перед глазами, под ногами - камни, неподвижные, как могильные плиты,
ужасающие рассказы и ужасающие страдания, я понял, что могу жить, ибо могу
страдать и бороться.
- Потому что твоей великой душе, - сказала Лелия, - необходимы сильные
потрясения и жгучие возбудители. Но скажи нам, Тренмор, как тебе удалось
обрести покой, - ты ведь только что сказал, что покой пришел к тебе на
самом дне пропасти; к тому же все ощущения притупляются, оттого что им
приходится повторяться.
- Покой! - сказал Тренмор, подняв к небу проникновенный взгляд. - Покой
- это величайшее благодеяние создателя, это - будущее, к которому
неустанно стремится бессмертная душа, это блаженство; покой - это сам
господь бог. Так знай же, покой я нашел в аду. Не будь этого ада, я
никогда бы не понял тайны человеческого предназначения, никогда бы не
ощутил ее на себе - я ведь ни во что не верил, ни к чему не стремился:
усталый от жизни, исход которой я тщетно пытался найти, мучимый свободой,
которую мне некуда было девать - ведь у меня не было даже нескольких
минут, чтобы помечтать о ней, - так я подгонял бег времени, стараясь
сократить надоевшую мне жизнь! Мне необходимо было на какое-то время
избавиться от моей собственной воли и подчиниться воле чужой, грубой и
злобной: она-то и научила меня ценить свою. Эта неуемная энергия, которая
цеплялась за опасности и трудности жизни в обществе, насытилась наконец,
когда ей пришлось бороться с тяготами другой жизни - той, что должна была
искупить вину. Могу сказать, что в этой борьбе она победила; но вслед за
победой пришло удовлетворение, пришла спасительная усталость. Впервые я
наслаждался сном. И наслаждение это там,накаторге,былоеще
благотворнее, еще слаще оттого, что, когда я жил среди роскоши, оно
доставалось мне лишь изредка и обманывало меня. На каторге я понял, что
такое уважение к себе, ибо, нимало не униженный присутствием всех этих
отверженных людей и сравнивая их трусливую заносчивость и мрачную ярость с
тем просветленным спокойствием, которое было во мне, я вырос в собственных
глазах и стал даже верить, что между человеком храбрым и небом может
существовать некая отдаленная слабая связь. В дни моей лихорадочной,
дерзкой жизни мне никогда не удавалось прийти к этой надежде. Покой
породил во мне эту живительную мысль, и понемногу она пустила во мне
корни. В конце концов я достиг того, что направил душу мою к богу и мог
довериться ему и его молить. О! Какие потоки радости заструились в этой
несчастной, опустошенной душе! Какимсмиренным,какимкроткими
милосердным должен был стать господь, чтобы снизойти до меня в слабости
моей, чтобы я мог узреть его. Только тогда я понял таинственный смысл
слова божьего, воплощенного в человеке, дабы увещевать и утешать людей,
понял смысл всех этих христианских легенд, таких поэтичных и таких нежных,
эти связи между землею и небом, это животворное влияние духа, открывающего
наконец человеку несчастному путь надежды и утешения! О Лелия! О Стенио!
Вы ведь тоже верите в бога, не так ли?
Оба молчали. Лелия, по-видимому, была настроена еще более скептически,
чем обычно. Стенио не мог побороть отвращение, которое вызывал в нем
Тренмор: душа его не решалась открыться душе каторжника. Однако он сделал
над собой усилие - не для того, чтобы ответить, а чтобы еще о чем-то
спросить.
- Тренмор, - сказал он, - ты не говоришь о себе то, что мне так важно
знать. В словах твоих, как мне кажется, больше поэзии, чем правды. Ведь
прежде чем ты вкусил покой и пришел к вере, ты должен был великим
раскаянием очистить разум свой и искупить душу?
- Да, великим раскаянием! - ответил Тренмор. - Но раскаяние это было
глубокое и искреннее, освобожденное от страха перед людьми. В этой бездне
унижения я не поддался слабости считать, что унизили меня люди, и
посланное мне наказание принял не от них, а от одного господа.
В первые дни я обвинил во всем судьбу, единственное божество, в которое
верил. Потом я стал находить удовольствие в борьбе с этой необузданной
силой, которой я, однако, не мог отказать в высокой справедливости и в
осуществлении замысла провидения, ибо за этим грубым символом я видел
истинного бога, видел его, сам того не зная и как бы помимо воли, так, как
видел всегда. Что меня больше всего поражало в истории, так это великие
богатства Креза и Сарданапала и постигшие их великие удары судьбы. Мне
нравилась угрюмая мудрость этих людей, которые стоически выдерживали все
унижения, доставшиеся им от себе подобных, и в то же время бросали
неблагодарным богам такие жестокие упреки. Но разве само их кощунство не
таило в себе великой веры?
Мало-помалу вера эта прояснилась моему взору; но, должен признаться,
что, несмотря на мое презрение к роли человека в моей судьбе, я был
вынужден начатьснизу,чтобывозвыситьсядоидеибожественной
справедливости. И вот, вникая в мои преступления и в то наказание,
которому подвергли меня такие же люди, пораженный их варварством и их
несправедливостью, я снискал себе приют на лоне божественного милосердия.
- Неужели вы осмелитесь утверждать, - сказал Стенио, едва сдерживая
охватившее его возмущение, - что вы не заслужили наказания?
- Нет, конечно, я заслужил какое-то наказание, - невозмутимо ответил
Тренмор, - мой жизненный опыт подтвердил, что мне нужен был страшный урок.
Но какое это было унизительное и ужасное наказание! Неужели же общество
ставит себе целью мстить? Мне кажется, что сущность наказания в том, чтобы
искупить содеянное преступление и сделать преступника другим человеком?
- Ну, разумеется, - в волнении воскликнул Стенио, - преступление ваше
не заслуживало такой суровой кары. Вы ведь убили не преднамеренно, а вас
смешали с ворами и убийцами.
- Я действительно не заслужил столь сурового наказания, - сказал
Тренмор, - но тем не менее наказать меня следовало, и наказать строго.
Преступление мое отнюдь не в том, что я убил человека. Я совершил это
убийство оттого, что был пьян. И дело не только в том, что я пьянствовал в
эту роковую ночь - это была привычка к вину, к оргиям, вся моя
невоздержанная, развратная жизнь. И наказать меня следовало неза
распутство одного только дня, а за всю эту непотребную жизнь, которую
надлежало пресечь. Вот что я понял, когда сравнивал свое положение с
положением злодеев, к которым меня бросили, как в древности бросали
гладиатора к диким зверям. Я спрашивал себя, для чего меня приобщили к
страшному сонмищу нечестивцев: для того ли, чтобы я исправился, глядя на
весь этот ужас, или для того, чтобы наказать меня за мои проступки
смертельнойзаразой-невозвратимойпотерейвсякого проблеска
божественного начала и всех человеческих чувств. Признайтесь, что это
престранный способ наказания, до которого додумалось общество! Негодование
мое было так велико, что некоторое время, подпав под власть самых страшных
мыслей, я колебался, не принять ли мне ту судьбу, которую для меня
уготовили, не сделать ли себя врагом рода человеческого, не дать ли клятву
обратить всю ярость мою против него и объявить ему войну с того дня, как я
выйду на свободу; освободись я в пору этого дикого отчаяния, не было бы
разбойника страшнее меня, никакой убийца не купался бы в крови так
исступленно, как я!
Но как ни велика была моя ненависть, мне приходилось запастись
терпением, и я долго вынашивал планы мести, которые религиозное чувство
потом во мне погасило. Разве у меня не было причин ненавидеть это
общество: оно ведь завладело мною с колыбели и с той поры так слепо
расточало мне свои благодеяния, что даже в какой-то мере способствовало
тому, что во мне вспыхнули неугасимые страсти и потребности? Ему потом
нравилось удовлетворять их и беспрерывно возбуждать вновь. Зачем оно
создает богатых и бедных? И если оно разрешает иным наследовать богатства,
почему оно не указует им, как достойным образом его употребить? Где та
сила, которая должна направить нас в молодые годы? Где те обязанности,
которым нас должны учить, которые нам должны предписывать, когда мы
мужаем? Где те грани, которые оно ставит нашей распущенности? Какую помощь
оказывает оно мужчинам, которых мы развращаем своими подачками,и
женщинам, которых мы губим своими пороками? Откуда в этом обществе такое
множество лакеев и проституток? Почему оно терпит наши оргии и почему оно
раскрывает нам само двери непотребства?
И почему же мне пришлось испытать на себе суровый закон, который так
редко применяется к богачам? Да потому, что мне не пришло в голову заранее
купить себе отпущение всех грехов. Если бы я поместил свое золото, свою
репутацию и свою жизнь под охрану какого-нибудь принца, такого же
развратного, как я, если бы низкими политическими интригами сумел сделать
себя полезным коварным замыслам какого-нибудь правительства, у меня были
бы всемогущие друзья, чье бесстыдное покровительство спасло бы меня, как и
стольких других, от огласки позорного приговора и от ужаса безжалостной
кары Но хоть я и сумел найти множество способов разориться, мне было не по
душе разоряться в обществе сильных мира сего. Я презирал их еще больше,
чем себя я к ним не обратился в беде. Они мне отомстили, бросив меня на
произвол судьбы.
Это была первая воодушевившая меня мысль: она немного возвысила меня в
собственных глазах.
Затем, когда я окинул взором всех этих несчастных, меня охватил не
только ужас, но прежде всего огромная жалость. Ибо хоть между их
преступлениями и моим была целая пропасть, они, как и я, терпели наказание
непомерное и несправедливое. Они тоже были обречены на еще большее
моральное падение; им тоже предстояло потерять всякое желание и всякую
надежду восстановить свое доброе имя. А ведь и у них было право на
целительную кару, которая не только бы не сломила им душу, а напротив,
укрепила бы ее разумными наставлениями, благородными примерами, обещала бы
ей милосердие. Ибо отнюдь не насилие и не ярмо, еще более тяжкое, чем
содеянные ими преступления, могли заставить их смиренно склониться и
искупить свой грех. Чем ниже было их падение, тем решительнее надо было
стараться поднять их. Чем более бесчувственными и дикими создала их
природа, тем ответственнее был долг, возложенный на общество богом,
воспитать их и наставить на путь истины. Да, им, так же как и мне,
наказание было нужно. Оно должно было быть достаточнодлительным,
достаточно суровым, но таким, какое отец налагает на провинившегося
ребенка, - в нем не должно было быть той жестокости, с какою палач
впивается в свою жертву. О человечество! Разве Христос не говорил тебе о
милосердии небес? Разве он не учил тебя призывать высшего судию, называя
его отцом? Но ты ведь его не послушало, ты распяло праведника. Какого же
милосердия может ждать от тебя преступник?
Чем больше я наблюдал распущенность и нравственное уродство этих
несчастных, тем больше я обвинял общество, которое наказывает безвестные
преступления и покровительствует стольким другим, которые творятся у всех
на виду.
Оно умеет мстить только отдельным личностям.Ононеспособно
распространить свою месть на целые сословия и защититься от них. Богатые
правят с помощью низости и обмана. Бедным приходится расплачиваться
вдвойне - за свои собственные грехи и за чужие, за те, которые знать
выставляет им напоказ, возлагая нечистые жертвы на роскошные алтари.
Подумав об этих примерах, которые я привел сам (как-никак один из наименее
преступных среди счастливцев нашего времени), я перестал гордиться собой и
ставить себя выше моих товарищей по несчастью; смирившись перед господом,
я принял из его рук то унижение, в котором был вынужден жить среди них.
Эти глубоко прочувствованные мысли толкнули меня на путь стоицизма, и я
без единой жалобы перенес мое горе. Но стоицизм этот не был холодной
мудростью человека, умеющего обрести покой, день ото дня подавляя свои
страдания. Душа моя была надорвана жалостью, сердце мое обливалось кровью
при виде всех этих ран, всех язв, которые окружали меня, и если я и нашел
успокоение, то только тогда, когда уверовал ввысшуюдобротуи
справедливость всепрощения. Всеми фибрами своего существа я чувствовал,
что эти погибшие для общества люди не погибли для неба, ведь вера в вечные
муки - это выдумка, достойная людей бессердечных и не знающих, что такое
прощение. Могущество господа они измеряли по своей мерке. Они возомнили,
что он употребит свою власть на то, чтобы держать в преисподней мириады
погибших душ. Они забыли, что он властен дать этим душам новые жизни и
очистить их множеством испытаний, которых люди не в силах предвидеть.
- Все это хорошие слова, - сказал Стенио, обернувшись к Лелии,
внимательно следившей за впечатлением, которое речи Тренмора произвели на
молодого поэта. - Но только, - добавил он тихо, - можно ли одними хорошими
мыслями и хорошими словами смыть кровь и позор?
- Ну конечно, нет, - громко ответила Лелия. - Нужны еще хорошие
поступки, а у него они были. Перенося мучения, он стал жить жизнью
героической, самозабвенной и милосердной и будет жить так всегда. Он начал
с того, что стал утешать и обращать на путь истинный наименее очерствевших
из тех несчастных, которых суд людей сделал его братьями. И даже там, на
каторге, он добился успеха. Он, во всяком случае, мог говорить себе в
утешение, что вместе со слезами вливает каплю бальзама небесного в
наполненные вечной горечью чаши их жизней. Он нашел слова сочувствия и
облегчения для людей, которые всю жизнь были к ним глухи, которые их
никогда не слыхали и никогда больше не услышат, но которых они никогда не
забудут. После того как он уже десять лет на свободе, после того как и вид
его и все привычки до такой степени переменились, что никто его не может
узнать, после того как в силу странных и романтических обстоятельств он
стал владеть состоянием большим, чем то, которое он потерял, жизнь его,
суровая для него и щедрая для других, сделалась примером самого высокого
самоотвержения. Одно слово раскроет тебе, что это за человек, которого ты
по тщеславию своему все еще боишься; одно слово...
- Подождите! - воскликнул Тренмор. - Если моя новая жизнь может иметь
какое-то значение в его глазах, когда он ее узнает, не лишайте его
высокого мужества поверить в меня без доказательств и без гарантий. Это не
может совершиться за час. Я спокойно могу вынести его недоверие и
презрение еще несколько дней!
- Мое недоверие - может быть! - вскричал Стенио. - Признаюсь, что
добродетель, полученная таким исключительным путем, как ваша, удивляет
меня и пугает, ибо мне знакомы только обсаженные цветами дорожки, по
которым люди бегут к надежде. Только знайте, несчастный человек, презрения
моего вам бояться нечего...
- Ваше презрение не может меня напугать, юноша! - оборвал его Тренмор,
и в голосе его звучала торжественная гордость. - Я знаю, что презирать
меня должен всякий, кто узнает, что я изгнан из общества. Знаю также, что
любой человек, узнав мою тайну, вправе оскорбить меня и отказаться драться
со мной на дуэли. Поэтому я должен был уважать и чтить себя вне
зависимости от мнения людей. Это великое благо я заработал в поте лица - я
смыл с себя грязь и кровь не кровью кого-нибудь другого, а своей самой
чистой кровью. Поэтому ни один человек не властен меня унизить. Вы будете
уважать меня, Стенио, когда сможете, но и тогда не заботьтесь о том, чтобы
выказать мне это уважение. Оно не принесет мне добра, равно как и ваше
презрение не может причинить мне зла. Давно уже в поступках своих я не
руководствуюсь мнением людей. Тот, на кого они рассчитаны, - добавил
Тренмор, поглядев на небо, - выше, чем все вы.
В лице изгнанника, в его голосе, в манере себя держать сквозило столько
благородства и столько энергии, что Стенио был потрясен. Он робко оглядел
себя самого и мысленно попросил у господа прощения за то, что оскорбил
человека, снискавшего покровительство небес.
Тренмор погрузился в глубокую задумчивость;спутникиеготоже
замолчали. Красавица Лелия смотрела на борозду, которую лодка оставила на
воде, - по ней золотыми ниточками извивались отблески трепещущих звезд.
Стенио впился глазами в свою спутницу - во всей вселенной он видел только
ее одну. Когда время от времени вздымались порывы ветра, и лица его
касались черные волосы Лелии или хотя бы бахрома ее шарфа, он весь дрожал,
как воды озера, как прибрежный тростник. Потом ветер замирал, словно
последний вздох истерзанной страданием груди. Волосы Лелии и складки ее
шарфа снова падали ей на грудь, и Стенио тщетно искал ответного взгляда в
глазах ее, огонь которых так стремительно прорезал мрак, когда Лелия
снисходила до того, чтобы стать женщиной. Но о чем же думала Лелия, глядя
на борозду за кормой?.. Ветер развеял туман; Тренмор увидел вдруг впереди,
в нескольких шагах от себя, прибрежные деревья, а на горизонте -
красноватые огни города; он глубоко вздохнул.
- Как, уже? - сказал он. - Вы слишком быстро гребете, Стенио, вы очень
торопитесь вернуть нас к людям.
14
Несколько часов спустя они были на балу в доме богатого музыканта
Спуэлы. Тренмор и Стенио вошли под своды круглой залы, где каждый звук
отдавался трепетным эхом; взглядам их открылась целая анфилада других зал,
полных движения и гула. Танцующие пары скользили затейливыми кругами при
бледном свете свечей, цветы увядали в тяжелом воздухе, звуки оркестра
замирали под мраморным сводом, и в горячем тумане бала двигались взад и
вперед фигуры людей в праздничных нарядах, бледные и молчаливые. Но над
всем этим пышным празднеством, над этими яркими красками, смягченными
реющей в глубине дымкой и сгустившейся атмосферой, над диковинными
масками, над сверкающими бриллиантами, над легкой кадрилью и группами
молодых и веселых женщин, над движением и шумом - над всем возвышалась
одинокая фигура Лелии. Стоя на ступеньках амфитеатра, опершисьна
бронзовую полуколонну, она смотрела на бал. На ней тоже был маскарадный
костюм, но костюм этот был благороден и мрачен как и она сама, строг и
вместе с тем изыскан; лицо ее было бледно, серьезно, глубокие глаза
напоминали юных поэтов былых времен, когда вся жизнь была пронизана
поэзией и когда поэзия не спускалась в толпу. Откинутые назад черные
волосы Лелии оставляли открытым ее лоб, на котором десница всевышнего,
казалось, запечатлела ее таинственную, несчастную судьбу; взгляд юного
Стенио беспрерывно устремлялся к ней, с тревожнойнастороженностью
кормчего, который прислушиваетсякмалейшемудуновениюветраи
приглядывается к движению едва заметных облачков на совсем чистом небе.
Большие глаза Лелии, смотревшие из-под то и дело хмурившихся бровей,
казались еще чернее, еще бархатистее, чем надетая на ней мантилья. Матовая
бледность ее лица и шеи сливалась с широким белым воротником, а холодное
дыхание ее словно застывшей груди, казалось, даже не шевелило ни черной
атласной курточки, ни золотой цепочки, трижды обвивавшей ей шею.
- Взгляните на Лелию, - сказал Стенио восхищенно, - взгляните на этот
высокий греческий стан, облаченный в одежды благочестивой и страстной
Италии, на эту античную красоту, пропорции которой утратило нынешнее
ваяние, на эту глубокую задумчивость, присущую философическим векам; на
эти богатые формы и черты; на эту восхитительную стройность, воплощения
которой, ныне утраченные, могли быть созданы только под гомеровским
солнцем; взгляните, говорю вам, на эту физическую красоту: она одна могла
бы быть всемогуща, а господу было угодно вдохнуть в нее весь великий разум
нашей эпохи!..
Можно ли представить себе что-либо более совершенное, чем Лелия в этом
одеянии, в этой позе, погруженная в такое глубокое раздумье?Это
безупречная мраморная Галатея с небесным взглядом Тассо и с горькой
улыбкою Алигьери. Это непринужденная и рыцарственная поза юных героев
Шекспира: это поэтический любовник Ромео, это бледный аскет, это духовидец
Гамлет; это Джульетта, полумертвая Джульетта, которая прячет на груди
своей яд и воспоминание о разбитой любви. Можно начертать самые великие
имена истории, театра, поэзии на этом лице, которое как бы подводит итог
всему, ибо вмещает в себе все. Молодой Рафаэль, должно быть, пребывал в
таком восторге, когда господь явил ему прелестные видения целомудренной
красоты. Так сурово и сосредоточенно умирающая Коринна слушала свои
последние стихи, которые молодая девушка читала у стенКапитолия.
Молчаливый и таинственный паж Лары замыкался так в уединении, презирая
толпу.
Да, Лелия сочетала в себе все эти идеальные качества, ибо в ней слились
воедино гении всех поэтов, величие всех героев. Вы можете наречь Лелию
всеми этими именами; самым великим, самым гармоничным из всех перед богом
будет все-таки имя Лелии! Лелии - чье светлое и ясное чело, чье большое и
щедрое сердце вмещает в себе все великие мысли, все благородные чувства:
религию, энтузиазм, стоицизм, жалость, упорство, страдание, милосердие,
прощение, чистоту, смелость, презрение к жизни, ум, энергию, надежду,
терпение, все, вплоть до невинных слабостей, до прелестного женского
легкомыслия, до переменчивости и беззаботности, которые являются, может
быть, ее самым приятным преимуществом и самой могучей притягательной
силой.
- Все, кроме любви, - мрачно добавил Стенио после минутного молчания. -
Тренмор, вы, который знаете Лелию, скажите мне, знала ли она любовь? Что
же, если нет, то Лелию нельзя назвать человеческим существом. Это только
мечта, такая, какую может создать себе человек, красивая или возвышенная,
но ей всегда не хватает чего-то, чему нет имени и что скрыто от нас
облаком, что превыше небес, к чему мы неустанно стремимся и чего не можем
ни достичь, ни когда-либо увидать, нечто истинное,совершенноеи
неизменное; может быть, это и есть бог, может быть, это зовется богом! Но
человеческому уму все это недоступно! Взамен господь дал человеку любовь,
слабое излучение небесного огня, душу вселенной, которую он способен
ощутить, эту божественную искру, этот отблеск всевышнего, без которого
самое прекрасное существо ничего не значит, без которого Христос только
образ, лишенный жизни, - вот этой-то любви и нет в Лелии. Что же такое
Лелия? Тень, мечта, самое большее - мысль. Там, где нет любви, нет и
женщины.
- И вы думаете так же, - сказал Тренмор, не отвечая на то, что для
Стенио было вопросом, - что там, где нет любви, нет и мужчины?
- Я верю в это всей душой! - воскликнул юноша.
- В таком случае я тоже мертв, - сказал Тренмор, улыбаясь, - ибо у меня
нет любви к Лелии, а уж если Лелия не пробудила ее во мне, никакая другая
женщина не сможет этого сделать. Мне только кажется, Стенио, что вы
ошибаетесь и что с любовью происходит то же, чтоисдругими
эгоистическими страстями. Я думаю, что там, где они кончаются, только и
начинается человек.
В эту минуту Лелия спустилась со ступенек и подошла к ним. Величие,
полное печали, окружавшее Лелию словно ореолом, почти всегда отчуждало ее
от толпы. Женщина эта никогда не выказывала своих чувств на людях. Она
замыкалась в себе, чтобы посмеяться над жизнью, но она шла по ней,
исполненная ненависти и недоверия, и старалась казаться суровой, чтобы по
возможности избавиться от всякого соприкосновения с обществом. Вместе с
тем она любила празднества, шумные сборища. Для нее они были своего рода
театром. Она приходила туда, чтобы предаваться раздумью, одинокая среди
толпы. Толпа не сразу привыкла к тому, что она как бы парит над пей и все
время старается почерпнуть новые впечатления, никогда не делясь своими.
Между Лелией и толпой не было никакого общения. Если у Лелии и возникали
некие тайные пристрастия, она не позволяла себе возбуждать их в других -
ей это было не нужно. Толпа могла не понять этой странности, но она была
зачарована и, стараясь, чтобы это неведомое ей существо, независимость
которого ее оскорбляла, спускалось к ней, разверзласьпередэтой
удивительной женщиной с каким-то безотчетным почтением, ккоторому
примешивался и страх.
Бедный молодой поэт, который любил ее, несколько лучше понимал причины
ее власти над людьми, хотя и не решался еще себе в этом признаться.
Временами он был так близок к печальной истине, которую искал и в то же
время отталкивал от себя, что испытывал к Лелии нечто вроде ужаса. Ему
казалось тогда, что Лелия - его бич, его злой гений, самый опасный для
него на свете враг. Видя, как она теперь приближается к нему, одинокая и
задумчивая, он почувствовал какую-то ненависть к этому существу, которое
ничто как будто не связывало с остальным миром. Этому безумцу не пришло
даже в голову, что если бы он видел, что она улыбается и говорит,
страдания его были бы куда больше.
- Вы словно мертвец, приоткрывший свой гроб и явившийся сюда, чтобы
разгуливать среди живых, - сказал он жестко и с горечью. - Смотрите, люди
сторонятся вас, они боятся коснуться вашего савана, вам едва смеют
взглянуть в лицо: зловещая тишина парит вокруг вас, как ночная птица. Рука
ваша тоже холодна, как тот мрамор, которого вы только что касались.
Лелия ответила ему странным взглядом и холодной улыбкой; некоторое
время она молчала.
- Мне только что приходили в голову другие мысли, - сказала она
наконец. - Я принимала вас всех за мертвецов, а сама, живая, наблюдала за
вами. Я говорила себе, что есть что-то необычайно мрачное во всех этих,
маскарадах. В самом деле, разве не печально воскрешать так канувшие в
вечность эпохи и заставлять их развлекать наши дни? Все эти костюмы былых
времен, являющие нам давно ушедшие поколения, здесь, в разгаре празднеств,
какой это страшный пример, напоминающий нам о быстротечности человеческой
жизни? Где они, горячие головы, кипевшие под этими беретами и тюрбанами?
Где молодые и пламенные сердца, которые бились под этими атласными
куртками, под этими корсажами, вышитыми золотом и жемчугом? Где все гордые
красавицы, которые кутались в эти тяжелые ткани, которые украшали свои
пышные волосы этими старинными диадемами? Увы! Где все эти калифы на час,
которые блистали так же, как ныне мы? Они прошли по жизни, не думая ни о
поколениях, которые проходили перед ними, ни о тех, которые за ними
последуют, не думая о своей собственной жизни, украшая себя золотом,
обливаясь духами, живя среди роскоши и звуков музыки, вожидании
могильного холода и забвения.
- Они отдыхают от жизни, - сказал Тренмор. - Счастливы те, которые
покоятся в мире!
- Должно быть, ум человека очень уж ограничен, - ответила Лелия, - и
удовольствия его очень пусты; должно быть, простые и легкие наслаждения
быстро теряют для него свою прелесть, если среди радости и торжества он
неизменно испытывает вновь и вновь это ужасающее чувство тоски и страха.
Видите, человек богатый и веселый, один из счастливцев этой земли, чтобы
одурманить себя и забыть, что дни его сочтены, не может придумать ничего
лучшего, чем выкапывать остатки прошлого, одевать своих гостей в личины
смерти и устраивать у себя во дворце танцы для теней своих предков!
- Душа твоя мрачна, Лелия, - сказал Тренмор, - можно подумать, что ты
одна здесь боишься не умереть в свой черед.
15
"Этот молодой человек заслуживает больше сочувствия, Лелия. Я думал,
что у вас от женщины только прелесть и обаяние. Неужели же в вас гнездятся
и присущие ей бесстыдное тщеславие и жестокая неблагодарность? Нет, я
готов скорее усомниться в существовании бога, нежели в доброте вашего
сердца. Лелия, скажите же мне, что вы хотите сделать с душой поэта,
которая отдалась вам и которую вы приняли, поступив, можетбыть,
неблагоразумно! Теперь вы уже не можете оттолкнуть ее - она разобьется, и
берегитесь, Лелия, господь спросит у вас за нее отчета, ибо от него она к
нам пришла к нему и должна вернуться. Нет сомнения в том, что юный Стенио
- один из его избранников. Разве он не наделил его красотой своих ангелов?
Есть ли на свете юноша чище и нежнее? Я никогда не видел более
умиротворенного лица, никогда не видел неба, такого синего и прозрачного,
как его глаза. Я никогда не слышал девического голоса более сладостного и
гармоничного, чем его голос, произносимые им слова подобны слабым и чуть
приглушенным звукам, которые издают струны арфы от дуновение ветерка. А
его медленная походка, его движения, небрежные и грустные, его белые
тонкие руки, его нежное и гибкое тело, его шелковистые белокурые волосы,
цвет его лица, переменчивый как осеннее небо, этот яркий румянец, который
заливает его щеки от одного вашего взгляда, эта голубоватая бледность,
которую одно ваше слово разливает по его губам, - по всему видно, что это
поэт, что это целомудренный юноша, душа, которую господь послал в этот мир
на страдание, чтобы испытать ее и тогда лишь возвести ее в ангельский чин.
А если вы оставите эту душу на ветру разъедающих страстей, если вы
погасите ее подо льдами отчаяния, если покинете ее в глубине пропасти, как
найдет она тогда путь к небесам? О женщина! Обдумайте ваши поступки! Не
раздавите это нежное дитя тяжестью вашего страшного разума! Берегите его
от ветра, и от солнца, и от света, и от холода, и от ударов молнии - от
всего, что нас обессиливает, опрокидывает, сушит и убивает. Помогите ему
ходить по земле, укройте его полою вашего плаща, проведите его меж рифов.
Разве вы не можете быть ему подругой, сестрой или матерью?
Я знаю все то, что вы мне уже успели сказать, я понимаю вас, я вас
поздравляю, но раз вы счастливы (в той мере, в какой вам дано быть
счастливой), я забочусь уже не о вас, а о нем, о том, кто страдает; я его
жалею. Послушайте, женщина! Неужели у вас, которой известно столько всего,
неведомого мужчине, - неужели у вас нет средства помочь его горю? Неужели
вы не можете поделиться с другими частицей той мудрости, которую вам
даровал господь? Неужели вы можете творить только зло и бессильны содеять
добро?
Ну что же, Лелия, если это действительно так, надо удалить от вас
Стенио или вам самой бежать от него".
16
"Удалить Стенио или бежать от него! О, пока еще нет. Вы так холодны,
сердце ваше так старо, друг мой, что вы говорите о том, чтобы бежать от
Стенио, будто речь идет о том, чтобы покинуть этот город ради другого,
людей сегодняшнего дня ради людей завтрашнего, будто речь идет о том,
чтобы вы, Тренмор, покинули меня, Лелию!
Я знаю, вы достигли своей цели, вы спаслись от кораблекрушения, и вот
вы в гавани. Никакое чувство не возвышается в вас до настоящей страсти,
вам уже ничего не нужно, никто не может ни создать, ни разрушить ваше
счастье, вы сами и творец его и его хранитель. Я тоже, Тренмор, поздравляю
вас, но я не могу подражать вам. Я восхищаюсь вашейупорнойи
основательной работой, но все, созданное вашими усилиями, - это крепость,
а я женщина, я художник, и мне нужен дворец: я не буду в нем счастлива,
но, во всяком случае, не умру. А в ваших ледяных и каменных стенах я не
проживу и дня. Нет, пока еще нет! Господь этого не хочет! А можно ли
опережать его веление? Если мне дано достичь той ступени, на которой вы
находитесь сейчас, я по крайней мере хочу быть достаточно зрелой, чтобы
воспринять всю мудрость, и достаточно уверенной в себе, чтобы с грустью не
оборачиваться назад.
Мне уже слышатся ваши слова. "Слабая и жалкая женщина, - скажете вы, -
ты боишься получить то, о чем часто просишь, я ведь видел, как ты
добивалась победы, которую отталкиваешь теперь от себя!.." Ну что же! Я
слаба, я труслива, но во мне нет ни неблагодарности, ни тщеславия, я
лишена этих женских пороков. Нет, друг мой, я не хочу разбивать сердце
человека, не хочу гасить душу поэта. Успокойся, я люблю Стенио".
17
"Вы любите Стенио! Женщина, вы лжете. Подумайте о том, кто мы - вы, он
и я. Вы любите Стенио! Этого нет и не может быть. Подумайте только о
столетиях, которые вас разделяют! Вы увядший, измятый, сломанный ветром
цветок; вас без конца качали волны всех морей сомнения и разбивали потом о
берег отчаяния! А вы решаетесь пуститься еще в одно путешествие? Нет, не
может этого быть, Лелия! Что надобно теперь таким, как мы с вами? Покой
могилы. Вы прожили жизнь! Так дайте же жить и другим. Не кидайтесь,
печальная и всегда ускользающая тень, на путь тех, которые не завершили
своей задачи и не потеряли надежды. Лелия, Лелия! Могила зовет тебя. Разве
ты недостаточно страдала, несчастная, от всей своей философии? Так
закутайся в саван, спи наконец в тишине, усталая душа, которую господь
больше не осуждает уже ни на труд, ни на страдание.
Это верно, вы достигли меньшего, чем я. У вас остались еще какие-то
воспоминания о прошлом. Вы еще боретесь иногда с врагом человека - с
надеждой на земные блага. Но верьте мне, сестра моя, всего лишь несколько
шагов отделяют вас от цели. Состариться легко, но никому еще никогда не
случалось помолодеть.
Повторяю, дайте ребенку спокойно расти и жить, не губите еще не
распустившийся цветок. Не овевайте вашим ледяным дыханием чудесные,
залитые солнцем дни его весны. Не надейтесь дать ему жизнь, Лелия, жизни в
вас больше нет, вам остается лишь сожаление о ней; вскоре, как и у меня, у
вас останется только воспоминание".
18
"Ты мне это обещал, ты будешь нежно любить меня, и мы с тобой будем
счастливы. Не пытайся опередить время, Стенио, не старайся во что бы то ни
стало добраться до тайн жизни. Дай ей подхватить тебя и унести туда, куда
все мы идем. Ты боишься меня? Самого себя тебе надо бояться, самого себя
надо сдерживать, ибо в твои годы воображение портит самые сочные плоды,
принижает все радости. В твои годы люди не умеют пользоваться ничем, они
все хотят знать, всем владеть, все исчерпать, а потом удивляются, что
блага человека так ограничены, в то время как удивляться следовало бы
только сердцу человека и его потребностям. Послушай меня, иди тихонько,
упивайся по очереди всеми этими невыразимыми радостями слова, взгляда,
мысли, всеми этими столь много значащими мелочами рождающейся любви. Разве
мы не были счастливы вчера под сенью этих деревьев, когда сидели рядом и
одежды наши соприкасались, а взгляды находили друг друга во мраке? Было
совсем темно, и все же я видела вас, Стенио; я видела вас таким, какой вы
есть, - прекрасным, и мне казалось, что передо мною сильф этих лесов, душа
этого ветра, ангел этого таинственного и нежного часа. Заметили ли вы,
Стенио, что есть часы, когда мы вынуждены любить, часы, когда нас
охватывает вдохновение, когда сердце бьется чаще, когда душа вырывается на
свободу и разбивает все оковы воли, чтобы найти другую душу и слиться с
нею?
Сколько раз с наступлением ночи, когда всходит луна, или с первыми
лучами дня, сколько раз в полуночной тишине и в тишине другой, полуденной,
такой подавляющей, такой мучительной и тревожной, я чувствовала, как
сердце мое устремляется куда-то к неведомой цели, к неясному, безымянному
счастью, рассеянному повсюду в воздухе,внебе,будтонезримый
возлюбленный, будто сама любовь! И все-таки, Стенио, это не любовь. Вы
слепо верите, вы ничего не знаете и на все надеетесь, а я знаю все, знаю,
что по ту сторону любви есть желания, потребности, надежды, которые
никогда не гаснут. Чем был бы без них человек? Для любви ему дано на земле
так мало дней!
Но в эти часы то, что мы чувствуем, настолько живо, настолько властно,
что мы распространяем его на все, что нас окружает; в эти часы, когда
господь владеет нами и нас наполняет собою, мы изливаем на все его
творения сияние озарившего нас луча.
Разве вы никогда не плакали от любви к этим светлым звездам, которыми
усеян синий покров ночи? Разве вы никогда не становились перед ними на
колени, не простирали к ним руки и не называли их вашими сестрами? А потом
- человек ведь привык к тому, чтобы его привязанности сосредоточивались на
чем-то одном, для больших чувств он слишком слаб, - разве вам не случалось
воспламениться страстью к одной из них? Разве вы в любви своей не выбирали
из всех то ту, что мерцает красным светом над полосою темных лесов у
самого горизонта, то другую, бледную и кроткую, которая прячется, словно
стыдливая дева, за влажными, густыми отблесками луны; то эти три сестры,
одинаково белые, одинаково прекрасные, которые светятся таинственным
треугольником; то эти две сияющие подруги, которые спят, прижавшись одна к
другой, в чистом небе, среди мириад менее ярких звезд. А если эти
каббалистические знаки, все эти неведомые письмена, все эти странные
фигуры, огромные и исполненные величия, которые они чертят над нашими
головами, - неужели у вас никогда не являлось желание объяснить их и
прочесть в них великие тайны нашего предназначения, летоисчисления мира,
имени всевышнего, будущее души. Да, вы вопрошали эти светила с горячим
восторгом, и в дрожащем блеске их лучей вам чудились влюбленные взгляды;
вам чудился голос, звучавший с высоты, чтобы приласкать вас, чтобы сказать
вам: "Надейся, от нас ты ушел, к нам ты и вернешься! Я твоя отчизна, это я
зову тебя, я иду за тобой, рано или поздно я буду тебе принадлежать!"
Любовь, Стенио, это не то, что вы думаете, это отнюдь не тяготение всех
наших сил к одному существу: это священное тяготение самых возвышенных
сфер нашей души к неизведанному. Будучи существами ограниченными, мы
беспрерывно хотим утолить терзающие нас ненасытные желания; мы ищем некую
цель вокруг нас и, по несчастной нашей расточительности, наделяем наших
недолговечных идолов всеми духовными красотами, виденными нами во сне.
Одних чувств нам мало. В сокровищнице наивных радостей, которыми нас тешит
природа, нет ничего достаточно изысканного, чтобы утолить снедающую нас
жажду счастья. Нам нужно небо, а у нас его нет!
Вот почему мы ищем неба в подобном себе создании и тратим на него всю
ту высокую энергию, которая была нам дана для болееблагородного
употребления. Мы отказываем господу богу в благоговении, чувстве, которое
было вложено в нас, чтобы возвратиться вновь только к богу. Мы перенесли
это чувство на несовершенное и слабое существо, которое длянас,
идолопоклонников, становится богом. В дни молодости мира, когда человек не
грешил перед своей природой и не изменял зову сердца, любовь одного пола к
другому в нашем теперешнем понимании этого слова несуществовала.
Единственным связующим звеном было наслаждение; страсть духовная со всеми
возникающими на ее пути препятствиями, страданиями, всей ее напряженностью
- зло, которого прежние поколения не знали. Ибо в то время существовали
божества, а теперь их нет.
В наши дни души поэтические переносят свой благоговейный восторг даже
на физическую любовь. Странная ошибка жадного и бессильного поколения! Вот
почему, когда ниспадает божественный покров и когда из-за клубов ладана, в
ореоле любви появляется на свет творение слабое и несовершенное, мы в
испуге от нашего обмана, мы краснеем и опрокидываем идола и попираем его
ногами.
А вслед за тем мы ищем другой! Нам ведь надо любить, а мы еще часто
ошибаемся, до того самого дня,когда,образумившиеся,очищенные,
просветленные, мы наконец расстаемся с надеждой надолго привязаться к
чему-то земному, и обращаем к богу восторженную и чистую хвалу, которую
нам всегда следовало бы воссылать только ему одному".
19
"Не пишите мне, Лелия; зачем вы мне пишете? Я был счастлив, и вот вы
снова повергаете меня в тревогу, от которой я на мгновение избавился! Этот
час, проведенный возле вас в молчании, открыл мне столько удивительного
неизъяснимого наслаждения! Как, Лелия, вы уже жалеете о том, что дали мне
его изведать? Но отчего же мое горячее нетерпение вас страшит? Вы нарочно
не хотите меня понять. Вы знаете, что я удовлетворюсь самым малым и буду
счастлив: ничто из того, что вы сделаете для меня, не покажется мне малым,
ибо я воздам должное вашим самым незначительным милостям. Я не самонадеян;
я знаю, насколько я ниже вас. Жестокая женщина! Зачем вы без конца
призываете меня дрожать от моего ничтожества, от которого я и так столько
всего выстрадал.
Я понимаю, Лелия! Увы, я понимаю! Вы можете любить только бога! Душа
ваша может найти себе успокоение и жить только на небесах! Когда вы в часы
раздумья, охваченная порывом чувств, посмотрели на меня с любовью, вы
ошиблись: вы думали о боге, вы приняли человека за ангела. Когда взошла
луна, когда она осветила мои черты и рассеяла эту тьму, укрывающую ваши
вымыслы, вы улыбнулись от жалости: вы узнали чело Стенио - чело Стенио, на
котором вы, однако, запечатлели свой поцелуй!
Все ясно, вы хотите, чтобы я об этом забыл! Вы боитесь, что я сберегу
это пьянящее ощущение и буду жить им целый день! Успокойтесь, это счастье
не ослепило меня; хоть оно и выпило мою кровь, хоть оно и разбило мне
сердце, разум мой не помутился. Разум никогда не может помутиться возле
вас, Лелия! Успокойтесь, говорю вам, я не из тех самоуверенных шалопаев,
для которых поцелуй женщины - залог любви. Я не считаю себя способным
оживлять мрамор и воскрешать мертвых.
И вместе с тем дыхание ваше разгорячило мой мозг. Едва только губы ваши
коснулись моих волос, мне показалось, что меня пронзает электрическая
искра. Волнение было так сильно, из груди моей вырвался страдальческий
крик. Нет, вы не женщина, Лелия, я это отлично вижу! Я мечтал, что один из
ваших поцелуев станет для меня раем, а вы низвергли меня в ад.
Вместе в тем ваша улыбка была так ласкова, в ваших нежных словах было
столько нежности, что я потом отдался утешению, которое вы несли. Это
страшное чувство немного улеглось, я научился касаться вашей руки и не
дрожать. Вы явили мне небо, и я поднимался туда на ваших крыльях.
Я был счастлив в эту ночь, вспоминая ваш последний взгляд, ваши
последние слова: я не льстил себе, Лелия, клянусь вам. Я отлично знаю, что
вы меня не любите, но я уснул в том оцепенении, в которое вы меня
повергли. И вот вы уже будите меня, ваш зловещий голос кричит: "Помни,
Стенио, любить тебя я не могу!" Ах, я это знаю, Лелия, я слишком хорошо
это знаю!"
20
"Прощайте, Лелия, я лишу себя жизни. Сегодня высделалименя
счастливым, завтра вы мгновенно отнимете у меня счастье, которое по
неосмотрительности или из прихоти вы мне подарили сегодня вечером. Мне не
надо жить до завтра, мне надо уснуть в моей радости и больше уже не
пробуждаться.
Яд готов; теперь я могу говорить с вами свободно - больше вы меня не
увидите, вы не сможете привести меня в отчаяние. Может быть, вы еще
пожалеете жертву, которую вам дано было мучить, игрушку, которую интересно
было трепать в угоду своему капризу. Вы говорили, что любите меня больше,
чем Тренмора, но уважали вы меня меньше, чем его. Разумеется, вы не можете
его мучить так, как захочется; когда дело доходит до этого, ваша сила
изменяет вам, ваши когти не могут поцарапать это сердце, твердое как
алмаз. Я же был мягким воском, на котором каждое прикосновение оставляло
след; как художник, я понимаю, что со мною вам было легче. Вы всячески
терзали меня и придавали мне все формы, какие только создавало ваше
воображение. Когда вы бывали мрачной, вы приобщали ваше творение к
чувству, которое вами владело. Когда вы бывали спокойнее, вы наделяли его
ангельским спокойствием; когда вы бывали раздражены, вы заражали его
страшной улыбкой, которую дьявол запечатлевал на ваших губах.Так
скульптор из одного и того же кусочка глины может вылепить и божество и
змею.
Лелия, прости мне эту минуту ненависти, которую ты вселяешь в меня - я
ведь люблю тебя страстно, исступленно, отчаянно. Я могу тебе это сказать,
и в словах моих не будет ни ослушания, ни обиды - они будут последними,
которые я обращаю к тебе: ты причинила мне много зла! А ведь как легко
было сделать из меня счастливого человека, поэта с радужными мечтами, с
живыми чувствами: стоило сказать мне одно только слово днем, стоило только
раз улыбнуться вечером - и ты сделала бы меня великим, ты бы сохранила мне
молодость! Вместо этого ты стараешься только опустошить меня, лишить меня
мужества. Говоря, что ты хочешь сохранить во мне священный огонь, ты
гасила его до последней искорки; ты со злобой его раздувала и выжидала
пока разгорится пламя, чтобы совсем его погасить. Теперь я отказываюсь от
любви, отказываюсь от жизни. Ты довольна! Прощай!
Приближается полночь. Я ухожу... туда, куда ты не придешь, Лелия! Ибо
не может быть, чтобы в будущем пути наши сошлись. Мы никогда не будем
поклоняться одной и той же силе, мы никогда не будем жить на одном и том
же небе..."
21
Пробило двенадцать. Когда Тренмор пришел к Стенио, поэт сидел задумчиво
у огня. Было холодно и темно; ветер с пронзительным свистом пробирался под
деревянную обшивку дома. На столе перед Стенио стоял наполненный до краев
бокал. Задев его плащом, Тренмор его опрокинул.
- Вам надо пойти со мной к Лелии, - сказал он многозначительно, но
спокойно. - Лелия хочет вас видеть. Мне кажется, что час ее пришел - она
скоро умрет.
Стенио стремительно вскочил, но тут же снова упал на стул: он весь
побледнел, силы ему изменили; потом он снова поднялся, судорожно схватил
руку Тренмора и побежал к Лелии.
Она лежала на диване; лицо ее было мертвенно-бледно; глаза глубоко
запали; глубокая складка залегла на лоб, всегда белый и гладкий. Но голос
ее был звучен и уверен, и презрительная улыбка играла, как обычно, на ее
беспокойных губах.
Возле нее стоял миловидный доктор Крейснейфеттер, приятный человек,
совсемещемолодой,светловолосый,румяный,сбелымируками,
снисходительно улыбавшийся и говоривший успокоительным и
покровительственным тоном. Доктор фамильярно держал руку Лелии и время от
времени проверял пульс, а потом гладил ее прелестные шелковистые волосы,
изящно подобранные на затылке.
- Все это пустяки, - говорил он, любезно улыбаясь, - сущие пустяки. Это
холера, азиатская холера, самая обыкновенная сейчас вещь на свете и лучше
всего изученная болезнь. Успокойтесь, мой ангел! У вас холера, эта болезнь
уносит за полчаса тех, кто по слабости своей ее пугается, но нисколько не
опасна для таких стойких натур, как мы с вами. Главное, не пугайтесь,
любезная иностранка! Нас здесь двое, кто не боится холеры, мы с вами не
поддадимся ей! Отпугните же это мерзкое привидение, это отвратительное
чудовище, от которого у людей волосы встают дыбом. Посмеемся над холерой -
это единственный способ справиться с ней.
- А что, если попробовать пунш доктора Мажанди? - предложил Тренмор.
- Почему бы и не попробовать пунш доктора Мажанди, - отвечал миловидный
доктор, - если у больной нет отвращения к пуншу?
- Я слышала, - с язвительным хладнокровием заметила Лелия, - что он
очень вреден. Попробуем лучше успокаивающие средства.
- Попробуем успокаивающие средства, если вы в них верите, - сказал
миловидный доктор Крейснейфеттер.
- Но что бы вы нам посоветовали сами по совести? - спросил Стенио.
При слове "совесть" доктор Крейснейфеттер посмотрел на молодого поэта:
во взгляде этом были сочувствие и насмешка; потом он быстро совладал с
собою и серьезным тоном сказал:
- Моя совесть предписывает мне совсем ничего не предписывать и никак не
вмешиваться в течение этой болезни.
- Это очень хорошо, доктор, - сказала Лелия. - Но уже становится
поздно, покойной ночи. Не лишайте себя дольше драгоценного сна.
- О, не обращайте внимания, - ответил доктор, - мне здесь очень хорошо,
и мне интересно следить за развитием болезни. Я изучаю, я страстно люблю
свою профессию, и я охотно пожертвую ради нее развлечением и отдыхом, я
готов даже пожертвовать жизнью, если бы это понадобилось для блага
человечества.
- А что же вы называете своей профессией, доктор Крейснейфеттер? -
спросил Тренмор.
- Я утешаю и ободряю людей, - ответил доктор, - в этом мое призвание.
Наука раскрыла мне всю важность болезней, которые грозят человеку. Я
устанавливаю их, наблюдаю, присутствую при развитии и извлекаю пользу из
моих наблюдений.
- Чтобы применить все ваши гигиенические познания к вашей дражайшей
персоне, - заметила Лелия.
- Я не очень верю во влияние какой-либо системы, - продолжал доктор. -
В нас всех с самого рождения заложены зачатки грядущей смерти, и рано или
поздно она все равно наступит; наши усилия отдалить ее часто только
ускоряют ее наступление. Лучше всего не думать о ней и ждать ее, забыв,
что она придет.
- Вы великий философ, - сказала Лелия, беря табак из табакерки доктора.
Тут у нее начались судороги, и она почти без чувств упала на руки
Стенио.
- Крепитесь, прелестное дитя! - воскликнул юный доктор. - Если вы хоть
чуточку поддадитесь вашей болезни, все пропало. Но если вы сумеете
сохранить присутствие духа, она для вас будет не страшнее, чем для меня.
Лелия приподнялась на диване и, глядя на него потускневшим от страдания
взглядом, все же нашла еще в себе силу иронически улыбнуться.
- Бедный доктор, - сказала она, - хотела бы я тебя видеть на моем
месте!
"Благодарю покорно", - подумал доктор.
- Так вы говорите, что не верите в действие лекарств; выходит, вы не
верите в медицину, - сказала она.
- Простите, я изучаю анатомию и науку о человеческом организме, его
изменениях и его недугах. Это наука позитивная.
- Да, - сказала Лелия, - наука, которую вы изучаете как приятное
искусство. Друзья мои, - продолжала она, повернувшись спиною к доктору, -
сходите-ка за священником: я вижу, что врач бросает меня на произвол
судьбы.
Тренмор побежал за священником. Стенио порывался сбросить врача с
балкона.
- Не трогай его, - сказала Лелия, - мне с ним забавно; дай ему
какую-нибудь книгу, отведи ко мне в кабинет и посади там перед зеркалом,
пусть он займется. Когда я почувствую, что присутствие духа меня покидает,
я пошлю за ним, чтобы он поучил меня стоицизму и чтобы я, умирая, могла
смеяться над этим человеком и над его наукой.
Священник явился. Это был высокий и представительныйирландский
священник из капеллы святой Лауры. Он приблизился к больной медленно и
торжественно. Вид его внушалблагоговейноеуважение:одногоего
спокойного, глубокого взгляда, который, казалось, отражал небо, было бы
достаточно, чтобы вселить в человека веру Исстрадавшаяся Лелия уткнула
лицо в сведенную судорогой руку, на которую упали ее черные волосы.
- Сестра моя! - воскликнул священник голосом звучным и проникновенным.
Лелия опустила руку и медленно повернулась к святому отцу.
- Опять эта женщина! - воскликнул он, в страхе от нее отступая.
Лицо его перекосилось, его полные ужаса глаза впились в нее, он весь
побелел, и Стенио вспомнил тот день, когда священник этот побледнел и
задрожал, встретив скептический взгляд, которым Лелия окинула толпу
молящихся в церкви.
- Это ты, Магнус, - прошептала она, - ты узнаешь меня?
- Как не узнать тебя, женщина! - вскричал растерянный священник. - Как
не узнать! Ложь, отчаяние, погибель!
В ответ Лелия только расхохоталась.
- Подойди сюда, - сказала она, притягивая его к себе своей холодной,
посиневшей рукой, - подойди сюда, священник, и поговори со мною о боге. Ты
знаешь, зачем тебя позвали сюда? Тут есть душа, которая покидает землю, и
надо отправить ее на небо. Можешь ты это сделать?
Оцепеневший от ужаса священник молчал.
- Послушай, Магнус, - сказала она с печальной иронией, поворачивая к
нему свое бледное лицо, уже покрытое тенью смерти, - выполняй миссию,
которую тебе доверила церковь, спасай меня, не трать времени зря - я скоро
умру!
- Лелия, - ответил священник, - я не могу спасти вас, вы это отлично
знаете: вы сильнее, чем я.
- Что это значит? - спросила Лелия, приподнимаясь со своего ложа. -
Неужели я уже в стране грез? Неужели я больше непринадлежук
человеческому роду, который пресмыкается, просит и умирает? Неужели этот
объятый ужасом дух не человек, не священник? Не помутился ли у вас разум,
Магнус? Вы вот стоите передо мною живой, а я умираю. И вместе с тем мысли
ваши путаются, а ваша душа слабеет, в то время как моя спокойно просит
дать ей силу взлететь ввысь. О вы, маловерный, призовите бога к вашей
умирающей сестре и оставьте детям этот суеверный ужас; он способен только
внушить жалость. В самом деле, кто такие вы все? Вот изумленный Тренмор,
вот Стенио, юный поэт; он смотрит на мои ноги, и ему кажется, что на них
когти. А вот и священник, он отказывается дать мне отпущение грехов и
напутствовать меня! Неужели я уже умерла? Неужели все это сон?
- Нет, Лелия, - сказал наконец священник голосомпечальными
торжественным. - Я не считаю вас злым духом. В злых духов я не верю, и вы
это хорошо знаете.
- Ах! Ах! - воскликнула она, поворачиваясь к Стенио. - Послушайте
только этого священника. Нет ничего менее поэтичного, чем человеческое
совершенство. Хорошо, отец мой, давайте отвергнем сатану, осудим его на
небытие; я не дорожу союзом с ним, хотя все демоническое теперь в моде и
это он внушил Стенио хорошие стихи в мою честь. Если дьявол не существует,
я спокойна за свое будущее. Я могу хоть сейчас расстаться с жизнью, и в ад
я не попаду Но куда мне тогда идти, скажите? Куда вам угодно меня
направить, отец мой? Вы говорите, на небо?
- На небо! - воскликнул Магнус. - Вас на небо? И ваши уста дерзнули
произнести это слово?
- А что, разве неба тоже не существует? - спросила Лелия.
- Женщина, - ответил священник, - для тебя его не существует!
- И это называется утешитель! - воскликнула она. - Но раз ты не можешь
спасти мою душу, пусть приведут врача и пусть он за любые деньги спасет
мне жизнь.
- Мне тут нечего делать, - сказал доктор Крейснейфеттер, - болезнь
развивается нормально, и все известно наперед. Вам хочется пить? Так пусть
вам принесут воды, и успокойтесь. Будем ждать! Лекарства вас сейчас могут
убить. Предоставим все природе.
- Добрая природа! - сказала Лелия. - Мне бы хотелось признать тебя! Но
где ты, где твое милосердие, где твоя любовь, где твоя жалость? Я хорошо
знаю, что произошла от тебя и к тебе должна возвратиться, но во имя чего
должна я молить тебя оставить меня здесь еще на один день? Мол-сет быть,
есть где-нибудь клочок иссушенной земли, которому нужен прах мой, чтобы
там могла вырасти трава. Если это так, то надо, чтобы я осуществила мое
предназначение. Но вы, святой отец, призовите на меня взгляд того, кто
выше природы и кто может повелевать ей. Он может приказать чистому ветерку
влиться в мое дыхание, соку растений оживить меня, солнцу, которое взойдет
в небе, разогреть мою кровь. Так научите же меня молиться богу!
- Богу! - повторил священник, сокрушенно опустив голову. - Богу!
Горячие слезы потекли по его бледным щекам.
- О, господи! - сказал он. - О бежавшая от меня сладостная мечта! Где
ты? Где мне найти тебя? Надежда, почему ты безвозвратно меня покидаешь?
Дайте мне уйти отсюда, сударыня! Здесь сомнения снова застилают мне душу
мраком; здесь перед лицом смерти рассеивается моя последняя надежда, моя
последняя иллюзия! Вы хотите, чтобы я даровал вам небо, чтобы я помог вам
найти господа. Так вы ведь узнаете тогда, существует он или нет; выходит,
вы счастливее меня - я-то ведь этого не знаю!
- Уйдите, - сказала Лелия, - гордые люди, уйдите от меня прочь! А вы,
Тренмор, взгляните на все это, взгляните на этого врача, который не верит
в науку, и на этого священника, который не верит в бога. А ведь врач этот
- ученый, а священник - теолог. Говорят, что один облегчает страдания
умирающих, а другой утешает живых; и обоим им не хватает веры у постели
умирающей женщины!
- Сударыня, - сказал Крейснейфеттер, - если бы я вел себя с вами как
врач, вы бы высмеяли меня. Я знаю вас, вы не обыкновенная женщина, вы
философ...
- Сударыня, - сказал Магнус, - вы забыли нашу прогулку в лесу на
Гримзеле? Ведь если бы я осмелился вести себя с вами как священник, вы
заставили бы меня впасть в безверие.
- Так вот, оказывается, в чем ваша сила! - с горечью сказала Лелия. -
Вы черпаете ее в слабости другого. А кактольковывстречаете
сопротивление, вы отступаете и со смехом признаетесь, что занимались
обманом людей. О шарлатаны и лицемеры! Горе нам, Тренмор, куда мы с вами
попали! В какое время мы живем! Ученый все отрицает, священник во всем
сомневается. Посмотрим, существуют ли еще поэты. Возьми свою арфу, Стенио,
и спой мне стихи Фауста или загляни в свои книги и расскажи мне о
страданиях Обермана, о восторгах Сен-Пре. Посмотрим, поэт, не разучился ли
ты понимать страдание; посмотрим, юноша, веришь ли ты еще в любовь.
- Увы, Лелия! - вскричал Стенио, заламывая свои белые руки, - вы
женщина, и вы в это не верите! Что же такое творится с нами, со всем нашим
веком?
22
"Бог неба и земли, бог силы и любви, услышь чистый голос, который
исторгнут из чистой души и из девственного лона! Услышь мольбу ребенка,
верни нам Лелию!
Почему, господи, ты хочешь так рано отнять у нас нашу любимую? Услышь
громкий и могучий голос Тренмора, человека, который страдал, человека,
который жил, услышь призыв другого, еще не изведавшего в жизни зла. Оба
просят тебя оставить им Лелию, их богатство, их поэзию, их надежду! Если
ты уже можешь подарить ей небесную славу и окружить ее вечным блаженством,
возьми ее, господи, она принадлежит тебе; то, что ты предназначил ей, выше
того, что ты у нее отнимаешь. Но, спасая Лелию, не терзай нас, не губи,
господи! Позволь нам следовать за ней и встать на колени у ступенек трона,
на котором она должна восседать..."
- Все это очень хорошо, - сказала Лелия, прерывая его, - но это
всего-навсего стихи. Оставьте в покое эту арфу или положите ее на окно:
ветер сыграет на ней лучше, чем вы. Теперь подойдите ближе. А ты, Тренмор,
оставь нас - спокойствие твое печалит меня и приводит в отчаяние. Подойди,
Стенио, говори мне о себе, обо мне. Бог слишком далеко, боюсь, что он нас
не услышит; но частица его вложена в тебя. Покажи мне бога, сокрытого в
твоей душе. Мне кажется, что пылкое тяготение этой души к моей, горячая
молитва, которую ты обратил бы ко мне, дали бы мне силу жить. Силу жить!
Да! Надо только захотеть. Моя болезнь, Стенио, состоит в том, что я не
могу найти в себе эту волю. Ты улыбаешься, Тренмор. Уходи. Увы! Стенио,
верь мне, я пытаюсь противостоять смерти, но это лишь слабая попытка. Я не
столько ее боюсь, сколько хочу, мне хотелось бы умереть просто из
любопытства. Увы! Мне необходимо небо, но меня одолевает сомнение... И
если над всеми этими звездами нет никакого неба вообще, я хотела бы
насладиться его видом, покамест я еще на земле. Может быть, ожидать его
надо только здесь, внизу? Может быть, оно в сердце человека?.. Ты молод и
полон жизни, так скажи мне, может быть, любовь - это и есть небо? О, как
путаются мысли, прости мне эти минуты бреда. Так хотелось бы во что-нибудь
верить, пусть в тебя, пусть даже за час до того, как я навсегда расстанусь
с людьми и с богом!
- Сомневайся в боге, сомневайся в людях, сомневайся во мне, если
хочешь, - сказал Стенио, становясь перед ней на колени, - только не
сомневайся в любви: не сомневайся в сердце своем, Лелия! Если ты должна
сейчас умереть, если мне суждено потерять тебя, мука моя, мое сокровище,
моя надежда, дай мне по крайней мере поверить в тебя на час, на миг. Увы!
Неужели ты умрешь так, что я даже не увижу тебя живой? Неужели я умру с
тобой, и ты, та, которую я обнимал, останешься для меня только грезой?
Господи! Неужели любовь существует только в сердце, которое стремится, в
воображении, которое страдает, в снах, которые баюкают нас ночами, когда
мы одни? Неужели это неуловимое дыхание ветра? Неужели это метеор, который
сверкнет и исчезнет? Неужели это слово? Что это такое, господи? О небо! О
женщина! Неужели вы так и не скажете мне, что же это такое!
- Это дитя хочет выведать у смерти тайну жизни, - сказала Лелия, - он
преклоняет колена над гробом, чтобы изведать любовь! Бедное дитя! Боже,
пожалей его и верни мне жизнь, чтобы сохранить его жизнь! Если ты мне
вернешь ее, я даю тебе обет жить ради него. Он говорит, чтоя
богохульствовала, возводя хулу на любовь. Ну что же, я склоню мою гордую
голову, я буду верить, буду любить!.. Сделай только так, чтобы я жила
жизнью плоти, и я попытаюсь жить жизнью души.
- Ты слышишь, господи, - воскликнул Стенио, - слышишь, что она говорит,
что обещает? Спаси ее, спаси меня! Отдай мне Лелию, верни ей жизнь!..
Лелия вся похолодела и упала на пол. Это был последний, страшный
приступ. Стенио прижал ее к груди; он был в отчаянии и плакал. Грудь его
горела, горячие слезы падали на лицо Лелии. От его живительных поцелуев
губы ее покраснели, молитва его, может быть, умилостивила небо: Лелия чуть
приоткрыла глаза и сказала Тренмору, который помог ей приподняться:
- Стенио возвысил мне душу, если вы хотите снова сломить ее вашим
разумом, убейте меня сейчас же.
- Зачем я буду отнимать у вас единственный остающийся вам день? -
сказал Тренмор. - Последнее перо с его крыла еще не упало.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
23. МАГНУС
Однажды утром Стенио спускался по лесистымсклонамМонте-Розы.
Пробираясь по тропинке, заросшей густой травою, он вышел на открытую
площадку, образовавшуюся от обвала. Это были дикие и величественные места.
Вокруг обломков скалы разрослась пышная зелень. Высокие ломоносы обвивали
своими пахучими ветками разбросанные по оврагу запыленные камни. С обеих
сторон огромными отвесными стенами высились склоны горы, окаймленные
темными елями и увитые диким виноградом. На самом дне жерловины по
выстланному разноцветными камушками руслу катился прозрачный поток. Если
вам никогда не приходилось видеть стремнины, бегущей по разрытому чреву
горы с бесчисленным множеством водопадов, очищающих ее воды, вы не знаете,
сколько красоты может быть в водной стихии и сколько чистой гармонии.
Стенио любил проводить ночи, завернувшись в плащ, где-нибудь у края
водопада, под благоговейной сенью высоких кипарисов, в немых, неподвижных
ветвях которых замирали ветры. Их густые верхушки приглушают стоны бури, а
таинственный и глубокий рокот воды, вырываясь откуда-то из недр земли,
подобен церковному хору, доносящемуся из мрачных катакомб. Улегшись на
свежей, искрящейся росинками траве у самого края потока, поэт любовался
луной и, слушая журчание воды, забывал о часах, которые он мог бы провести
с Лелией, ибо в этом возрасте все становится счастьем любви, даже разлука.
Сердце того, кто любит, так богато поэзией, что ему бывает нужно
уединиться и сосредоточиться, чтобы с упоением предаться мыслям о любимой,
наделяя еевсвоемпредставлениитемикачествами,которыев
действительности существуют лишь в нем самом.
Много ночей Стенио провел в этом экстазе. Багряные заросли вереска
,
-
,
,
,
1
,
,
,
2
.
3
-
,
-
,
-
4
.
,
,
5
,
-
,
6
;
,
7
.
8
-
!
-
,
.
-
9
-
,
-
,
10
,
;
-
11
.
,
.
,
12
,
13
-
,
:
14
,
,
,
15
-
16
,
,
-
,
17
!
-
18
,
19
:
-
.
,
20
,
,
21
-
,
22
.
,
;
23
,
.
24
.
,
,
25
,
,
,
,
26
.
,
27
,
,
28
29
,
,
30
,
31
.
,
32
.
33
,
34
.
,
35
.
!
36
,
!
,
37
,
38
,
.
39
,
,
,
40
,
,
41
,
,
42
!
!
!
43
,
?
44
.
,
-
,
,
45
.
,
46
:
.
47
-
,
,
-
48
.
49
-
,
-
,
-
,
50
.
,
,
,
.
51
,
52
?
53
-
,
!
-
.
-
54
,
.
55
,
,
56
,
.
57
,
,
58
.
59
,
,
,
60
,
61
,
,
,
,
62
.
,
63
.
64
,
65
,
,
66
.
67
?
68
-
;
,
,
69
,
,
70
,
71
.
,
,
72
,
73
,
.
74
-
,
-
,
75
,
-
?
76
-
,
,
-
,
-
77
,
-
,
.
78
!
79
?
,
,
80
?
81
-
,
,
-
,
-
82
.
,
83
.
84
-
,
-
85
,
-
,
.
86
,
.
87
,
.
,
88
-
,
,
89
,
.
90
,
,
91
.
,
92
,
,
93
.
,
94
:
,
,
95
,
,
96
-
97
.
,
98
,
!
99
,
,
100
,
,
,
101
,
,
102
,
103
;
,
104
,
105
,
!
106
,
107
,
,
108
.
109
:
110
,
-
111
,
?
112
.
113
?
,
114
,
?
115
,
?
,
116
,
,
117
?
,
?
118
,
,
119
,
?
120
?
121
?
122
,
123
?
,
124
.
,
125
-
,
126
,
,
127
-
,
128
,
,
129
,
130
,
131
.
,
132
.
,
133
.
134
:
135
.
136
,
,
137
,
.
138
,
,
,
139
.
140
;
141
.
142
,
,
,
143
,
,
144
.
,
,
145
,
146
.
,
147
.
148
,
,
,
149
.
,
,
,
150
.
,
151
,
,
152
,
-
,
153
.
!
154
?
,
155
?
,
.
156
?
157
158
,
,
159
,
160
.
161
.
162
.
163
.
164
-
,
,
165
,
.
166
,
(
-
167
)
,
168
;
,
169
,
.
170
,
171
.
172
,
,
173
.
,
174
,
,
,
175
,
,
176
.
,
177
,
178
-
,
,
179
.
.
,
180
,
181
.
,
182
,
.
183
-
,
-
,
,
184
,
185
.
-
,
-
,
-
186
?
187
-
,
,
-
.
-
188
,
.
,
189
,
.
190
,
191
,
.
,
192
,
.
,
,
193
,
194
.
195
,
,
196
,
197
.
,
198
,
199
,
200
,
,
,
,
201
,
202
.
,
,
203
;
.
.
.
204
-
!
-
.
-
205
-
,
,
206
.
207
.
208
!
209
-
-
!
-
.
-
,
210
,
,
,
211
,
,
212
.
,
,
213
.
.
.
214
-
,
!
-
,
215
.
-
,
216
,
,
.
,
217
,
,
218
.
219
.
-
220
-
,
221
.
.
222
,
,
,
,
223
.
,
224
.
225
.
,
,
-
226
,
,
-
,
.
227
,
,
228
,
.
229
,
230
,
.
231
;
232
.
,
233
,
-
.
234
-
235
.
,
236
,
,
237
,
.
,
238
.
239
,
240
,
,
241
,
.
,
242
?
.
.
;
,
243
,
,
-
244
;
.
245
-
,
?
-
.
-
,
,
246
.
247
248
249
250
251
252
253
254
255
.
,
256
;
,
257
.
258
,
,
259
,
260
,
.
261
,
,
262
,
263
,
,
264
,
-
265
.
,
266
,
.
267
,
,
268
;
,
,
269
,
270
.
271
,
,
272
,
,
;
273
,
274
,
275
.
276
,
-
,
277
,
,
.
278
,
279
,
,
280
,
,
.
281
-
,
-
,
-
282
,
283
,
,
284
,
,
;
285
;
,
286
,
,
287
;
,
,
:
288
,
289
!
.
.
290
-
,
291
,
,
?
292
293
.
294
:
,
,
295
;
,
,
296
.
297
,
,
,
298
,
.
,
,
299
,
300
.
301
,
.
302
,
303
.
304
,
,
305
,
.
306
;
,
307
-
!
-
,
308
,
:
309
,
,
,
,
,
,
,
310
,
,
,
,
,
,
,
311
,
,
,
312
,
,
,
313
,
314
.
315
-
,
,
-
.
-
316
,
,
,
,
?
317
,
,
.
318
,
,
,
,
319
-
,
320
,
,
321
,
-
,
,
322
;
,
,
,
!
323
!
,
324
,
,
325
,
,
,
326
,
327
,
,
-
-
.
328
?
,
,
-
.
,
,
329
.
330
-
,
-
,
,
331
,
-
,
,
?
332
-
!
-
.
333
-
,
-
,
,
-
334
,
,
335
.
,
,
336
,
337
.
,
,
,
338
.
339
.
,
340
,
,
341
.
.
342
,
,
,
343
,
,
344
.
345
,
.
346
.
,
,
347
.
,
348
,
.
349
.
350
,
-
351
.
,
352
,
,
,
353
,
,
354
-
,
355
.
356
,
,
357
,
.
358
,
359
,
.
360
,
-
,
,
361
.
,
,
362
,
-
,
363
.
364
,
,
,
365
.
366
-
,
,
367
,
-
.
-
,
368
,
,
369
:
,
.
370
,
,
.
371
;
372
.
373
-
,
-
374
.
-
,
,
,
375
.
,
-
,
376
.
,
377
?
378
,
,
,
,
379
,
380
?
,
,
?
381
,
382
,
,
?
383
,
,
384
?
!
,
385
,
?
,
386
,
,
,
387
,
,
,
388
,
,
389
.
390
-
,
-
.
-
,
391
!
392
-
,
,
-
,
-
393
;
,
394
,
395
.
396
,
,
,
397
,
,
398
,
,
399
!
400
-
,
,
-
,
-
,
401
.
402
403
404
405
406
407
408
409
"
,
.
,
410
.
411
?
,
412
,
413
.
,
,
,
414
,
,
,
415
!
-
,
416
,
,
,
417
.
,
418
-
.
?
419
?
420
,
,
,
421
.
422
,
,
423
,
.
424
,
,
,
425
,
,
,
426
,
,
,
427
,
,
428
,
-
,
429
,
,
,
430
,
.
431
,
432
,
,
433
?
!
!
434
!
435
,
,
,
,
-
436
,
,
,
.
437
,
,
.
438
,
?
439
,
,
,
440
,
(
,
441
)
,
,
,
,
;
442
.
,
!
,
,
443
,
-
?
444
,
445
?
446
?
447
,
,
,
448
"
.
449
450
451
452
453
454
455
456
"
!
,
.
,
457
,
,
,
458
,
,
,
459
,
,
460
,
,
,
!
461
,
,
,
462
.
,
463
,
,
464
,
.
,
,
465
,
.
466
,
,
,
-
,
467
,
,
:
,
468
,
,
.
469
.
,
!
!
470
?
,
471
,
,
472
,
,
473
.
474
.
"
,
-
,
-
475
,
,
,
476
,
!
.
.
"
!
477
,
,
,
,
478
.
,
,
479
,
.
,
"
.
480
481
482
483
484
485
486
487
"
!
,
.
,
-
,
488
.
!
.
489
,
!
,
,
490
;
491
!
?
,
492
,
!
,
?
493
.
!
.
,
494
,
,
495
.
,
!
.
496
,
,
?
497
,
,
,
498
,
.
499
,
,
.
-
500
.
-
501
.
,
,
502
.
,
503
.
504
,
,
505
.
,
506
.
,
,
507
,
;
,
,
508
"
.
509
510
511
512
513
514
515
516
"
,
,
517
.
,
,
518
.
,
519
.
?
,
520
,
,
521
.
,
522
,
,
,
,
523
,
524
.
,
,
525
,
,
526
,
.
527
,
528
,
?
529
,
,
;
,
530
,
-
,
,
,
531
,
.
,
532
,
,
,
,
533
,
,
534
,
535
?
536
,
,
537
,
,
,
538
,
,
,
539
-
,
,
540
,
,
,
541
,
!
-
,
,
.
542
,
,
,
,
543
,
,
,
544
.
?
545
!
546
,
,
,
,
547
,
;
,
548
,
549
.
550
,
551
?
552
,
?
553
-
,
554
-
,
,
-
555
?
556
,
557
,
,
,
,
558
,
,
;
,
559
,
,
560
;
,
,
561
,
,
.
562
,
,
563
,
,
564
,
-
565
,
,
566
,
.
,
567
,
;
568
,
,
,
569
:
"
,
,
!
,
570
,
,
!
"
571
,
,
,
,
572
:
573
.
,
574
;
575
,
,
576
,
.
577
.
,
578
,
,
579
.
,
!
580
581
,
582
.
,
,
583
,
.
584
,
,
585
,
.
,
586
,
587
.
588
;
589
,
,
590
-
,
.
591
,
.
592
593
.
!
594
,
-
,
595
,
596
,
597
.
598
!
,
599
,
,
,
,
,
600
,
601
-
,
,
602
"
.
603
604
605
606
607
608
609
610
"
,
;
?
,
611
,
!
612
,
,
613
!
,
,
,
614
?
?
615
.
,
616
:
,
,
,
617
.
;
618
,
.
!
619
,
620
.
621
,
!
,
!
!
622
!
623
,
,
,
624
:
,
.
625
,
,
626
,
:
-
,
627
,
,
!
628
,
,
!
,
629
!
,
630
;
,
631
,
.
632
,
!
,
,
,
633
-
.
634
.
635
.
636
,
,
637
.
,
638
.
,
,
,
!
,
639
,
.
640
,
641
,
,
.
642
,
643
.
,
.
644
,
,
645
:
,
,
.
,
646
,
,
647
.
,
:
"
,
648
,
!
"
,
,
,
649
!
"
650
651
652
653
654
655
656
657
"
,
,
.
658
,
,
659
.
660
,
661
.
662
;
-
663
,
.
,
664
,
,
,
665
.
,
,
666
,
,
.
,
667
,
;
,
668
,
,
669
.
,
670
;
,
,
.
671
,
672
.
,
673
,
.
,
674
;
,
675
,
.
676
677
.
678
,
,
-
679
,
,
.
,
680
,
-
,
681
:
!
682
,
,
683
:
,
684
-
,
685
!
,
686
.
,
,
687
;
688
,
.
689
,
.
!
!
690
.
.
.
.
,
,
!
691
,
.
692
,
693
.
.
.
"
694
695
696
697
698
699
700
701
.
,
702
.
;
703
.
704
.
,
.
705
-
,
-
,
706
.
-
.
,
-
707
.
708
,
:
709
,
;
,
710
.
711
;
-
;
712
;
,
.
713
,
,
,
714
.
715
,
,
716
,
,
,
,
717
718
.
719
,
,
720
.
721
-
,
-
,
,
-
.
722
,
,
723
.
,
!
,
724
,
,
725
,
.
,
,
726
!
,
,
727
!
,
728
,
.
-
729
.
730
-
,
?
-
.
731
-
,
-
732
,
-
?
733
-
,
-
,
-
734
.
.
735
-
,
,
-
736
.
737
-
?
-
.
738
"
"
:
739
;
740
:
741
-
742
.
743
-
,
,
-
.
-
744
,
.
.
745
-
,
,
-
,
-
,
746
.
,
747
,
,
748
,
749
.
750
-
,
?
-
751
.
752
-
,
-
,
-
.
753
,
.
754
,
,
755
.
756
-
757
,
-
.
758
-
-
,
-
.
-
759
,
760
;
761
.
,
,
762
.
763
-
,
-
,
.
764
,
765
.
766
-
,
!
-
.
-
767
,
.
768
,
,
.
769
,
770
,
.
771
-
,
-
,
-
772
!
773
"
"
,
-
.
774
-
,
;
,
775
,
-
.
776
-
,
,
777
.
.
778
-
,
-
,
-
,
779
.
,
-
,
,
-
780
-
:
,
781
.
782
.
783
.
784
-
,
-
,
-
;
785
-
,
,
786
.
,
,
787
,
,
,
788
.
789
.
790
.
791
.
:
792
,
,
,
,
,
793
,
794
,
.
795
-
!
-
.
796
.
797
-
!
-
,
.
798
,
,
799
,
,
800
,
,
801
.
802
-
,
,
-
,
-
?
803
-
,
!
-
.
-
804
!
,
,
!
805
.
806
-
,
-
,
,
807
,
-
,
,
.
808
,
?
,
,
809
.
?
810
.
811
-
,
,
-
,
812
,
,
-
,
813
,
,
-
814
!
815
-
,
-
,
-
,
816
:
,
.
817
-
?
-
,
.
-
818
?
819
,
,
?
820
,
?
,
821
?
,
.
822
,
,
823
.
,
,
824
;
825
.
,
?
,
826
,
;
,
,
827
.
,
828
!
?
?
829
-
,
,
-
830
.
-
.
,
831
.
832
-
!
!
-
,
.
-
833
.
,
834
.
,
,
,
835
;
,
836
.
,
837
.
,
838
,
?
839
,
?
,
?
840
-
!
-
.
-
?
841
?
842
-
,
?
-
.
843
-
,
-
,
-
!
844
-
!
-
.
-
845
,
846
.
847
-
,
-
,
-
848
,
.
?
849
,
.
!
850
.
.
851
-
!
-
.
-
!
852
,
,
,
?
853
,
,
854
?
-
,
855
-
,
,
856
.
,
,
857
.
,
,
,
858
.
859
,
,
,
860
,
.
!
861
-
!
-
,
.
-
!
862
.
863
-
,
!
-
.
-
!
864
?
?
,
?
865
,
!
866
;
,
867
!
,
,
868
.
,
;
,
869
-
-
!
870
-
,
-
,
-
,
!
,
871
,
,
,
872
,
,
.
873
-
,
-
.
,
874
,
;
875
!
876
-
,
-
,
-
877
,
.
,
,
878
.
.
.
879
-
,
-
,
-
880
?
,
881
.
882
-
,
,
!
-
.
-
883
.
884
,
,
885
.
!
,
,
886
!
!
,
887
.
,
.
,
,
888
889
,
-
.
,
,
890
;
,
,
.
891
-
,
!
-
,
,
-
892
,
!
,
893
?
894
895
896
897
898
899
900
901
"
,
,
,
902
!
,
903
!
904
,
,
?
905
,
,
,
,
906
,
,
.
907
,
,
,
!
908
,
909
,
,
;
,
,
910
,
.
,
,
,
,
911
!
,
912
.
.
.
"
913
-
,
-
,
,
-
914
-
.
:
915
,
.
.
,
,
916
-
.
,
917
,
,
.
,
,
918
;
.
,
919
.
,
,
920
,
,
.
!
921
!
.
,
,
,
922
.
,
.
.
!
,
923
,
,
.
924
,
,
925
.
!
,
.
.
.
926
,
927
,
.
,
928
,
?
,
?
.
.
929
,
,
,
-
?
,
930
,
.
-
931
,
,
,
932
!
933
-
,
,
,
934
,
-
,
,
-
935
:
,
!
936
,
,
,
,
937
,
,
.
!
938
,
?
939
,
,
,
,
?
940
!
,
,
941
,
,
,
,
942
?
?
,
943
?
?
,
?
!
944
!
,
!
945
-
,
-
,
-
946
,
!
!
,
947
,
!
948
,
.
,
949
,
.
,
950
,
,
!
.
.
,
951
,
.
952
-
,
,
-
,
-
,
,
953
?
,
!
,
!
.
.
954
.
,
955
.
;
.
956
,
.
957
,
,
,
:
958
,
:
959
-
,
960
,
.
961
-
?
-
962
.
-
.
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
.
973
974
975
976
-
.
977
,
,
978
,
.
.
979
.
980
.
981
,
982
.
983
.
984
,
985
,
,
,
986
.
987
,
,
-
988
,
,
,
989
.
,
990
,
-
,
991
,
.
992
,
,
993
,
,
,
994
,
,
.
995
,
,
,
996
,
,
997
,
998
.
999
.
1000