену им не приходят принципы новой веры. Не так
ли обноски королевских и священнических одежд стали маскарадными костюмами
для народа, у которого есть право быть самому королем и священником, хотя
короли все еще царствуют, а народ им служит!
- Да, я знаю, напрасные усилия во все времена томили человечество. Но
лучше уже такое время, когда господствует тирания и рабы страдают, чем
такое, когда тирания дремлет, оттого что рабы ей безропотно покорились.
- В былые времена, после войн, которые человек вел с человеком, после
этих потрясений всего общества мир, еще молодой и сильный, поднимался и
восстанавливал свое здание для последующих веков. Этого больше не будет.
Мы не только переживаем, как вы считаете, последствие одного из недавних
кризисов, когда разум человеческий в утомлении засыпает на поле битвы,
прежде чем успевает взять в руки оружие освобождения. Вынужденный падать и
подниматься вновь, лежать простертым на боку в надежде увидеть, как его
раны откроются и закроются снова, метаться в оковах и, обращая крики свои
к небу, доходить до хрипоты, колосс стареет и слабеет: теперь он качается,
как развалины, которые вот-вот рухнут, - еще несколько часов предсмертных
судорог, и ветер вечности равнодушно пронесется над хаосом отпустивших
поводья народов, все еще вынужденных оспаривать остатки поверженного мира,
который уже не может удовлетворить их потребности.
- Так вы верите в наступление Страшного суда? О моя бедная Лелия! Ваша
сумрачная душа порождает эти неимоверные ужасы, ибо она слишком велика для
мелких суеверий. Но во все времена ум человека занимали мысли о смерти.
Аскетические души всегда находили усладу в мрачном раздумье и старались
представить себе конец мира и гибель вселенной. Вы не первая пророчите
его, Лелия. Иеремия явился раньше вас, и ваша гневная дантовская поэзия не
создала ничего столь зловещего, как Апокалипсис, который блаженный безумец
распевал в бреду по ночам на скалах Патмоса.
- Я это знаю, но голос Иоанна Богослова, мечтателя и поэта, люди
услыхали и восприняли. Он поверг в ужас мир и, хоть его невозможно было
понять, он обратил в христианскую веру множество самых заурядных людей,
которые были глухи к высоким евангельским истинам, внушив им страх. Иисус
отверз небо спиритуалистам, Иоанн отверз ад и выпустил оттуда смерть на
бледном коне, деспотизм с окровавленным мечом, войну и голод, скакавших на
лошадином скелете, чтобы испугать чернь, которая спокойно переносила все
бедствия рабства, но испугалась, увидав их в языческом обличье. А в наши
дни пророки вещают в пустыне, и ни один голос не отвечает им, ибо мир ко
всему равнодушен; он глух, он ложится и затыкает себе уши, чтобы умереть в
покое. Напрасно иные разбросанные по земле кучки сектантов стараются
разжечь в людях искорку добродетели. Последние обломки духовной мощи
человека, они всего лишь на несколько мгновений вынырнут над бездной,
чтобы потом, вместе с другими обломками, погрузиться на дно этого
безбрежного моря, которое зальет весь мир.
- О, зачем так отчаиваться, Лелия, в людях, которые стараются в наш
железный век возродить добродетель! Если бы я, как вы, сомневался в том,
что им это удастся, я не стал бы высказывать этого вслух. Я боялся бы
совершить преступление.
- Люди эти меня восхищают, - ответила Лелия, - и я хотела бы быть среди
них, пусть даже последней Но что могут сделать эти пастыри со звездою на
челе перед великим чудовищем Апокалипсиса, перед этой огромной, и страшной
фигурой, неизменно главенствующей над всем, что вписанияхсвоих
изображает пророк. Эта женщина, бледная и прекрасная, как преступление,
эта великая блудница народов, украшенная драгоценностями Востока, верхом
на гидре, изрыгающей потоки яда на всех человеческих путях, - это
цивилизация, это человечество, совращенное роскошью и наукой, это ядовитая
лавина; она поглотит всякое слово добродетели, всякуюнадеждуна
возрождение.
- О Лелия, - воскликнул поэт, охваченный суеверным предчувствием. - Не
вы ли этот несчастный и страшный призрак? Сколько раз великий ужас
овладевал мною в снах! Сколько раз вы являлись мне как олицетворение
невыразимых мук, в которые бросает человека его пытливый разум! Не
олицетворяли ли вы с вашей красотою и вашей печалью, с вашей скукой и
вашим скептицизмом избыток страдания, порожденный чрезмерностью мысли? Не
вы ли высвободили, если так можно выразиться, растратили по мелочам,
прельстившись новыми впечатлениями, впадая в новые заблуждения, духовную
силу, которую столь развили занятия искусством, поэзией и наукой? Вместо
того чтобы, вняв голосу благоразумия, по-настоящемупривязатьсяк
простодушной вере ваших отцов и к той прирожденной беззаботности, которую
господь вложил в человека, для того чтобы он мог насладиться отдыхом и
сохранить свои силы; вместо того чтобы жить благочестивой и скромной
жизнью, вы предались соблазнам тщеславной философии. Вы окунулись в поток
цивилизации, который поднимался, чтобы разрушать, и который слишком
быстрым своим бегом смыл едва заложенные основания грядущего. И только
потому, что вы на несколько дней отодвинули осуществление того, что
творили века, вы считаете, что разбили песочные часы в руках у времени! В
вашем страдании много гордости, Лелия! Но господь даст схлынуть этому
потоку бурных веков - для него это не более, чем капля воды в море.
Ненасытная гидра погибнет без пищи, и из ее трупа, который закроет собою
весь мир, явится на свет новая порода людей, более сильных и выносливых,
чем мы.
- Вы заглядываете далеко вперед, Стенио! Вы олицетворяете для меня
природу, а вы ведь ее невинное дитя. Вы еще не пробудилисвоих
способностей, вы считаете себя бессмертным, оттого что чувствуете себя
молодым, как эта дикая долина, красивая и гордая в своем цветении, не
задумывающаяся над тем, что в один прекрасный день, когда лемех плуга и
сторукое чудовище, имя которому промышленность, могут изрыть ее лоно и
похитить ее сокровища; вы растете доверчивый и самонадеянный, не видя
жизни, которая грядет и которая придавит вас тяжестью своих заблуждений,
изуродует вам лицо румянами своих обещаний. Подождите, подождите несколько
лет, и вы скажете, как мы: "Все проходит!".
- Нет, не все проходит! - воскликнул Стенио. - Взгляните на это солнце,
на эту землю, на это чудесное небо, и на эти зеленые холмы, и даже на этот
лед, на эти возведенные морозом хрупкие своды, веками противоборствующие
лучам летнего солнца. Так вот, слабый человек восторжествует! И значит ли
что-нибудь гибель нескольких поколений? Возможно ли, что вы плачете из-за
такого пустяка, Лелия. Неужели вы думаете, что хоть одна мысль может
умереть во вселенной?Неостанетсялиэтонетленноенаследие
неприкосновенным под пылью вымерших племен, так же как вдохновенные
создания искусства и научных открытий, извлекаемые день ото дня из-под
пепла Помпеи или из гробницМемфиса?Овеликоеипотрясающее
доказательство бессмертия разума! Глубокие тайны были погребены во мраке
времен, мир позабыл, сколько ему лет, и, все еще считая себя молодым,
испугался, почувствовав себя вдруг таким стариком. Он говорил как вы,
Лелия: "Час мой скоро пробьет, ибо я слабею, а я еще так недавно родился
на свет! Как же мало времени мне будет нужно, чтобы умереть, раз так мало
его понадобилось, чтобы вызвать меня к жизни". Но вот настает день, и
трупы людей извлекаются из гробниц Египта, Египта, который пережил эпоху
цивилизации и который только что вышел из состояния варварства! Египта, в
котором вновь вспыхнуло давно исчезнувшее пламя; отдохнув и набравшись
сил, оно скоро, может быть, разгорится в нашем потухшем светильнике.
Египет - живое воплощение мумий, проспавших в пыли веков и теперь
пробудившихся с расцветом науки, чтобы поведать новому миру возраст
старого! Скажите, Лелия, разве это не величественно и не ужасно? В
высохших внутренностях трупа пытливый взгляд нашего века отыскивает
папирус, таинственный и священный памятник вечного могущества человека,
еще темное, но неоспоримое свидетельство очень долгого существования мира.
Жадной рукой мы развертываем эти пропитанные благовониями повязки, ветхий
и вечный саван, перед которым бессильно разрушение. Этот саван, в который
обернуто тело, эти манускрипты, которые покоились под ребрами на том
месте, где, может быть, когда-то находилась душа, - это человеческая
мысль, выраженная непонятными знаками и переданная с помощью искусства,
секрет которого для нас утрачен и вновь обретен в гробницах Востока,
искусства спасать мертвые тела от укусов разрушения - самой страшной силы
на свете. О Лелия, можно ли отрицать молодость мира, видя, как он наивно и
простодушно взирает на уроки прошлого и начинает новую жизнь на позабытых
развалинах неведомых ему времен!
- -Знать- еще не значит -мочь-, - ответила Лелия, - переучиваться не
значит идти вперед; видеть не значит жить. Кто вернет нам способность
действовать, и прежде всего - искусство наслаждаться жизнью иее
сохранять? Мы зашли слишком далеко, чтобы отступать назад. То, что было
только отдыхом для цивилизаций, которых уже нет, будет смертью для нашей
измученной цивилизации; помолодевшие народы Востока будут опьяняться адом,
который мы разлили по нашей земле. Отчаянные кутилы, варвары продлят,
может быть, на несколько часов роскошную оргию в ночи времен, но яд,
который мы им завещаем, будет столь же смертоносен и для них, как для нас,
и все канет во мрак!..
Ах, разве вы не видите, Стенио, что солнце уходит от нас? Разве усталая
земля в беге своем не клонится заметно к мраку и хаосу? Разве кровь ваша
так уж пьяна и молода, что она не ощущает прикосновений холода, который,
подобно траурному одеянию, застилает эту планету, покинутую на волю рока,
самого могучего из богов? О холод! Этот пронизывающий нас недуг, который
острыми иглами вонзается во все поры! Это проклятое дыхание, иссушающее
цветы и испепеляющее их, как пламя; этот недуг физический и в то же время
духовный, который овладевает душою и телом, который проникает в самые
глубины мысли и сковывает дух наш и кровь; холод, этот мрачный демон,
опустошающий вселенную своим влажным крылом и несущий чуму оцепеневшим от
ужаса народам! Холод, который губит все живое, который накладывает свой
дымчато-серый покров на яркие краски неба, на отблески воды, на цветы, на
лица девушек! Холод, который окутывает своим белым саваном луга, леса,
озера, все - даже мех зверей и оперение птиц! Холод, который обесцвечивает
все в мире материальном и в мире духовном: зайца и медведя - где-нибудь
возле Архангельска, радости человека, и его характер, и нравы - во всех
краях, где бывает зима! Вы отлично видите, что все цивилизуется; это
значит, что все охладевает. Народы жаркого пояса начинают недоверчиво и
боязливо протягивать руки к ловушкам нашей промышленности, тигры и львы
становятся ручными и приходят из южных пустынь, чтобы развлекать северян;
животные, которые никогда не могли акклиматизироваться у нас, покинули
остывающее солнце своей страны и остались живы и, позабыв свою гордую
тоску, снедавшую их в неволе, позволили человеку себя приручить. Повсюду
кровь истощается и холодеет, по мере того как инстинкт развивается и
растет. Душа становится выше и покидает землю, не могущую удовлетворить ее
запросов, чтобы похитить с неба огонь Прометея; но, сбившись с пути во
мраке, она останавливается в своем беге и падает - это бог, видя, как она
осмелела, простирает длань и заслоняет ей солнце.
30. ОДИНОЧЕСТВО
"Вот видите, Тренмор, дитя меня послушало: он оставил меня одну в
пустынной долине. Мне здесь хорошо. Тепло. Я нашла приют в заброшенном
швейцарском домике, и каждое утро пастухи из соседней долины приносят мне
козьего молока и испеченные на костре лепешки. Постель из сухого вереска,
плащ вместо одеяла и кое-какая одежда - этого хватит, чтобы прожить неделю
или две без особых неудобств.
Первые часы, которые я провела там, показались мне самыми прекрасными в
жизни, вам ведь я могу все сказать, не правда ли, Тренмор?
По мере того как Стенио удалялся, я чувствовала, что тяжесть жизни
спадает с моих плеч. Сначала его печаль оттого что он расстается со мной,
его противодействие тому, чтобы я осталась в этом уединении, его испуг,
его покорность, его слезы без упреков и его ласки без горечи заставили
меня раскаяться в моем решении. Когда он спустился вниз с первого уступа
Монтевердора, мне хотелось его вернуть, его потерянный вид надрывал мне
сердце. Ведь я же его люблю, вы знаете, люблю до глубины души; это
чувство, святое, чистое, истинное, не умерло во мне, вы это хорошо знаете,
Тренмор; ведь и вас я тоже люблю. Но вас я люблю иначе. У меня нет к вам
этого робкого, нежного, почти детского влечения, какое я испытываю к нему,
когда он страдает. Вы, вы никогда не страдаете, вы не нуждаетесь в том,
чтобы вас так любили!
Я сделала ему знак вернуться. Но он был уже слишком далеко. Он решил,
что это мой прощальный привет. Он ответил на него и продолжал идти своей
дорогой. Тогда я заплакала; я понимала, сколько зла я ему причинила,
прогнав его, и я молила бога дабы смягчить это зло, ниспослать ему, как
всегда, светлое вдохновение, при котором скорбь становится драгоценной, а
слезы - благотворными.
Потом я долго еще на него смотрела, когда он черной точкой мелькал в
глубине долины, скрываясь то за холмами, то за кучкой деревьев, а потом
снова появляясь над водопадом или на краю ложбины, и, видя как он
удаляется медлительно и грустно, я переставала жалеть его; мне думалось:
он уже восхищается пеной потока и зеленью гор, он уже призывает бога, он
уже возносит меня в своих мечтах, уже настраивает лиру своего гения, уже
облекает страдание свое в форму, которая расширяет его русло, вместе с тем
смягчая его остроту.
Почему вам хотелось, чтобы судьба Стенио меня испугала? Сделать меня
ответственной за нее, предсказывать мне, что она будет ужасной, жестоко и
несправедливо. Стенио гораздо менее несчастен, чем он говорит и чем
думает. О, с какой охотой я бы сменила мою участь на его! Сколько у него
богатств, которых у меня больше нет! Как он молод, как он велик, как он
верит в жизнь!
Когда он больше всего жалуется на меня, он всего счастливее, ибо
считает меня неким чудовищным исключением. Чем больше он отталкивает мои
чувства и борется с ними, тем больше он уповает на свои, тем больше
привязывается к ним, тем тверже верит в себя.
О, верить в себя! Восхитительное безрассудство самонадеянной молодости!
Устраивать самому свою судьбу, с высокомерным презрением глядеть на
ленивых путников, которые устало бредут по дороге, и думать, что ринешься
к цели, сильный и стремительный, как мысль, что в пути у тебя ни разу не
захватит дух, что ты нигде не споткнешься. По неопытности своей принимать
желание за твердую волю! Какое счастье, какая неразумная дерзость! Какое
бахвальство, какая наивность!
Как только он скрылся вдали, я стала спрашивать себя, где же мое
страдание, и больше не находила его: мне стало легче, словно я избавилась
от угрызений совести; я легла на лужайку и уснула, как узник, с которого
сняли кандалы и который пользуется своей свободой, чтобы прежде всего
насладиться отдыхом.
А потом я снова спустилась по Монтевердору с пустынной его стороны и
так, что вершина горы оказалась между мною и Стенио, между одиночеством и
человеком, между мечтою и страстью.
Все, что вы мне говорили о восхитительном спокойствии, открывавшемся
вам после жизненных бурь, все это я ощутила, когда наконец осталась одна,
совсем одна между землею и небом. Ни одной души в этом необитаемом
просторе, ни одного живого существа ни в горах, ни на небе. Казалось, что
уединение это становится суровым и прекрасным, чтобы приобщить меня к
себе. Ни малейшего ветерка, ни шороха птичьих крыльев. И тут я вдруг
испугалась собственных шагов. Мне стало казаться, что каждая травинка,
которую я топчу на ходу, от этого страдает и жалобно просит меня ее не
трогать. Я нарушала покой, оскорбляла тишину. Скрестив руки на груди, я
остановилась и затаила дыхание.
О, если бы смерть была такою, Тренмор! Если бы она была только отдыхом,
созерцанием, покоем и тишиною! Если бы все способности, которые даны нам,
чтобы радоваться и страдать, вдруг отнялись, если бы у нас осталось только
слабое сознание, неуловимое ощущение нашего ничтожества! Если бы можно
было сесть так среди неподвижного воздуха, перед унылым и пустынным
пейзажем, знать, что ты страдал и больше не будешь страдать, что господь
поможет тебе обрести там отдохновение! Но какою будет другая жизнь? Я все
никак не могу решить, в какие формы мне бы хотелось ее облечь. До сих пор,
в каком бы облике эта жизнь ни являлась мне, она внушает мне только страх
или жалость. Так почему же я не перестала ее желать? Что это за неведомое
и жгучее желание, которое ни на что не направлено и вместе с тем снедает
сердце как страсть? Сердце человека - это бездна страдания, глубину
которого люди ни разу не измеряли и никогда не смогут измерить.
Я оставалась там до тех пор, пока солнце не зашло, и все это время мне
было хорошо. Но когда на небе остались лишь отблески его лучей, все
растущее беспокойство охватило природу. Поднялся ветер; казалось, что
звезды борются с взрыхленными тучами. Хищные птицы с громкими криками
поднялись в воздух. Они искали пристанища для ночлега, ихмучила
потребность найти его, страх. Они выглядели рабами необходимости, слабости
и привычки, как будто то были люди.
Беспокойство это по мере приближения почти сказывалось всамых
незаметных явлениях. Лазурные бабочки, спавшие на солнце в высокой траве,
вихрями взвились в воздух, чтобы скрыться в таинственных убежищах, где их
невозможно найти. Зеленые болотные лягушки и кузнечики, звеня своими
металлическими крылышками, начали наполнять воздух грустными прерывистыми
звуками, приводившими меня в раздражение; даже цветы - и те, казалось,
дрожали от влажного дыхания вечера. Одни свертывали листья; они стягивали
тычинки, прятали в чашечках лепестки. Другие, те, что влюбляются в часы,
когда дует ветер, покровитель этих любовных посланий,открывались,
кокетливые, трепещущие, горячие на ощупь, как грудь человека.Все
готовились: кто - ко сну, кто - к любви.
Я почувствовала, что снова одна. Когда все казалось недвижимым, я могла
слиться воедино с этой пустыней и стать частью ее, словно какой-нибудь
камень или кустик. Когда я увидела, что все возвращается к жизни, что все
тревожится о завтрашнем дне и проявляет желание или заботу, я возмутилась
тем, что у меня нет своей воли, своих потребностей, своего страха. Луна
взошла. Она была прекрасна. Трава на холмахотливалаотблесками,
прозрачными как изумруды. Но что значила для меня луна и ее ночные чары?
Мне было все равно, будет ли ее бег длиннее или короче, - я ничего не
ждала. Никакое сожаление, никакая надежда не примешивалась к этим ночным
часам, которые волновали так все земное. У меня не было ничего в пустыне,
ничего среди людей, ничего в ночи, ничего в жизни. Я ушла в свою хижину и
попыталась уснуть - скорее от тоски, нежели из потребности.
Сон - это услада и прелесть для маленьких детей, которым снятся только
феи или рай, для птичек, слабеньких и теплых, которые жмутся к мягкой
материнской груди. Но для нас, развивших способности свои до крайних
пределов, сон потерял свою целомудренную сладость и свою томную глубину.
Жизнь теперь устроена так, что лишает нас самого драгоценного свойства
ночи - забвения дня. Речь идет не о вас, Тренмор, вы ведь, говоря словами
Писания, живете на свете так, как будто и не живете вовсе. Но я в течение
всей моей беспорядочной и безудержной жизни поступала так, как другие.
Гордому высокомерию души подчинила я все властные потребности тела. Я
поступилась всеми дарами жизни, всеми благодеяниями природы. Я обманывала
голод вкусной и возбуждающей пищей, я отгоняла сон беспричинным волнением
или бесполезной работой.
То, сидя при свете лампы, я искала в книгах разгадки великих тайн
человеческой жизни. То, брошенная в водоворот нашего века, я с тяжелым
сердцем проходила сквозь толпу и, оглядывая печальным взглядом окружающие
меня омерзение и пресыщенность, стремилась уловить в напоенном ароматом
воздухе ночных празднеств некий звук, некое дуновение, которые бы могли
взволновать мою душу. Иногда, блуждая по тихим холодным полям, я вопрошала
окутанные туманом звезды и в скорбном упоении своем словно старалась
измерить безграничное пространство, отделяющее землю от неба.
Сколько раз утро заставало меня во дворце, где гремела музыка, или на
лугах, увлажненных росою, или в тишине суровой кельи, - я забывала об
отдыхе, об исполнениизаконаприроды,котороенаступившаяночь
предписывает всем живым существам и которое ничего не значит для тех, кого
коснулась цивилизация! В каком нечеловеческом напряжении пребывал мой дух,
погнавшийся за какою-нибудь химерой, в то время как мое измученное и
ослабевшее тело требовало сна, а я даже не замечала его тревоги. Я вам уже
сказала: спиритуализм, преподанный народам сначала как религиозная вера,
потом как церковный закон, в конце концов внедрился в наши нравы, привычки
и вкусы. Люди обуздали все свои физические потребности, им захотелось
поэтизировать аппетиты так же, как чувства. Наслаждение покинуло зеленое
ложе лужаек и беседки, увитые виноградной лозой, чтобы усесться на
бархатные кресла у заставленных золотою посудой столов. Светская жизнь,
изнуряющая тела и возбуждающая умы, умерила доступ солнцу в дома богачей;
она зажгла светильники, чтобы было светло, когда они будут пробуждаться, и
приучила их бодрствовать в часы, которые природа отводит для сна. Как
воспротивиться этой лихорадочной и губительной игре? Как бежать с этой
бешеной быстротой и не растратить все силы на половине пути? Я стара, как
будто мне тысяча лет. Красота моя, которую все превозносят, всего лишь
обманчивая маска, скрывающая измождение и агонию. В пору сильных страстей
у нас уже нет никаких страстей, у нас даже нет желаний, разве только одно
- покончить с усталостью и улечься простертым в гробу.
А я совсем потеряла сон. Увы, это так. Я уже больше не знаю, что это
такое. Не знаю, как назвать это мучительное и тяжелое оцепенение, которое
охватывает мозг и в течение нескольких ночных часов наполняет его
сновидениями и страданиями. Но мой детский сон, чудесный сладостный сон,
такойчистый,такойсвежий,такойблагодатный,сон, который
ангел-хранитель оберегает своим крылом, который мать навевает своею песнью
ребенку, это целительное успокоение в двойной жизни человека, блаженное
тепло, разливающееся по телу, тихое и мерное дыхание, золотая и лазурная
пелена, застилающая взгляд, и токи воздуха, которые вместе с дыханием ночи
пробегают по волосам ребенка и обвевают его шею, - я потеряла этот сон и
никогда его больше не обрету. Горестный и тяжелый бред нависает над моей
душой, не знающей, к чему стремиться. Моя горящая грудь вздымается с
трудом, она не в силах вобрать в себя тонкие ароматы ночи. Ночь теперь для
меня лишь нечто тягостное и душное. В снах моих больше нет того
очаровательного, милого смятения, которое способно уложить все самое
удивительное в жизни в несколько часов иллюзии. Сны мои до ужаса правдивы;
призраки всех моих жизненных разочарований без конца возвращаются ко мне,
все более жалкие, все более отвратительные ночь от ночи. Каждый призрак,
каждое из этих чудовищ, вызванных кошмаром, - это поразительная по своей
прозрачности аллегория, отвечающая какому-нибудь глубокому и тайному
страданию моей души. Я вижу, как бегут тени друзей, которых я разлюбила, я
слышу тревожные крики тех, кто умер и чья душа бродит в кромешном мраке
другого мира. А потом я сама, бледная и измученная, спускаюсь в бездонную
пропасть, которая зовется вечностью; бездна эта разъята у самой моей
кровати, словно раскрывшаяся гробница. Мне чудится, что я постепенно
спускаюсь вниз по ступенькам и жадно ищу глазами в этих безмерных глубинах
слабый луч надежды, и единственным факелом, озаряющим мнедорогу,
становится свет адского пламени, красный и зловещий, он жжет мне глаза,
пробирается в мозг и все неодолимее сбивает меня с пути.
Вот каковы мои сны. Это каждый раз борьба разума со страданием и
бессилием.
Такой сон сокращает жизнь, вместо того чтобы ее продлевать. На него
тратится уйма энергии. Робкая мысль, всегда более беспорядочная, более
причудливая, становится тоже ожесточеннее и тяжелее. Ощущения рождаются
неожиданно, резкие, страшные и душераздирающие, будто вызванные реальной
жизнью. Вы можете судить об этом, Тренмор, по тому впечатлению, которое у
вас остается от драматического воплощения какой-нибудь страсти, искусно
разыгранного на сцене. Во сне душа присутствует на самых ужасных зрелищах
и не может отличить иллюзии от жизни. Тело корчится в судорогах, дрожит от
ощущения безмерного ужаса и страдания, а разум не сознаетсвоего
заблуждения и не помогает, как в театре, набраться сил, чтобы все
выдержать до конца. Просыпаешься весь в поту и в слезах, охваченный тупым
оцепенением, и усталость от этих бессмысленных и бесполезных усилий длится
потом целый день.
Есть сны еще более тяжелые. Это когда кажется, что ты осуждена решать
какую-то неразрешимую задачу, выполнить несуществующую работу, например,
считать, сколько листьев в лесу, или бежать легко и стремительно как
ветер; с быстротою мысли нестись по долинам, по морям и горам, чтобы
нагнать какое-то смутное, неуловимое видение, которое всегда опережает нас
и, меняя свое обличье, всегда увлекает нас за собою. Не снился ли вам
такой сон, Тренмор, в ту пору, когда в жизни у вас бывали еще желания и
когда вы верили в химеры? О, как часто возвращается ко мне это видение!
Как оно зовет меня, как манит! Порой оно принимает облик нежной и бледной
девушки, которая была подругой моей и сестрой на заре моей жизни и которая
оказалась более счастливой и умерла в расцвете молодости, в расцвете
иллюзий. Она зовет меня следовать за собой в страну отдыха и покоя. Я
пытаюсь пойти за ней. Но это какое-то воздушное создание, ветер уносит
его, и оно покидает меня, растаявши в облаках. А я все бегу и бегу: я
увидела, как за туманными берегами воображаемого моря поднялся еще один
призрак, я приняла его за первый и так же стремительно за ним гонюсь. Но
когда он оборачивается, то оказывается, что это какое-то отвратительное
существо, злой дух, который издевается надо мной, что это окровавленный
труп, новый соблазн или новое угрызение совести. А я все бегу, ибо
какая-то роковая сила влечет меня к этому Протею, - он никогда не
останавливается, иногда он как будто сливается вдали с огненным потоком на
горизонте и вдруг появляется из-под земли, чтобы заставить меня бежать за
ним, но уже куда-то в другую сторону.
Увы! Сколько вселенных обежала я в этих странствиях души! Я пробегала
по убеленным снегом степям холодных стран, мимолетным взглядом озирала я
душистые саванны, озаренные бледной, прекрасной луной. На крыльях сна я
касалась огромных морей, таких необъятных, что становится страшно. Я
опережала самые быстроходные корабли и самых стремительных ласточек. На
протяжении часа видела я, как солнце всходило у берегов Греции и заходило
за голубыми горами Нового Света. Под ногами у меня расстилались народы и
империи. Я могла вблизи разглядеть огненные лики светил, блуждающих по
воздушным пустыням в далеких небесных просторах. Я встречала испуганные
тени, рассеянные порываминочноговетра.Какихтолькосокровищ
воображения, каких только поразительных богатств природы не изведала я в
этих быстротечных сновидениях? И зачем мне было путешествовать наяву?
Видела ли я хоть что-нибудь, что походило бы на мои фантазии? О, какой
бледной казалась мне земля, каким тусклым небо, каким тесным море в
сравнении с землями, небесами и морями, которые я узнала за время этих
полетов духа. Остаются ли в реальной жизни хоть какие-нибудь красоты,
чтобы чаровать нас, а в человеческой душе - способности радоваться и
восхищаться, когда воображение, не щадившее нас, растратило все заранее?
Сны эти были, однако, изображением жизни. Они являли ее мне затемненную
чрезмерной яркостью неестественного света; так события грядущего и мировой
истории выглядят темными и полными ужаса в священной поэзии пророков.
Пролетая вслед за тенью подводные скалы, пустыни, проходя сквозь все
очарования и все пропасти жизни, я все видела и не в силах была
остановиться. Я восхищалась всем по пути, но насладиться ничем не могла. Я
столкнулась со всеми опасностями, и ни одна из них не погубила меня: меня
все время оберегала все та же роковая сила, которая уносит меня в своем
вихре и отделяет глухой стеной от вселенной, которую она распластывает у
моих ног.
Вот тот сон, который мы создаем себе сами.
Дни уходят на то, чтобы отдыхать от ночей. У меня нет больше сил. Часы,
когда все живое деятельно,находятнаспогруженнымивапатию,
полумертвыми, ожидающими вечера, чтобы пробудиться ото сна, и ночи, чтобы
растратить в пустых сновидениях всю скудную силу, какую мы скопили в
течение дня. Так годами протекает моя жизнь. Вся моя душевная энергия себя
пожирает и гибнет оттого, что направлена она на самое себя; в результате
она только изнуряет и губит тело.
На этом ложе из вереска я спала отнюдь не спокойнее, чем на моей
атласной постели. Только я не слыхала боя церковных часов и могла поэтому
вообразить, что эта смешанная с обрывками сна бессонница отняла у меня
один долгий час, а не целую ночь.
В наших жилищах над нами, мне кажется, тяготеет несчастье. Это
необходимость постоянно знать, в котором часу мы живем. Напрасно мы стали
бы пытаться освободиться от этого чувства. Нам об этом напоминает весь
распорядок дня окружающих нас людей. А ночью, в тишине, когда все спит и
когда забвение словно парит над всеми живущими, печальный бой часов
безжалостно отсчитывает шаги, сделанные вами в сторону вечности, и число
мгновений, которые прошлое, отнимая у вас, поглощает невозвратимо. Как
торжественны и спокойны эти голоса времени, которые нарастают, словно
предсмертные крики, и бесстрастно отдаются в гулких стенах домов, где
уснули живые, или на кладбище, над могилами, которым неведомо эхо! Как они
волнуют вас и как заставляют дрожать от испуга и гнева в вашей жгучей
постели! "Еще один! - говорила я себе часто. - Еще одна частица моей жизни
отрывается от меня! Еще один луч надежды, который гаснет! Еще часы! Еще и
еще потерянные часы, низвергнутые в бездну прошлого, а тот час, когда я
могла бы почувствовать, что живу, так и не настает!"
Вчера я весь день была в подавленном состоянии. Я ни о чем не думала.
Должно быть, я весь день отдыхала; но я даже не заметила, что отдыхаю. А
раз так, то нужен ли этот отдых?
Вечером я решила не спать и употребить силу, которую душа находит в
себе для того, чтобы выдержать натиск снов, - на то, чтобы, как в былые
дни, устремиться к какой-то мысли. Давно уже я перестала бороться и со
сном и с бессонницей. В эту ночь мне захотелось снова вступить в борьбу,
и, коль скоро материя не может погасить во мне духа, сделать по крайней
мере так, чтобы дух укротил материю. Ну так вот, мне это не удалось.
Побежденная тем и другим, я провела ночь сидя на скале; у ног моих был
ледник, при свете луны сверкавший как алмазный дворец из "Тысячи и одной
ночи", над головой у меня - чистое и холодное небо, на котором блестели
звезды, большие и белые, как серебряные блестки на саване.
Пустыня эта действительно очень хороша, и поэт Стенио в эту ночь дрожал
бы от поэтического экстаза! Но я, увы, чувствовала, что во мне поднимаются
только негодование и ропот; эта мертвенная тишина ложилась мне на душу и
казалась оскорбительной. Я спрашивала себя, к чему мне душа, любопытная,
жадная, беспокойная, которая никак не хочет остаться здесь и все время
стучится в это знойное небо, которое никогда не открывается взгляду,
никогда не отвечает ни слова, чтобы поддержать в ней надежду! Да, я
ненавидела эту сияющую великолепием природу, ибо она высилась там предо
мной, как глупая красавица, которая в гордом молчании встречает взгляды
мужчин, считая, что с нее ничего не требуют, что ее дело только
красоваться. Потом мною овладела снова безотрадная мысль: "Когда я буду
знать, я буду еще более жалкой, ибо я уже ничего не смогу". И вместо того
чтобы предаться беспечности философа, я впала в тоску от сознания того
ничтожества, к которому привела меня жизнь".
31
"Итак, Тренмор, я покидаю пустыню. Я иду куда глаза глядят искать
движения и шума среди людей. Я не знаю, куда я пойду. Стенио смирился с
тем, чтобы прожить месяц в разлуке со мной; проведу я этот месяц здесь или
где-нибудь в другом месте, ему все равно. Мне же хочется решить для себя
один вопрос: узнать, так же ли плохо мне будет жить на земле с любовью,
как я жила без любви Когда я полюбила Стенио, я думала, что чувство теперь
перенесет меня через тот рубеж, у которого оно меня покинуло. Я была так
горда верой в то, что во мне еще остались молодость и любовь!.. Но все это
стало теперь для меня сомнительным и я уже сама больше не знаю ни что я
чувствую, ни что я такое. Я стремилась к одиночеству, чтобы собраться с
мыслями, чтобы спросить себя обо всем. Ибо пустить свою жизнь так, без
руля и без ветрил, по ровному, унылому морю - это значит самым постыдным
образом ее погубить. Лучше уж буря, лучше громы и молнии: ты по крайней
мере видишь себя, чувствуешь, что погибаешь.
Но для меня одиночество - всюду, и сущее безумие искать его в пустыне
больше, чем в каком-либо другом месте. Только там оно более спокойное,
более тихое. Это меня и убивает! Мне кажется, я открыла, что меня может
еще поддержать в этой жизни, полной разочарований и горькой усталости. Это
страдание. Страдание возбуждает, воодушевляет, оно раздражает нервы: оно
отторгает от сердца кровь, оно сокращает нам агонию. Это жестокое,
страшное потрясение, которое отрывает нас от земли и дает нам силу
подняться к небу, проклинать и кричать. Умирать в летаргии - это не
умирать и не жить, это значит потерять все, чего ты достигла, это значит
не изведать всех наслаждений, которые предшествуют смерти.
Здесь все способности засыпают. Для больного тела, в котором душа
по-прежнему молода и сильна, живительный воздух, деревенская жизнь,
отсутствие сильных ощущений, долгие часы, отведенные отдыху, скромная пища
были бы сущим благодеянием. Но у меня именно душа делает тело слабым, и
пока она будет страдать, тело будет гибнуть, сколь бы ни были спасительны
влияние воздуха и растительной жизни. Да, в настоящее время уединение это
меня тяготит. Странное дело! Я так его любила и больше не люблю! О, это
ужасно, Тренмор!
Когда вся земля обманывала мои ожидания, я удалялась к богу. Я
призывала его в тишине полей. Мне было радостно оставаться там, чтобы дни
и даже целые месяцы отдаваться мысли о лучшем будущем. Сейчас я настолько
истерзана, что даже надежда не может меня поддержать. Я еще верю, потому
что желаю, но это будущее так далеко, а этой жизни я не вижу конца. Как!
Неужели невозможно привязаться к ней и находить в ней удовольствие!
Неужели все безвозвратно потеряно? Есть дни, когда я верю, что это
действительно так: дни эти отнюдь не самые страшные; в эти дни я чувствую
себя уничтоженной. Отчаяние тогда не терзает меня, небытие не кажется
страшным. Но в дни, когда с теплым дуновением ветерка вместе с чистыми
утренними лучами во мне пробуждается стремление жить, нет существа
несчастней, чем я. Ужас, тревога, сомнение гложут меня. Куда бежать? Где
укрыться? Как освободиться от этого мрамора, который, по прекрасному
выражению поэта, "доходит до колен" и держит меня скованной, как мертвеца
в могиле. Что же? Будем страдать. Это лучше, чем спать. В этой спокойной и
безмолвной пустыне страдание притупляется, сердце становится беднее. Бог,
один только бог, - этого или слишком много, или слишком мало! Жизнь
общества так полна волнений, что это недостаточная награда, не то
утешение, которое нам нужно. Когда ты один, эта мысль непомерно растет.
Она подавляет, приводит в ужас, порождает сомнение. Сомнение закрадывается
в душу, предавшуюся раздумью; на душу, которая страдает, нисходит вера.
К тому же я ведь привыкла к моему страданию. Оно было мне жизнью,
подругой, сестрой, жестокое, неумолимое, безжалостное, но гордое, но
упорное, но всегда сопровождаемое стоической решимостью исуровыми
советами.
Вернись же ко мне, мое страдание! Почему ты меня покинуло? Раз уж у
меня не может быть другой подруги, чем ты, я по крайней мере не хочу
потерять и тебя. Разве не ты мне досталось в наследство и не ты - мой
жребий? Человек велик только тобой. Если бы он мог быть счастлив в
современном мире, если бы он мог спокойным и ясным взглядом взирать на всю
мерзость окружающих его людей, он был бы ничуть не выше этой тупой и
подлой толпы, которая опьяняется преступлением и спит в грязи. Это ты, о
великое страдание, напоминаешь нам о нашем достоинстве, заставляешь нас
оплакивать заблуждения человека! Это ты отделяешь нас от других и вручаешь
нас, как овец в пустыне, руководству небесного пастыря, который смотрит на
нас, нас жалеет и, быть может, нам принесет утешение.
О, человек, который не страдал, ничего не стоит! Это несовершенное
существо, бесполезная сила, грубый и никуда не годный материал, который
резец мастера может легко расколоть, пытаясь придать ему какую-то форму.
Вот почему я уважаю Стенио меньше, чем тебя, Тренмор, хотя у Стенио нет
никаких пороков, а у тебя они были все. Но тебя, твердая сталь, господь
выплавил в огненной печи; сто раз размяв тебя, он сделал из тебя металл,
прочный и драгоценный.
А что же станется со мной? Если бы я могла подняться так же высоко, как
ты, и стать сильнее, чем все земное зло и все блага земные!"
32
Лелия спустилась с гор и с помощью нескольких золотых монет, которые
она раздала по дороге, быстро добралась до ближайших долин. Всего
несколько дней прошло с тех пор, как она спала на вереске Монтевердора, и
вот она уже с поистине королевской роскошью жила в одном из тех прекрасных
городов нижнего плато, которые соперничают друг с другом своим богатством
и все еще видят расцвет искусства на земле, его породившей.
Лелия надеялась, что, подобно Тренмору, который на каторге помолодел и
окреп, она сможет набраться мужества и вернуться к жизни, окруженная
светским обществом, которое было ей ненавистно, и всеми развлечениями,
приводившими ее в ужас. Она решила победить себя, укротить порывы своей
дикой натуры, кинуться в поток жизни, на какое-то время принизить себя,
заглушить свою боль, чтобы увидеть вблизи всю эту омерзительную клоаку и
примириться с собой, сравнивая себя с другими.
У Лелии не было никакого сочувствия к людям, хоть она сама и мучилась
от тех же зол и как бы вобрала в себя все страдания, рассеянные на земле.
Но человечество было слепо и глухо: хоть оно и чувствовало свои несчастья
и унижения, оно отнюдь не хотело себе в них признаться. Одни, лицемерные и
тщеславные, прикрывали язвы на своем теле и свою истощенность блеском
бессодержательной поэзии. Они краснели, видя, что так стары и бедны рядом
с поколением, старость и бедность которого они не замечали; и для того,
чтобы выглядеть не старше тех, кого они считали молодыми, пускались на
ложь, приукрашивали все свои мысли, отказывались от всяких чувств вообще:
одряхлевшие с младенческого возраста, они еще смели хвастаться своей
невинностью и простотой!
Иные, менее бесстыдные, поддавались веянию времени: медлительные и
слабые, они шли в ногу с обществом, не зная зачем, не спрашивая себя, где
причина и где цель. По натуре своей они были слишком посредственны, чтобы
особенно тревожиться по поводу своей скуки; мелкие и слабые, они покорно
хирели. Они не спрашивали себя, смогут ли они найти помощь в добродетели
или в пороке; они были ниже и того и другого. Без веры, без атеизма,
просветившиеся ровно настолько, чтобы потерять всю благодетельную силу
неведения, невежественные настолько, чтобы все подчинять строгим системам,
они способны были установить, из каких фактов состоит материальная история
мира, но им и в голову не приходило изучить мир духовный или прочесть
историю в сердце человека; их удерживало предубеждение, непреодолимое и
тупое; это были люди одного дня, рассуждавшие о прошедших и грядущих
веках, не замечая, что все они сами скроены на один образец и что,
собравшись вместе, они могли бы усесться на одну школьную скамью и учить
один и тот же урок.
Другие - их было не много, но они, однако, представляли собой немалую
силу в обществе - прошли сквозь отравленную атмосферу веков, не потеряв
при этом ни крупицы своей изначальной силы. Это были люди исключительные
по сравнению с толпой. Но все они были похожи друг на друга. Тщеславие,
единственная движущая сила эпохи безверия, уничтожало своеобычное мужество
каждого из них, чтобы смешать их всех в одном типе грубой и заурядной
красоты. Но это еще были железные люди средневековья: у них были крепкие
мышцы, сильные руки, они жаждали славы и любили кровопролития, как будто
имя им было арманьяки и бургиньоны. Однако этим могучим натурам, которые
природа производит на свет еще и сейчас, недоставало пыла героики. Все,
что рождавшего и питает, умерло: любовь, братство по оружию, ненависть,
семейная гордость, фанатизм, все присущие человеку страсти, которые
придают силу характерам, личный отпечаток поступкам.Этихсуровых
храбрецов к действию побуждали только иллюзии молодости, которые легко
было разрушить за два дня, и мужское тщеславие, это назойливое, подлое и
жалкое детище цивилизации.
Лелия,омраченная,опечаленнаясвоейумственной деградацией,
единственная, может быть, из всех достаточно внимательная, чтобы ее
заметить, достаточно искренняя, чтобы ее признать, Лелия, оплакивающая
свои угасшие страсти и свои потерянные иллюзии, проходила меж людей, не
ища в них жалости и не находя любви. Она хорошо знала, что эти люди,
несмотря на всю их чрезмерную и жалкую суету, были не деятельнее, не
живее, чем она. Но она знала также, что они либо нагло отрицали это, либо
по глупости своей этого не знали. Она присутствовалаприагонии
человеческого рода, похожая на пророка, сидевшего на горе и оплакивавшего
Иерусалим, богатый и распутный город, расстилавшийся у его ног.
33. НА ВИЛЛЕ БАМБУЧЧИ
Самый богатый из мелких владетельных принцев давал бал. Лелия появилась
на нем, вся сверкая драгоценностями, но печальная среди блеска своих
бриллиантов и далеко не такая счастливая, как последняя из разбогатевших
мещанок, которые разгуливают, гордясь своим мишурным нарядом. Для нее не
существовало этих простодушных женских утех. Она проходила мимо, вся в
бархате и затканном золотом атласе, увешенная драгоценными камнями, в
шляпе с длинными и гибкими воздушными перьями, ни разу даже не взглянув на
себя в зеркало с тем наивным тщеславием, в котором воплощаются все радости
слабого пола, остающегося ребенком даже и увядая. Онанеиграла
бриллиантовыми нитями, чтобы выставить напоказ свою тонкую белую руку. Она
не ласкала свои нежные локоны. Вряд ли она даже помнила, какие цвета она
носит и в какую материю одета. Безучастную ко всему, бледнолицую и
холодную, роскошно одетую, ее легко можно было принять за одну из тех
алебастровых мадонн, которых благочестивые итальянки наряжают в шелка и
бархат. Лелия была равнодушна к своей красоте и к своему наряду, как
мраморная божья матерь равнодушна к своему золотому венцу и своему
газовому покрывалу. Она словно не замечала устремленных на нее взглядов.
Она слишком презирала всех этих людей, чтобы гордиться их похвалами. Зачем
же тогда она явилась на этот бал?
Она пришла посмотреть на него как на зрелище. Эти огромные живые
картины, с большим или меньшим уменьем и вкусом вставленные в рамки
празднества, были для нее произведением искусства, которое она могла
разглядывать, критиковать или хвалить по частям и в целом. Она не
понимала, как в стране с противным холодным климатом, где люди скучены в
тесных и некрасивых жилищах, как тюки с товарами на каком-нибудь складе,
можно было хвастать изяществом и роскошью. Она думала, что эти народы
вообще не знают, что такое искусство. Ей внушали жалость так называемые
балы в этих мрачных тесных залах, где потолок давит на женские прически,
где, для того чтобы уберечь от ночного холода голые плечи, вместо свежего
воздуха в комнатах создается едкая лихорадочная атмосфера, в которой
кружится голова и становится трудно дышать; где делают вид, что движутся и
танцуют на узком пространстве, отгороженном двумя рядами сидящих зрителей,
которым с трудом удается уберечь свои ноги от вальсирующих пар и платья
свои от пламени свеч.
Она была из тех капризных натур, которые любят роскошь только в больших
масштабах и не приемлют никакой середины между скромным счастьем человека,
живущего духовной жизнью, и расточительной помпезностью высших слоев.
Кроме того, она считала, что понимать великолепие и пышность жизни -
привилегия южных народов. Она утверждала, что ународов,занятых
промышленностью и торговлей, нет ни вкуса, ни чувства прекрасного и что
формы и краски надо искать именно у этих древних народов юга, ибо хоть в
настоящее время им и недостает энергии, они зато хранят традиции прошлого,
которые находят себе выражение в их мыслях и в жизни.
В самом деле, ничто так не далеко от подлинной красоты, как плохо
обставленное празднество. Тут необходимосоединитьстолькотрудно
совместимых вещей, что за целое столетие вряд ли выдадутся два таких
празднества, которые могли бы удовлетворить художника. Для этого нужны
соответственный климат, местность, обстановка, музыка, угощения и костюмы
Нужна итальянская или испанская ночь, темная и безлунная, ибо сияющая на
небе луна повергает людей в томительное и грустное настроение, которое
отражается на всех их чувствах; нужна ночь свежая и прохладная, чтобы
звезды только едва сверкали из-за облаков, не перебивая огней иллюминации.
Нужны огромные сады, чтобы пьянящие ароматы цветов проникали в комнаты.
Запахи апельсиновых деревьевиконстантинопольскойрозыособенно
способствуют возбуждению сердца и мозга. Нужны легкие блюда, тонкие вина,
фрукты всех стран и цветы всех времен года. Нужны в изобилии всякого рода
редкие, с трудом находимые вещи, ибо праздник должен стать осуществлением
самых капризных желаний, квинтэссенцией самых необузданных фантазий.
Прежде чем устраивать праздник, надо проникнуться одним - тем, что человек
богатый и цивилизованный находит удовлетворение лишь в надеждена
невозможное. А раз так, то надо приближаться к этому невозможному,
насколько это в человеческих силах.
Бамбуччи был человеком со вкусом - самое замечательное и необычайно
редкое качество для человека богатого. Единственная добродетель, которая
должна быть у этих людей - это умение достойно тратить деньги. Если они
умеют это делать, с них больше уже ничего не требуют; но чаще всего они не
бывают на высоте своего признания и живут буржуазнойжизнью,не
отказываясь от гордости, присущей их классу.
Бамбуччи лучше всех на свете умел купить самую дорогую лошадь, женщину
или картину, не торгуясь и не позволяя себя обмануть. Он знал цену всему с
точностью до одного цехина. Глаз у него был наметан, как у судебного
пристава или у торговца невольниками. Обоняние его было настолько развито,
что, понюхав вино, он мог сказать не только на каких широтах и в какой
именно местности рос виноград, но и под каким углом к солнцу расположен
склон, на котором он вырос. Никакими ухищрениями, никаким чудом искусства,
никаким кокетством нельзя было заставить его ошибиться, даже на полгода,
определяя возраст актрисы: ему достаточно было посмотреть, как она идет по
сцене, чтобы в точности определить год ее рождения. Стоило ему посмотреть,
как лошадь пробегает расстояние в сто шагов, как он уже мог определить у
нее на ноге опухоль, незаметную для пальцев ветеринара. Стоило ему
пощупать шерсть охотничьей собаки, и он мог сказать, в каком поколении
предки ее перестали быть чистокровными. Глядя на картину флорентийской или
фламандской школы, он мог сказать, сколько мазков наложил маэстро. Словом,
это был человек весьма примечательный и настолько уже всеми признанный,
что у него самого на этот счет никаких сомнений не могло быть.
Последний праздник, который он у себя устроил, немало способствовал
поддержаниюэтойвысокойрепутации.Большиеалебастровыевазы,
расставленные в залах, на лестнице и в галереях его дворца, были наполнены
экзотическими цветами, названия, формы и запахи которых были большинству
гостей незнакомы. Он позаботился о том, чтобы на балу присутствовали
десятка два людей сведущих, и поручил им быть своего рода чичероне для
новичков и просто и ясно объяснять назначение и цену вещей, которые тех
восхищали. Фасад и боковые крылья виллы сверкали огнями. Сад же был
освещен лишь отблесками света из окон. Удаляясь от дома, можно было
постепенно погрузиться в теплый таинственный мрак и отдохнуть от движения
и шума среди густой листвы, куда долетали нежные и далекие звуки оркестра;
и только по временам их заглушали напоенные ароматом порывы ветра. Зеленые
бархатные ковры были раскинуты и словно позабыты на газонах, и можно было
сидеть на них и не измять платья; а кое-где к веткам деревьев были
подвешены колокольчики тонкого и чистого тембра и при малейшем дуновение
ветерка наполняли окружавшую листву едва слышными звуками, которые можно
было принять за голоса сильфов, разбуженных шорохами цветов, в которых они
укрывались.
Бамбуччи знал, как важно для того, чтобы возбудить сладострастие в
истерзанных душах, избегать всего, что может сколько-нибудь утомить
чувства. Вот почему свет в комнатах был не слишком ярок и щадил
чувствительные глаза. Музыка была нежной, и в ней не звучала медь. Танцы
были медлительны и чинны. Молодым людям не разрешалось составлять много
кадрилей Ибо в убеждении, что человек не знает, ни чего он хочет, ни чего
ему нужно, философ по натуре, Бамбуччи всюду разместил распорядителей
торжества, которые следили за тем, как развлекался и отдыхал каждый гость.
Эти люди, опытные наблюдатели и глубокие скептики, умели умерить пыл
одних, чтобы он чересчур скоро не иссяк, и возбуждали ленивцев, чтобы те
не слишком медленно приобщались к веселью. Они читали во взглядах
близившееся пресыщение и находили возможность предупредить его, склоняя
вас к перемене места или способа развлечения. Они угадывали также по вашей
беспокойной походке, по вашим торопливым движениям, что в вас зародилась
новая страсть или возросла старая; и когда они предвидели, что последствия
ее могут быть неприятны, они умели вовремя ее пресечь, либо напоив вас
допьяна, либо выдумав какую-нибудь правдоподобнуюисторию,которая
отвратила бы вас от ваших стремлений. Если же им случалось видеть актеров,
искушенных в ведении интриги, они не жалели ничего, чтобы помочь завязать
и поддержать отношения, которые помогли бы приятно провести время хорошо
подобранной паре.
К тому же сердечные дела, которые завязывались там, были исключительно
благородны и прямодушны. Будучи человеком со вкусом, Бамбуччи обходился на
своих балах без политики, карточной игры и дипломатии. Он считал, что
обсуждать у себя во время бала государственные дела, замышлять заговоры,
разоряться или заключать торгашеские сделки может только человек дурного
тона.
Эпикуреец Бамбуччи по-настоящему знал толк вжизни.Когдаон
-
,
,
,
1
,
.
,
2
.
,
,
3
?
-
,
?
4
,
,
5
.
-
6
?
7
,
,
8
,
"
,
,
9
,
10
,
?
11
,
?
,
,
12
,
,
,
,
13
,
,
,
14
;
,
,
,
-
-
,
15
,
16
,
,
,
17
,
18
,
,
19
,
20
.
,
21
,
-
?
22
-
,
,
23
,
.
!
24
!
25
-
,
!
,
26
?
,
27
?
28
-
,
,
-
,
-
,
,
29
,
.
30
,
,
,
31
,
,
32
,
?
,
33
!
,
,
,
34
,
,
,
.
35
,
36
.
,
,
37
,
,
,
38
.
-
-
.
,
,
39
,
.
?
40
,
,
41
?
42
-
,
,
-
,
-
,
43
,
,
44
.
,
,
.
45
-
;
46
,
:
,
47
,
;
48
,
!
49
-
,
-
,
-
50
;
51
,
,
52
,
53
.
54
-
,
!
:
,
55
,
,
.
.
.
56
-
,
?
57
,
.
58
-
,
-
,
-
59
.
,
,
60
,
,
,
.
61
,
;
62
,
,
!
,
63
,
,
64
,
!
65
.
,
66
,
.
67
-
,
68
,
,
69
70
.
,
71
?
72
,
,
?
73
,
74
,
,
,
,
75
?
76
;
,
!
77
,
,
78
!
,
,
,
,
79
;
,
?
80
,
,
81
.
82
-
,
,
-
,
-
83
,
,
84
,
85
.
,
86
,
,
.
87
.
:
88
,
89
,
,
90
.
"
"
.
91
,
92
.
93
-
,
!
,
94
!
,
,
,
,
95
.
,
.
96
,
,
.
97
-
!
-
.
-
,
98
-
?
99
-
?
?
,
100
101
?
102
,
,
103
,
,
?
104
,
-
,
105
-
.
106
,
-
,
107
,
?
,
108
?
,
109
?
,
,
110
,
.
,
111
.
,
112
,
,
113
,
,
.
114
,
,
115
,
,
116
,
,
,
117
.
118
,
,
,
:
119
.
120
-
.
121
,
,
.
122
-
,
.
123
,
,
.
124
.
,
125
,
.
126
.
127
,
,
,
128
.
-
,
?
.
129
.
.
,
130
,
,
131
,
.
,
132
,
,
133
,
,
.
,
134
:
,
,
135
,
,
.
,
136
,
,
;
137
:
.
138
.
139
.
!
,
,
,
,
140
,
,
141
!
142
,
,
,
,
,
143
,
,
,
144
,
,
145
,
,
,
146
,
,
147
.
,
148
;
,
149
,
150
,
151
.
-
152
,
,
,
153
-
.
154
,
,
155
.
:
156
;
-
157
,
-
,
158
.
159
,
,
160
,
.
161
162
.
,
,
,
;
163
;
,
164
.
165
,
-
166
-
.
;
167
,
,
168
,
,
169
;
,
170
,
;
,
,
171
,
,
,
,
,
172
.
173
;
,
,
174
!
175
,
,
176
,
,
177
,
-
,
178
,
:
179
,
;
180
,
,
181
,
182
.
,
-
183
?
,
,
,
,
184
,
185
,
,
-
186
,
,
187
-
?
188
.
,
,
189
,
-
190
,
191
.
192
.
193
,
;
,
194
,
,
,
195
,
,
196
.
!
?
197
!
198
,
,
199
-
?
200
?
,
,
201
,
202
.
,
203
,
204
,
.
205
,
,
206
,
,
,
,
207
.
,
,
?
208
-
,
,
-
.
209
-
-
,
!
-
.
-
,
210
,
,
211
.
,
,
,
212
-
,
213
?
214
,
,
,
215
,
216
;
,
217
;
,
218
;
,
219
?
,
,
220
,
221
.
222
-
,
,
223
.
,
,
,
,
224
,
,
225
,
,
,
,
226
,
.
227
-
,
,
,
228
,
229
,
,
230
,
,
231
,
,
232
,
.
233
234
,
,
235
,
!
236
-
,
,
.
237
,
,
238
,
,
.
239
-
,
,
,
240
,
,
241
.
.
242
,
,
243
,
,
244
.
245
,
,
246
,
,
247
,
,
:
,
248
,
-
,
-
249
,
250
,
,
251
.
252
-
?
!
253
,
254
.
.
255
256
.
257
,
.
,
258
,
,
259
.
260
-
,
,
,
261
.
,
262
,
,
263
,
.
264
,
265
,
,
,
266
,
,
267
,
,
.
268
,
,
269
;
,
,
270
.
271
.
272
,
,
273
,
,
274
,
.
275
-
,
,
,
,
276
!
,
,
,
277
,
.
278
.
279
-
,
-
,
-
280
,
281
,
,
282
,
,
283
.
,
,
,
284
,
,
285
,
,
-
286
,
,
,
287
;
,
288
.
289
-
,
-
,
.
-
290
?
291
!
292
,
!
293
,
294
,
?
295
,
,
,
296
,
,
297
,
,
?
298
,
,
-
299
,
300
,
301
;
302
,
.
303
,
,
,
304
.
305
,
,
306
,
,
!
307
,
!
308
-
,
.
309
,
,
310
,
,
,
311
.
312
-
,
!
313
,
.
314
,
,
315
,
,
,
316
,
,
317
,
,
318
;
,
319
,
,
320
.
,
321
,
,
:
"
!
"
.
322
-
,
!
-
.
-
,
323
,
,
,
324
,
,
325
.
,
!
326
-
?
,
-
327
,
.
,
328
?
329
,
330
,
-
331
?
332
!
333
,
,
,
,
,
334
,
.
,
335
:
"
,
,
336
!
,
,
337
,
"
.
,
338
,
,
339
!
,
340
;
341
,
,
,
.
342
-
,
343
,
344
!
,
,
?
345
346
,
,
347
,
.
348
,
349
,
.
,
350
,
,
351
,
,
,
-
,
-
352
,
,
353
,
354
-
355
.
,
,
,
356
357
!
358
-
-
-
-
-
,
-
,
-
359
;
.
360
,
-
361
?
,
.
,
362
,
,
363
;
,
364
.
,
,
365
,
,
,
366
,
,
,
367
!
.
.
368
,
,
,
?
369
?
370
,
,
,
371
,
,
,
372
?
!
,
373
!
,
374
,
;
375
,
,
376
;
,
,
377
378
!
,
,
379
-
,
,
,
380
!
,
,
,
381
,
-
!
,
382
:
-
-
383
,
,
,
-
384
,
!
,
;
385
,
.
386
,
387
,
;
388
,
,
389
,
390
,
,
.
391
,
392
.
,
393
,
;
,
394
,
-
,
,
395
,
.
396
397
398
399
.
400
401
402
403
"
,
,
:
404
.
.
.
405
,
406
.
,
407
-
-
,
408
.
409
,
,
410
,
,
,
?
411
,
,
412
.
,
413
,
,
,
414
,
415
.
416
,
,
417
.
,
,
;
418
,
,
,
,
,
,
419
;
.
.
420
,
,
,
,
421
.
,
,
,
422
!
423
.
.
,
424
.
425
.
;
,
,
426
,
,
,
427
,
,
,
428
-
.
429
,
430
,
,
,
431
,
,
432
,
;
:
433
,
,
434
,
,
435
,
,
436
.
437
,
?
438
,
,
,
439
.
,
440
.
,
!
441
,
!
,
,
442
!
443
,
,
444
.
445
,
,
446
,
.
447
,
!
!
448
,
449
,
,
,
450
,
,
,
451
,
.
452
!
,
!
453
,
!
454
,
,
455
,
:
,
456
;
,
,
457
,
458
.
459
460
,
,
461
,
.
462
,
,
463
,
,
,
464
.
465
,
,
.
,
466
,
467
.
,
.
468
.
,
,
469
,
470
.
,
.
,
471
.
472
,
,
!
,
473
,
!
,
,
474
,
,
475
,
!
476
,
477
,
,
,
478
!
?
479
,
.
,
480
,
481
.
?
482
,
483
?
-
,
484
.
485
,
,
486
.
,
487
.
;
,
488
.
489
.
,
490
,
.
,
491
,
.
492
493
.
,
,
494
,
,
495
.
,
496
,
497
,
;
-
,
,
498
.
;
499
,
.
,
,
,
500
,
,
,
501
,
,
,
.
502
:
-
,
-
.
503
,
.
,
504
,
-
505
.
,
,
506
,
507
,
,
,
.
508
.
.
,
509
.
?
510
,
,
-
511
.
,
512
,
.
,
513
,
,
.
514
-
,
.
515
-
,
516
,
,
,
517
.
,
518
,
.
519
,
520
-
.
,
,
,
521
,
,
.
522
,
.
523
.
524
,
.
525
,
526
.
527
,
,
528
.
,
,
529
,
530
,
531
,
,
532
.
,
,
533
534
,
.
535
,
,
536
,
,
,
-
537
,
,
538
,
539
!
,
540
-
,
541
,
.
542
:
,
,
543
,
,
544
.
,
545
,
.
546
,
,
547
.
,
548
,
;
549
,
,
,
550
,
.
551
?
552
?
,
553
.
,
,
554
,
.
555
,
,
556
-
.
557
.
,
.
,
558
.
,
,
559
560
.
,
,
561
,
,
,
,
562
-
,
563
,
,
564
,
,
,
565
,
,
,
566
,
-
567
.
568
,
,
.
569
,
.
570
.
571
,
,
572
.
;
573
,
574
,
.
,
575
,
,
-
576
,
-
577
.
,
,
,
578
,
579
.
,
,
580
,
;
581
,
.
,
582
583
,
,
,
584
,
,
,
585
.
586
.
587
.
588
,
.
589
.
,
,
590
,
.
591
,
,
,
592
.
,
,
,
593
-
,
594
.
595
.
,
596
,
597
,
,
,
598
.
,
599
,
600
.
601
.
,
602
-
,
,
,
603
,
,
604
;
,
,
605
-
,
,
606
,
,
.
607
,
,
,
608
?
,
!
609
,
!
610
,
611
,
612
.
.
613
.
-
,
614
,
,
.
:
615
,
616
,
.
617
,
,
-
618
,
,
,
619
,
.
,
620
-
,
-
621
,
622
-
,
623
,
-
.
624
!
!
625
,
626
,
,
.
627
,
,
.
628
.
629
,
630
.
631
.
,
632
.
633
,
.
634
,
635
?
?
636
-
,
?
,
637
,
,
638
,
,
639
.
-
,
640
,
-
641
,
,
,
?
642
,
,
.
643
;
644
.
645
,
,
646
,
647
.
,
.
648
,
:
649
,
650
,
651
.
652
,
.
653
,
.
.
,
654
,
,
655
,
,
,
,
656
,
657
.
.
658
,
;
659
.
660
,
661
.
662
,
663
,
.
664
,
,
.
665
,
.
666
.
667
.
,
,
668
,
669
,
,
670
,
,
,
.
671
,
,
672
,
,
673
,
,
,
!
674
675
!
"
!
-
.
-
676
!
,
!
!
677
,
,
,
678
,
,
!
"
679
.
.
680
,
;
,
.
681
,
?
682
,
683
,
,
-
,
,
684
,
-
.
685
.
,
686
,
,
687
,
.
,
.
688
,
;
689
,
"
690
"
,
-
,
691
,
,
.
692
,
693
!
,
,
,
694
;
695
.
,
,
,
696
,
,
697
,
,
698
,
!
,
699
,
700
,
,
701
,
,
,
702
.
:
"
703
,
,
"
.
704
,
705
,
"
.
706
707
708
709
710
711
712
713
"
,
,
.
714
.
,
.
715
,
;
716
-
,
.
717
:
,
,
718
,
,
719
,
.
720
,
!
.
.
721
722
,
.
,
723
,
.
,
724
,
,
-
725
.
,
:
726
,
,
.
727
-
,
728
,
-
.
,
729
.
!
,
,
730
,
.
731
.
,
,
:
732
,
.
,
733
,
734
,
.
-
735
,
,
,
736
,
.
737
.
,
738
-
,
,
,
739
,
,
,
740
.
,
741
,
,
742
.
,
743
.
!
!
,
744
,
!
745
,
.
746
.
,
747
.
748
,
.
,
749
,
,
.
!
750
!
751
?
,
,
752
:
;
753
.
,
754
.
,
755
,
756
,
.
,
,
.
?
757
?
,
,
758
,
"
"
,
759
.
?
.
,
.
760
,
.
,
761
,
-
,
!
762
,
,
763
,
.
,
.
764
,
,
.
765
,
;
,
,
.
766
.
,
767
,
,
,
,
,
,
768
,
769
.
770
,
!
?
771
,
,
772
.
-
773
?
.
774
,
775
,
776
,
.
,
777
,
,
778
!
779
,
,
,
780
,
,
,
.
781
,
,
,
!
782
,
,
,
783
,
-
.
784
,
,
,
785
,
.
,
,
786
;
,
,
787
.
788
?
,
789
,
,
!
"
790
791
792
793
794
795
796
797
,
798
,
.
799
,
,
800
801
,
802
,
.
803
,
,
,
804
,
,
805
,
,
,
806
.
,
807
,
,
-
,
808
,
809
,
.
810
,
811
,
.
812
:
813
,
.
,
814
,
815
.
,
,
816
,
;
,
817
,
,
818
,
,
:
819
,
820
!
821
,
,
:
822
,
,
,
,
823
.
,
824
;
,
825
.
,
826
;
.
,
,
827
,
828
,
,
,
829
,
830
,
831
;
,
832
;
,
833
,
,
,
834
,
835
.
836
-
,
,
,
837
-
,
838
.
839
.
.
,
840
,
841
,
842
.
:
843
,
,
,
844
.
,
845
,
.
,
846
,
:
,
,
,
847
,
,
,
848
,
.
849
,
850
,
,
,
851
.
852
,
,
,
853
,
,
,
854
,
,
,
,
855
,
,
856
.
,
,
857
,
,
858
,
.
,
,
859
.
860
,
,
861
,
,
.
862
863
864
865
.
866
867
868
869
.
870
,
,
871
,
872
,
,
.
873
.
,
874
,
,
875
,
876
,
877
,
.
878
,
.
879
.
,
880
.
,
881
,
,
882
,
883
.
,
884
885
.
.
886
,
.
887
?
888
.
889
,
890
,
,
891
,
.
892
,
,
893
,
-
,
894
.
,
895
,
.
896
,
,
897
,
,
898
,
899
;
,
900
,
,
901
902
.
903
,
904
,
905
,
.
906
,
,
-
907
.
,
,
908
,
,
909
,
910
,
,
911
.
912
,
,
913
.
914
,
915
,
.
916
,
,
,
,
917
,
,
918
,
919
;
,
920
-
,
.
921
,
.
922
923
.
,
,
924
.
925
,
,
926
,
.
927
,
-
,
928
929
.
,
,
930
.
931
-
932
.
,
933
-
.
934
,
;
935
,
936
,
.
937
,
938
,
.
939
.
,
940
.
,
941
,
,
942
,
943
,
.
,
,
944
,
,
945
:
,
946
,
.
,
947
,
948
,
.
949
,
,
950
.
951
,
,
.
,
952
,
953
.
954
,
,
955
.
,
956
,
,
957
,
,
958
.
,
959
,
960
,
961
.
.
962
.
,
963
964
,
;
965
.
966
,
967
;
-
968
969
,
970
,
,
971
.
972
,
,
973
,
,
-
974
.
975
.
,
.
976
.
977
,
,
,
978
,
,
979
,
,
.
980
,
,
981
,
,
,
982
.
983
,
984
.
985
,
,
986
;
,
987
,
,
988
,
-
,
989
.
,
990
,
,
991
,
992
.
993
,
,
994
.
,
995
,
.
,
996
,
,
997
998
.
999
-
.
1000