укрывали его голову, полную пылких мечтаний. Утренняя заря усыпала его
мягкие волосы своими благоухающими слезниками. Высокие сосны в лесу
обдавали его ароматом, который они источают всегда на рассвете; зимородок,
живущая у воды красивая одинокая птица, печально кричал среди черных
камней и белой пены потока, который любил поэт. Это была чудесная жизнь
любви и молодости, жизнь, которая впитала в себя счастье сотни жизней и
которая вместе с тем пронеслась столь же стремительно, как эти кипучие
воды и парившая над водопадами птица.
В падающей, в бегущей речке слышатся тысячи голосов, разнообразных и
мелодичных, переливаются тысячи красок, темных и светлых. То, незаметная и
робкая, она набегает, вся дрожа, на полосы мрамора, которые оставляют на
ней свой иссиня-черный отблеск; то, белая как молоко, она пенится и
впрыгивает на скалы - голос ее тогда словно перехвачен гневом. То,
зеленая, как трава, которой она едва касается проходя, или голубая, как
тихое небо, которое она отражает, она свистит в тростнике, словно
охваченная страстью змея; то спит на солнце и просыпается, чуть слышно
вздыхая от малейшего дуновения ласкающего ее ветерка. Порой она ревет
будто заблудившаяся в ущельях телка, и низвергается торжественно и мерно в
пучину, которая захватывает ее, укрывает в своих глубинах и душит. Тогда
она бросает солнечным лучам легкие капельки брызг, и те окрашиваются всеми
оттенками радуги. Когда ее прихотливые переливы пляшут над зияющей
пропастью, она кажется нам прозрачной сильфидой, и взгляды наши зачарованы
всем этим волшебством, словно по мановению заклинателя змей. Воображение
наше бессильно, ибо то, что создано мыслью, не может быть прекраснее дикой
и грубой природы. Надо только глядеть на нее, надо все ощутить: самым
великим поэтом становится тогда тот, кто меньше всего сочиняет.
Но в глубине сердца Стенио таился источник всякой поэзии - любовь. И,
упоенный этой любовью, он как бы венчал самые поразительные картины
природы великою мыслью, великим образом - образом Лелии. До чего же хороша
была Лелия, отраженная в горных потоках и душе поэта! Какой строгой и
возвышенной она казалась ему в серебряном сиянии луны! Каким звучным,
каким вдохновенным был ее голос в стенаниях ветра, в воздушных аккордах
водопада, в магнетическом притяжении цветов и трав, которыеищут,
призывают и целуют друг друга во мраке ночи, в час священных тайн и
божественных откровений! Лелия была тогда всюду: в воздухе, в небе, в
каждом ручейке, в цветах. В отблесках звезд Стенио видел ее переменчивый и
проницательный взгляд; в дуновении ветерка он слышал ее едва различимые
слова; шепот волны нес ему ее священные песни, ее глаза провидицы; ему
чудилось, что в чистой небесной лазури парит ее мысль - то словно бледный,
смутный и полный грусти крылатый призрак, то словно ангел, излучающий
свет, то будто демон, презрительный и насмешливый. Раздумья Лелии всегда
были отмечены чем-то ужасным, но ужас этот только разжигал страстные
желания юноши.
В безумии своем, бродя ночами по безмолвным пустынным долинам, он
громко ее призывал; и когда голос его пробуждал уснувшее эхо, ему
казалось, что далекий голос Лелии печально отвечает ему из недр облаков.
Когда шум его шагов спугивал лань, которая паслась на траве, и он слышал,
как, убегая, она шуршит разбросанными по тропинке листьями, ему чудилось,
что это легкие шаги Лелии, что это шуршит ее платье, осыпающее с куста
цветы. А если какая-нибудь из красивых птиц этих долин - горный тетерев с
серебристой грудью, розовато-жемчужный поползень или куропатка с черными
без отблесков перьями - садилась рядом и глядела на него спокойно и гордо,
готовая взмахнуть крыльями и взлететь в небо, Стенио думал, что, может
быть, это Лелия, принявшая ее образ и готовая улететь в вольные края.
"Может быть, - думал он, снова спускаясь в долину, доверчивый и
боязливый, как ребенок, - может быть, мне уже больше не отыскать Лелию
среди людей".
И он в ужасе упрекал себя за то, что мог покинуть ее так надолго, хоть
в мыслях его она была с ним на всех его прогулках, хоть все горы и облака
были полны ею, хоть образ ее чудился ему на самых недосягаемых вершинах,
там, где меньше всего можно было надеяться ее встретить.
В этот день он остановился у глубокой лесной прогалины и приготовился
было уже возвращаться назад, ибо увидел перед собой человека, а самые
красивые пейзажи теряют свою прелесть, когда одиночество того, кто
приходит помечтать, бывает нарушено.
Но незнакомец был красив и суров, как сами эти места. Взгляд его горел,
как восходящее солнце, и первые вспышки зари, которыми был окрашен ледник,
яркими отблесками своими озаряли величественное лицо священника. Это был
Магнус. Казалось, он взволнован чем-то только что виденным. В глазах его
можно было прочесть то радость, то скорбь. Волнение его молодило.
Увидев Стенио, он поспешил к нему.
- Ну вот, юноша, - торжествующе воскликнул он, - ты один, ты плачешь,
ты ищешь бога! Женщины больше не существует!
- Женщины! - повторил Стенио. - Для меня на свете существует только
одна женщина. Но о какой женщине вы говорите?
- Об единственной для вас и для меня женщине на свете, о Лелии! Скажите
мне, юноша, верно ли, что она умерла? Отреклась ли она от бога, предав
свою душу дьяволу? Видели ли вы, как черная фаланга духов тьмы толпится
возле ее изголовья и терзает ее в минуты агонии? Видели ли вы, как
покинула тело ее душа, проклятая, мертвенная и мрачная, с огненными
крыльями и окровавленными когтями? Так вздохнем же теперь свободно!
Господь очистил землю, он низверг сатану в его хаос. Теперь мы можем
молиться, можем надеяться. Посмотрите, как радостно всходит солнце, как
свежи и красны в долине розы! Посмотрите, как птицы взмахивают своими
крыльями, как легко они взмывают к небу! Все возрождается, все надеется,
все будет жить! Лелия умерла!
- Несчастный! - вскричал Стенио, хватая священника за горло. - Что за
дьявольские слова у вас на языке? Какое безумие, какая гибельная мысль
вами овладела? Откуда вы? Где вы провели ночь? Откуда вы знаете то, что вы
дерзнули сказать? Давно ли вы покинули Лелию?
- Я покинул Лелию туманным, холодным утром.Начиналосветать.
Пронзительно кричал петух. Голос его врезался в тишину и отдавался под
кровлей домов, как зловещее пророчество. Ветер завывал под пустынным
порталом собора. Я прошел по наружной галерее, чтобы пойти к умирающей.
Шпили зубчатых башенок скрывались в тумане, и большая статуя бледнолицего
архангела на восточной стороне тонула в утренней мгле. Тут я отчетливо
увидел, как архангел взмахнул своими большими каменными крыльями, словно
готовый вспорхнуть орел, только ноги его остались прикованы к карнизу, и я
услышал, как он произнес: "Лелия еще не умерла!". В эту минуту пролетела
сова - она задела мой лоб своим влажным крылом и скорбным голосом
повторила: "Лелия не умерла!". И белая мраморная дева, укрывшаяся в
западной нише, испустила глубокий вздох и сказала: "Еще нет", голосом
таким слабым, что мне показалось - все это я вижу во сне, и я
останавливался несколько раз по дороге, чтобы удостовериться, что не сплю.
- Святой отец, - сказал Стенио, - вы помутились умом. О каком утре вы
говорите? Знаете вы, сколько времени прошло с тех пор, как все это
совершилось?
- С того дня, - ответил Магнус, - я видел, как несколько раз солнце
всходило и, сияя, разливало на этот сверкающий лед свои ослепительные лучи
Не могу вам сказать, сколько раз это повторялось. С тех пор, как Лелии нет
на свете, я перестал считать дни, перестал считать ночи, жизнь моя течет
чисто и беззаботно, как сбегает с холма ручеек. Душа моя спасена...
- Слава богу, вы не своем уме! - сказал юноша. - Вы говорите о той
страшной болезни, которая месяц назад едва не отняла у нас Лелию. В самом
деле, по волосам вашим и бороде я вижу, что вы давно уже в горах. Пойдемте
со мной, несчастный человек, я постараюсь выслушать историюваших
страданий и облегчить их.
- Мои страдания окончились, - сказал священник с улыбкой, которую можно
было принять за ниспосланную свыше - такой она была спокойной и кроткой. -
Я живу; Лелия умерла. Выслушайте рассказ о моей радости. Когда я явился в
жилище этой женщины, я почувствовал, что земля колеблется у меня под
ногами, а когда я хотел взойти на лестницу, ступеньки три раза ускользали
у меня из-под ног. Но когда двери отворили, я увидел множество людей и тут
же вспомнил, как должен себя держать священник перед народом, чтобы
заставить уважать и бога и себя. Я совсем позабыл о Лелии. Я прошел по
комнатам без волнения и без страха. Когда я очутился в самой дальней
комнате, я больше не помнил имени женщины, которую хотел видеть, ибо,
повторяю, там было много народа и я чувствовал на себе чужие взгляды.
Знаете ли вы, как тяжел человеческий взгляд? Случалось ли вам когда-нибудь
прикидывать его на вес? О, он тяжелее, чем вот эта гора; но чтобы в
точности знать, что это такое, надо быть священником, носить рясу, которую
вы видите на мне, сын мой: помнится, это был кабинет, весь обтянутый белым
и заполненный капканами и ловушками. Сначала у меня было такое чувство,
что я иду по мягкой и тонкой шерсти ковра, - мне показалось, что в
алебастровых вазах стоят белые розы, а из матовых стеклянных шаров льется
белый ласковый свет. Мне показалось также, что на белой атласной постели я
вижу женщину в белой одежде. Когда онаповернулакомнесвое
мертвенно-бледное лицо, когда я встретил ее холодный взгляд, владевшее
мною очарование сразу исчезло. Я стал ясно все видеть вокруг и узнал
место, куда меня привели. Розы превратились в змей, стебли их стали
извиваться, страшные головы потянулись ко мне. Стены окрасились кровью,
благоухающие вазы наполнились слезами, и я увидел, что ноги мои больше не
касаются земли. Лампы извергали красное пламя, оно поднималось в воздух
пылающими кольцами, которые душили меня, как угрызения совести. Я снова
взглянул на диван: это была по-прежнему Лелия, но она лежалана
раскаленных углях, она умирала в страшных мучениях. Хорошо помню, что она
просила меня спасти ее; но тут я сразу же вспомнил о том, как когда-то
обращался к ней с тщетными мольбами, вспомнил, сколько напрасных слез я
пролил у ее ног, и меня охватило злобное чувство. Она погубила мою душу,
она отняла у меня бога, я был рад, что получил возможность отомстить ей,
погубить ее душу и, в свою очередь, отнять у нее бога; вот почему я
проклял ее и спасся, и господь вознаградил мою храбрость, ибо тотчас же
облако заволокло мой взгляд. Лелия исчезла, исчезли и змеи; языки пламени,
и кровь, и слезы - все исчезло, и я очутился под сводами собора, и вокруг
меня не было ни души. Светало, туман понемногу рассеивался; каменный
архангел у входа поднес тогда к губам трубу, которую столько веков держал
в неподвижной руке. Он громко затрубил, и в звуках фанфары я услышал
спасительный крик:
- Лелии больше нет!
Тогда пресвятая дева из белого мрамора, та дева, на которую, проходя у
ее ног, я не смел взглянуть, ибо она была похожа на Лелию, это дева, такая
бледная и такая красивая, у которой семь мечей в груди и все страдания
души на челе, упала на ступеньки церкви и разбилась вдребезги. Доживи я до
ста лет, я никогда этого не забуду. Скажите мне, вы видели осколки?
- Вчера вечером я проходил мимо, - ответил Стенио, - и могу вас
уверить, что она все так же хороша собой и с ней ничего не случилось.
- Не кощунствуйте, юноша, - сказал священник с ужасающей серьезностью.
- Господь поразит вас своим проклятием, он отнимет у вас разум; я боюсь,
что вы и теперь уже сошли с ума, ибо говорите вы как умалишенный. Знаете
вы, что такое человек? Знаете вы землю? Знаете вы небо?
- Пустите меня, святой отец, - сказал Стенио, которого сумасшедший
тащил уже за собой в свою пещеру. - Я не могу без ужаса слушать ваши
слова. Вы проклинаете Лелию, вы осуждаете ее на небытие - и вы еще смеете
говорить о боге и смеете носить одежду его служителей!
- Дитя, - отвечал священник, - именно потому, что я боюсь бога, потому,
что я уважаю свое одеяние, я проклинаю Лелию! Лелию! Мою беду, мое
искушение, мою гибель! Лелию, которой мне не позволено было владеть, не
позволено даже возжелать ее! Лелию, эту мерзкую и подлую женщину, которая
явилась ко мне в церковь, которая осквернила священный алтарь, чтобы
опьянить меня своими дьявольскими ласками!..
- Вы лжете! - вскричал Стенио в гневе. - Лелия никогда вас не
преследовала, никогда не любила!..
- Ах, я это знаю, - спокойно сказал священник. - Вы меня не понимаете:
послушайте, сядьте вместе со мной на эту вот лиственницу, перекинутую над
пропастью. Вот тут, поближе ко мне, дайте мне руку и ничего не бойтесь.
Дерево гнется, поток ревет, внизу, в темной глубине, пенится пучина. Какая
красота! Это прообраз жизни.
С этими словами сумасшедший обхватилСтениосвоимисведенными
лихорадкой руками. Он был на голову выше юноши, и безумие придавало его
мускулам неимоверную силу. Мрачный взгляд устремился в бездну и измерял ее
глубину, в то время как его растопыренные руки, казалось, готовы были
столкнуть туда юношу. Несмотря на грозившую ему опасность, Стенио не
терпелось услышать, что ему скажет священник - тайна, связывавшая его с
Лелией, столько времени мучила его ревнивую душу, что он остался спокойно
сидеть на дрожавшем над пропастью стволе. Такое место зовется чертов мост.
В каждом ущелье, у каждого водяного потока есть свои опасные переправы,
названные тем же выразительным именем и доступные только сернам, храбрым
охотникам и ловким горским девушкам.
- Послушай, послушай, - вскричал священник, - было две Лелии: ты этого
не знал, юноша, потому что ты не был священником, потому что у тебя не
было ни откровений, ни видений, ни предчувствий. Ты жил самой обыкновенной
жизнью, грубой и легкой. Я был священником, я знал и небесное и земное, и
видел Лелию всю целиком, видел ее обе стороны, женщину и идею, надежду и
действительность, тело и душу, дар и обещание; я видел Лелию такой, какой
она вышла из лона господня: ее красоту - то есть соблазн; надежду - то
есть испытание; благодеяние - то есть ложь; вы меня понимаете?.. О, это
ведь совершенно ясно, и если бы все люди не были сумасшедшими, они слушали
бы слова мудреца, они бы знали, где опасность, они бы остерегались врага.
А это был мой враг. Он двоился: вечером он приходил и садился в церковной
галерее; я отчетливо его видел, я отлично знал место, где он имел
обыкновение появляться. Я и сейчас еще вижу это проклятое место! Это было
на отделанной бледно-голубым бархатом галерее, наверху, под самым сводом,
между двумя высокими колоннами, на их хрупких каменных гирляндах. Там были
две статуи ангелов, белых как снег, прекрасных как надежда; они сплели
свои белые руки и скрестили свои мраморные крылья над гербовым щитом
балюстрады. Туда-то она пришла и села! Она склонилась в нечестивом
спокойствии, нагло облокотилась на склоненные головы двух прекрасных
ангелов; она играла серебряной бахромой драпировки; она трепала свои
локоны, дерзко оглядывала храм, вместо того чтобы опустить голову и
поклониться всевышнему. О нет! Женщина эта явилась туда не для того, чтобы
молиться! Она пришла, чтобы поразвлечься, чтобы показать себя, как в
театре, чтобы на час отдохнуть от празднеств и маскарадов, слушая звуки
органа и песнопения. И вы все - молодые и старые, богатые и знатные, - вы
собрались там, следя глазами за каждым движением, подмечая каждый ее
мимолетный взгляд, стараясь уловить мысль в непроницаемой глубине ее глаз;
вы бились, как грешники в могиле, когда наступает полночь, дабы привлечь к
себе внимание этой женщины, которую все так добивались. А она! А Лелия! О,
сколько в ней было власти над всеми, сколько величия! С каким презрением
взирала она на мужчин! Как я любил ее тогда, как благословлял эту
гордость! Какой она мне казалась красивой при матовом отблеске свечей,
бледная и серьезная, надменная и кроткая! О, вы не знали ее! Вы не
подозревали, что творится у нее в сердце, ее взгляд вам этого никогда не
открыл, вы были столь же несчастны, сколь и я! Как мысль эта привязывала
меня к ней! Скажите мне, скажите! Понимали вы когда-нибудь ее душу?
Угадали ли вы, что рождалось под ее высоким челом? Проникли вы в ее мозг,
рылись вы в сокровищах ее мысли? Нет, вам не довелось это сделать. Лелия
не принадлежала вам. Вы не знаете, что такое Лелия. Вы не видели, как
печально она улыбалась, как со скучающим видом мечтала; вы не видели, как
вздымается ее грудь, как струятся слезы; вы не видели, как разливается ее
гнев, ненависть или любовь! Скажите мне, юноша, вы ведь были не счастливее
меня! Если только вы станете уверять меня, что это не так, бойтесь
пропасти, что у вас под ногами!
- А что такое другая Лелия? - спросил молодой человек, нисколько не
испугавшись исступленных слов Магнуса.
- Другая Лелия! - воскликнул Магнус, схватившись за голову, как будто
она разрывалась от боли. - Другая! Это отвратительное чудовище, гарпия,
дух; и, однако, то была все та же самая Лелия; то была только другая ее
половина!
- Но где вы ее встречали? - с беспокойством спросил Стенио.
- О, повсюду, - ответил священник. - Вечером, как только кончалась
служба, когда гасли свечи и толпы народа выходили из церкви, устремляясь
вслед за мертвенно-бледной женщиной, которую звали Лелией; она медленно
шла, закутанная в свою черную бархатную мантилью, увлекая за собой целый
кортеж, который она не удостаивала даже взглядом... Я тоже устремлялся за
нею вслед - глазами, душою, но я чувствовал, что я священник: я был
прикован к подножию алтаря; я не мог позволить себе побежать под портал,
смешаться с толпой, поднять ее перчатку, подобрать лепесток розы с ее
букета. Я не мог предложить ей воды из кропильницы и дотронуться до ее
длинных, тонких рук, таких мягких и таких красивых!
- И таких холодных! - добавил Стенио, захваченный его рассказом. - Этот
гранит, непрестанно омываемый струящимися из ледника потоками, не так
холоден, как руки Лелии, когда бы вы их ни коснулись.
- Так, значит, вы прикасались к ней? - воскликнул священник и яростно
сжал его плечи. Стенио остановил его одним из тех магнетических взглядов,
в которых воля человека достигает такой степени, что способна подчинить
себе даже волю диких зверей.
- Продолжайте! - сказал он. - Приказываю вам продолжать свой рассказ,
или одним моим взглядом я сброшу вас в пропасть.
Сумасшедший побледнел и продолжал свой рассказ, охваченный глупым
ребяческим страхом.
- Ну, так знайте, - сказал он дрожащим голосом, робко глядя на Стенио,
- знайте, что произошло со мною тогда. Я отрицал бога, я проклинал мою
участь, я разорвал ногтями кружево моего белоснежного стихаря. О, я губил
свою душу - и все-таки я боролся... Тогда... О господи, каким испытаниям
ты подверг меня!.. Тогда в глубине погруженной во мрак церкви я видел
тень; казалось, она прошла сквозь плиты гробниц. И эта неуловимая и
парившая в воздухе тень все росла и росла, и я в ужасе почувствовал, как
она хватает меня своими мертвенными руками. Это было страшное видение; я
отбивался от нее, я тщетно молил ее и падал перед ней на колени, как перед
господом.
"Лелия, Лелия! - говорил я. - Чего ты требуешь от меня? Чего ты хочешь?
Разве я не воздвиг тебе нечестивый алтарь в сердце моем? Разве имя твое не
смешалось в устах моих со священным именем девы Марии и ангелов? Разве не
к тебе я возносил клубы ладана? Разве не поместил я тебя рядом с самим
господом, о -ненасытная-? Чего только я не делал ради тебя! Каким только
страшным и нечестивым мыслям я не открывал мое сердце! О, не мешай мне, не
мешай мне молиться богу, чтобы он простил меня и чтобы сегодня я мог
уснуть без этого нависшего надо мною проклятия". Но она не слушала, она
обвила меня своими черными волосами, впилась в меня своими черными
глазами, зачаровала своей странной улыбкой, и я отбивался от этой
безжалостной тени до тех пор, пока, замученный и совсем обессилевший, не
упал на ступеньки алтаря.
И что же! Иногда, оттого что я смирялся перед господом, оттого что
омывал мрамор слезами, мне случалось обрести ненадолго покой. Я выходил из
церкви умиротворенный, я возвращался в мою тихую келью, измученный
усталостью и одолеваемый сном. Но знаете, что делала тогда Лелия? Что
придумала эта нечестивица для того, чтобы посмеяться надо мной, чтобы
лишить меня мужества и погубить? Опередив меня, она забегала ко мне в
келью; хитрость ее и злоба были таковы, что она забивалась в коврик моего
аналоя, в песочные часы или в жасмины у меня под окном; и едва только я
начинал мою последнюю молитву, как она вырастала вдруг передо мною и,
кладя свою холодную руку мне на плечо, говорила: "Вот и я". И тогда мне
снова приходилось приподнимать свои отяжелевшие веки, снова бороться с
моим смущенным сердцем и повторять слова заклинаний до тех пор, пока
призрак не исчезал. Иногда даже это страшное чудовище ложилось ко мне на
кровать, на мою бедную, одинокую, холодную кровать, растягивалось на этом
ложе, и, когда я раздвигал саржевые занавески алькова и находил ее там,
она похотлива протягивала мне руки и смеялась над моим ужасом! О господи,
сколько я всего выстрадал!
О женщина, о мечта, о желание! Сколько зла ты мне причинила! Сколько
разных форм ты принимала, чтобы пробраться ко мне! Сколько ты мне лгала!
Сколько ловушек ты мне расставляла!
- Магнус! - с горечью сказал Стенио. - От ваших слов кровь приливает
мне к лицу. Надо быть священником, чтобы обладать таким бесстыдным
воображением, так бесчестить Лелию.
- Нет, - ответил священник, - я не осквернил ее даже во сне. Господь
видит меня и слышит, пусть он низвергнет меня в бездну, если я лгу! Я
храбро боролся, в этой борьбе я истрепал мою душу, истерзал мою жизнь и
все-таки не уступил; и после этих страшных и жгучих ночей тень Лелии
каждый раз уходила девственницей. Моя ли вина, что искушение было так
ужасно? Почему призрак этой женщины шел за мной по пятам? Почему он
преследовал меня всюду? Бывало, что, сидя в исповедальне, я сосредоточенно
слушал мрачные признания отвратительной старухи в лохмотьях. И знаете,
когда мне вдруг случалось, отвечая ей, на нее взглянуть, чье лицо
возникало за решеткой вместо изъеденного морщинами лица старухи? Бледный
лик, злобный и холодный взгляд Лелии. Тогда слова мои замирали на губах:
холодный пот проступал на лбу, глаза застилал туман; мне казалось, что я
умираю. Напрасно пытался я произнести слова заклинания. Я все забывал,
забывал даже имя всевышнего; я был не в состоянии призвать небесные силы,
и галлюцинация эта кончалась только тогда, когда раздавался хриплый и
надтреснутый голос старухи, молившей меня об отпущении грехов. Мог ли я их
отпустить, мог ли я освобождать чужие души, когда моя собственная душа
была скована нечистой силой!
Но, по счастью, Лелии больше нет. Она осуждена на вечные муки, а я живу
и спасусь! Ибо, признаюсь, пока она жила, я был во власти ужаснейших
искушений; мысли еще более разрушительные, чем все, что я только что вам
поведал, роились в моем мозгу, и, побеждая все остальные, целыми днями его
не покидали. Это были сомнения, это был атеизм, проникавший в меня, как
яд. Были дни, когда я настолько уставал от борьбы, когда надежда на
спасение мерцала где-то так далеко, что я старался с головой окунуться в
окружавшую меня жизнь. Что же, говорил я себе, будем счастливы хотя бы
один этот день, будем человеком, если не можем быть ангелом. Почему надо
мною непременно должен тяготеть закон смерти? Почему я должен отказывать
себе в человеческой жизни и жить химерами грядущего? Другиелюди
счастливы, они свободны! Они вольно дышат, они ходят, приказывают, они
любят, а я, я - труп, простертый на могильной плите, жалкий прах человека,
неотделимый от останков религии! Они возлагают надежды на эту жизнь, и
надежды их могут осуществиться, ибо они способны действовать. К тому же
то, что мы видим, и впрямь существует, женщина, которую можно заключить в
объятия, это не тень. У меня же есть только надежда на другую жизнь, а кто
мне поручится, что жизнь эта действительно будет? Господи, ты, должно
быть, вовсе не существуешь, если ты оставляешь меня во власти этих
страшных сомнений! Говорят, было время, когда ты творил чудеса, чтобы
поддержать в людях их заколебавшуюся веру. Ты посылал ангела, чтобы
коснуться раскаленным углем немых уст Исайи, являлся в неопалимой купине,
в золотом облаке, в дуновении ночного ветра, а теперь ты глух, ты
равнодушен к нашим заблуждениям, к нашим грехам. Ты покинул свой народ, ты
более не протягиваешь руку помощи блуждающим во тьме, ты не обращаешься со
словами, вливающими бодрость и силу, к тому, кто страдает и борется за
тебя! О, ты всего только выдумка, ты пустое тщеславие человека, ты ничто!
Тебя нет!..
Так я богохульствовал и давал себя увлечь порывам желаний. О, если бы я
только дерзнул отдаться им безраздельно!.. Если бы я дерзнул взять мою
долю жизни и овладеть Лелией хотя бы в душе!.. Но я не осмеливался и на
это. В глубине души во мне таился где-то страх, мрачный и нелепый, и когда
жар лихорадки становился всего сильнее, страх этот леденил мне кровь.
Сатана не хотел ни овладеть мною, ни отпустить меня на свободу. Господь не
удостоил ни позвать меня, ни оттолкнуть от себя. Но все мои страдания
теперь окончились, ибо Лелия умерла, и я возвращаюсь к вере. Она ведь
умерла, это так?
Священник опустил голову и впал в глубокое раздумье. Стенио ушел, а он
даже не заметил его ухода.
24. ВАЛЬМАРИНА
Когда Стенио возвращался ночью в город, он, спускаясь с горы, встретил
Эдмео; тот даже не заметил его и торопливо устремился в темное ущелье.
- Куда ты бежишь так быстро и с таким таинственным видом? - крикнул
Стенио вслед своему молодому другу. - Я всегда считал тебя философом;
неужели ты отказался от высшей мудрости во имя человеческой страсти, во
имя чего-то земного? Говори же: я много выстрадал с тех пор, как мы с
тобою расстались, мне надо, чтобы кто-то воодушевил меня на жизнь или
смерть. Душа моя охвачена страшной тоской. Тысячи надежд манят меня,
тысячи страхов удерживают; что бы ты ни посоветовал мне в эту минуту, я
сделаю все. Сама судьба послала мне эту встречу; в голосе твоем я слышу
голос провидения. Скажи мне, куда ты идешь в жизни? Скажи мне, что ты
ищешь и чего стараешься избежать, во что ты веришь и что отрицаешь? Скажи
мне, совершил ли ты выбор между скромным счастьемиблагородным
страданием?..
Он забросал Эдмео вопросами, и тот уступил желаниям своего друга. Он
сел рядом с ним на скалу, поросшую мхом, у подножия разбитого каменного
креста и взял руку Стенио в свои руки.
- Прежде чем отвечать тебе, - сказал он, - позволь мне самому тебя
что-то спросить. Прежде чем согласиться на роль отца, которую ты на меня
возлагаешь, надо, чтобы ты увидел во мне своего духовника. Расскажи мне,
как ты жил этот год, раскрой мне до конца свою душу.
Стенио рассказал о своей любви, о своих сомнениях, страданиях, желаниях
и надежде. Он говорил с жаром, лоб, на который спадали влажные волосы,
горел, и руки его дрожали в руках юноши. Когда он окончил, Эдмео в ответ
только улыбнулся грустной улыбкой; на какое-то время он погрузился в
раздумье и наконец ответил.
- Ты говорил мне, - сказал он, - о мире, который мне доселе еще
незнаком, но тайны которого я понимаю. Все, что ты мне рассказал, я
предчувствовал, видел в моих мечтах. Сколько раз, когда ты рассказывал мне
о своих восторгах, когда я размышлял о твоих надеждах, сердце мое билось,
лицо горело. Но теперь вот эти радостные фантазии тают, как сумеречные
тени. Взгляни на эту белую звезду, что поднимается там над снежной
вершиной... - Это Сириус, - сказал Стенио. - И это единственное, чему ты
поклоняешься? Неужели ты посвятил себя безраздельно науке?
Эдмео покачал головой.
- Хоть у меня и есть склонность серьезно заниматься наукой, - сказал
он, - я бы ни минуты не колебался между жизнью разума и жизнью сердца,
такою, какую ты только что мне описал. Я ведь старше тебя всего на
какой-нибудь год, Стенио, и хоть я не владею поэтическим даром, хоть взор
мой потуплен и с женщинами я сдержан, я всякий раз дрожал, касаясь одежды
прекрасной Лелии...
- Лелии! - воскликнул Стенио. - Я ведь не назвал вам этого имени! Так
что же? Если бы я стал вопрошать эту скалу, то и она обрела бы голос и
ответила бы мне: "Лелия"! А откуда вы знаете Лелию? Откуда вы узнали, что
я ее люблю, Эдмео?
- Я ушел от нее час тому назад, - ответил Эдмео, - у меня было к ней
важное поручение, несколько мгновений я с ней говорил... Лицо, голос,
манеры - все в ней показалось мне странным, и, покинув ее, я долго не мог
прийти в себя. Когда я встретил вас, я вас не видел, потому что был занят
своими мыслями. Образ этой высокой бледной женщины витал передо мной.
Слова ее холодны, Стенио, взгляд ее мрачен, душа словно из бронзы;
поступки ее высоки, и печаль ее полна глубины и величия. Когда ты описал
мне предмет твоей страсти, мог ли я не узнать в нем женщину, которую
только что видел и которая заполнила собой мою душу?
- Так ты ее любишь, несчастный! - вскричал Стенио. - Ты тоже ее любишь?
- Какое тебе до этого дело! - сказал Эдмео с горькой усмешкой. - Я
уверен, что больше никогда ее не увижу. Успокойся, у меня нет времени на
любовь. Жизнь моя поглощена другими заботами.
- Но что тебе было нужно от Лелии? Какое у тебя к ней было поручение?
- Это не секрет, и я могу тебе это сказать. Я ходил просить у нее
помощи несчастным, и она дала мне огромную сумму денег так же просто, как
другая кинула бы грош...
- О, она чудная, она добрая, правда? - воскликнул Стенио.
- Она богата и щедра, - ответил Эдмео. - Не знаю, добра ли она. Она
равнодушно прочла письмо, которое я ей вручил. Она ничего не спросила меня
о том, кто его писал. Она улыбнулась, когда я говорил ей о чаяниях
религиозных и социальных. Потом она протянула мне свою холодную руку,
сказав: "Не говорите со мной, если хотите сохранить веру...".
- Она холодно приняла от вас письмо, - сказал Стенио с волнением. - Вот
как! Не знаю почему, но я счастлив, что она была равнодушна. Не могли бы
вы мне сказать, Эдмео, кто вас послал к ней?
- Слыхали вы когда-нибудь о Вальмарине? - спросил путник.
- Вы произнесли имя, которое проникло мне в самое сердце, - ответил
поэт. - Все, что мне рассказывали о добродетели, о самоотвержении и о
милосердииэтогочеловека,казалосьмнебаснословным. Неужели
действительно на свете существует человек с таким именем, неужели он
совершает все то, что ему приписывают?
- Человек этот достоин еще большего уважения, он совершает еще больше
благодеяний, чем можно себе представить, - ответил Эдмео. - Если бы вы его
знали, друг мой, вы бы поняли, что на свете существуют вещи более могучие
и более драгоценные, чем красота, любовь, поэзия или слава...
- Добродетель, - сказал Стенио, - да, говорят, что человек этот -
воплощенная добродетель. Расскажите мне о нем, познакомьте меня с ним. О
нем ходит так много разнообразных слухов, имя его окутано такой славой,
что женщины готовы даже приписать ему дар творить чудеса.
- Эта слава, которой он так хотел избежать, - для него настоящая мука,
- ответил Эдмео. - Его скромность, его старания остаться незамеченным
доходят до странности и, по не менее странной иронии судьбы, эта слава,
которой столько людей напрасно добиваются и от которой он непрестанно
бежит, непрестанно гонится за ним по пятам.
- Верно ли, - сказал Стенио, - что ни один из тех, кому он
покровительствовал, помогал, кого выручал из беды, никогда не видел его и
что ему долго удавалось, оказывая благодеяния несчастным, скрывать их
источник?
- Пока его огромного состояния хватало на эту помощь, ему действительно
удавалось оставаться безвестным. Но чтобы продолжать это великое дело, ему
надо было установить связь с другими, такими же, как и он, и образовать
сообщество...
- Погодите! - оборвал его Стенио. - Вы тоже там состоите?
- Я не состою ни в какой корпорации, - ответил Эдмео, - я просто
сделался другом, учеником и посланцем Вальмарины. Я не знал, на что
употребить мою молодость. Я ощущал в себе большой прилив сил, высокие
потребности сердца. Любовь казалась мне эгоистической страстью, наука -
иссушающим занятием, тщеславие - детской забавой; я встретил на пути своей
добродетель, я дал ей себя увлечь. Я принес ей кое-какие жертвы. Может
быть, мне придется принести еще большие. Я чувствую, что она может
вознаградить меня за все и что я никогда о них не пожалею.
- Твои простые слова, твои благочестивые убеждения меня трогают, -
сказал Стенио. - Мне хочется отказаться от любви; мне хочется бросить все,
чтобы следовать за тобою. Куда ты идешь сейчас?
- Я возвращаюсь к тому, кто меня послал.
- Отведи меня к нему. Я хочу, чтобы он исцелил меня от моей безумной
страсти; я хочу, чтобы он избавил меня от страдания и дал мне чистое
счастье, которым я буду наслаждаться без непрестанногострахаза
завтрашний день... Уйдем вместе!
- Я не могу взять тебя с собой, - ответил Эдмео. - Надо ведь знать,
какой таинственностью любит окружать себя Вальмарина. Он не позволяет
никому из друзей без предупреждения приводить новых учеников. Я поговорю с
ним о тебе, и если он найдет, что ты можешь следовать этим суровым
путем...
- А что же в нем особенно сурового? - в пылу увлечения воскликнул
Стенио. - С тех пор как я существую, я мечтал о том, чтобы отказаться от
ложных мирских благ во имя благ высоких, духовных. Когда, на мое
несчастье, я встретил Лелию, в мыслях у меня был один Вальмарина. Я хотел
присоединиться к нему. Эта роковая любовь совратила меня с пути; но теперь
я понимаю, что провидение привело тебя ко мне, чтобы ты меня спас...
- Да услышит тебя господь! Пусть даже то, что ты говоришь, Стенио,
правда, позволь мне все же усомниться в твоем решении. Один только взгляд
Лелии - и оно растает, как этот только что выпавший снег, который ветер
метет сейчас вокруг нас...
- Ты не хочешь взять меня с собой, - запальчиво воскликнул Стенио. -
Понимаю! Ты гордишься своей легко доставшейся мудростью, исключающей
всякую человеческую привязанность, итебедоставляетудовольствие
сомневаться во мне, чтобы этим меня унизить. Возьми меня с собой, пока я
увлечен, иначе я стану думать, Эдмео, что добродетель - всего-навсего
гордость.
На это обвинение Эдмео не сказал ни слова. Он справился с искушением на
него ответить; потом, поднявшись, он приготовился покинуть Стенио. Тот все
не отпускал его.
- Ну вот, - воскликнул юноша, - твое стоическое спокойствие мне все
разъясняет, Эдмео, и теперь я уверен в том, что до сих пор только
предчувствовал. Мне сказали - и напрасно ты хочешь теперь от меня это
скрыть, - что Вальмарина - нечто большее, нежели обыкновенный благодетель
и догадливый утешитель. Святое дело,котороевысовершаете,не
ограничивается отдельными самоотверженными поступками. И сам ты, Эдмео, ты
же не согласен играть роль раздатчика милостыни при богатом филантропе.
Тебе поручено более серьезное дело. Богатства Лелии пойдут, может быть, на
то, чтобы заплатить выкуп за пленников и помогать бедным, но это отнюдь не
обыкновенные пленники и не заурядные бедняки. Вальмарина, может быть, не
только отдает золото, но проливает свою кровь, а ты - ты хочешь чего-то
большего, чем благословения нищего. Ты мечтаешь о мученическом венце. Вот
единственная причина, почему ты куда-то торопишься сейчас один тихой и
холодной ночью... Не отвечай мне, Эдмео, - добавил Стенио, видя, что его
друг старается увильнуть от его вопросов. - Ты еще слишком молод, чтобы
без волнения говорить об этих тайнах. Ты умеешь молчать, но притворяться
не научился. Доставь моему сердцу радость тебя разгадать и позволь мне из
деликатности ни о чем тебя не расспрашивать. Я знаю то, что хотел узнать.
- А если бы твои предположения подтвердились, ты бы пошел со мною?
- Теперь я знаю, что не могу этого сделать, - ответил Стенио, - я знаю,
что не буду допущен до Вальмарины раньше, чем выдержу долгие и страшные
испытания. Я знаю, что прежде всего мне предпишут навсегда отказаться от
Лелии... О, я знаю, что какие бы нити ни связывали ее таинственную судьбу
с вашими героическими жизнями, от меня потребуют доказательства моей
добродетели, залога моей силы, больше мне будет нечего представить, и
поэтому я ничего не представлю.
- Я был в этом уверен, - сказал Эдмео, вздохнув. - Я видел Лелию. Так
прощай же, друг! Если когда-нибудь, освободившись от этого обмана чувств
или разочаровавшись в своих надеждах...
- Да, конечно! - воскликнул Стенио, пожимая другу руку. Потом он
отпустил ее и добавил:
- Быть может!..
Но в ту же минуту надежда вдруг снова пробудилась в его сердце, и он
прошептал:
- Никогда!
Спустя полчаса после того как они расстались, Эдмео, который шел на
север, достиг вершины горы и, как обещал, запел прощальную песнь. Поэт все
еще сидел на скале. Ночь была ясная и холодная, земля - сухая, воздух
прозрачный. Мужественный голос Эдмео пропел гимн, и друг его ясно
расслышал:
- Сириус, царь долгих ночей, солнце темной зимы, ты, который опережаешь
осенью зарю и погружаешься за горизонт вослед весеннему солнцу! Брат
солнца, Сириус, повелитель небес, ты, который соперничаешь с белым светом
луны, когда все другие светила бледнеют перед нею, и пронзаешь своим
огненным взглядом густую завесу ночного тумана! Ты, извергающий пламя пес,
который без устали лижет окровавленную ногу страшного Ориона, ты, который
в сопровождении своей сверкающей свиты поднимаешься ввысь, в эмпирей, ты,
у которого нет ни равных, ни соперников! О, самый красивый, самый великий,
самый яркий из ночных светочей, озари своими белыми лучами мои влажные
волосы, верни надежду моей трепещущей душе и силу моему окоченевшему телу!
Сверкай над моей головой, озаряй мой путь, излей на меня потоки твоего
яркого света. Царь ночи, проведи меня к другу моего сердца. Помоги мне в
моем таинственном пути сквозь мрак; тот, к кому я иду, то же среди людей,
что ты - среди несметной толпы малых звезд.
Учитель мой велик, как ты; как ты, он блистателен и могуч; как ты, он
проницает свет; как ты, он царит над холодной ночью; как ты, он возвещает
о том, что ясным, солнечным дням настал конец!
Сириус, ты не звезда любви, ты не светило надежды. Твоей мужественной
красотою не вдохновляется соловей, и под твоим суровым сиянием не
раскрываются чашечки цветов. Горный орел приветствует тебя утром голосом
угрюмым и диким; под твоим бесстрастным взглядом нагромождаются снега, и
ветер воспевает твою красоту, шелестя бронзовыми струнами твоей зловещей
арфы.
Так вот, душа, в которой ты царишь, о добродетель, не открывается
больше ни надежде, ни нежности; она запаяна, как свинцовый гроб, она
замкнута, как северная ночь границами горизонта, когда Сириус доходит до
половины пути. Она мрачна, как зима, темна, как безлунное небо; ее
пронизывает один только луч, холодный и пронзительный, как сталь. Она
завернута в саван, у нее нет больше ни восторгов, ни песен, ни улыбок.
Душа моя - это ночь, это холод, это тишина; но твой блеск, о
добродетель, - это луч Сириуса, сверкающий и ни с чем не сравнимый.
Голос растаял вдали. Несколько минут Стенио был еще поглощен своими
мыслями. Потом он сошел в долину, устремив взор на восходившую на
горизонте Венеру.
25
Снова вернулась весна и вместе с нею - пение птиц и ароматы цветов.
Вечерело, красные отблески заката уступали место фиолетовым теням. Сидя на
террасе виллы Виолы, Лелия мечтала. Это был богатый дом, который один
итальянец построил у подножия гор для своей любовницы. Она умерла там от
тоски. И вот итальянец, не желая больше жить в местах, с которыми у него
было связано столько тяжелых воспоминаний, сдал в аренду иностранцам сад,
где была похоронена умершая, и виллу, носившую ее имя. Есть страдания,
которые сами себя питают; есть другие, которые пугаются себя и бегут от
себя, как от угрызений совести.
Нежная и томная, как ветерок, как волна, как весь этот майский день,
такой теплый и клонящий ко сну, Лелия, опершись о перила, смотрела на одну
из самых живописных долин, куда ступала нога цивилизованного человека.
Солнце зашло за горизонт, но озеро все еще было огненно-красным - как
будто античный бог, который, по преданию, каждый вечер возвращается в
море, и на самом деле погрузился в эту прозрачную гладь.
Лелия мечтала. Она слушала смутные звуки долины: блеянье маленьких
ягнят, теснившихся возле матерей, шум воды, поднявшийся, как только
открыли шлюзы, голоса высоких загорелых пастухов с греческим профилем,
одетых в живописные лохмотья. С карабинами на плече они спускались с гор и
пели гортанными голосами. Слушала она ивысокиезвукибубенцов,
привешанных к шеям дородных пестрых коров, и задорный лай больших
дворняжек, которому с горных склонов раскатисто отвечало эхо.
Лелия была спокойна и лучезарна, как небо. Стенио принес арфу и стал
петь гимныудивительнойкрасоты.Спустиласьтьма,медленнаяи
торжественная, как аккорды арфы, как прелестный голос поэта, мужественный
и нежный. Когда он окончил, небо уже сокрылось под этим первым серым
покровом, в который облачается ночь, когда трепещущие звездыедва
проглядывают на небе, далекие и бледные, как слабая надежда на лоне
сомнений. Только вдоль горизонта сквозь туман едва заметно обозначилась
белая линия: то был последний свет сумерек, последнее прости уходящего
дня.
Тогда поэт опустил руки, звуки арфы затихли; припав к ногам Лелии,
Стенио попросил ее сказать ему хотя бы слово любви или жалости, хоть
чем-нибудь дать ему почувствовать, что она жива, что она может быть к нему
нежной. Лелия взяла руку юноши и поднесла ее к глазам; она плакала.
- О, - воскликнул он, вне себя от волнения, - ты плачешь! Значит, ты
жива?
Лелия провела рукою по душистым волосам Стенио и, прижав его голову к
груди, покрыла ее поцелуями. Не часто ей случалось касаться губами этого
прекрасного лба. Ласка Лелии - это был дар богов, столь же редкий, как не
тронутый морозом цветок, который распускается на снегу!
И этот неожиданный и жаркий порыв чувств едва не стоил юноше жизни -
холодные губы Лелии в первый раз подарили ему поцелуй любви. Он побледнел,
сердце его перестало биться; едва живой, он со всею силой оттолкнул Лелию,
ибо никогда смерть не была ему так страшна, как в эту минуту, когда перед
ним открывалась жизнь. Он чувствовал потребность говорить, чтобы уйти от
избытка счастья, которое было мучительно, как лихорадка.
- О, скажи мне, - вскрикивал он, вырываясь из ее объятий, - скажи мне
наконец, что ты меня любишь!
- Разве я уже не сказала тебе этого? - отвечала она и посмотрела на
него таким взглядом, улыбнулась такой улыбкой, какие на картинах Мурильо
бывают у пресвятой девы, уносимой ангелами на небо.
- Нет, ты мне этого не говорила, - ответил он, - ты сказала мне в тот
день, когда ты была при смерти, что ты хочешь любить. Это означало, что
перед тем, как потерять жизнь, ты жалела о том, что не жила.
- Вы так думаете, Стенио? - спросила она вдруг кокетливо и насмешливо.
- Я ничего не думаю, но я стараюсь разгадать вас. О Лелия, вы обещали
попытаться меня полюбить. Это все, что вы мне обещали.
- Разумеется, - холодно ответила Лелия, - только обещать, что мне это
удастся, я не могла.
- Но ты надеешься когда-нибудь полюбить меня? - спросил он тихим и
грустным голосом, который тронул Лелию до глубины души.
Она обвила его руками и притянула к себе с нечеловеческой силой.
Стенио, который думал было воспротивиться ей, почувствовал, что он во
власти ее чар, и похолодел от ужаса. Кровь его кипела, как лава, и, как
лава же, застывала. Его бросало то в жар, то в холод, ему было худо и
вместе с тем хорошо. Была это радость или тоска? Он не знал. Это было и
то, и другое, и еще большее. Это было небо и ад, любовь и стыд, желание и
ужас, экстаз и агония.
Наконец, к нему вернулось мужество. Он вспомнил, сколько безумных
обетов он давал, чтобы только настал этот час смятения и восторгов; он
презирал себя за малодушную робость, которая удерживала его, и, поддавшись
порыву, в котором было отчаяние, он, в свою очередь, подчинил себе Лелию.
Он заключил ее в свои объятия, припал губами к ее мягким и нежным губам,
прикосновение к которым продолжало его изумлять... Но Лелия, внезапно
оттолкнув его, сказала сухо и жестко:
- Оставьте меня, я вас больше не люблю.
Стенио упал на плиты террасы. Теперь-то он действительно почувствовал,
что умирает: на место неистовой любви и лихорадки, вызванной ожиданием,
явился леденящий сердце стыд.
Лелия принялась смеяться. Гнев воодушевил поэта, ему вдруг захотелось
убить ее.
Но женщина эта была настолько равнодушна к жизни, что ни отомстить ей,
ни испугать ее у него не было возможности. Стенио попытался сохранить
хладнокровие и отнестись ко всему как философ; но стоило ему сказать
несколько слов, как он залился слезами.
Тогда Лелия снова обняла его, но как только он попытался было ответить
на ее ласки, она оттолкнула его, сказав:
- Берегись, не надо рисковать нашими сокровищами, не надо доверять их
прихоти волн.
- Проклятая! - вскричал он, пытаясь подняться, чтобы от нее убежать.
Она удержала его.
- Вернись, - сказала она. - Вернись к моему сердцу. Я только что так
любила тебя, а ты, наивный и пугливый, почти помимо воли принимал мои
поцелуи. Ведь когда ты спросил меня: "Но ты надеешься когда-нибудь
полюбить меня?" - я почувствовала, что люблю тебя. Ты был тогда таким
покорным! Оставайся таким, таким я тебя люблю. Когда я вижу, как ты
дрожишь и убегаешь от любви, которая ищет тебя, мне кажется, что я моложе
и доверчивее тебя. Это возбуждает во мне гордость и чарует меня, жизнь
больше меня не пугает, мне думается, что я могу отдать ее тебе; но когда
ты смелеешь, когда ты требуешь от меня большего, я теряю надежду, я боюсь
любить, боюсь жить. Я страдаю и жалею, что обманулась еще раз.
- Несчастная женщина! - сказал Стенио, побежденный жалостью.
- О, если бы ты мог всегда оставаться таким робким, таким смятенным,
когда я тебя ласкаю! - сказала она, снова притягивая его голову и кладя ее
себе на колени. - Погоди, дай мне обнять твою белую шею, она блестит, как
античный мрамор; дай мне погладить твои волосы,такиемягкиеи
шелковистые; они так скользят и так льнут к моим пальцам. Юноша, какая у
тебя белая грудь! Как гулко, как порывисто бьется твое сердце! Это хорошо,
дитя мое. Только есть ли в этом сердце уже зачатки настоящего мужества?
Сумеет ли оно пройти по жизни, не надломившись, не иссушив себя? Погляди,
над тобою всходит луна, луч ее отражается у тебя в глазах. Вдохни вместе с
этим ветерком запахи трав и цветущего луга. Я узнаю запах каждого
растения, я чувствую, как они льются один за другим в воздухе, который их
уносит. Только что пахло диким тмином, а перед этим нарциссами с озера, а
сейчас вот пахнуло геранью из сада. Как, должно быть, радостно воздушным
сильфидам гоняться за этими тонкими запахами и в них окунаться. Ты
улыбаешься, мой прелестный поэт, усни.
- Уснуть! - повторил Стенио удивленно и с укором.
- А почему бы и нет? Разве ты не спокоен теперь, разве не счастлив?
- Счастлив - да, но могу ли я быть спокоен?
- Ну, раз так, значит, ты меня не любишь! - воскликнула она, отталкивая
его.
- Лелия, вы делаете меня несчастным, пустите меня.
- Трус! Как вы боитесь страдания! Идите! Ступайте прочь!
- Нет, не могу, - ответил он, снова падая перед ней на колени.
- Боже мой! - вскричала она, обнимая его. - Зачем же страдать? Вы не
знаете, как я вас люблю: мне нравится ласкать вас, смотреть на вас, как
будто вы мой ребенок. Я ведь никогда не была матерью, но мне кажется, что
у меня к вам такое чувство, будто вы мой сын. Я любуюсь вашей красотой - и
это целомудренная материнская нежность... Да и какие другие чувства могу я
питать к вам?
- Значит, у вас не может быть любви ко мне? - спросил он дрожащим
голосом; сердце его разрывалось.
Лелия ничего не ответила; она судорожно провела руками по его пышным
волосам, локонами спадавшим на лоб, склонилась над ним и смотрела на него
так, как будто хотела вложить в один взгляд силу нескольких душ, в один
миг - упоение сотни жизней. Потом, обнаружив, что сердце ее менее
пламенно, нежели ум, и надежда слабее, нежели мечта, она еще раз отчаялась
в жизни. Рука ее бессильно повисла; она печально посмотрела на луну; потом
поднесла руку к сердцу и глубоко вздохнула.
- Увы! - сказала она раздраженно и с грустью на него посмотрела. -
Счастливы те, которые могут любить.
26. ВИОЛА
У подножия садовых террас маленькая речка струилась в густой тени тисов
и кедров, исчезая под их низко нависшими ветвями; под одним из этих
таинственных сводов виднелось мраморное надгробие, и его отражение;
белизною своей оно резко выделялось среди темных отсветов окружавшей его
листвы. Легкий ветерок едва колыхал чистые контуры отражавшегося в воде
мрамора; разросшийся вьюн обвивал его с обеих сторон: гирлянды голубых
колокольчиков свисали вокруг заброшенных скульптур, совсем уже потемневших
от дождя. Груди и руки коленопреклоненных фигур поросли мхом; печальные
кипарисы сонливо опускали свои ветви на эти неподвижные головы, укрывая от
глаз обреченную на забвение могилу.
- Вот, - сказала Лелия, раздвигая высокую траву, скрывавшую надпись, -
вот могила женщины, умершей от любви и страдания!..
- В этом памятнике столько поэзии и благоговения, - сказал Стенио. -
Посмотрите, как им гордится природа! Как ласково обвивают его гирлянды
цветов, как обнимают его деревья, как нежно воды реки лобзают его
подножие! Бедная женщина, умершая от любви! Бедный ангел, осужденный жить
на земле и скитаться среди людей; наконец-то ты мирно спишь в своем гробу
и больше не страдаешь, Виола! Ты спишь, как этот ручеек, ты простерла на
своем мраморном ложе твои усталые руки, похожие на ветви склоненного над
тобой кипариса. Лелия, возьми с могилы этот цветок, укрой его на груди,
нюхай его почаще, только нюхай скорее, пока, оторванный от стебля, он не
утратил свой чистый аромат, - может быть, это и есть душа Виолы, душа
женщины, любившей до самой смерти. Виола! Если частица вас живет в этих
цветах, если дыхание любви и жизни перешло в эту таинственную чашечку из
вашей груди, неужели вы не можете проникнуть и в сердце Лелии? Неужели вы
не можете согреть воздух, которым она дышит сейчас, и сделать, чтобы она
перестала быть бледной, холодной и мертвой, как эти статуи, которые
печально смотрят на свои отражения?
- Дитя! - сказала Лелия, бросая цветок в лениво текущий ручей и следя
за ним рассеянным взглядом. - Неужели ты думаешь, что и меня не точит
страдание, столь же глубокое и немилосердное, как то, что убило эту
женщину? О, что ты знаешь? Может быть, это была жизнь очень богатая, очень
вольная, очень плодотворная. Жить в любви и от любви умереть! Какая
прекрасная участь для женщины! Под каким огненным небом ты родилась,
Виола? Откуда в сердце твоем нашлось столько силы, что оно разорвалось на
части, вместо того чтобы сжиматься под тяжестью жизни? Какое божество
вложило в тебя эту неодолимую мощь, лишить которой может только смерть? О
высокое, высочайшее из созданий! Ты не склонила голову под ярмом, ты не
захотела примириться с судьбой, и, однако, ты не спешила умереть, как те
слабые существа, которые убивают себя, чтобы не дать себе исцелиться. Ты
была так уверена, что не найдешь утешения, что погибала медленно, не делая
ни шагу вперед, к могиле, и не отступая ни на шаг назад, к жизни; смерть
пришла и захватила тебя, слабую, разбитую, уже мертвую, но все еще стойкую
в своей любви, говорившую природе: "Прощай, я презираю тебя и не хочу
исцеления. Храни благодеяния твои, твою исполненную обмана поэзию, твои
успокоительные иллюзии и усыпляющее забвение и непоколебимый скептицизм;
побереги это все для других, а я хочу любить или умереть!". Виола! Ты
оттолкнула даже бога, ты открыто возненавидела эту несправедливую силу,
которая сделала участью твоей одиночество и страдание. Ты не пришла на
берега этих вод петь печальные гимны, как поет Стенио в те дни, когда я
его огорчаю; ты не простиралась ниц в храмах, как Магнус, когда им
овладевает бес отчаяния; ты не подавляла чувств своих размышлениями, как
Тренмор; ты не убивала, как он, страстей своих хладнокровием, чтобы жить
на их обломках гордой и одинокой. И ты, как Лелия, не...
Она не договорила до конца; облокотившись на мрамор и пристально глядя
на бегущие волны, она не слышала Стенио, молившего ее открыть ему душу.
- Да, - сказала Лелия после продолжительного молчания, - она умерла! И
если какая-нибудь человеческая душа заслужила, чтобы ее взяли на небеса,
то это она. Она сделала больше, чем ей было определено. Она испила чашу
горечи до дна, потом, отвергнув награду, которая ждала ее после этого
испытания, отказавшись забыть и презреть свое горе, она разбила чашу и
сохранила яд в сердце своем, как самое горькое сокровище. Она умерла!
Умереть от горя! А мы все, мы живы! Даже вы, юноша, вы, который полон еще
сил, чтобы вынести страдание, вы живете или начинаете говоритьо
самоубийстве, а ведь это было бы малодушием, большим, чем выносить эту
поруганную жизнь, которую нам оставляет презревший нас господь!
Видя, что она стала еще печальнее, Стенио начал петь, чтобы развлечь
ее. В то время как он пел, слезы струились из его глаз; но он совладал со
своим страданием и искал в своей надломленной душе вдохновения, чтобы
утешить Лелию.
27
- Ты часто говорила мне, Лелия, что я молод и чист, как ангел, иногда
ты говоришь мне, что любишь меня. Сегодня утром еще ты улыбалась мне и
сказала: "Счастье мое - это ты, ты один". Но к вечеру ты все позабыла и
безжалостно опрокидываешь то, на чем зиждется мое счастье.
Ну что же, сломай меня, как этот цветок, который ты только что нюхала и
который ты теперь бросила на прибрежном песке: если тебе будет интересно
посмотреть, как меня унесет прихоть волны и будет подкидывать и мять на
пути, если ты испытаешь при этом удовлетворение, ироническое и жестокое,
разорви меня, кинь под ноги; не забудь только, что в тот день и час, когда
ты захочешь поднять меня и понюхать еще раз, ты увидишь меня расцветшим,
готовым ожить от твоих ласк.
Ну что же, моя бедная, ты будешь любить меня так, как сможешь. Я хорошо
знал, что ты уже не можешь любить так, как люблю я; к тому же это ведь
справедливо, что из нас двоих на твою долю выпадает повелевать. Я не
заслужил той любви, какую заслужила ты, я не страдал, не боролся, как ты.
Я ведь еще дитя, у меня нет ни славы, ни ран, жизнь моя только начинается,
и мне еще предстоит бороться. Ты, разбитая громом, ты, сто раз поверженная
и всякий раз подымавшаяся снова, ты, которая оскорбляешь его и любишь, ты,
увядшая, как старик, и в то же время юная, как ребенок, Лелия, бедная душа
моя, люби меня так, как сможешь; я всегда буду стоять перед тобой на
коленях, чтобы благодарить тебя, и я отдам тебе все мое сердце, всю жизнь
мою взамен того немногого, что ты еще можешь мне дать.
Позволь мне только любить тебя; прими без презрения страдания, которые
я, как очистительную жертву, несу к твоим ногам; позволь мне истратить мою
жизнь и сжечь мое сердце на алтаре, который я тебе воздвиг. Не жалей меня,
я еще счастливей, чем ты, ведь это за тебя я страдаю! О, если бы я только
мог умереть от любви к тебе, так, как от любви умерла Виола! Сколько
наслаждения в муках, которые ты вложила мне в грудь, сколько счастья в
том, чтобы быть всего лишь твоей игрушкой и твоей жертвой, в том, чтобы
искупить, будучи юным, чистым и смиренным, застарелую несправедливость,
ропот, безверие, которые нависли над твоей головой!
Ах, если бы можно было отмыть пятна чужой души большим страданием и
кровью из своих жил, если бы можно было искупить ее грехи как новоявленный
Христос, и отказаться от своей доли вечного блаженства, чтобы она не
канула в небытие!
Так вот, я вас люблю, Лелия. Вы этого не знаете, ибо не хотите знать. Я
не прошу вас уважать меня и еще меньше - меня жалеть; только придите ко
мне, когда вы будете страдать, и причините мне какую хотите боль, лишь бы
рассеять ту, что вас гложет...
- Пойми, сейчас я нестерпимо страдаю, - сказала Лелия, - в груди моей
клокочет гнев. Может быть, ты будешь богохульствовать, за меня? Мне это,
может быть, принесло бы облегчение. Может быть, ты закидаешь камнями небо,
будешь поносить провидение, проклинать вечность, призывать силы мрака,
поклоняться злу, ратовать за разрушение всего сотворенного богом, за
презрение к его алтарям.
Слушайте, может быть, вы способны убить Авеля, чтобы отомстить богу -
моему тирану? Может быть, вы станете выть как испуганная собака, которая
видит на стене причудливые блики луны? Может быть, вы станете кусать землю
и есть песок, как Навуходоносор? Может быть, вы, как Иов, изольете мой
гнев и ваш в яростных проклятиях? Может быть, вы, чистый и благочестивый
юноша, погрузитесь по уши в скептицизм и скатитесь в пропасть, в которой я
гибну? Я страдаю, и у меня нет больше сил кричать. Так богохульствуйте за
меня! Как, вы плачете!.. Вы еще можете плакать? Счастливы те, кто плачет.
Глаза мои суше, чем песок пустыни, на который никогда не упадет ни капли
росы, а сердце мое еще того суше. Вы плачете? Ну что же, послушайте же,
чтобы развлечься, песню одного иностранного поэта, которую я перевела.
28. ГИМН БОГУ
"Что же я сотворила такое, чтобы меня поразило это проклятие? Почему ты
оставил меня? Ты не отказываешь в солнце ленивым травам, ты не отказываешь
в росе незаметным колосьям в поле; ты даришь тычинкам цветка могучую силу
любви и чувство счастья - бесчувственному кораллу. А у меня, которую тоже
сотворила твоя десница, у меня, которую ты как будто создал натурой высоко
одаренной, у меня ты отнял все, ты поступил со мною хуже, чем со своими
падшими ангелами; у них ведь есть еще сила ненавидеть и проклинать, а у
меня нет и ее! Ты поступил со мною хуже, чем с илом на дне ручейка и
песками дороги, ибо их топчут ногами, а они ничего не чувствуют. А я
чувствую, что существую, и не могу укусить попирающую меня ногу и
избавиться от проклятия, которое давит меня, как гора.
Почему ты так обошлась со мной, неведомая сила, чья железная длань
простерта теперь надо мной? Почему ты заставила меня родиться человеческим
существом, если так скоро решила превратить меня в камень и, ни на что не
нужную, вытолкнуть вон из жизни? Чего ты хочешь? Возвысить меня надо всеми
или унизить меня, о бог мой! Если таков удел избранных, то сделай, чтобы
он был мне легок и чтобы я перенесла его без страданий; если же эта стезя
наказания, то почему ты повел меня по ней? О горе мне! Неужели я была
виновна еще до рождения?
Что такое душа, которою ты меня наделил? Это ли называют душой поэта?
Всегда колеблющаяся, как свет, всегда блуждающая, как ветер, всегда
жадная, всегда тревожная, всегда трепещущая, всегда ища устойчивости во
внешнем мире, растрачивающая себя всю, едва успевая набраться сил. О
жизнь! О мука моя! Всего домогаться и ничего не охватить, все понять и
ничем не владеть! Дойти до скептицизма сердца так, как Фауст дошел до
скептицизма ума! Участь еще более ужасная, чем участь Фауста; ибо он
хранит в груди своей сокровища юных и пылких страстей, созревших в тишине
под книжною пылью и дремавших в то время, когда бодрствовал ум; ведь когда
Фауст, уставший искать совершенство и не находить его, останавливается,
готовый проклясть создателя и от него отречься, бог, чтобы его наказать,
посылает ему ангела мрачных и роковых страстей. Этот ангел от него не
отходит, он согревает его, молодит, сжигает, сбивает с пути, пожирает, и
старик Фауст вступает в жизнь юным и бодрым, проклятым, но всемогущим! Он
уже больше не любит бога, но он полюбил Маргариту. Господи, прокляни меня
так же, как ты проклял Фауста!
Господи, ты ведь не можешь удовлетворить меня. Ты это хорошо знаешь. Ты
не хочешь быть для меня всем! Ты не раскрываешься мне со всей полнотой,
чтобы я могла овладеть тобою и привязаться к тебе безраздельно. Ты
притягиваешь меня к себе, ты ласкаешь меня благоуханным дыханием твоих
небесных ветров, ты улыбаешься мне, проглядываямеждузолотистыми
облаками, ты являешься мне в моих снах, ты привязываешь меня, ты
непрестанно побуждаешь меня взлететь к тебе, но ты позабыл дать мне
крылья. Зачем же ты тогда дал мне душу, которая стремится к тебе? Ты все
время от меня ускользаешь, ты окутываешь это прекрасное небо и всю
прекрасную природу тяжелыми тучами. Ты направляешь на цветы знойное
дыхание юга, которое их иссушает, а меня ты овеваешь холодным ветром,
который леденит и пронизывает до мозга костей. Ты посылаешь нам пасмурные
дни и беззвездные ночи, потрясаешь нашу жалкую вселенную бурями, которые
раздражают нас, опьяняют, помимо воли делая нас дерзкими атеистами! И если
в эти мрачные часы нас одолевает сомнение, ты будишь в нас угрызения
совести, и во всех голосах земли и неба начинает звучать упрек!
Зачем, зачем ты создал нас такими! Какая тебе польза от наших
страданий? Какую славу наше уничижение и наша гибель может прибавить к
твоей славе? Неужели муки эти нужны человеку, для того чтобы он устремился
к небу? Неужели надежда - это хилый и бледный цветок, растущий только на
скалах, где его овевают грозы? Драгоценный цветок, нежный аромат, приди же
и поселись в этом высохшем и опустошенном сердце! Ах, ты давно уже
напрасно стараешься омолодить его; корни твои больше не могут укрепиться
на его непроницаемых стенах, его ледяная атмосфера иссушает тебя, его бури
вырывают тебя и, сломанного, увядшего, бросают наземь!.. О надежда!
Неужели ты больше не можешь расцвести для меня?.."
- Эти песни печальны, эта поэзия жестока, - сказал Стенио, выхватывая у
нее из рук арфу, - вам по душе это мрачное раздумье, и вы без жалости меня
терзаете... Нет, это вовсе не перевод иностранного поэта; текст этой поэмы
идет из глубины вашей души, Лелия, я это знаю! О жестокая и обреченная!
Послушайте эту птицу, она поет лучше нас, она воспевает солнце, весну и
любовь. Это маленькое существо устроено лучше, чем" вы. Вы ведь можете
воспевать только страдание и сомнение.
29. В ПУСТЫНЕ
- Я привел вас в эту пустынную долину, которую никогда не топтали
стада, ни разу не осквернила нога охотника. Я провел вас туда, Лелия через
пропасти. Вы без страха одолели все опасности этого пути; спокойным
взглядом измеряли вы расселины, бороздящие глубокие ледники, вы переходили
их по доске, которую перебрасывали наши проводники; доска эта качалась над
бездонными пропастями. Вы перебирались через водопады легко и свободно;
так белый аист шагает с камня на камень и засыпает, согнув шею,
поддерживая тело в равновесии, стоя на тонкой ноге среди бурного потока,
который извивается над пропастью, извергающей пену. Вы ни разу даже не
вздрогнули, Лелия, а я, как я дрожал! Сколько раз кровь моя леденела,
сколько раз замирало сердце, когда я видел, как вы проходили так над
бездной, беспечная, рассеянная, глядя на небо и не удостаивая даже
взглядом уступов, которых касалась ваша маленькая нога! Вы очень храбрая и
очень сильная, Лелия! Когда вы говорите, что душа ваша измождена, - это
ложь: нет человека более смелого и уверенного в себе, чем вы.
- Что такое смелость? - ответила Лелия. - И у кого ее нет? Кто в наше
время любит жизнь? Это беспечность зовется храбростью, когда она способна
что-то создать, но когда риску подвергают ни на что не нужную жизнь, то не
просто ли это леность?
Леность, Стенио! Это недуг, одолевающий наши сердца, это великий бич
современности. В наши дни существуют только отрицательные добродетели, мы
храбры, потому что мы уже разучились испытывать страх. Увы, все исчерпало
себя, даже слабости, даже человеческие пороки. У нас уже нет той силы,
которая заставляет любить жизнь упорной и вместе с тем трусливой любовью.
Когда на земле было еще много энергии, люди воевали хитро, благоразумно,
расчетливо. Жизнь была непрестанным сражением, борьбой, в которой самые
храбрые неизменно отступали перед опасностью, ибо самым храбрым оказывался
тот, кто мог дальше всех жить среди опасностей и людской злобы. С тех пор
как цивилизация сделала жизнь легкой и спокойной для всех, все стали
находить ее однообразной и скучной; ее ставят на карту из-за одного слова,
из-за одного взгляда - так мало она значит! Это безразличие к жизни и
породило у нас дуэли. Вот зрелище, в котором нашла себе выражение вся
апатия нашей эпохи: двое людей спокойно и вежливо бросают жребий, кому из
них убивать другого - без ненависти, без гнева, без пользы. Увы, Стенио,
мы больше ничего не стоим, мы ни добры, ни злы, мы даже не подлецы - мы
просто инертны.
,
.
1
.
2
,
;
,
3
,
4
,
.
5
,
,
6
,
7
.
8
,
,
9
,
,
.
,
10
,
,
,
,
11
-
;
,
,
12
-
.
,
13
,
,
,
,
14
,
,
,
15
;
,
16
.
17
,
18
,
,
.
19
,
20
.
21
,
,
22
,
.
23
,
,
,
24
.
,
:
25
,
.
26
-
.
,
27
,
28
,
-
.
29
,
!
30
!
,
31
,
32
,
,
,
33
,
34
!
:
,
,
35
,
.
36
;
37
;
,
;
38
,
-
,
39
,
,
40
,
,
.
41
-
,
42
.
43
,
,
44
;
,
45
,
.
46
,
,
,
47
,
,
,
,
48
,
,
49
.
-
-
50
,
-
51
-
,
52
,
,
,
53
,
,
.
54
"
,
-
,
,
55
,
,
-
,
56
"
.
57
,
,
58
,
59
,
,
60
,
.
61
62
,
,
63
,
,
64
,
.
65
,
.
,
66
,
,
,
67
.
68
.
,
-
.
69
,
.
.
70
,
.
71
-
,
,
-
,
-
,
,
72
!
!
73
-
!
-
.
-
74
.
?
75
-
,
!
76
,
,
,
?
,
77
?
,
78
?
,
79
,
,
,
80
?
!
81
,
.
82
,
.
,
,
83
!
,
84
,
!
,
,
85
!
!
86
-
!
-
,
.
-
87
?
,
88
?
?
?
,
89
?
?
90
-
,
.
.
91
.
92
,
.
93
.
,
.
94
,
95
.
96
,
,
97
,
,
98
,
:
"
!
"
.
99
-
100
:
"
!
"
.
,
101
,
:
"
"
,
102
,
-
,
103
,
,
.
104
-
,
-
,
-
.
105
?
,
,
106
?
107
-
,
-
,
-
,
108
,
,
109
,
.
,
110
,
,
,
111
,
.
.
.
.
112
-
,
!
-
.
-
113
,
.
114
,
,
.
115
,
,
116
.
117
-
,
-
,
118
-
.
-
119
;
.
.
120
,
,
121
,
,
122
-
.
,
123
,
,
124
.
.
125
.
126
,
,
,
,
127
,
.
128
,
?
-
129
?
,
,
;
130
,
,
,
,
131
,
:
,
,
132
.
,
133
,
-
,
134
,
135
.
,
136
.
137
-
,
,
138
.
139
,
.
,
140
,
.
,
141
,
,
142
.
,
143
,
,
.
144
:
-
,
145
,
.
,
146
;
,
-
147
,
,
148
,
.
,
149
,
,
,
150
,
,
;
151
,
,
152
.
,
;
,
153
,
-
,
,
154
.
,
;
155
,
156
.
,
157
:
158
-
!
159
,
,
,
160
,
,
,
,
161
,
162
,
.
163
,
.
,
?
164
-
,
-
,
-
165
,
.
166
-
,
,
-
.
167
-
,
;
,
168
,
.
169
,
?
?
?
170
-
,
,
-
,
171
.
-
172
.
,
-
173
!
174
-
,
-
,
-
,
,
,
175
,
!
!
,
176
,
!
,
,
177
!
,
,
178
,
,
179
!
.
.
180
-
!
-
.
-
181
,
!
.
.
182
-
,
,
-
.
-
:
183
,
,
184
.
,
,
.
185
,
,
,
,
.
186
!
.
187
188
.
,
189
.
190
,
,
,
191
.
,
192
,
-
,
193
,
,
194
.
.
195
,
,
196
,
197
.
198
-
,
,
-
,
-
:
199
,
,
,
200
,
,
.
201
,
.
,
,
202
,
,
,
203
,
,
;
,
204
:
-
;
-
205
;
-
;
?
.
.
,
206
,
,
207
,
,
,
.
208
.
:
209
;
,
,
210
.
!
211
-
,
,
,
212
,
.
213
,
,
;
214
215
.
-
!
216
,
217
;
;
218
,
,
219
.
!
,
220
!
,
,
,
221
,
,
222
.
-
,
,
-
223
,
,
224
,
;
225
,
,
,
226
,
.
!
!
,
227
,
!
228
!
,
229
!
,
230
,
!
,
!
231
,
,
232
,
,
!
233
!
,
!
-
?
234
,
?
,
235
?
,
.
236
.
,
.
,
237
,
;
,
238
,
;
,
239
,
!
,
,
240
!
,
,
241
,
!
242
-
?
-
,
243
.
244
-
!
-
,
,
245
.
-
!
,
,
246
;
,
,
;
247
!
248
-
?
-
.
249
-
,
,
-
.
-
,
250
,
,
251
-
,
;
252
,
,
253
,
.
.
.
254
-
,
,
,
:
255
;
,
256
,
,
257
.
258
,
,
!
259
-
!
-
,
.
-
260
,
,
261
,
,
.
262
-
,
,
?
-
263
.
,
264
,
265
.
266
-
!
-
.
-
,
267
.
268
,
269
.
270
-
,
,
-
,
,
271
-
,
.
,
272
,
.
,
273
-
-
.
.
.
.
.
.
,
274
!
.
.
275
;
,
.
276
,
,
277
.
;
278
,
,
279
.
280
"
,
!
-
.
-
?
?
281
?
282
?
283
?
284
,
-
-
?
!
285
!
,
,
286
,
287
"
.
,
288
,
289
,
,
290
,
,
,
291
.
292
!
,
,
293
,
.
294
,
,
295
.
,
?
296
,
,
297
?
,
298
;
,
299
,
;
300
,
,
301
,
:
"
"
.
302
,
303
,
304
.
305
,
,
,
,
306
,
,
,
307
!
,
308
!
309
,
,
!
!
310
,
!
!
311
!
312
-
!
-
.
-
313
.
,
314
,
.
315
-
,
-
,
-
.
316
,
,
!
317
,
,
318
-
;
319
.
,
320
?
?
321
?
,
,
,
322
.
,
323
,
,
,
324
?
325
,
.
:
326
,
;
,
327
.
.
,
328
;
,
329
,
330
,
.
331
,
,
332
!
333
,
,
.
,
334
!
,
,
,
335
;
,
,
336
,
,
,
,
337
.
,
,
,
338
.
,
,
339
-
,
340
.
,
,
341
,
,
.
342
?
343
?
344
,
!
,
,
,
345
,
,
-
,
,
,
346
!
,
347
,
.
348
,
,
,
,
349
,
.
,
350
,
?
,
,
351
,
,
352
!
,
,
,
353
.
,
354
,
,
355
,
,
,
356
,
.
,
357
,
358
,
,
,
359
!
,
,
,
!
360
!
.
.
361
.
,
362
!
.
.
363
!
.
.
364
.
-
,
,
365
,
.
366
,
.
367
,
.
368
,
,
.
369
,
?
370
.
,
371
.
372
373
374
375
.
376
377
378
379
,
,
,
380
;
.
381
-
?
-
382
.
-
;
383
,
384
-
?
:
,
385
,
,
-
386
.
.
,
387
;
,
388
.
;
389
.
,
?
,
390
,
?
391
,
392
?
.
.
393
,
.
394
,
,
395
.
396
-
,
-
,
-
397
-
.
,
398
,
,
.
,
399
,
.
400
,
,
,
401
.
,
,
,
402
,
.
,
403
;
-
404
.
405
-
,
-
,
-
,
406
,
.
,
,
407
,
.
,
408
,
,
,
409
.
,
410
.
,
411
.
.
.
-
,
-
.
-
,
412
?
?
413
.
414
-
,
-
415
,
-
,
416
,
.
417
-
,
,
,
418
,
,
419
.
.
.
420
-
!
-
.
-
!
421
?
,
422
:
"
"
!
?
,
423
,
?
424
-
,
-
,
-
425
,
.
.
.
,
,
426
-
,
,
,
427
.
,
,
428
.
.
429
,
,
,
;
430
,
.
431
,
,
432
?
433
-
,
!
-
.
-
?
434
-
!
-
.
-
435
,
.
,
436
.
.
437
-
?
?
438
-
,
.
439
,
,
440
.
.
.
441
-
,
,
,
?
-
.
442
-
,
-
.
-
,
.
443
,
.
444
,
.
,
445
.
,
446
:
"
,
.
.
.
"
.
447
-
,
-
.
-
448
!
,
,
.
449
,
,
?
450
-
-
?
-
.
451
-
,
,
-
452
.
-
,
,
453
,
.
454
,
455
,
?
456
-
,
457
,
,
-
.
-
458
,
,
,
459
,
,
,
.
.
.
460
-
,
-
,
-
,
,
-
461
.
,
.
462
,
,
463
.
464
-
,
,
-
,
465
-
.
-
,
466
,
,
,
467
468
,
.
469
-
,
-
,
-
,
470
,
,
,
471
,
,
472
?
473
-
,
474
.
,
475
,
,
,
476
.
.
.
477
-
!
-
.
-
?
478
-
,
-
,
-
479
,
.
,
480
.
,
481
.
,
-
482
,
-
;
483
,
.
-
.
484
,
.
,
485
.
486
-
,
,
-
487
.
-
;
,
488
.
?
489
-
,
.
490
-
.
,
491
;
,
492
,
493
.
.
.
!
494
-
,
-
.
-
,
495
.
496
.
497
,
,
498
.
.
.
499
-
?
-
500
.
-
,
,
501
,
.
,
502
,
,
.
503
.
;
504
,
,
.
.
.
505
-
!
,
,
,
506
,
.
507
-
,
,
508
.
.
.
509
-
,
-
.
-
510
!
,
511
,
512
,
.
,
513
,
,
,
-
-
514
.
515
.
516
;
,
,
.
517
.
518
-
,
-
,
-
519
,
,
,
520
.
-
521
,
-
-
,
522
.
,
,
523
.
,
,
524
.
525
.
,
,
526
,
,
527
.
,
,
528
,
,
-
-
529
,
.
.
530
,
-
531
.
.
.
,
,
-
,
,
532
.
-
,
533
.
,
534
.
535
.
,
.
536
-
,
?
537
-
,
,
-
,
-
,
538
,
539
.
,
540
.
.
.
,
,
541
,
542
,
,
,
543
.
544
-
,
-
,
.
-
.
545
,
!
-
,
546
.
.
.
547
-
,
!
-
,
.
548
:
549
-
!
.
.
550
,
551
:
552
-
!
553
,
,
554
,
,
,
.
555
.
,
-
,
556
.
,
557
:
558
-
,
,
,
,
559
!
560
,
,
,
,
561
,
,
562
!
,
,
563
,
,
564
,
,
,
565
,
!
,
,
,
566
,
567
,
!
568
,
,
569
.
,
.
570
;
,
,
,
571
-
.
572
,
;
,
;
,
573
;
,
;
,
574
,
,
!
575
,
,
.
576
,
577
.
578
;
,
579
,
580
.
581
,
,
,
,
582
,
;
,
,
583
,
,
584
.
,
,
,
;
585
,
,
.
586
,
,
,
.
587
-
,
,
;
,
588
,
-
,
.
589
.
590
.
,
591
.
592
593
594
595
596
597
598
599
-
.
600
,
.
601
,
.
,
602
.
603
.
,
,
604
,
,
605
,
,
.
,
606
;
,
607
,
.
608
,
,
,
,
609
,
,
,
610
,
.
611
,
-
-
612
,
,
,
613
,
.
614
.
:
615
,
,
,
,
616
,
,
617
.
618
.
,
619
,
620
,
.
621
,
.
622
.
,
623
,
,
,
624
.
,
625
,
,
626
,
,
627
.
628
:
,
629
.
630
,
;
,
631
,
632
-
,
,
633
.
;
.
634
-
,
-
,
,
-
!
,
635
?
636
,
637
,
.
638
.
-
,
,
639
,
!
640
-
641
.
,
642
;
,
,
643
,
,
644
.
,
645
,
,
.
646
-
,
,
-
,
,
-
647
,
!
648
-
?
-
649
,
,
650
,
.
651
-
,
,
-
,
-
652
,
,
.
,
653
,
,
,
.
654
-
,
?
-
.
655
-
,
.
,
656
.
,
.
657
-
,
-
,
-
,
658
,
.
659
-
-
?
-
660
,
.
661
.
662
,
,
,
663
,
.
,
,
,
664
,
.
,
,
665
.
?
.
666
,
,
.
,
,
667
,
.
668
,
.
,
669
,
;
670
,
,
,
671
,
,
,
,
.
672
,
,
673
.
.
.
,
674
,
:
675
-
,
.
676
.
-
,
677
:
,
,
678
.
679
.
,
680
.
681
,
,
682
.
683
;
684
,
.
685
,
686
,
,
:
687
-
,
,
688
.
689
-
!
-
,
,
.
690
.
691
-
,
-
.
-
.
692
,
,
,
693
.
:
"
-
694
?
"
-
,
.
695
!
,
.
,
696
,
,
,
697
.
,
698
,
,
;
699
,
,
,
700
,
.
,
.
701
-
!
-
,
.
702
-
,
,
,
703
!
-
,
704
.
-
,
,
,
705
;
,
706
;
.
,
707
!
,
!
,
708
.
?
709
,
,
?
,
710
,
.
711
.
712
,
,
,
713
.
,
,
714
.
,
,
715
.
716
,
,
.
717
-
!
-
.
718
-
?
,
?
719
-
-
,
?
720
-
,
,
,
!
-
,
721
.
722
-
,
,
.
723
-
!
!
!
!
724
-
,
,
-
,
.
725
-
!
-
,
.
-
?
726
,
:
,
,
727
.
,
,
728
,
.
-
729
.
.
.
730
?
731
-
,
?
-
732
;
.
733
;
734
,
,
735
,
,
736
-
.
,
,
737
,
,
,
,
738
.
;
;
739
.
740
-
!
-
.
-
741
,
.
742
743
744
745
.
746
747
748
749
750
,
;
751
,
;
752
753
.
754
;
:
755
,
756
.
;
757
,
758
.
759
-
,
-
,
,
,
-
760
,
!
.
.
761
-
,
-
.
-
762
,
!
763
,
,
764
!
,
!
,
765
;
-
766
,
!
,
,
767
,
768
.
,
,
,
769
,
,
,
,
770
,
-
,
,
771
,
.
!
772
,
773
,
?
774
,
,
,
775
,
,
,
776
?
777
-
!
-
,
778
.
-
,
779
,
,
,
780
?
,
?
,
,
781
,
.
!
782
!
,
783
?
,
784
,
?
785
,
?
786
,
!
,
787
,
,
,
,
788
,
,
.
789
,
,
,
790
,
,
,
;
791
,
,
,
,
792
,
:
"
,
793
.
,
,
794
;
795
,
!
"
.
!
796
,
,
797
.
798
,
,
799
;
,
,
800
;
,
801
;
,
,
,
802
.
,
,
.
.
.
803
;
804
,
,
.
805
-
,
-
,
-
!
806
-
,
,
807
.
,
.
808
,
,
,
809
,
,
810
,
.
!
811
!
,
!
,
,
,
812
,
,
813
,
,
,
814
,
!
815
,
,
,
816
.
,
;
817
,
818
.
819
820
821
822
823
824
825
826
-
,
,
,
,
827
,
.
828
:
"
-
,
"
.
829
,
.
830
,
,
,
831
:
832
,
833
,
,
,
834
,
;
,
,
835
,
,
836
.
837
,
,
,
.
838
,
,
;
839
,
.
840
,
,
,
,
.
841
,
,
,
,
842
.
,
,
,
843
,
,
,
,
844
,
,
,
,
,
845
,
,
;
846
,
,
,
847
,
.
848
;
,
849
,
,
;
850
,
.
,
851
,
,
!
,
852
,
,
!
853
,
,
854
,
,
,
855
,
,
,
,
856
,
,
!
857
,
858
,
859
,
,
860
!
861
,
,
.
,
.
862
-
;
863
,
,
,
864
,
.
.
.
865
-
,
,
-
,
-
866
.
,
,
?
,
867
,
.
,
,
868
,
,
,
869
,
,
870
.
871
,
,
,
-
872
?
,
,
873
?
,
874
,
?
,
,
,
875
?
,
,
876
,
,
877
?
,
.
878
!
,
!
.
.
?
,
.
879
,
,
880
,
.
?
,
,
881
,
,
.
882
883
884
885
.
886
887
888
889
"
,
?
890
?
,
891
;
892
-
.
,
893
,
,
894
,
,
,
895
;
,
896
!
,
897
,
,
.
898
,
,
899
,
,
.
900
,
,
901
?
902
,
,
903
,
?
?
904
,
!
,
,
905
;
906
,
?
!
907
?
908
,
?
?
909
,
,
,
,
910
,
,
,
911
,
,
.
912
!
!
,
913
!
,
914
!
,
;
915
,
916
,
;
917
,
,
,
918
,
,
,
919
.
920
,
,
,
,
,
,
921
,
,
!
922
,
.
,
923
,
!
924
,
.
.
925
!
,
926
.
927
,
928
,
,
929
,
,
,
930
,
931
.
,
?
932
,
933
.
934
,
,
,
935
.
936
,
,
937
,
,
!
938
,
939
,
!
940
,
!
941
?
942
?
,
943
?
-
,
944
,
?
,
,
945
!
,
946
;
947
,
,
948
,
,
,
!
.
.
!
949
?
.
.
"
950
-
,
,
-
,
951
,
-
,
952
.
.
.
,
;
953
,
,
!
!
954
,
,
,
955
.
,
"
.
956
.
957
958
959
960
.
961
962
963
964
-
,
965
,
.
,
966
.
;
967
,
,
968
,
;
969
.
;
970
,
,
971
,
,
972
,
.
973
,
,
,
!
,
974
,
,
975
,
,
,
976
,
!
977
,
!
,
,
-
978
:
,
.
979
-
?
-
.
-
?
980
?
,
981
-
,
,
982
?
983
,
!
,
,
984
.
,
985
,
.
,
986
,
,
.
,
987
.
988
,
,
,
989
.
,
,
990
,
991
,
.
992
,
993
;
-
,
994
-
-
!
995
.
,
996
:
,
997
-
,
,
.
,
,
998
,
,
,
-
999
.
1000