черные волосы, которых ей, как и Лелии, скоро предстояло лишиться, упали
на ее белую, как алебастр, руку, обнажившуюся из-под широкого рукава.
С тех пор как Стенио ее видел, красота этой девушки так развилась, в
очертаниях ее тела было столько изящества, весь облик ее был исполнен
такого сладостного томления, хоть и слабо, но все же еще сопротивлявшегося
торжествующему целомудрию, что смущенный Стенио забыл о своих хитрых
намерениях и мечтал только овладеть ею ради нее самой. Но вздохи, которые
время от времени вырывались из груди Клавдии, словно лившаяся в небо
таинственная мелодия, вселяли в распутника инстинктивный страх. Ему
приходили также на память проклятия, которые Лелия посылала Дон Жуану, -
теперь они больше уже не казались ему личными выпадами против него самого.
"В конце концов, - подумал он, взирая на девственный сон Клавдии, - эта
проповедь не может относиться ко мне. Я не какой-нибудь развратник: я
вольнодумец, но никак не обманщик и не подлец. Я живу с распутными
женщинами и не очень высокого мнения о добродетели всех остальных; но я не
стремлюсь в этом удостовериться, ибо в воспоминании о первом обмане,
которому я поддался, есть нечто такое, что вселяет в меня недоверие к себе
самому. Может быть, правда, у меня и манеры и развязность Ловласа, но у
меня нет его высокомерной самоуверенности. Я не обманул и не соблазнил ни
одной женщины, даже той, которая пришла за мною в притон; теперь она спит
здесь, закутавшись в покрывало послушницы, и я не решусь потревожить ни
одной его складки. Что у меня общего с Дон Жуаном? У меня, правда,
возникало желание ему подражать, но я тут же почувствовал, что это не в
моих силах. Не знаю, лучше я или хуже, чем он, но, во всяком случае, я на
него непохож. Я не так здоров, не так жизнерадостен, как он, не так
бесстыден, чтобы затрачивать столько сил, зная, что есть гораздо более
легкие пути к наслаждениям. Если Лелия воображает, что задела меня за
живое, изничтожая своим красноречием Дон Жуана, она жестоко ошибается, она
понапрасну расточала свои слова".
Он спрыгнул вниз и стал прогуливаться по саду, вспоминая проклятия
Лелии и чувствуя, что в нем все сильнее становится не желание отомстить за
себя, заслужив эти проклятия, а желание отвергнуть их, убедив ее, что он
не заслуживает этой хулы. В глубине души Стенио был человеком порядочным и
прямым. У него, правда, всегда была склонность выдавать себя за человека
более порочного, чем он был на самом деле; но когда притворство его
принимали за чистую монету, гордость его возмущалась, и негодование это
доказывало, что у него все же были какие-то твердые принципы.
В волнении расхаживал он под миртами монастырского двора, и все слова
аббатисы необыкновенно отчетливо всплывали у него в памяти. Гнев его
уступил место глубокому страданию. Он не мог отделаться от чувства
восхищения перед речью Лелии; голос ее звучал гармоничнее, чем всегда, а
тон его выдавал глубокую убежденность, великую искренность, которую она
сохраняла и в скептицизме и в религии. Лица ее он не мог как следует
разглядеть, но ему показалось, что она все так же хороша собою и фигура
ее, в отличие от Пульхерии, не потеряла изящества и легкости. Неожиданно
для себя Стенио был поражен тем умственным прогрессом, который преобразил
эту измученную душу в том возрасте, когда женщины вместе с потерей красоты
переживают обычно упадок духовных сил.Лелиярешительнымобразом
опровергла все привычные ожидания. Она восторжествовала над всем - над
своим любовником, над светом и над самой собой. Сила ее пугала Стенио; он
уже больше не знал, проклинать ее или перед ней преклоняться. Но он с
особенной остротой ощутил боль, оттого что она не ставит его ни во что,
оттого что она, вне всякого сомнения, презирает его, в то время как он,
помимо своей воли, чтит ее и боится.
Таково сердце человека; любовь - это борьба самых высоких способностей
двух душ, которые, влекомые взаимной симпатией, стремятся слиться друг с
другом. Когда им это не удается, появляется желание сравняться хотя бы в
достоинствах, и желание это становится сущей мукой для их обоюдно
уязвленного самолюбия. Каждая из сторон хочет, чтобы сожаления доставались
на долю другой, и та, которая думает, что это удел ее одной, неимоверно
страдает.
Все больше волнуясь, Стенио вышел из сада и побрел наугад под стройными
сводами узенькой галереи. В конце этой галереи оказалась лестница,
вившаяся вокруг мраморного столба. Он поднялся по ней, думая, что так
снова выйдет на террасы, по которым пришел. Перед ним была черная суконная
портьера; Стенио решился осторожно ее приподнять. Днем стояла невыносимая
жара, и поэтому дверь в покои аббатисы была открыта.
Стенио прошел через молельню и очутился в комнате Лелии. Это была
простая, но довольно изыскано убранная келья. Стены и потолок были покрыты
белой, как алебастр, штукатуркой. Большое распятие из слоновой кости,
прекрасной работы выделялось на лиловом бархате, окаймленном резным
бронзовым багетом. Кресла черного дерева с квадратными спинками, массивные
и вместе с тем сделанные с большим вкусом, казавшиеся выше от пунцовых
бархатных подушек, аналой со скамеечкой и того же стиля стол, а на нем -
череп, песочные часы, книги и фаянсовая ваза с чудесными цветами,
составляли всю обстановку кельи.
Стоявшая на аналое старинная бронзовая лампа скудно освещала эту
довольно просторную комнату, в глубине которой Стенио не сразу заметил
Лелию. Но когда он ее увидал, он остановился как вкопанный, потому что не
знал, была ли это она, или только похожая на нее алебастровая статуя, или
призрак, являвшийся ему в дни его безумного бреда, когда силы совсем его
оставляли.
Лелия сидела на своем ложе; это был стоявший прямо на полу гроб из
черного дерева. Босые ноги ее касались каменного пола и сливались с
белизной мрамора. Она была вся закутана в белые покрывала необычайной
свежести. Прекрасная настоятельница монастыря камальдулов была всегда так
одета, и в сиянии этих одежд без единого пятнышка и без единой складки
было нечто фантастическое, наводившее на мысль обесплотности,о
предельной ясности духа. Монахини испытывали к этим чистейшим одеяниям
какое-то почти суеверное почтение. Никто из них не осмеливался к ним
прикоснуться, ибо аббатиса слыла святой и все, что ей принадлежало,
считалось священным. Может быть, и у нее самой с этой белизной полотна, в
которое она облачалась, связывалась какая-то романтическая идея. Так же,
как и христианская поэзия, она видела в этой одежде невинности, столь
драгоценной и прославленной, одну из самых трогательных эмблем душевной
чистоты.
Хотя Стенио стоял прямо перед ней, Лелия его не замечала, и Стенио не
знал, спит она или молится, настолько она была неподвижна и поглощена
своими мыслями. Ее большие черные глаза были открыты, но в спокойной их
неподвижности было что-то жуткое, что-то от смерти. Казалось, она не
дышит. Она сидела, сложив свои белоснежные руки, и нельзя было понять,
страдает она, молится или чем-то удручена. Ее можно было принять за
статую, олицетворяющую собою спокойствие.
Стенио долго смотрел на нее. Такой красивой он никогда ее не видел;
хоть она была уже не очень молода, но, глядя на нее, невозможно было
представить себе, что ей больше двадцати пяти лет; и в то же время она
была бледна, как белая лилия, и в лице ее не было той полноты, которая
может скрыть разрушительное действие лет.
Но Лелия была особым существом, отличным от всех других. Страсти ее
кипели где-то на дне души, а людям она казалась бесстрастной. Отчаяние так
глубоко внедрилось в нее, что превратилось в покой. Мысль о личном счастье
была столь решительно отвергнута, что на лице ее не осталось ни малейшего
следа сожаления или грусти. А меж тем Лелия знала такие страдания,
подобных которым не испытывали другие; но она была как море, когда на него
смотрят с вершины горы: оно кажется таким гладким, что невозможно
представить себе, какие бури спрятаны в его глубинах.
Когда Стенио, который был уверен, что найдет Лелию лишенной прежнего
величия, увидал ее, он был смущен и, растроганный до глубины души, не мог
сдержать своего восторга. Шесть лет раздражения, недоверия и иронии были
забыты, едва только он увидел, как она хороша собою; шесть лет разгула,
скептицизма и нечестивой жизни словно по мановению волшебного жезла
исчезли при виде этого душевного величия. В прежнее времяСтенио
боготворил в Лелии именно эту гармонию красоты физической с красотою ума.
Он возненавидел эту силу ума за то, что она не захотела ему покориться.
Ему хотелось сохранить в памяти только образ красавицы, и, дабы самолюбие
его не терзалось тем, что он становился на колени перед Лелией, ему
доставляло удовольствие повторять себе, что он был ослеплен только ее
физической красотой, и приписал ей качества, которых у нее вовсе не было.
Когда Стенио увидел сидевшую в задумчивости Лелию, он не могне
почувствовать, что между этой женщиной, которую он мог завоевать, и всеми
другими, которых он пытался сравнить с ней и ей уподобить, была бездонная
пропасть. При виде сокровища, которым он пренебрег и которое от него
ускользало, он, словно разорившийся мот, почувствовал, что у него кружится
голова, и в отчаянии прислонился к двери, чтобы только не упасть на
колени. Лелия не заметила этого волнения. Увлеченная своими мыслями в
другой мир, она была глуха ко всему.
Стенио простоял перед нею чуть ли не целый час, с жадностью разглядывая
ее, выслеживая пробуждение чувства в этом экстазе мысли, спрашивая себя с
тоской, думает ли она в эту минуту о нем, сочувствует ли ему, жалеет ли
его или презирает. Наконец она слегка вздрогнула и, казалось, начала
пробуждаться от сна, понемногу и не до конца еще отдавая себе отчет во
всем происходящем. Потом она встала и тихо прошла в глубь комнаты. Ее едва
заметная прозрачная тень скользнула по бледной стене. Можно было подумать,
что это ее дух, неотступно следующий за нею. Наконец Лелия остановилась
перед столом и, скрестив руки на груди и наклонив голову вперед, долго и
на этот раз уже с грустью, разглядывала вазу с цветами. Стенио увидел, что
она вытерла слезы, струившиеся из ее глаз медленно и спокойно, как вода из
прозрачного и тихого источника. Он больше уже не мог сдержать своего
волнения.
- Лелия, - воскликнул он, направляясь к ней, - второй раз я вижу, как
ты плачешь. В первый раз я был у твоих ног; сейчас я опять припаду к ним,
если ты захочешь рассказать мне, о чем ты плачешь.
Лелия даже не вздрогнула; она посмотрела на Стенио странным взглядом, в
котором не было ни страха, ни гнева на то, что он проник к ней так, среди
ночи.
- Стенио, - сказала она, - я думала о тебе; мне казалось, что я вижу
тебя и слышу; образ твой стоял передо мной. Зачем ты пришел сюда такой,
как сейчас?
- Вы в ужасе, оттого что я пришел, Лелия? - воскликнул Стенио,
потрясенный этим холодным приемом.
- Нет, - ответила Лелия.
- Но, признайтесь, приход мой вас оскорбляет и возмущает?
- Нисколько, - ответила Лелия.
- В таком случае он вас, может быть, огорчает?
- Не знаю уж, что может меня теперь огорчить, Стенио! В душе моей вечно
присутствуют предметы ее раздумий и причины ее страданий. Как видишь,
приход твой волнует меня не больше, чем воспоминание о тебе, и сам ты не
больше, чем твой образ.
- Вы плакали, Лелия, и вы говорите, что думали обо мне!
- Взгляни на этот цветок, - сказала Лелия, показывая ему чудесно
пахнущий белый нарцисс. - Он мне напомнил тебя таким, каким ты был в
юности, когда я тебя любила, и я тут же увидела твое лицо, услышала звук
твоего голоса, и сердце мое охватила пленительная нежность, как в те дни,
когда я думала, что ты меня любишь.
Неужели мне все это снится? - воскликнул Стенио вне себя от волнения. -
Неужели это Лелия говорит мне такие слова? А если это действительно она,
то, может быть, сестра Аннунциата просто скучает от одиночества, или же
аббатиса камальдулов решила жестоко посмеяться над моей дерзостью?
Лелия, казалось, не слыхала слов Стенио; она держала в руке нарцисс и
ласково на него смотрела.
- Это ты, мой поэт, - сказала она, - такой, как в те дни, когда я часто
любовалась тобою так, что ты и не знал. Часто, во время наших задумчивых
прогулок, я видела, как ты, который был слабее Тренмора и меня, поддавался
усталости и засыпал у моих ног в лесу, среди цветов, овеваемый горячим
южным ветром. Склонившись над тобой, я охраняла твой сон, отгоняла от себя
надоедливых мух. Я укрывала тебя своей тенью, когда солнце прорывалось
сквозь листву, чтобы запечатлеть жгучий поцелуй на твоем совсем еще
свежем, как у девушки, лице. Я становилась между ним и тобой. Моя
деспотичная и ревнивая душа окружала тебя своей любовью. Спокойные губы
мои ловили порою горячий благоуханный воздух, трепетавший вокруг тебя. Я
была тогда счастлива, и я любила тебя! Я любила тебя так, как только могла
любить. Я вдыхала тебя, как лилию, и я улыбалась тебе, как ребенку, но как
ребенку, в котором пробуждается гений. Я хотела бы быть твоей матерью и
прижимать тебя к груди, не вызывая в тебе чувств мужчины.
Иногда мне случайно открывались тайны твоих одиноких прогулок. Бывало,
что, склонившись над прозрачным водоемом или припав к мшистым скалам, ты
смотрел на небо в воде. Чаще всего глаза твои были полузакрыты, и ты
переставал существовать для внешнего мира. Казалось, ты сосредоточенно
разглядывал в себе самом бога и ангелов, отраженных в таинственном зеркале
твоей души. И теперь ты такой же, как тогда, хрупкий юноша, без сил еще и
без желаний, чуждый дурману и страданиям физической жизни. Ты был тогда
помолвлен со златокрылою девой, ты еще не бросил своего кольца в бурные
потоки наших страстей. Неужели пошло уже столько дней, столько страданий с
того ясного утра, когда я встретила тебя, похожего на только что
оперившегося птенца, открывающего первым порывам ветра свои дрожащие
крылья? Неужели мы действительно жили и страдали после того дня, когда ты
просил меня объяснить тебе, что такое любовь, счастье, слава и мудрость?
Скажи мне, дитя, верившее во все это, искавшее во мне все эти воображаемые
сокровища, неужели же столько слез, столько страхов, столько обмана
отделяют нас от этой сладостной пасторали? Неужели твои ноги, касавшиеся
только цветов, увязали потом в грязи и обивались о камень? Неужели голос,
распевавший такие чудесные песни, охрип теперь от пьяного крика? Неужели
грудь, расширившаяся и окрепшая от чистого горного воздуха, теперь
высохла, сожжена огнем оргий? Неужели губы, которые, когда ты спал,
целовали ангелы, осквернены прикосновением нечестивых губ? Неужели ты
столько страдал, столько краснел и столько боролся, о Стенио, любимец
небес?
- Лелия, Лелия! Не говори так, - воскликнул Стенио, падая к ногам
аббатисы. - Ты разбиваешь мне сердце твоей холодной насмешкой; ты меня не
любишь, ты меня никогда не любила!..
Почувствовав, что рука Стенио ищет ее руку, аббатиса отпрянула,
содрогнувшись, словно от боли.
- О, - сказала она, - не говорите так. Я думала об этом цветке; в его
лепестках я видела образ, он уже исчез. А теперь, Стенио, прощайте!
Она уронила цветок к ногам, глубокий вздох вырвался у нее из груди, и,
с какой-то невыразимой скорбью возведя глаза к небу, она провела рукою по
лбу, словно для того, чтобы прогнать иллюзию и, сделав над собою усилие,
вернуться к действительности. Стенио в тревоге ждал, что она заговорит о
настоящем. Она посмотрела на него холодно и удивленно.
- Вы хотели меня видеть, - сказала она, - я не спрашиваю вас зачем,
потому что вы не знаете сами. Теперь, когда ваше желание удовлетворено, вы
должны уйти.
- Не раньше, чем вы скажете мне, что вы почувствовали, когда меня
увидали, - ответил Стенио. - Я хочу знать, какое чувство вы испытали,
вспоминая свою любовь, о которой вы не побоялись заговорить со мной.
Никакого, - ответила Лелия, - у меня не было даже гнева.
- Как! У вас нет ко мне ненависти?
- Нет даже презрения, - ответила Лелия. - Вы для меня вовсе не
существуете. Мне кажется, что я одна и что я смотрю на ваш портрет,
который на вас не походит.
- Как! Нет даже презрения? - раздраженно воскликнул Стенио. - Нет даже
страха? - добавил он, вставая и следуя за Лелией, которая уже снова
расхаживала взад и вперед по келье.
- Страха как раз было меньше всего, - сказала Лелия, не удостаивая
внимания охваченного яростью поэта. - Вы покамест еще не Дон Жуан, Стенио!
Вы слабая, но не развращенная натура. Как вы не верите в бога, так не
верите и в дьявола; вы не вступали ни в какой договор с духом зла, ибо, на
ваш взгляд, на свете зла нет, как нет и добра. Ваши инстинкты не могут
толкнуть вас на преступление; они отвергают подлость. Прежде вы воплощали
собой тип человека чистого и расположенного к другим, сейчас вы уже
перестали быть воплощением чего бы то ни было: вы скучаете! Скука не
растлевает вас и не унижает, но она все стирает, все разрушает!
- Вам это должно быть хорошо известно, госпожа аббатиса, - едко заметил
Стенио, - я ведь увидел, как вы проводите ваши ночи, и знаю, что вы не
читаете, не спите, не молитесь; я знаю, что и вас тоже снедает скука!
- Не скука, а печаль! - ответила Лелия с откровенностью, которая
сломила гордость Стенио.
- Печаль? - переспросил он удивленно. - Так вы сами в этом признаетесь?
О да! Когда я увидел вас такой спокойной, я должен был понять, что вы
спокойно и терпеливо вынашиваете у себя в груди отчаяние, как это было
когда-то. Бедная Лелия!
- Да, бедная Лелия! - ответила аббатиса. - Я действительно бедная, и
вместе с тем у меня есть великие богатства, великие надежды, великие
утешения, сознание, что я поступала так, как должна была поступать,
незыблемая вера в бога, защитника обездоленных, и понимание святых
радостей, к каким может стремиться отрешившаяся от всего мирского душа.
- Но вы страдаете, Лелия, - сказал Стенио, все больше удивляясь ее
искренности. - Значит, вы еще не отрешились от мира. Вы не чувствуете тех
радостей, которые понимаете умом? Значит, бог, защитник несчастных, не
помогает вам? Значит, иметь спокойную совесть еще недостаточно для того,
чтобы быть счастливой?
- Я нисколько не удивляюсь, что вы меня спросили об этом, - ответила
Лелия, - вы ведь ничего не знаете обо всех этих вещах, и вам, по всей
вероятности, любопытно о них узнать; что же, я вам все расскажу.
Она сделала ему знак отойти от нее, так как он все время ходил с нею
рядом, и он не осмелился ослушаться этого жеста, от которого веяло
какой-то сверхчеловеческой силой. Сама она тоже отодвинулась от него и,
облокотившись на подоконник, начала говорить с ним стоя, пристально глядя
ему в глаза.
- Я не хочу вас обманывать, - сказала она. - Я чувствую, что в
разговоре, который был между нами сейчас, содержится некий торжественный
смысл, и я ничего не могу сделать, чтобы это не было так. Если господу
было угодно, чтобы вы беспрепятственно проникли в мое святилище, если он
доверил вашему недоброжелательному или нескромного любопытству мучительную
тайну моих бессонных ночей, он, очевидно, хочет, чтобы вы узнали мои
мысли; и вы их узнаете, чтобы потом употребить это знание так, как господь
предопределил и повелел. Независимость, которую я проповедую и которая
присуща мне самой, вызывает у вас, я знаю, отвращение и негодование. Вы
жестоко боретесь с ней в ваших речах, в ваших писаниях, даже здесь, в моей
скромной школе; но вы прибегаете к такому неубедительному доводу, Стенио.
Вы говорите, что мой путь не ведет к счастью, что сама я первая жертва
этой прославляемой мною необузданной гордости. Вы ошибаетесь, Стенио! Если
я и жертва, то не гордости своей, а отсутствия привязанностей, которые и
составляют жизнь души. Нет ничего выше жизни души в боге, но ее
недостаточно, потому что она не может быть полной, непрерывной, вечной.
Господь нас любит и постоянно носит в себе; мы тоже любим его и носим в
себе. Но мы не чувствуем ежечасно, как он, биение всемирной жизни, которая
в нем естественна и необходима, в нас - случайна, необычна, искрометна.
Итак, бесконечная любовь есть жизнь бога. Жизнь человека состоит из
бесконечной любви, которая направляется на вселенную и на бога, и любви
конечной, или земной, направленной на другие души, которых к этому
человеку привязывает чувство. Объединять людей могут любовь,брак,
поколение, семья. Когда человек остается один и отказывается от этих
необходимых для него элементов, он страдает, томится, он живет только
наполовину. У него есть, правда, еще прибежище - беспредельность бога; но,
будучи существом слабым и ограниченным, он теряется в этой беспредельности
и чувствует себя растворившимся в ней, поглощенным, ничтожным, как атом
среди небесных светил. Иногда это ощущение своей растворенности в мире
способно опьянить, восхитить, возвысить; в молитве и в созерцании таятся
неслыханные наслаждения, с которыми не может сравниться никакая земная
радость. Но такие минуты редки, они быстро проходят и не возвращаются по
первому зову нашего страдания; они редки, потому что, как бы велики ни
были все наши усилия, душа наша, для того чтобы почувствовать этот
восторг, должна достичь такого могущества, какое человеческая природа не в
силах ни завоевать, ни поддержать в себе; они мимолетны, потому что
господь не позволяет нам переходить в этой жизни из человеческого
состояния в ангельское, - нам надлежит вынести все тяготы нашей судьбы и
проделать наше паломничество в трудных условиях земной жизни.
Будучи строг к нам, бог одновременно к нам добр и милостив. Он
позволяет нам испытывать на этой земле привязанность - нежную, сильную,
исключительную; но, разрешив нам ее, он требует от этого чувства величия,
справедливости и возвышенности, всего того, что делает его похожим на
божественную любовь, потому что из нее оно черпает свою силу, с нею
сливается воедино, а без нее становится материальнее, ниже и окончательно
угасает, ибо тогда божественная любовь перестает вдохновлять его и
руководить им. Таким образом, когда поколения развращаются или впадают в
спячку, когда прогресс справедливости на земле бывает скован, когда законы
больше уже не гармонируют с потребностями этого прогресса и когда сердца
напрасно стараются жить в соответствии со свободой, благодаря которой
чувства становятся искренними и верными, бог гасит тот луч, которым он
освещал земную любовь. Благородные побуждения человека уступают место
инстинктам зверя. Священные таинства брака совершаются в грязи или в
слезах; страсти становятся жгучими, ревнивыми, кровавыми; желания -
грубыми, бесстыдными, подлыми. Любовь становится оргией, брак - сделкой,
семья - каторгой. Тогда порядок представляется мукой и агонией, а
беспорядок - спасением, вернее - самоубийством.
Вот в этом-то беспорядке мы и живем, Стенио; вы, потому что вы
окунулись в разврат, и я, потому что я ушла в монастырь; вы, потому что вы
злоупотребляете жизнью, я, потому что отказалась жить. Мы оба преступили
божественные законы, оттого что нами управляли не те человеческие законы,
которые позволяют нам понимать друг друга идругдругалюбить.
Предрассудки, привитые вам воспитанием, и привычки вашей натуры, пример
других людей, существующие законы дали бы вам право распоряжаться мною и
мною владеть. Утвердить эти права могла только моя воля, но она не
захотела этого сделать, из страха, что столько преимуществ по сравнению со
мной в ваших руках привели бы вас к неминуемым злоупотреблениям.
Взять хотя бы одно из ваших исключительных прав: общество не давало мне
никакой гарантии против вашей неверности, что же касается моей неверности,
то все обстояло как раз наоборот: оно давало вам против меня гарантии,
самые унизительные для моего достоинства. Не говорите мне, что мы могли бы
стать выше этого общества и бросить вызов его законам, вступив в свободный
от всех формальностей союз. Я проделала этот опыт и знала, что подобный
союз невозможен; ибо при такой свободе женщине еще труднее, чем в браке,
стать подругой мужчины и быть ему равной. Интересы противоположны: мужчина
считает свои более драгоценными и более важными. Надо, чтобы женщина
пожертвовала своими и вступила на путь самозабвенной преданности, не
получая за это никакой награды от мужчины, ибо мужчина тяготеет к
обществу; что бы он ни делал, он не может отрешиться от него, а общество
осуждает незаконную связь. Поэтому надо, чтобы личная жизнь женщины совсем
исчезла, чтобы жизнь мужчины ее поглотила, а я - я хотела жить. Я не пошла
на это, я предпочла разделить мою жизнь и пожертвовать отведенной мне
долею человеческой жизни во имя жизни божественной, дабы не потерять ту и
другую в безнадежной и пагубной борьбе.
Вы, Стенио, каким-то чутьем поняли мои притязания и мои права, вы ведь
любили меня так, как никого не любили. Но не в вашей власти было мне
уступить, ибо так же, как у мужчин существует две жизни, одна -
общественная, другая - личная, у них две натуры, у них как бы две души:
одна хочет присоединиться к обществу, другая - насладиться радостями
любви. Когда эти два существа враждуют, сердце человека в разладе с самим
собой. Он чувствует, что идеал его отнюдь не в обществе, несправедливом и
развращенном, но чувствует также, что идеал этот не может отождествиться с
любовью и заставить его пренебречь мнением общества. Порви он с любовью
или с обществом, он и в том и другом случае потеряет полжизни. Господь
наделил его инстинктом нежности и жаждой счастья, нужными для любви; но он
также наделил его инстинктом верности и чувством долга, потребными для
него как для гражданина. Законы примирили эти потребностииэти
обязанности таким образом, что, отказавшись от роли гражданина, мужчина
приносит себя в жертву женщине и что, отказываясь от любви, он жертвует
собою во имя общества.
Ни вы, ни я не могли выйти из этого лабиринта. Поэтому, Стенио, мы оба
остановились на пороге; вы отказались от любви. Я бы рада была сказать: вы
отказались от нее ради общества! Но это обществе которое распоряжалось
вами, приводило вас в ужас Вы поняли, что невозможно подняться над всеми
его злоупотреблениями, не сделавшись подлецом. На вашу долю выпала великая
задача - с этими злоупотреблениями бороться.
Эта роль реформатора очень уж скоро вас утомила, и вы бросились в
пенистый поток, не захотев, однако, следовать по его руслу и не дав себе
труда справиться с течением. Вы барахтались в нем, как муха, которая тонет
в недопитом бокале и находит смерть в том самом вине, из которого человек
черпает жизнь или хмельной дурман, созидающую силу или звериную ярость.
Вот почему я говорю, что вы слабое существо и что вы не живете.
Что до меня, то я страдаю; если вы именно это хотите знать и если вас
это может утешить в вашей тоске, то знайте: жизнь моя - сплошное мучение,
ибо если великие решения и сковывают наши инстинкты, то они их не
разрушают. Я решила отказаться от жизни, я не поддаюсь желанию жить; но
сердце мое продолжает жить, молодое, сильное, жаждущее любви и пылкое. Его
огонь, не находя себе пищи, снедает меня, и чем выше душа моя устремляется
к божественной жизни, тем больше она сожалеет о жизни человеческой и тем
больше тянется к ней. Это сердце, такое высокомерное, такое, по-вашему,
Стенио, бесчувственное, - это пожар, и он меня пожирает; а глаза, которые
вы только раз видели плачущими, каждую ночь проливают перед этим распятием
слезы, которых сами даже не чувствуют, до того источник их обилен,
неиссякаем!
- И эти слезы падают на бесчувственный мрамор! Ах, Лелия! Если бы
только они падали мне на сердце!..
Охваченный вновь вернувшимся к нему неодолимым чувством, Стенио кинулся
к ногам Лелии и покрыл их поцелуями.
- Ты меня любишь, - вскричал он, - да, ты меня любишь! Теперь я все
знаю, все понимаю! А я столько времени был несправедлив к тебе, столько
времени на тебя клеветал!..
- Да, я люблю, - ответила Лелия, отталкивая его с твердостью, к которой
примешивалась нежность, - но я не люблю никакого определенного человека,
Стенио, ибо тот, кого я могла бы полюбить, еще не родился на свет и
родится, может быть, только спустя несколько веков после моей смерти.
- О боже, - воскликнул Стенио рыдая, - неужели же я не могу стать этим
человеком? Ты, пророчица, вырвавшая у неба тайны грядущего, неужели ты не
можешь сотворить чуда? Неужели ты не можешь сделать так, чтобы я определил
течение времени и был тем единственным из смертных, достойным твоей любви?
- Нет, Стенио, - ответила она, - я не могу тебя полюбить, ибо не могу
заставить тебя полюбить меня!
64
Несколько ночей подряд бродил Стенио вокруг монастыря, но проникнуть за
ограду ему так и не удалось. Даже рискуя жизнью, нельзя было взобраться по
крутому склону горы. Груда лавы, узенькой перемычкой соединявшая эту гору
с террасами монастыря, была взорвана. Эта опасная тропинка, переброшенная,
словно мостик, над пропастью, не пугала Стенио. Однако и ее уничтожили -
Стенио увидел как-то раз в глубине рва обломки скал, накануне еще
касавшихся своими вершинами облаков. С другой стороны горы, в стенах
монастыря, не было ни одного углубления, куда можно было бы поставить
ногу. Всех сторожей теперь заменили другими. Новые были неподкупны. Стенио
искал и придумывал всевозможные средства, но ничего не мог добиться. Он
истратил все оставшиеся у него деньги и вконец расшатал свое и без того
подорванное здоровье, но заколдованные стены, скрывавшие предмет его
мечтаний, оставались непроницаемы. Аббатиса, которой доложили о его
попытках, несколько раз посылала своих верных людей передать ему, что
усилия его бесполезны, что она не может согласиться на свидание с ним и
примет все меры, чтобы не допустить этого. Стенио, однако, не оставлял
своих попыток, и его слепое упорство граничило с безумием. В ту ночь,
когда он покинул ее, потрясенный и убитый горем, он ей подчинился. Но едва
только он остался один, начал упрекать себя, что был недостаточно горяч и
настойчив и не сумел победить недоверие Лелии. Он краснел при мысли о
минутной слабости, которая в ее присутствии наполнила сердце его страхом,
робостью и страданием, и обещал себе в будущем не быть таким застенчивым и
легковерным.
Но будущее не оправдало его надежд. Под предлогом проводившегося в
некоторых случаях ритуала, который требовал полного уединения, аббатиса
распорядилась закрыть доступ в монастырь. Отменены были все собеседования
и публичные проповеди. Лелию не смущало присутствие Стенио, любви к нему у
нее уже не осталось, но она хотела, чтобы все ее обеты были соблюдены как
внешне, так и на деле; как человек логического ума и большой прямоты, она
была строга и к мыслям своим и к поступкам. К тому же она никоим образом
не надеялась излечить Стенио. Отважившись на тот разговор, который у нее
был с ним, она доказала, что стоит выше всех предрассудков и ребяческих
страхов; она убедилась, что в ту ночь все уже было сказано, и возвращаться
к этому, во всяком случае, бесполезно. Она всей душок молила за него бога
и вернулась к привычной для нее грусти, постоянно вспоминая о своей любви
к поэту, но лишь изредка задумываясь над тем, жив он сейчас или нет.
Стенио впал в смертельную тоску.Онбылсовершенноподавлен
откровенностью и разумными доводами Лелии. Его самолюбие больше не
осмеливалось уже бороться с непререкаемой истиной, говорившей ее устами.
Он уже больше не мечтал заставить ее сойти в ее собственных глазах или в
глазах других с того пьедестала, на котором она восседала, исполненная
страдания и величия; с каждым днем у него оставалось все меньше прежней
легкомысленной самоуверенности. Неодолимое сопротивление Лелии доказывало
ему, что о любви своей она жалеет лишь отвлеченно, и при этом не думает ни
об одном живом человеке.
В глубине души Стенио должен был признать, что она победила. Глухая и
длительная борьба, которую они вели, упорно следуя каждый своим путем к
противоположным целям, окончилась победой Лелии. Она была непоколебима в
своем скорбном решении; она не знала жалости к Стенио, незнала
снисхождения к себе самой. А Стенио становился перед ней на колени, он
умолял ее, и больше всего его угнетало то, что он все еще любил ее, любил
безмерно, любил так, как еще никогда не любил.
Но было уже поздно: любовь эта не могла спасти ни ее, ни его. Она ни на
что уже больше не надеялась и ничего не ждала от людей, а он тоже утратил
способность чего-то ждать от себя. Он не мог расстаться со своей распутной
жизнью. Его бесстыдная любовница настолько овладела всеми его помыслами,
что преследовала его даже в его самых чистых мечтах, являясь ему среди
самых чистых образов. Она была ему нужна, чтобы на несколько мгновений
забыть о потерянном идеале. Поэтому-то идеал и не мог возродиться в его
душе: душа изнемогала от этого дележа себя между возвышенным желанием и
его низким осуществлением.
Часто с наступлением ночи он отправлялся в горы и возвращался оттуда
лишь поутру, бледный, измученный; глаза его блуждали, лицо было мрачно.
Иногда он усаживался на скале Магнуса. Оттуда он видел купола монастыря,
утопавшее в зелени кладбище и берега озера, где он подолгу бродил в
раздумье и где мысль о самоубийстве заставляла его ночинапролет
просиживать на краю обрыва.
Однажды он получил письмо от Тренмора, который упрекал его в преступном
равнодушии и звал к себе. Тренмор был поглощен новыми предприятиями,
подобными тем, к которым он уже привлекал Стенио. Он по-прежнему верил в
святость своей миссии, более того - он надеялся на успех своего дела в
самое ближайшее время. Его последовательность, целеустремленностьи
увлечение, с которым он ратовал за свои идеи, раздражалиСтенио.
Недовольный бездеятельностью своей и бессилием, он пытался еще отрицать те
добродетели, которых не было у него самого, а потом его неиспорченная
совесть, врожденное и неколебимое благородство половины его существа со
всею силой возмутились против этих кощунств. Стенио пережил новый припадок
отчаяния, который на этот раз не пробудил в нем никаких стремлений ни к
хорошему, ни к дурному. Он ушел на берег озера и назад не вернулся.
Было уже около полуночи, когда он постучался к отшельнику. Магнус,
привыкший к тому, что поэт может явиться в любое время дня и ночи и
разбудить его или помешать его молитвам, начал тяготиться этим взбалмошным
и опасным гостем. Он испугался его богохульных речей; особенно же
оскорбляло его жестокое упорство, с которым тот растравлял его незажившие
раны. Терзая священника, Стенио испытывал странное наслаждение. Можно было
подумать, что он счастлив тем, что нашел в этом человеке, так легко
поддающемся страху и страданию, пример бесплодности всех человеческих
усилий, доказательство бессилия религии перед неистовой силой инстинкта и
причудами воображения. Он вымещал на нем весь тот стыд, который испытывал
сам перед победой духовной силы в Тренморе и Лелии, он издевался над
слабостью своего противника, пытаясь поколебать его веру в бога, утвердить
свою собственную веру - атеизм. Но он только напрасно мучил Магнуса, и
господь наказал его за гордость: после того как он смутил эту колебавшуюся
и истерзанную душу, неуверенность и ужас овладели им с еще большей силой.
В эту ночь отшельник, притворившись, что крепко спит, не впустил
Стенио. Но когда молодой человек удалился, Магнус стал корить себя за то,
что был с ним недостаточно кроток и терпелив и не выдержал испытания,
которое ему посылало небо. Ему показалось, что Стенио крикнул ему, уходя,
какие-то странные слова и что у поэта было что-то недоброе на уме. Он
встал, чтобы позвать его. Но Стенио был уже далеко. Он быстро шел по
направлению к озеру, напевая изменившимся голосом какую-то легкомысленную
песенку. Магнус поспешил вернуться к себе в келью и начал молиться. Но
через час его вдруг стало мучить какое-то странное предчувствие, и он
отправился на берег озера. Луна уже зашла; в глубине пропасти клубился
туман, будто саваном одевавший кустарник. Повсюдуцарилоглубокое
безмолвие. Теплый, едва ощутимый ветерок доносил слабый запах ирисов.
Воздух был такой мягкий, ночь такая синяя и тихая,чтомрачные
предчувствия отшельника рассеялись как-то сами собою. Запел соловей, и
голос его был так нежен, что Магнус невольно остановился и стал его
слушать. Мыслимо ли, чтобы ужасная трагедия могла разыграться на такой
тихой сцене, в такую вот чудесную летнюю ночь?
Медленно и в полной тишине возвращался Магнус в свою келью. Все было
окутано мраком, но он хорошо знал привычную ему дорогу среди деревьев и
скал. Несколько раз он все-таки споткнулся о камни, и каждый раз его
окутывали и словно обнимали поникшие ветви старых тисов. Однако ничей
жалобный голос не окликнул его, ничья теплая рука его не остановила. Он
растянулся на своей циновке, и в тишине слышно было только как бьют часы.
Но напрасно старался он уснуть. Едва только он закрывал глаза, как
перед ним вставали какие-то смутные и зловещие видения. Вскоре ему явился
образ более отчетливый, более страшный, и он проснулся: то был Стенио,
произносивший богохульные речи; одолеваемыйнечестивымисомнениями,
Стенио, которого он оставил одного в этой кромешной тьме. Ему чудилось,
что поэт бродит вокруг его ложа и снова и снова задает свои оскорбительные
и жестокие вопросы, чтобы терзать ими его несчастную душу. Магнус поднялся
и сел на свою циновку; уткнув голову в дрожащие колени, он спрашивал себя,
словно в первый раз, что же задумал Стенио. Почему поэт так торжественно с
ним прощался? Может быть, он отправился к Тренмору? Но ведь еще накануне
Стенио смеялся над надеждами и чаяниями своего друга. Или он преследовал
Лелию? При этой мысли священник привскочил; была минута, когда он хотел
смерти Стенио.
Но вскоре это нечестивое желание уступило место мыслям тревожным и
более благородным. Он боялся, как бы, устав бороться с неумолимым богом,
Стенио не осуществил своего мрачного намерения. В страхе припоминал он
слова молодогочеловекаонебытии,котороеслужитоправданием
самоубийству, о вечности, которая его не запрещает, о гневе божьем,
который не в силах его предупредить, о милосердии, которое должно было бы
его разрешать. Магнус не забыл, что сама жизнь была для Стенио наказанием
куда более суровым, чем все грядущие кары, которыми ему грозила церковь.
Ошеломленный священник быстро ходил взад и вперед по келье. Пока не
рассветет, он все равно о нем ничего не сможет узнать. Он впал в горестное
раздумье.
Он припомнил дни своей молодости; он стал сравнивать свои страдания со
страданиями Стенио; и мысль о том, как он высок в своем самоотречении, его
успокоила. Он пробовал осудить в душе несчастного, которого оттолкнул от
себя, и бормотал презрительные и высокомерные слова; измученный голодом и
бессонницей, он дрожал; зубы стучали; он произносил какие-то невнятные
слова, словно поздравляя себя с победой над страстями. Потом он наспех
прошептал бессвязные стихи, которые успокоили его гордость, но не смягчили
его затаенной горечи.
Каждый раз, когда в отдалении билимонастырскиечасы,Магнус
вздрагивал; он отмечал бег времени; он смотрел на небо; он считал упрямые
звезды; потом, когда все стихало, он снова оставался наедине с богом и со
своими мыслями и снова принимался читать монотонную жалобную молитву.
Наконец белая полоска обозначилась на горизонте, и Магнус вернулся на
берег озера. Ветер не всколыхнул еще покровы тумана, и монах мог различать
только предметы, находившиеся от него совсем близко. Он уселся на тот
самый камень, на котором обычно сидел Стенио. Утро, по его мнению,
наступало чересчур медленно; тревога его все возрастала. Когда немного
рассвело, он увидел, что на песке у самых его ног были начертаны какие-то
буквы. Он нагнулся и прочел: "Магнус, передай Лелии, что она может спать
спокойно. Тот, кто не сумел жить, сумел умереть".
Рядом с этими словами - отпечаток ноги, слегка осыпавшийся песок, и
больше ничего; на крутой осыпи не осталось никакого следа. А впереди -
только усыпанное кувшинками озеро и стая черных чирков, скрывшаяся за
белой дымкой.
В страхе Магнус пытался спуститься по склону Он сходил за лопатой и,
осторожно выкапывая себе ступеньки и рискуя упасть, стал шаг за шагом
спускаться вниз, к озеру. На ковре из нежно-зеленых и бархатистых лотосов
спокойно спал бледный юноша с голубыми глазами. Взгляд его был обращен к
небу, лазурь которого отражалась в его неподвижных зрачках, будто в
водоеме, все еще прозрачном и полном, после того как питавший его источник
высох. Ноги Стенио были засыпаны прибрежным песком; голова лежала на
холодных чашечках цветов; едва заметные порывы ветерка клонили их вниз.
Вокруг летало множество стрекоз; одни словно упивались еще не выдохшимся
ароматом его мокрых волос, другие трепетали своими пестрыми крыльями у
самого лица, словно с любопытством разглядывая его черты или овевая его
прохладой. Существа эти, игривые и нежные, были так хороши, что Магнус, не
веря своим глазам, пронзительным голосом стал звать Стенио и схватил его
холодную руку, будто еще надеясь его разбудить. Но когда он убедился, что
юноша уже не дышит, суеверный ужас охватил его робкую душу; он стал
обвинять в этом самоубийстве себя. Он уже едва держался на ногах и
выкрикивал какие-то глухие невнятные слова.
Пастухи, проходившие по другому берегу озера, увидали,какон
безуспешно пытается вытащить из воды труп. Они сошли вниз по более
отлогому спуску и, перевязав веревками несколько веток, перетащили обоих,
живого и мертвого, на другой берег.
Пастухи не знали тайны смерти Стенио, они с благоговением несли на
плечах и отшельника и поэта; дорогой они время от времени с тревогой
поглядывали друг на друга и высказывали какое-нибудь робкое предположение.
Но ни один из них даже не подозревал о том,чтопроизошлов
действительности.
В этих простых, грубых людях обморок Магнуса возбудил больше жалости,
чем участия. У них не укладывалось в голове, как это священник, которому
долг предписывает утешать живущих и отпевать покойников, мог пасть духом,
как женщина, вместо того чтобы молиться за новопреставленного. Они не
могли понять, почему отшельник, который хоронил столько людей и принимал
последние вздохи умирающих, проявил такой страх и малодушиеперед
покойником, ничем не отличавшимся от великого множества других, которых
ему приходилось видеть.
Вслед за пробуждением природы пробудилась и жизнь. Рассвело, и все
прерванные работы возобновились. Как только жители долинызаметили
приближавшихся пастухов, они поспешили им навстречу; нопривиде
сплетенных из ветвей носилок, на которых лежали Стенио и Магнус, вопрос,
который они собирались задать, застыл у них на губах; любопытство их
сменилось глубокой, безмолвной грустью: ведь это только в людных и шумных
городах смерть может пройти незамеченной. В тиши полей, там, где живут
строгою деревенской жизнью, всегда чтят промысел божий. Только люди,
привыкшие за повседневною суетой забывать о жизни, отворачиваются от
смерти, как от чего-то низкого. Те же, кто днем и ночью преклоняет колена
и молит небо и землю о жизни, не могут смотреть на усопшего с холодным
равнодушием.
Недалеко от берега озера, того самого, где пастухи нашли Стенио, они
остановились и с благоговением опустили свою ношу на мокрую траву. Солнце
взошло, и горизонт стал пурпуровым и оранжевым. Теплый, обильный пар реял
над склонами холмов; сошедшая с неба животворная роса возвращалась снова
ввысь, как благодарная душа, возгоревшись любовью к богу, возвращается в
его лоно. Каждый нарцисс на горе сверкал, как алмаз. Золотые венцы горели
на уходящих под облака вершинах. И вокруг этого импровизированного
катафалка все было радостью, любовью и красотой.
Несколько молодых девушек шли по долине; они гнали к озеру пестрых
телок и распевали свои незатейливые баллады, хоть и очень простые, но не
очень скромные, и припевы их, разносимые эхом, долетали порой до слуха
погруженных в молитву монахинь. Эти загорелые дочери гор без страха
остановились перед мрачным шествием. Но по воле простодушной природы в их
широкой крепкой груди билось отзывчивое и чуткое женское сердце. Они не
плакали, но были растроганы, увидев двух несчастных, и стали все объяснять
пастухам.
- Вот этот, - говорили они, указывая на монаха, - брат утопленника. Они
в озере форелей ловить пошли. Тот-то был посмелей, ну больно далеко и
заплыл, он, верно, звал на помощь, а другой струсил, да у него и сил не
хватило. Трав бы насобирать, тогда, может, и отойдет. Положим-ка ему
красного шалфея на язык, девятисила к вискам. А потом смолу зажжем да
папоротником над ним помашем.
В то время как девушки постарше принялись искать травы, которыми они
собирались лечить Магнуса, почтенные женщины начали читать вполголоса
молитвы об усопших, а маленькие девочки стали на колени вокруг Стенио; на
их сосредоточенных лицах проглядывало порой любопытство Они трогали его
одежду со страхом и каким-то восторгом.
- Богатый был человек, - говорили старухи, - умирать-то ему, видно, не
хотелось.
Маленькая девочка запустила пальцы в мокрые волосы Стенио, а потом
старательно вытерла их о фартук: к благоговейному почтению примешивалось
самое серьезное удовольствие от того, что ей удалось поиграть с чем-то
недозволенным.
При звуках их голосов священник очнулся и блуждающим взором огляделся
вокруг. Женщины приложились к его исхудавшей руке и смиренно попросили у
него благословения. Почувствовав, что губы их касаются его пальцев, он
вздрогнул.
- Нет, нет, - сказал он, отталкивая их, - я великий грешник. Господь
отступился от меня. Молитесь за меня, молитесь, чтобы я не погиб.
Он поднялся и взглянул на труп. И, видя, что это не сои, задрожал
глухой внутренней дрожью и опустился на землю, сраженный охватившим его
ужасом.
Пастухи, увидев, что он не собирается делать никаких распоряжений,
предложили, что донесут покойника до церкви камальдулов.
- Нет, не надо, - сказал он. - Пожалуйста, помогите мне только
добраться до монастырских ворот.
Магнус еще издали увидал, как к воротам монастыря подъехала карета
кардинала. Он дождался ее и, когда кардинал вышел, бросился перед ним на
колени.
- Благословите меня, монсиньор, - сказал он, - я прихожу к вам,
отягченный ужасным преступлением. Из-за меня погибла человеческая душа.
Это Стенио, странник, друг мудрого Тренмора, юный Стенио, сын века, с
которым вы разрешили мне частно вести беседы, чтобы направить его на
истинный путь. Я плохо его наставлял, у меня не хватило силы и благодати
божьей, чтобы его обратить; мои молитвы были недостаточно горячи, мое
вмешательство в его жизнь было неугодно господу, я потерпел неудачу... О
отец мой! Простите ли вы меня? Или я буду проклят за слабость мою и за
бессилие.
- Сын мой, - сказал кардинал, - пути господни неисповедимы, и милость
его безгранична. Что вы знаете о будущем? Грешник может сделаться великим
праведником. Стенио покинул нас, но господь его не покинет, господь его
спасет. Милость божья может всюду настичь его и вытащить из самой глубокой
бездны.
- Господь не захотел этого, - сказал Магнус, растерянно опустив глаза,
- господь допустил, чтобы он бросился в озеро.
- Что вы говорите? - вскричал прелат, вставая. - Да вы с ума сошли!
Как, он умер?
- Умер, - ответил Магнус, - утонул, погиб, проклят!..
- Как же могло случиться это несчастье? - спросил кардинал. - Вы что,
были свидетелем его гибели? Неужели вы не постарались его спасти?
- Я должен был это предвидеть и помешать этому; у меня не хватило духу,
я испугался. Почти каждый день приходил он ко мне в пещеру и целыми часами
громко жаловался. Он винил и судьбу, и людей, и бога. Он взывал к другой
справедливости, не к той, на которую полагаемся мы. Он попирал ногами все
самое для нас святое. Он призывал небытие. Он высмеивал наши молитвы, наши
жертвы и наши надежды. Слыша, как он богохульствует, я - о простите меня,
монсиньор! - вместо того чтобы возгореться священным негодованием, я
плакал. Стоя в нескольких шагах от него, я не мог до конца расслышать его
страшные речи. Иногда ветер перехватывал их и нес к небу, которое только
одно могло бы дать ему отпущение. Когда порывы ветра стихали, этот
зловещий голос, эти ужасающие проклятия снова резали мой слух и леденили
мне кровь. Я оказался трусом, я растерялся, я пытался воздвигнуть между
нами стену, не дать его нечестивым речам проникнуть в мою душу, которая
трепетала от страха. Все было напрасно. Уныние, отчаяние разъедали меня
как яд. Я хотел заставить его замолчать, но его омерзительная усмешка
сковала мне язык. Я хотел отчитать его, но от его наглого взгляда я
цепенел. У меня была только одна мысль, одно желание, одно неодолимое
искушение: бежать от него бежать от гибели, которую я не в силах был
отвратить от него и которая теперь грозила и мне. Тогда он начинал просить
оставить его одного, и я уходил от него, ни о чем не думая, радуясь, что
могу избавиться от страдания и найти прибежище у ног Спасителя. Я бывал
слишком занят собой, я слишком часто забывал об обязанностях пастыря,
которые возложил на меня господь.
Вместо того чтобы взвалить заблудшую овцу на плечи и нести, я испугался
одиночества, тьмы, прожорливых волков. Я вернулся один в овчарню. Я
оказался дурным пастырем, я покинул заблудшую душу; а когда я пришел
снова, ее уже не было. Она попала в лапы дьявола. Злой дух утащил свою
жертву в бездну вечной погибели.
- Но что же случилось со Стенио? - воскликнул кардинал, видя, что
Магнус говорит как в бреду. - Что вы знаете о его смерти?
- Сегодня утром я нашел на берегу озера его бездыханное тело; я больше
ничего не могу для него сделать, мне больше не на что надеяться. Наложите
на меня самую тяжелую епитимью, монсиньор, я выполню ее и этим очищусь.
- Говорите мне о Стенио! - строго вскричал кардинал. - Хоть ненадолго
позабудьте себя. Неужели ваша душа столь драгоценна, чтобы ради нее мы
могли пренебречь его душою? Помолимся сначала о грешнике, которого покарал
господь, а потом уж подумаем о том, как вам искупить свою вину. Где сейчас
покойник? Читали вы над ним псалмы? Окропили вы его святой водой?
Распорядились вы, чтобы его отнесли в церковь? Известили вывсех
священников, что им надо собраться? Солнце уже высоко. Что сделали вы с
тех пор как оно взошло?
- Ничего, - ответил охваченный ужасом монах. - Я упал без чувств; а
когда я пришел в себя, я решил, что мне пришел конец.
- А Стенио, Стенио? - нетерпеливо оборвал его Аннибал.
- Стенио, - повторил монах, - да разве он уже не погиб невозвратимо?
Разве у нас есть право за него молиться? Станет ли господь менять ради
него свои непреложные правила? Разве он не умер смертью Иуды Искариота?
- Какой смертью? - в испуге вскричал прелат. - Так это самоубийство?
- Да, самоубийство, - глухим голосом ответил Магнус.
Кардинал, охваченный ужасом, стиснул руки на груди. Потом, обернувшись
к Магнусу, он возмущенно заговорил:
- Такая страшная катастрофа разразилась почти что у вас на глазах.
Такой позор для всех нас, а вы этому не смогли помешать. И вы предпочли
молиться как Мария, когда надо было действовать как Марфа! Подобно
фарисею, вы возгордились перед господом богом! Вы сказали: "Посмотри на
меня, господи, и благослови меня, ибо я есть праведный священник, а
нечестивец, что умирает там, может обойтись без тебя и без меня!". Вы
спокойно улеглись спать, когда надо было бежать за этим несчастным,
кинуться к его ногам, валяться в пыли, плакать, грозить, прибегнуть к
молитвам и даже к силе, чтобы не дать ему осуществить это ужасное
злодеяние! Разве вместо того чтобы покинуть грешника, боясь ужаса и
позора, не надо было лобызать его ноги, называть его "сын мой" и "брат
мой", чтобы смягчить его сердце и поддержать в нем дух, пусть всего только
на день, - ведь, может быть, одного этого дня было бы достаточно, чтобы
его спасти? Разве врач покинет когда-нибудь изголовье больного из страха
передзаразой?Развесамаритянинотшатнулсябрезгливо, увидев
отвратительную язву еврея? Нет, он подошел к нему без боязни, он пролил на
эту язву целительный бальзам, посадил больного к себе на лошадь и спас. А
вы, чтобы сохранить свою душу, вы упустили случай вернуть блудного сына в
объятия отца! Это вы, себялюбивая и жестокая душа, это вы будете дрожать
от ужаса, когда придут бессонные ночи и глас божий спросит вас: "Каин,
Каин, что сделал ты с братом своим?".
- Довольно, довольно, монсиньор! - вскричал монах, падая ниц и волоча
бороду по пыли. - Пощадите меня, череп мой вот-вот расколется, я схожу с
ума... Пойдемте, - сказал он, хватая кардинала за мантию, - пойдемте
помолимся над его телом, прочтите над ним слова, отпускающие грехи,
окропите его иссопом, который все очищает иобеляет,произнесите
заклинания, способные сломить сатанинскую гордость, пролейте на него
священный елей, который смывает с жизни всю грязь...
Тронутый его печалью, кардинал стоял в нерешительности.
- Уверены ли вы, что он с собой покончил? - спросил он. - Может быть,
это произошло случайно, или, скорее всего, это кара небес, которую мы не
вправе обсуждать, и через нее душа его обретет прощение. Что мы знаем? Он
мог оступиться... В темноте... Это мог быть несчастный случай. Говорите,
сын мой, у вас есть доказательства, что это самоубийство?
Магнус замялся; ему хотелось сказать: "нет", он надеялся обмануть
провидение и, совершив над телом таинства церкви, спасти эту заблудшую
душу, церковью осужденную; но он не посмел. Дрожа, он открыл всю правду,
рассказав прелату о написанных на песке последних словах Стенио: "Магнус,
скажи Лелии, что она может спать спокойно".
- Так это правда, - сказал прелат, заливаясь слезами, - от этой
страшной истины никуда не уйти. Бедное дитя! Господь, правосудие твое
сурово, а гнев ужасен!.. Магнус, - сказал он, помолчав, - скажите, чтобы
закрыли двери часовни, и попросите кого-нибудь из дровосеков или пастухов
предать тело земле. Церковь запрещает нам открыть перед ним врата храма и
хоронить его на святой земле...
Решение кардинала напугало Магнуса больше, чем все остальное. Он с
такой силой ударился головой о землю, что по его бледной щеке потекла
кровь, а он этого даже не заметил.
- Ступай, сын мой, - сказал, поднимая его, прелат, - мужайся! Будем
послушны правилам церкви, но не будем терять надежды. Господь велик,
господь милостив - милосердию его нет предела. Мы только слабые люди, и ум
наш ограничен. Ни один человек, будь он даже князь церкви, не вправе
осуждать другого бесповоротно. Агония грешника могла длиться долго. В то
время как он боролся с приближением смерти, божественный свет мог озарить
его душу. Он мог раскаяться, и молитва его могла быть так горяча, так
чиста, что примирила бы его с господом. Вы знаете, что не через причастие
человек получает отпущение грехов, а через искреннее раскаяние; и одна
минута такого искреннего покаяния может искупить всю греховную жизнь.
Помолимся и смиримся. Быть может, в юности Стенио обладалтакими
добродетелями, что они способны смыть все последующие его проступки, а у
нас в прошлой жизни могли быть такие прегрешения, которых не смоет и
полная покаяния жизнь в настоящем и будущем. Идите, сын мой. Церковные
правила не разрешают мне вносить это тело в храм и провожать его на
кладбище с соблюдением всех обрядов, но, во всяком случае, церковь
разрешает вам находиться возле тела, проводить его к месту его последнего
упокоения и сотворить над ним молитву, какую подскажет вам милосердие, но
только не ту, с которой хоронят по христианскому обычаю. Ступайте, это
ваша прямая обязанность и единственная возможность поправить, насколько
это в ваших силах, то зло, помешать которому вы не сумели. Вы должны
вымолить прощение и ему и себе. Я со своей стороны тоже буду молиться, мы
будем молиться все, но не хором и не в алтаре, а каждый у себя в молельне
и в глубине души.
Несчастный монах вернулся к Стенио. Пастухи положили его в тень, у
входа в пещеру, где женщины жгли кедровую смолу и ветки папоротника. Эти
набожные горцы ожидали возвращения Магнуса, рассчитывая, что он принесет
разрешение перенести тело в монастырь. Они положили его на другие носилки,
которые сделали более искусно, чем первые, переплетя ветви кедра и ели, и
теперь тело Стенио покоилось на постели из темной зелени. Дети осыпали его
ароматными травами, а женщины надели на него венок из мелких белых цветов,
что растут в низинах. Белые вьюнки и ломоносы, обвивающие края скал,
свешивались над ним причудливыми гирляндами. Это смертное ложе, такое
свежее и первозданно простое, осенялось балдахином из цветов и, напоенное
самыми сладостными ароматами, было достойно принять последний сон юного и
прекрасного поэта, почившего в мире.
Видя, что священник преклонил колена, горцы последовали его примеру;
женщины, которых теперь было уже гораздо больше, чем утром, начали
перебирать четки; все приготовились проводить покойника и монаха до ворот
монастыря. Они долго ждали, но когда они увидели, что солнце уже садится,
а Магнус все еще не велит им уносить тело, пораженные, они решились его
спросить. Магнус растерянно посмотрел на них, пытался ответить им, но
вместо этого стал бормотать какие-то несвязные слова. Тогда, видя, что
печаль так помрачила его рассудок, и боясь еще больше досадить ему
расспросами, один из старых дровосеков решил дойти со своими сыновьями до
монастыря и узнать, каковы распоряжения аббатисы.
Через час дровосек вернулся, грустный, подавленный и молчаливый. Он не
решался ничего сказать при Магнусе, и, когда все устремили на него
вопрошающие взгляды, знаком отозвал своих товарищей в сторону. Все, кто
толпился вокруг покойника из простого любопытства, потихоньку удалились и
сошлись снова уже на некотором расстоянии. Там они узнали о самоубийстве
Стенио и о том, что кардинал не разрешил хоронить его в освященной земле.
Их это поразило и преисполнило страхом.
Если твердость, благородство и милосердиенедаваликардиналу
отчаиваться, что душа Стенио будет спасена, то эти простые, ограниченные
люди были потрясены известием о преступлении, столь строго осужденном
католической церковью. Старухи первые начали его проклинать.
- Он убил себя! Нечестивец! - вскричали они. - Какой же он великий
грешник! Выходит, он недостоин наших молитв; церковь отказывает ему в
погребении в освященной земле. Должно быть, он содеял нечто ужасное - ведь
монсиньор так милостив, так праведен! Верно, какая-то постыдная язва
разъедала сердце этого человека, раз он не надеялся на прощение и сам
сотворил над собою суд. Не будем его жалеть. Да и церковь нам запрещает
молиться за тех, кто проклят. Идемте отсюда; пусть отшельник делает свое
дело; это он должен сторожить его ночью. Он умеет творить заклинания; если
дьявол явится за своей добычей, он его прогонит. Пойдемте.
Испуганные девушки не заставили себя просить и бросились вслед за
своими матерями, и кое-кому из них, когда они шли по лесу, среди густых
кустов мерещилась одетая в белое фигура и чудились чьи-то легкие шаги по
влажной от росы траве и печальный голос, жалобно моливший: "Повернись,
девушка, и взгляни на мое бледное лицо. Я грешная душа и иду на суд божий.
Молитесь за меня". Они ускоряли шаги и, бледные и дрожащие, торопились
поскорей добраться до дома; и ночью еще сквозь сон им все чудилось, что
какой-то слабый и таинственный голос шепчет: "Молитесь за меня".
Пастухи, привыкшие к лесному безмолвию и бессонным ночам, не были столь
подвержены этому суеверному страху. Некоторые из них остались с Магнусом
около покойника. Они воткнули у его изголовья четыре факела из смолистой
сосны и расстелили на земле овечьи шкуры, чтобы укрыться от ночного
холода. Но когда факелы разгорелись, на мертвое тело начали падать
синеватые отблески. Колыхавший факелы ветер озарял каким-то зловещим
светом обреченное на распад лицо, и колебания пламени передавались время
от времени его чертам и всему телу мертвеца. Пастухам начало казаться, что
он открывает глаза и поднимает руку, словно собираясь встать. Страх обуял
их, и, не решаясь признаться другому в своем малодушии, каждый из них
втайне решил уйти. Отшельник, чье присутствие ободряло их, теперь казался
им страшнее покойника. Его неподвижность, безмолвие, бледность и печать
какого-то раздумья на складках облысевшего, лоснящегося лба делали его
похожим на духа тьмы. Они решили, что скорее всего это демон принял
обличье человека, чтобы проклясть юношу и столкнуть его в озеро, и что
теперь вот он сидит и сторожит свою добычу, дожидаясь полуночи, чтобы
справить дьявольский шабаш.
Один из них, похрабрее, предложил прийти утром, чтобы вырыть могилу и
опустить в нее покойника. "Не понадобится", - ответил ему другой,
оцепеневший от страха. И все поняли почему. Пастухи переглянулись и
испугались самих себя, увидав, как бледны их лица. Они спустились в долину
и разошлись там, едва держась на ногах, готовые принять друг друга за
привидения.
65
Оставшись наедине с покойником, Магнус даже не заметил, как ушли
пастухи. Он стоял все время на коленях, но не молился и ни о чем не думал
- он был сломлен. Он чувствовал, что еще жив, лишь благодаря острой боли в
голове; он так сильно ударился, что едва не проломил череп. Это физическое
ощущение боли, присоединившееся к тягостнымдушевнымпереживаниям,
окончательно погрузило его в состояние отупения, близкое к идиотизму.
Но, увидев перед собою бледное лицо Стенио, спавшего ангельским сном,
он улыбнулся отвратительною улыбкой белому савану и венку из цветов и
пробормотал:
- О женщина! О красота!..
Потом он взял умершего за руку, и холод смерти смирил его жар и рассеял
фантастические видения бреда. Он понял, что перед ним не спящая женщина, а
мужчина в гробу и тот, в чьей гибели он считал себя виновным. Оглянувшись,
он не увидел кругом ничего, кроме черных скалистых стен, на которых то
тут, то там вспыхивали отблески факелов; он не услышал ничего, кроме
завывания ветра в ущельях, и вдруг ощутил весь ужас одиночества; все
ночные страхи огромной ледяною горой сдавили ему голову Он увидел, как
возле него что-то шевелится, будто кто-то карабкался по скале. Он закрыл
глаза, чтобы только не видеть; через некоторое время он снова открыл их и,
пристально всматриваясь в темноту, увидал совсем близко какую-то страшную,
черную фигуру Он смотрел на нее около часа, боясь пошевелиться, сдерживая
дыхание, чтобы только ничем не привлечь внимание призрака, который, как
ему казалось, вот-вот встанет и ринется на него. Пламя смоляного факела,
начертавшее на скале профиль Магнуса, погасло, и призрак исчез: монах так
и не догадался, что то была его собственная тень.
В кустах послышались вдруг чьи-то легкие шаги: может быть, это была
серна, привлеченная светом. Магнус перекрестился и, дрожа от страха,
взглянул на тропинку, ведущую в долину: ему показалось, что перед ним
женщина в белом одеянии, что она идет куда-то одна в ночи; сердце его
забилось, он готов был броситься ей навстречу, но страх удержал его. Да,
то был призрак, он явился за Стенио, то была тень, вышедшая из могилы,
чтобы оглашать своими криками тьму. Магнус обхватиллицоруками,
завернулся с головой в капюшон и забился в угол, решив ничего не видеть,
не слышать. Но так как все было тихо, он все же немного приободрился и
поднял голову: то была аббатиса монастыря камальдулов, стоявшая на коленях
перед Стенио.
Магнус хотел закричать, но язык его не слушался. Он хотел бежать, но
ноги его были холодны и неподвижны, как гранитные скалы. Он смотрел на нее
блуждающим взглядом, протянув руку, не поднимая надвинутого на лицо
капюшона.
Лелия наклонилась над смертным одром. Лицо ее было наполовину скрыто
белым покрывалом; она сама казалась такой же оцепеневшей, как Стенио,
достойной невестою мертвеца.
Она слышала разговоры пастухов; ей захотелось взглянуть на останки
Стенио. Увидав издали зловещий огонь, зажженный перед гротом, она пришла
сюда одна, без страха, без угрызений совести, возможно даже и без
страдания!
Но при виде этого прекрасного чела, на которое легла тень смерти, она
почувствовала, что сердце ее смягчилось; жалость невольно овладела этой
душою, мрачной и спокойной в своем безнадежном горе.
- Да, Стенио, - сказала она, как бы не замечая присутствия монаха. -
Мне жаль тебя - ведь ты меня проклял. Мне жаль тебя - ты ведь не понял,
что господу, сотворившему нас, не было угодно соединить наши судьбы. Ты же
думал, что мне доставляло удовольствие умножать твои мучения. Ты думал,
что я хотела отметить тебе за все муки и разочарования моей юности. Ты
ошибался, Стенио, и я прощаю тебе проклятие, которое ты мне послал. Тот,
кто судит даже мысли наши раньше, чем мы сами о них догадываемся, тот, кто
ежечасно перелистывает книгу наших жизней и кто безошибочно читает еще не
вписанные туда предназначения наши, не принял твоих угроз и не осуществит
их, Стенио. Он не станет тебя наказывать за них, ибо ты был слеп; он не
покарает твоей слабости, ибо ты не захотел довериться мудрости, исходившей
не от тебя. Ты дорого заплатил за свет, который озарил тебя в последние
дни твоей жизни, и господь не станет упрекать тебя за то, что ты так долго
блуждал в потемках. Но страшное и скорбное познание, которое ты уносишь с
собою, не требует искупления, ибо губы твои высохли, отведав плода,
который ты сорвал!
Но господь, я в это твердо верю, господь соединит нас с тобою в вечной
жизни. Склонясь у его ног, мы услышим его советы, и мы узнаем тогда,
почему он разлучил нас в жизни земной. Когда ты прочтешь на его лучезарном
челе тайну непостижимой для смертных воли, и гнев твой и изумление
исчезнут бесследно.
Тогда, Стенио, ты перестанешь меня ненавидеть, ты не будешь больше
упрекать меня в несправедливости и жестокости. Когда господь воздаст
каждому из нас по заслугам, определит каждому работу по его силам, ты
поймешь, о несчастный, что мы не могли следовать с тобою по одному пути, к
одной цели. Наши горести не одинаковы. Наш строгий господин, которому мы
служили, объяснит нам тайну наших страданий. Открывая нам ослепительную
стезю вечной искренности, он скажет нам, почему он подготовил союз наших
душ путями такими тайными, что мы о них ничего не знаем. Он покажет тебе,
Стенио, мое сердце, истекавшее кровью, сердце, которое ты обвинял в
жестокости и презрении. Страх, с которым ты выслушивал мои речи, унижение,
которое омрачало твой взгляд, когда я признавалась, что не могу полюбить
тебя, смятение в мыслях твоих - все превратится в глубокое сострадание.
Лелия, которую ты считал настолько выше себя, которая была для тебя чем-то
недостижимым, унизится перед тобою; ты забудешь, как забыла она сама, то
восхищение и почет, которыми ее окружали, ты узнаешь, почему она была
всегда одинока и ни у кого не просила помощи.
Слившись под взором всевышнего в небесном блаженстве, каждый из нас
мужественно исполнит задачу, которая выпадет ему на долю. Взгляды наши
,
,
,
,
1
,
,
,
-
.
2
,
,
3
,
4
,
,
5
,
6
.
,
7
,
8
,
.
9
,
,
-
10
.
11
"
,
-
,
,
-
12
.
-
:
13
,
.
14
;
15
,
,
16
,
,
17
.
,
,
,
18
.
19
,
,
;
20
,
,
21
.
?
,
,
22
,
,
23
.
,
,
,
,
,
24
.
,
,
,
25
,
,
,
26
.
,
27
,
,
,
28
"
.
29
,
30
,
31
,
,
,
,
32
.
33
.
,
,
34
,
;
35
,
,
36
,
-
.
37
,
38
.
39
.
40
;
,
,
41
,
,
42
.
43
,
,
44
,
,
.
45
,
46
,
47
.
48
.
-
49
,
.
;
50
,
.
51
,
,
52
,
,
,
,
53
,
.
54
;
-
55
,
,
,
56
.
,
57
,
58
.
,
59
,
,
,
,
60
.
61
,
62
.
,
63
.
,
,
64
,
.
65
;
.
66
,
.
67
.
68
,
.
69
,
,
.
,
70
,
71
.
,
72
,
73
,
,
-
74
,
,
,
75
.
76
77
,
78
.
,
,
79
,
,
,
80
,
,
81
.
82
;
83
.
84
.
85
.
86
,
87
,
,
88
.
89
-
.
90
,
,
,
91
.
,
,
92
,
-
.
,
93
,
,
94
,
95
.
96
,
,
97
,
,
98
.
,
99
-
,
-
.
,
100
.
,
,
,
101
,
-
.
102
,
.
103
.
;
104
,
,
,
105
,
;
106
,
,
,
107
.
108
,
.
109
-
,
.
110
,
.
111
,
112
.
,
113
;
,
114
:
,
115
,
.
116
,
,
117
,
,
,
,
118
.
,
119
,
,
;
,
120
121
.
122
.
123
,
.
124
,
,
125
,
,
126
,
127
,
,
.
128
,
129
,
,
,
130
,
,
131
.
,
132
,
,
,
,
133
,
,
134
.
.
135
,
.
136
,
137
,
,
138
,
,
,
139
.
,
,
140
,
141
.
.
142
.
,
143
,
.
144
,
,
145
,
.
,
146
,
,
147
.
148
.
149
-
,
-
,
,
-
,
150
.
;
,
151
,
.
152
;
,
153
,
,
,
154
.
155
-
,
-
,
-
;
,
156
;
.
,
157
?
158
-
,
,
?
-
,
159
.
160
-
,
-
.
161
-
,
,
?
162
-
,
-
.
163
-
,
,
?
164
-
,
,
!
165
.
,
166
,
,
167
,
.
168
-
,
,
,
!
169
-
,
-
,
170
.
-
,
171
,
,
,
172
,
,
,
173
,
.
174
?
-
.
-
175
?
,
176
,
,
,
177
?
178
,
,
;
179
.
180
-
,
,
-
,
-
,
,
181
,
.
,
182
,
,
,
,
183
,
,
184
.
,
,
185
.
,
186
,
187
,
,
.
.
188
.
189
,
.
190
,
!
,
191
.
,
,
,
,
192
,
.
193
,
.
194
.
,
195
,
,
196
.
,
197
.
,
198
,
199
.
,
,
,
200
,
.
201
,
202
.
,
203
,
,
204
,
205
?
,
206
,
,
,
?
207
,
,
,
208
,
,
,
209
?
,
210
,
?
,
211
,
?
212
,
,
213
,
?
,
,
,
214
,
?
215
,
,
,
216
?
217
-
,
!
,
-
,
218
.
-
;
219
,
!
.
.
220
,
,
,
221
,
.
222
-
,
-
,
-
.
;
223
,
.
,
,
!
224
,
,
,
225
-
,
226
,
,
,
,
227
.
,
228
.
.
229
-
,
-
,
-
,
230
.
,
,
231
.
232
-
,
,
,
233
,
-
.
-
,
,
234
,
.
235
,
-
,
-
.
236
-
!
?
237
-
,
-
.
-
238
.
,
,
239
.
240
-
!
?
-
.
-
241
?
-
,
,
242
.
243
-
,
-
,
244
.
-
,
!
245
,
.
,
246
;
,
,
247
,
,
.
248
;
.
249
,
250
:
!
251
,
,
!
252
-
,
,
-
253
,
-
,
,
,
254
,
,
;
,
!
255
-
,
!
-
,
256
.
257
-
?
-
.
-
?
258
!
,
,
259
,
260
-
.
!
261
-
,
!
-
.
-
,
262
,
,
263
,
,
,
,
264
,
,
265
,
.
266
-
,
,
-
,
267
.
-
,
.
268
,
?
,
,
,
269
?
,
,
270
?
271
-
,
,
-
272
,
-
,
,
273
,
;
,
.
274
,
275
,
,
276
-
.
,
277
,
,
278
.
279
-
,
-
.
-
,
280
,
,
281
,
,
.
282
,
,
283
284
,
,
,
,
285
;
,
,
286
.
,
287
,
,
,
.
288
,
,
,
289
;
,
.
290
,
,
291
.
,
!
292
,
,
,
293
.
,
294
,
,
,
.
295
;
296
.
,
,
,
297
,
-
,
,
.
298
,
.
299
,
,
300
,
,
,
301
.
,
,
302
,
.
303
,
,
,
304
.
,
,
-
;
,
305
,
306
,
,
,
307
.
308
,
,
;
309
,
310
.
,
311
;
,
,
312
,
,
313
,
,
314
,
;
,
315
316
,
-
317
.
318
,
.
319
-
,
,
320
;
,
,
,
321
,
,
322
,
,
323
,
,
324
,
325
.
,
326
,
,
327
328
,
329
,
,
330
.
331
.
332
;
,
,
;
-
333
,
,
.
,
-
,
334
-
.
,
335
-
,
-
.
336
-
,
;
,
337
,
,
;
,
338
,
,
.
339
,
,
340
.
341
,
,
,
342
,
343
.
,
344
,
,
345
.
346
:
347
,
,
348
:
,
349
.
,
350
,
351
.
,
352
;
,
,
353
.
:
354
.
,
355
,
356
,
357
;
,
,
358
.
,
359
,
,
-
.
360
,
361
,
362
.
363
,
,
-
,
364
,
.
365
,
,
,
-
366
,
-
,
,
:
367
,
-
368
.
,
369
.
,
,
370
,
,
371
.
372
,
.
373
,
;
374
,
375
.
376
,
,
,
377
,
,
378
.
379
,
.
,
,
380
;
.
:
381
!
382
,
,
383
,
.
384
-
.
385
,
386
,
,
,
387
.
,
,
388
,
389
,
.
390
,
.
391
,
;
392
,
:
-
,
393
,
394
.
,
;
395
,
,
,
.
396
,
,
,
397
,
398
.
,
,
,
-
,
399
,
,
-
,
;
,
400
,
401
,
,
,
402
!
403
-
!
,
!
404
!
.
.
405
,
406
.
407
-
,
-
,
-
,
!
408
,
!
,
409
!
.
.
410
-
,
,
-
,
,
411
,
-
,
412
,
,
,
413
,
,
.
414
-
,
-
,
-
415
?
,
,
,
416
?
,
417
,
?
418
-
,
,
-
,
-
,
419
!
420
421
422
423
424
425
426
427
,
428
.
,
429
.
,
430
,
.
,
,
431
,
,
.
-
432
-
,
433
.
,
434
,
,
435
.
.
.
436
,
.
437
438
,
,
439
,
.
,
440
,
,
441
,
442
,
.
,
,
443
,
.
,
444
,
,
.
445
,
,
446
.
447
,
,
448
,
449
.
450
.
451
,
,
452
.
453
.
,
454
,
,
455
,
;
,
456
.
457
.
,
458
,
,
459
;
,
,
460
,
,
.
461
,
462
,
,
.
463
.
464
.
465
,
.
466
467
,
,
468
;
469
.
470
,
,
471
.
472
,
.
473
,
,
474
,
.
475
;
,
476
.
,
477
,
,
,
478
,
,
.
479
:
,
.
480
,
481
-
.
482
.
,
483
,
484
.
,
485
.
-
486
:
487
.
488
489
,
,
;
,
.
490
.
,
491
,
492
493
.
494
,
495
.
,
496
,
.
-
497
,
-
498
.
,
499
,
,
.
500
,
501
,
,
502
,
503
.
504
,
505
,
.
.
506
,
.
,
507
,
508
,
509
.
;
510
,
511
.
,
.
512
,
,
,
513
,
514
,
515
.
,
516
,
517
,
,
518
-
.
,
519
:
520
,
.
521
,
,
,
522
.
,
,
523
,
524
.
,
,
,
525
-
-
.
526
,
.
.
527
,
-
528
.
.
529
-
,
530
.
;
531
,
.
532
.
,
.
533
,
,
534
-
.
,
535
,
536
.
,
537
,
?
538
.
539
,
540
.
-
,
541
.
542
,
.
543
,
.
544
.
,
545
-
.
546
,
,
:
,
547
;
,
548
,
.
,
549
550
,
.
551
;
,
,
552
,
.
553
?
,
?
554
.
555
?
;
,
556
.
557
558
.
,
,
,
559
.
560
,
561
,
,
,
,
562
,
,
563
.
,
564
,
,
.
565
.
566
,
.
567
.
568
;
569
;
,
,
570
.
,
571
,
;
572
,
;
;
-
573
,
.
574
,
,
575
.
576
,
,
577
;
;
;
578
;
,
,
579
.
580
,
581
.
,
582
,
.
583
,
.
,
,
584
;
.
585
,
,
-
586
.
:
"
,
,
587
.
,
,
"
.
588
-
,
,
589
;
.
-
590
,
591
.
592
,
593
,
594
,
.
-
595
.
596
,
,
597
,
,
598
.
;
599
;
.
600
;
601
,
602
,
603
.
,
,
,
,
604
,
605
,
.
,
606
,
;
607
.
608
-
.
609
,
,
,
610
.
611
,
,
,
612
,
.
613
,
614
;
615
-
.
616
,
617
.
618
,
,
619
.
,
,
620
,
,
621
,
.
622
,
,
623
,
624
,
,
625
.
626
.
,
627
.
628
,
;
629
,
,
,
630
,
;
631
,
:
632
.
,
,
633
,
.
,
634
,
635
,
-
.
,
636
,
637
.
638
,
,
,
639
.
640
,
.
,
641
;
642
,
,
,
643
.
,
.
644
.
645
,
.
646
;
647
,
,
648
,
,
,
649
.
650
.
651
.
652
,
,
,
653
.
654
-
,
-
,
,
-
.
655
.
-
,
656
,
,
,
,
,
657
.
,
,
,
.
-
658
,
.
659
.
660
,
661
,
662
,
;
663
664
-
.
665
-
,
-
,
-
-
,
,
666
.
667
,
668
:
669
,
-
670
.
671
672
.
673
.
,
,
674
.
675
-
,
,
-
,
,
-
.
676
.
,
,
.
677
.
,
,
,
678
,
679
.
680
,
,
,
681
,
.
682
-
,
,
-
.
-
,
683
.
684
,
685
.
,
,
686
.
687
-
,
,
-
,
-
,
688
.
-
.
689
,
,
,
,
,
690
,
691
.
,
692
,
;
,
693
,
.
.
.
694
!
?
695
.
696
-
,
-
,
-
,
697
.
?
698
.
,
,
699
.
700
.
701
-
,
-
,
,
702
-
,
.
703
-
?
-
,
.
-
!
704
,
?
705
-
,
-
,
-
,
,
!
.
.
706
-
?
-
.
-
,
707
?
?
708
-
;
,
709
.
710
.
,
,
.
711
,
,
.
712
.
.
,
713
.
,
,
-
,
714
!
-
,
715
.
,
716
.
,
717
.
,
718
,
719
.
,
,
720
,
,
721
.
.
,
722
.
,
723
.
,
724
.
,
,
725
:
,
726
.
727
,
,
,
,
728
.
729
,
,
730
.
731
,
732
,
,
.
.
733
,
;
734
,
.
.
735
.
736
-
?
-
,
,
737
.
-
?
738
-
;
739
,
.
740
,
,
.
741
-
!
-
.
-
742
.
,
743
?
,
744
,
,
.
745
?
?
?
746
,
?
747
,
?
.
748
?
749
-
,
-
.
-
;
750
,
,
.
751
-
,
?
-
.
752
-
,
-
,
-
?
753
?
754
?
?
755
-
?
-
.
-
?
756
-
,
,
-
.
757
,
,
.
,
758
,
:
759
-
.
760
,
.
761
,
!
762
,
!
:
"
763
,
,
,
,
764
,
,
!
"
.
765
,
,
766
,
,
,
,
767
,
768
!
,
769
,
,
"
"
"
770
"
,
,
771
,
-
,
,
,
772
?
-
773
?
,
774
?
,
,
775
,
.
776
,
,
777
!
,
,
778
,
:
"
,
779
,
?
"
.
780
-
,
,
!
-
,
781
.
-
,
-
,
782
.
.
.
,
-
,
,
-
783
,
,
,
784
,
,
785
,
,
786
,
.
.
.
787
,
.
788
-
,
?
-
.
-
,
789
,
,
,
,
790
,
.
?
791
.
.
.
.
.
.
.
,
792
,
,
?
793
;
:
"
"
,
794
,
,
795
,
;
.
,
,
796
:
"
,
797
,
"
.
798
-
,
-
,
,
-
799
.
!
,
800
,
!
.
.
,
-
,
,
-
,
801
,
-
802
.
803
.
.
.
804
,
.
805
,
806
,
.
807
-
,
,
-
,
,
,
-
!
808
,
.
,
809
-
.
,
810
.
,
,
811
.
.
812
,
813
.
,
,
814
,
.
,
815
,
;
816
.
817
.
,
818
,
,
819
,
820
.
,
.
821
822
,
,
,
823
,
824
,
,
825
,
.
,
826
,
827
,
,
.
828
.
,
829
,
,
830
.
831
.
,
832
,
.
833
,
,
834
.
,
835
,
,
,
836
.
837
,
,
838
.
,
,
839
.
,
840
,
,
841
,
842
,
.
843
,
,
;
844
,
,
,
845
;
846
.
,
,
,
847
,
,
848
.
,
,
849
-
.
,
,
850
,
851
,
852
,
.
853
,
,
.
854
,
,
855
,
.
,
856
,
857
.
858
,
.
859
.
860
,
861
,
,
,
862
,
863
.
.
864
-
!
!
-
.
-
865
!
,
;
866
.
,
-
867
,
!
,
-
868
,
869
.
.
870
,
.
;
871
;
.
;
872
,
.
.
873
874
,
-
,
,
875
-
876
,
:
"
,
877
,
.
.
878
"
.
,
,
879
;
,
880
-
:
"
"
.
881
,
,
882
.
883
.
884
,
885
.
,
886
.
-
887
,
888
.
,
889
,
.
890
,
,
,
891
.
,
,
892
.
,
,
893
-
,
894
.
,
895
,
,
896
,
,
897
.
898
,
,
,
899
.
"
"
,
-
,
900
.
.
901
,
,
.
902
,
,
903
.
904
905
906
907
908
909
910
911
,
,
912
.
,
913
-
.
,
,
914
;
,
.
915
,
,
916
,
.
917
,
,
,
918
919
:
920
-
!
!
.
.
921
,
922
.
,
,
923
,
.
,
924
,
,
925
,
;
,
926
,
;
927
,
928
-
,
-
.
929
,
;
,
930
,
-
,
931
,
,
932
,
,
,
933
,
-
.
,
934
,
,
:
935
,
.
936
-
:
,
937
,
.
,
,
938
,
:
,
939
,
-
;
940
,
,
.
,
941
,
,
,
,
942
.
,
943
,
,
944
.
,
945
:
,
946
.
947
,
.
,
948
,
.
949
,
,
950
.
951
.
952
;
,
,
953
.
954
;
955
.
,
,
956
,
,
,
957
!
958
,
,
959
,
;
960
,
.
961
-
,
,
-
,
.
-
962
-
.
-
,
963
,
,
.
964
,
.
,
965
.
966
,
,
,
.
,
967
,
,
,
968
969
,
970
,
.
,
;
971
,
,
972
.
,
973
,
,
974
.
,
975
,
,
,
,
976
!
977
,
,
978
.
,
,
,
979
.
980
,
981
.
982
,
,
,
983
.
984
,
,
985
,
,
,
986
.
.
,
987
,
.
988
,
,
989
,
.
,
990
,
,
,
,
991
.
,
,
,
992
,
,
993
,
-
.
994
,
,
-
995
,
;
,
,
996
,
,
,
997
.
998
,
999
,
.
1000