покарать этого человека... Нет, лучше будем молить его даровать свое
милосердие этому неблагодарному и черствому сердцу.
Они уехали. Шхуна "Нахандов", быстрая и легкая как птица, понесла их на
родину, дважды ими покинутую. Никогда еще не совершали они такого
радостного и быстрого путешествия. Казалось, попутныйветеррешил
сопровождать до мирной гавани обоих страдальцев, так долго скитавшихся
среди бурных волн и подводных камней жизни. Все три месяца Индиана
пожинала плоды своего послушания советам Ральфа; она чувствовала себя
значительно лучше, морской воздух, живительный и свежий, укрепил ее слабое
здоровье, ее измученное сердце успокоилось. Уверенность в том, что скоро
наступит конец их страданиям, действовала на нее так же, как обещания
врача действуют на верящего в них больного. Она забыла о прошлом, душа ее
теперь жила надеждой на лучшую, иную жизнь, и мысли были проникнуты
чудесной, неземной отрадой. Никогда еще море и небо не казались ей такими
прекрасными. Как будто она видела их впервые, - столько блеска и величия
открылось теперь ее взору. Чело ее прояснилось, и, казалось, божественный
свет лился из ее кротких голубых глаз.
Столь же необычайная перемена произошла и в душе и во внешности Ральфа;
одни и те же причины одинаково подействовали на обоих. Его душа,
ожесточившаяся в борьбеснесчастьями,смягчиласьподвлиянием
живительного луча надежды; оскорбленное и измученное сердце успокоилось.
Его слова отражали теперь его чувства, и Индиана впервые узнала его
настоящий характер. Установившиеся междунимитеплые,родственные
отношения способствовалитому,чтоунегопропаламучительная
застенчивость, а у нее - несправедливые предубеждения. Присущая Ральфу
неловкость постепенно исчезала, а Индиана совершенно измениласвое
неправильное мнение о нем. В то же время мучительное воспоминание о
Реймоне сглаживалось, бледнело и рассеивалось как дым перед неизвестными
ей доселе добродетелями и душевным благородством Ральфа. По мере того как
один рос и возвышался в ее глазах, другой падал все ниже; наконец,
благодаря постоянному сравнению этих двух людей, последнее воспоминание о
роковой и слепой любви к Реймону угасло в ее душе.
30
В прошлом году, в один из тех вечеров вечного лета, что царят в здешних
широтах, со шхуны "Нахандон" сошли на берег два пассажира и спустя три дня
после своего прибытия отправились в глубь гористого острова. Эти три дня
они посвятили отдыху, - поступок весьма странный и, казалосьбы,
противоречащий приведшему их сюда намерению. Но они, очевидно, рассуждали
иначе; испив на веранде ароматного фахама, они оделисьсособой
тщательностью, как если бы собрались провести вечер в гостях, а затем
направились по горной тропинке к ущелью Берника, куда и пришли через час.
Случаю было угодно, чтобы этот вечер был одним из самых прекрасных
лунных вечеров под тропиками. Ночное светило, едва поднявшись из темных
волн, уже протянуло по морю сверкающую серебряную дорожку. Но его сияние
еще не проникло в ущелье, и на поверхности озера трепетало только
отражение нескольких звезд. Даже по хрупким и блестящим листьям лимонных
деревьев, росших наверху, на склоне горы, еще не рассыпались светлые
лунные блестки. Эбеновые и тамарисковые деревья шелестели во тьме, и лишь
одни пышные верхушки высоко вознесшихся стройных пальм светились каким-то
зеленоватым сиянием.
Морские птицы затихли в расселинах скал; только вдали, за выступами
гор, слышалось печальное и страстное воркование синих голубей. Красивые
жуки, похожие на ожившие драгоценные камни, тихо шуршали в листве
кофейного дерева или с жужжанием скользили над поверхностью озера;
однообразный шум водопада, казалось, вел таинственную беседу с эхом своих
берегов.
Два одиноких путника дошли по извилистой тропинке до вершины ущелья,
откуда поток низвергается в пропасть, подобно легкому столбу белой водяной
пыли. Они очутились на небольшой площадке, вполне пригодной для исполнения
задуманного ими плана. Лианы, спускавшиеся с ветвей рафии, образовали
здесь естественную беседку, нависшую над водопадом.СэрРальфс
изумительным хладнокровием срезал несколько ветвей, которые могли помешать
им, затем взял свою кузину за руку и усадил ее на скале, покрытой мхом,
откуда днем открывается прекрасный вид на всю эту дикую и могучую природу.
Но сейчас, когда мрак ночи и облако брызг над водопадом окутывали все
вокруг, пропасть, лежавшая под ними, казалась бездонной и страшной.
- Должен вам заметить, дорогая Индиана, - сказал Ральф, - что для
успеха того, что мы задумали, необходимо полное самообладание. Если вы
слишком поспешно броситесь в ту сторону, приняв в темноте скалы за пустое
пространство, вы неминуемо разобьетесь и умрете медленной и мучительной
смертью; но если вы постараетесь попасть в белую полосу водопада, то он
увлечет вас с собою и сам погрузит в волны озера. Впрочем, если вы хотите,
мы можем подождать еще час - луна тогда поднимется достаточно высоко, и мы
будем ясно видеть все окружающее.
- Хорошо, - ответила Индиана, - тем более что эти последние мгновения
мы должны посвятить мыслям о боге.
- Вы правы, мой друг, - отозвался Ральф, - я тоже считаю, что этот
последний час должен быть часом размышления и молитвы. Я не хочу сказать,
что мы должны примириться со всевышним, - это значило бызабыть
расстояние, которое отделяет нас от его могущества, но мы должны, как мне
кажется, простить людей, заставивших нас страдать, и пусть вольный ветер
донесет слова милосердия и прощения тем, кто находится на севере, за три
тысячи лье от нас.
Индиана выслушала его спокойно и без удивления. За последние месяцы ее
восхищение Ральфом возросло в той же мере, в какой изменился сам Ральф.
Теперь он не был для нее только флегматичным наставником, - она шла за ним
не рассуждая, как за добрым гением, который должен освободить ее от всех
земных страданий.
- Я согласна, - ответила Индиана, - я с радостью чувствую, что мне
нетрудно простить, в моем сердце нет больше ни ненависти, ни сожаления, ни
любви, ни злобы. Сейчас я готова забыть все горести моей печальной жизни и
неблагодарность людей, окружавших меня. Великий боже, ты видишь, мое
сердце открыто перед тобой, ты знаешь, что оно спокойно и чисто, и все мои
помыслы с любовью и надеждой обращены к тебе.
Ральф сел у ног Индианы и стал вслух читать молитвы; громкий голос его
заглушал шум водопада. Возможно, что впервые за всю жизнь его мысли
находились в полном соответствии с произносимыми им словами. Час смерти
настал, душа его была теперь свободна, в ней не было ничего скрытого, она
принадлежала только богу; все земные оковы спали с нее; она очистилась от
греховных страстей и в свободном порыве стремилась к ожидавшему ее небу;
покров, скрывавший столько добродетели, величия и внутренней силы, теперь
исчез, и светлый ум Ральфа засиял той же красотой, что и его благородное
сердце.
Подобно тому, как пламя сверкает в клубах дыма и рассеивает их,
священный огонь, дремавший в глубине его души, вырвался наружу и загорелся
ярким светом. Как только этот человек с неподкупной совестью впервые
почувствовал, что его ничто не связывает, что ему нечего скрывать, слова с
легкостью полились из его уст, и он, за всю жизнь не говоривший ничего,
кроме самых банальных вещей, стал в свой последний час таким красноречивым
и убедительным, каким никогда не бывал Реймон. Не буду передавать вам те
странные речи, которые он доверил горному эху; он сам не смог бы повторить
их нам. Бывают в жизни такие мгновения, полные экстаза и вдохновенного
восторга, когда наши мысли очищаются, становятся возвышенными и отрываются
от земли. Эти редкие мгновения поднимают нас на такую высоту, уносят так
далеко, что, спустившись на землю, мы не в силах вновь вызвать только что
испытанный нами душевный восторг и не умеем отдать себе в нем отчет. Кто
может понять таинственные видения отшельника? Кто может рассказать о
мечтах поэта, прежде чем тот, очнувшись от экстаза, переложит их на
бумагу? Кто может поведать о чудесах, открывающихся душе праведника в час,
когда небо готово принять его? Ральф, казавшийся таким заурядным, был,
однако, человеком исключительным, ибо твердо верил в бога и поступал
всегда согласно своей совести, - теперь же он подводил итог всей своей
жизни. Наконец-то он мог быть самим собой, мог обнаружить свою внутреннюю
сущность и снять с себя перед всевышним судией ту маску, какую люди
заставили его носить. Сбросив власяницу, в которую страдания облекли его
бренное тело, он выпрямился во весь рост, величественный и радостный, как
если бы уже вошел в райскую обитель.
Слушая его, Индиана не испытывала удивления и не спрашивала себя, Ральф
ли это. Прежнего Ральфа больше не существовало, а тот, кому она внимала
сейчас, казался ей другом, являвшимся ей иногда всновиденияхи
воплотившимся в человека теперь, когда она была на краю могилы. Индиана
почувствовала, что ее душа увлечена тем же порывом. Горячее, благоговейное
чувство наполняло ее тем же волнением; слезы восторга катились из ее глаз
на склоненную голову Ральфа.
В это время луна поднялась над верхушкой большой пальмы, и ее бледный
мягкий свет, проникнув сквозь густую сеть лиан, озарил белое платье и
черные косы Индианы. В лунном сиянии она казалась призраком, блуждающим
среди пустынных скал.
Сэр Ральф опустился перед ней на колени и сказал:
- Теперь, Индиана, прости мне все то зло, которое я причинил тебе,
чтобы и я мог простить его себе.
- Увы, - ответила она, - мне нечего прощать тебе, бедный мой Ральф! Я
должна благословлять тебя в свой последний час, так же как благословляла
тебя во все тяжелые минуты своей грустной жизни.
- Не знаю, насколько я виноват, - продолжал Ральф, - но не может быть,
чтобы за все время долгой и трудной борьбы с жестокой судьбой я ни в чем
не провинился перед тобой, хотя бы невольно.
- О какой борьбе говорите вы? - спросила Индиана.
- Об этом, - ответил он, - я и хочу рассказать вам, прежде чем умереть;
это тайна всей моей жизни. Вы уже спрашивали меня о ней на корабле во
время нашего обратного путешествия, и я обещал объяснить вам все на берегу
озера Берника в тот час, когда луна в последний раз взойдет над нами.
- Этот час настал, - сказала она. - Я слушаю вас.
- Наберитесь терпения, Индиана, я должен рассказать вам очень длинную
историю - историю всей моей жизни.
- Мне думается, я ее знаю, - ведь я почти никогда не расставалась с
вами.
- Ни один день, ни один час моей печальной повести вам не известен, -
грустно промолвил Ральф. - Когда я мог рассказать вам ее? Судьбе было
угодно, чтобы единственным подходящим моментом для моегопризнания
оказались последние минуты нашей жизни. Но, насколько это признание было
бы преступным и безумным раньше, настолько сейчас оно естественно и
уместно. Никто не может упрекнуть меня за то, что в свой последний час я
хочу открыть вам душу. Я уверен, что вы доставите мне эту последнюю
радость и согласитесь выслушать меня со свойственными вам терпением и
кротостью. Дослушайте же до конца мою печальную повесть, и, если мои слова
будут утомлять или сердить вас, внимайте шуму водопада, поющего нам
похоронную песнь.
Я был рожден, чтобы любить. Никто из вас не хотел этому верить, и это
заблуждение наложило свою печать на мой характер. Природа, наградив меня
пылкой душой, совершила странную ошибку: она дала мне невыразительное лицо
и неповоротливый язык; она отказала мне в том, чем обладают даже самые
грубые люди, - в умении выражать свои чувства словами и взглядами. Это и
сделало меня эгоистом. О моем нравственном облике судили по внешности, и я
засыхал, как несорванный плод под жесткой кожурой, которую не мог
сбросить. Чуть не со дня рождения я был лишен той нежности, в какой
нуждается ребенок. Моя мать не захотела сама меня кормить, так как улыбка
не озаряла моего младенческого лица в ответ на ее ласку. В возрасте, когда
трудно отличить чувство от потребности, я был заклеймен отвратительным
прозвищем эгоиста.
Уже тогда все решили, что меня никто не полюбит, ибо сам я никогда не
говорил о своих привязанностях. Меня сделали несчастным и считали, что я
этого не чувствую; меня почти изгнали из родительского дома, и я искал
приюта на скалах, словно пугливая морская птица. Вы знаете, каково было
мое детство, Индиана! Я проводил целые дни в одиночестве среди гор, и
никогда мать не тревожилась, не искала меня, ничей ласковый голос не
раздавался в тишине ущелий и не звал меня с наступлением ночи домой. Я
вырос одиноким и жил одиноким; но судьба не допустила, чтобы я оставался
несчастным до конца моих дней, так как умру я не один.
Однако уже в то время небо послало мне утешение, надежду и радость. Вы
вошли в мою жизнь, как если б вы были созданы для моего счастья. Бедное
дитя! Вы были так же заброшены, как и я, так же лишены любви и ласки и,
казалось, были предназначены мне; по крайней мере я льстил себя этой
надеждой. Был ли я слишком самонадеян? В продолжение десяти лет вы
принадлежали мне, принадлежали безраздельно, я не знал соперников, не знал
тревог. Тогда я не понимал еще, что такое ревность.
Это время, Индиана, было лучшим в моей жизни. Вы стали моей сестрой,
дочерью, подругой, ученицей, моим единственным товарищем. И вот когда я
осознал, что я вам нужен, жизнь приобрела для меня значение, и я уже не
жил, как дикое животное. Ради вас я старался преодолеть подавленное
состояние, в какое повергло меня презрительное отношение близких. Я начал
уважать себя, зная, что необходим вам. Буду вполне откровенен, Индиана:
решив ради вас нести бремя жизни, я в душе надеялся на награду. Я привык к
мысли (простите меня за мои слова, я и сейчас не могу произнести их без
трепета)... я привык к мысли, что вы станете моей женой. Вы были еще
ребенком, а я уже смотрел на вас как на свою невесту; мое воображение
рисовало мне вас во всем очаровании юности, и я с нетерпением ждал того
дня, когда вы станете взрослой. Мойбрат,вытеснившийменяиз
родительского сердца, любил заниматься хозяйством и развел сад на холме,
который днем виден отсюда, - новые владельцы превратили его теперь в
рисовую плантацию. Уход за цветами доставлял ему много радости; каждое
утро он спешил взглянуть на цветы - выросли ли они за ночь - и удивлялся,
что они не растут так быстро, как бы ему хотелось. А для меня, Индиана,
единственным занятием, единственной радостью, единственным сокровищем были
вы. Вы были тем молодым растением, которое я выращивал, и я не мог
дождаться, когда бутон распустится и превратится в цветок. Каждое утро я
жадно взглядывался в ваше лицо, стараясь уловить, как отразился на вас еще
один прожитый день, - ведь я был уже юношей, а вы все еще ребенком. В моей
груди уже зарождались неведомые вам желания; мне было пятнадцать лет, и
воображение мое проснулось, - а вы, вы удивлялись тому, что я нередко
грустил и не разделял вашей радости, хотя и принимал участие в ваших
играх. Вы не понимали того, что какая-нибудь птичка или плод не радовали
меня в такой же мере, как вас, и уже тогда я казался вам холодным и
странным. И все же вы любили меня таким, каким я был; несмотря на мою
грусть, каждое мгновение моей жизни принадлежало вам; мои страдания
сделали вас еще дороже моему сердцу, и я питал безумную надежду, что в
один прекрасный день вы превратите мою печаль в радость.
Увы! Простите мне эту кощунственную мысль, но я жил ею в течение десяти
лет. Если для меня, несчастного юноши, было преступлением мечтать о вас,
прекрасное и свободное дитя гор, то бог один виноват в том, что вложил мне
в душу эту дерзкую мечту, составлявшую весь смысл моего существования. Чем
еще могло жить мое сердце, непонятое и оскорбленное, жаждавшее любви и
нигде не находившее себе отрады? От кого еще мог я ждать нежного взгляда,
улыбки любви, как не от вас, которую я любил и как отец и как
возлюбленный?
Но пусть вас не пугает, что вы выросли под защитой несчастного юноши,
сгоравшего от любви. Ни одной нечистой мыслью, ни одной преступною мечтой
не осквернил я вашей детской души. Никогда с греховными помыслами не
касался я губами ваших щек. Я боялся стереть с них налет невинности,
которым они были покрыты, подобно тому как плоды бывают покрыты утром
влажною росой. Мои поцелуи были только отеческими, и когда вы шаловливо
касались вашими невинными губками моих губ, вас не обжигало пламя страсти.
Нет, не в вас, маленькая синеглазая девочка, был я тогда влюблен. Когда я
держал вас в своих объятиях, любуясь вашей невинной улыбкой и милыми
ласками, вы были для меня дочкой или младшей сестренкой. Но я был влюблен
в ту девушку, какой вы должны были стать в пятнадцать лет; и, отдаваясь
пылу своей юности, я жадным взором заглядывал в будущее.
Когда я читал вам историю любви Павла и Виргинии, вы только наполовину
понимали ее. И все же вы плакали, хотя для вас это была лишь повесть о
брате и сестре, тогда как я трепетал от сочувствия кстраданиям
влюбленных. Для меня эта книга была пыткой, а вас она радовала. Вам
нравилось слушать рассказ о привязанности верного пса, о красоте кокосовых
пальм и о песнях негра Доминго. Я же наедине перечитывал беседы Павла с
его подругой, вчитывался в ужасные сомнения одного, тайные муки другой. О,
как хорошо понимал я эти первые волнения юности, это желание найти в своем
сердце объяснение тайн жизни, это восторженное обожание предмета своей
первой любви! Но будьте ко мне справедливы, Индиана: ничем и никогда не
нарушил я мирного течения вашего детства, ни единым словом не обмолвился
при вас, что в жизни существуют муки и слезы. В десять лет вы были такой
же невинной и беспечной, как и в тот день, когда ваша кормилица положила
вас мне на колени, в день, когда я хотел лишить себя жизни.
Часто, сидя один на этой скале, я в исступлении ломал руки, слушая
голоса, воспевавшие весну и любовь и эхом отдававшиеся в горах, видя, как
птицы преследуют и дразнят друг друга, как насекомые в нежной истоме
дремлют в чашечках цветов, вдыхая душистую пыльцу, летящую от пальмы к
пальме. Тогда я пьянел, безумствовал и просил любви у цветов, у птиц, у
водопада. Я неистовствовал, призывая неведомое мне блаженство, и одна
мысль о нем сводила меня с ума. Но стоило мне увидеть вас, радостно и
весело бегущую ко мне по тропинке, темноволосую, в белом платьице, - вас,
такую маленькую, так неуклюже карабкавшуюся по скалам, что издали вас
можно было принять за антарктического пингвина, - как пыл мой стихал и
губы переставали гореть. При виде десятилетней Индианы я забывал о той
пятнадцатилетней девушке, о которой только что грезил; с чистой радостью я
протягивал к вам руки, ваши ласки освежали мой горячий лоб; я был
счастлив, я чувствовал себя отцом!
Сколько мирных, счастливых дней провели мы здесь, в глубине этого
ущелья! Сколько раз я мыл вам ножки в прозрачной воде этого озера! Сколько
раз смотрел на вас, спящую здесь, в тростниках, в тени латании, служившей
вам зонтиком! В такие минуты порой возобновлялись мои мучения. Я приходил
в отчаяние от того, что вы еще так малы, и спрашивал себя, доживу ли я,
испытывая такие страдания, до того дня, когда вы сможете понять меня и
ответить на мое чувство? Я осторожно касался ваших тонких, как шелк,
волос, и с любовью целовал их, сравнивал их с локонами, срезанными с вашей
головки в предыдущие годы и спрятанными у меня в бумажнике. Я с радостью
замечал, что с каждым годом они все более темнеют. Затем я смотрел на
ствол финиковой пальмы, где в течение нескольких лет отмечал ваш рост. На
дереве еще сохранились эти зарубки, Индиана, я нашел их в последний раз,
когда приходил сюда предаваться своему горю. Вы выросли и расцвели. Как и
следовало ожидать, ваши волосы стали черными как смоль, но... но увы! -
все это было не для меня: не для меня вы выросли, не для меня расцвела
ваша красота и не для меня, а для другого впервые забилось ваше сердце!
Помните, как мы носились легкими голубками вдоль миртовых кустов?
Помните, как порой блуждали в саваннах, высоко в горах? Однажды мы решили
добраться до туманных вершин Салаза, но не подумали о том, что чем выше,
тем реже будут попадаться фруктовые деревья, тем труднее будет находить
воду в горных ручьях, тем сильнее и резче будет ветер.
Когда вы увидели, что растительность исчезает, вы захотели вернуться,
но вскоре за полосой вереска мы наткнулись на поляну земляники, и вы с
таким удовольствием принялись собирать ягоды и наполнять имивашу
корзиночку что не хотели уходить. Пришлось остаться. Потом мы шли по
пористым скалам вулканического происхождения, покрытым пушистыми мхами.
При виде жалких былинок, колеблемых ветром, мы невольно подумали о доброте
природы, которая, казалось, дала им теплую одежду для защиты от холодного
воздуха. Затем туман сделался таким густым, что мы не могли идти дальше, и
нам пришлось повернуть обратно. Я нес вас на руках, осторожно спускаясь по
крутым склонам горы. Ночь застала нас на опушке леса, встретившегося на
нашем пути. Я нарвал для вас гранатов, а сам, чтобы утолить жажду,
удовольствовался чистым и прохладным соком лиан, обильно вытекавшим из
надломленных мною веток. Мы вспомнили тогда о приключениях наших любимых
героев, заблудившихся в лесах Красной реки. Но у нас не было, как у них,
ни любящих матерей, ни преданных слуг, ни даже верной собаки, и о нас
никто не беспокоился. Тем не менее я был доволен и горд, что один охраняю
вас, и считал себя счастливее Павла.
Да, уже тогда я чувствовал к вам истинную, глубокую и чистую любовь.
Нун в десять лет была на голову выше вас; как настоящая креолка, она была
не по годам развита, ее влажный взор временами принималстранное
выражение, - по своим повадкам и характеру она была уже девушкой. Однако я
не любил Нун, или, вернее, я любил ее только из-за вас, поскольку она была
подругой вашего детства. Я не думал о том, красива ли она и станет ли со
временем еще лучше. Я не смотрел на нее. В моих глазах она была более
ребенком, нежели вы. Это потому, что я любил вас и думал только о вас: вы
были моей избранницей, мечтой моей юности...
Но я не мог знать, что готовит мне будущее. Брат мой умер, и меня
принудили жениться на его невесте. Не стоит рассказывать об этой поре моей
жизни; она не была для меня самой тяжелой, Индиана, хотя я и был женат на
женщине, нелюбимой мною и ненавидевшей меня. Я стал отцом и потерял сына,
а когда овдовел, узнал, что вы уже замужем!
Не буду рассказывать вам о днях, проведенных мной в изгнании в далекой
Англии, о том, как я страдал тогда. Если я и был виноват перед кем-нибудь,
то не перед вами, а на того, кто виноват передо мною, я не хочу
жаловаться. Так я сделался еще большим -эгоистом-, то есть стал еще
грустнее и подозрительнее, чем прежде. Чем больше во мне сомневались, тем
больше замыкался я в себе и привыкал рассчитывать только на собственные
силы. В посланных мне судьбой испытаниях меня поддерживал лишь голос моего
сердца. Меня осуждали за то, что я не люблю женщину, вышедшую за меня
замуж по принуждению и не выказывавшую мне ничего, кроме презрения. В
дальнейшем одним из главных признаков эгоизма считали мою кажущуюся
нелюбовь к детям. Реймон не раз безжалостно насмехался над этой моей
чертой, говоря, что заботы о воспитании детей не вяжутся со строго
размеренными привычками старого холостяка. Он, наверное, не знал, что я
был отцом и что я воспитал вас. И никто из вас не хотел понять, что
воспоминание о сыне долгие годы оставалось для меня таким же мучительным,
как и в день его смерти, и что мое истерзанное сердце больно сжималось при
виде белокурых головок, напоминавших мне о нем. Когда человек несчастлив,
в нем стараются найти как можно больше плохого, - вероятно, из боязни, что
придется жалеть его.
Никто не мог понять также глубокого возмущения и мрачного отчаяния,
овладевшего мной, когда меня, несчастного юношу, выросшего в пустыне и не
видевшего никогда ни от кого сочувствия, оторвали от здешних мест, чтобы
навязать ему общественные обязанности; когда мне приказали занять после
брага место среди тех, кто оттолкнул меня, и когда стали внушать, что у
меня есть долг по отношению к людям, никогда не выполнявшим своего долга
по отношению ко мне. И что же? Никто из моей семьи не хотел быть в свое
время мне опорой, а теперь все стали призывать меня на защиту своих
интересов! Мне не позволили даже спокойно наслаждаться тем, в чем не
отказывают и париям, - наслаждаться одиночеством! У меня в жизни была
только одна радость, одна надежда, одна мечта - мечта о том, что вы
станете моей женой. У меня отняли эту мечту и сказали, что вы недостаточно
для меня богаты. Какая горькая ирония для меня, выросшего в горах,
изгнанного из родительского дома! Я не ощущал вкуса к богатству и не умел
им пользоваться, а меня заставляли теперь заботиться о процветании других!
Однако я подчинился. Я не имел права просить о том, чтобы меня не
лишали моего счастья; меня и так достаточно презирали, а если бы я начал
протестовать, то стал бы ненавистен всем. Мать, неутешно оплакивавшая
смерть моего брата, заявила, что умрет, если я не выполню своего долга.
Отец ставил мне в вину, что я не умею утешить его, как будто я был виноват
в том, что он недостаточно любил меня и готов был проклясть, если я посмею
его ослушаться. И я подчинился. Но то, что я выстрадал, даже вы, Индиана,
так много страдавшая сами, вряд ли можете понять. Гонимый, оскорбленный,
угнетаемый людьми, я все же не отплатил им злом за зло, - и уже по одному
этому можно судить, что сердце мое не было черствым, как все думали.
Когда я вернулся сюда и увидел человека, за которого тебя выдали
замуж... прости меня, Индиана, тут я действительно оказался эгоистом. В
любви всегда есть доля эгоизма, раз даже моя любовь не была лишена его! Я
испытывал какую-то жестокую радость при мысли, что эта пародия на брак
дала тебе хозяина, а не супруга. Тебя всегда удивляла моя привязанность к
нему. Видишь ли, я не считал его своим соперником. Я прекрасно понимал,
что этот старик не может ни внушить любовь, ни почувствовать ее сам и что
сердце твое останется девственным в этом браке. Я был ему благодарен за
твою холодность и твою грусть. Если бы он остался здесь, я, быть может,
стал бы виновен во многом, но вы уехали, а я оказался не в силах жить без
тебя. Я пытался побороть неукротимую любовь, которая вспыхнула во мне с
новой силой, когда я увидел тебя, красивую и грустную, именно такую, какой
видел в своих мечтах еще в твои детские годы. Одиночество лишь усилило мою
тоску, и я не мог уже противиться желанию видеть тебя, жить с тобой под
одной крышей, дышать одним воздухом, постоянно наслаждаться звуками твоего
нежного голоса. Ты знаешь, с какими препятствиями я встретился, какое
недоверие мне пришлось побороть; и я понял тогда, какую тяжелую задачу
взял на себя. Я не мог жить с тобой вместе, не успокоив твоего мужа
священной клятвой, - а я всегда держал свое слово. Я твердо решил умом и
сердцем никогда не забывать принятой на себя роли брата, - и скажи,
Индиана, нарушил ли я хоть когда-нибудь свой обет?
Я понял также, что для меня будет очень трудно, быть может даже
невозможно, выполнить этот тяжелый долг, если я сброшу с себя маску, не
допускающую ни близости, ни возникновения глубокого чувства. Я понял, что
мне не следует играть с огнем, так как моя страсть слишком сильна и может
вырваться наружу. Я почувствовал, что должен оградить себя ледяной стеной,
чтобы не возбуждать в тебе - на свою погибель - ни интереса, ни участия. Я
сказал себе, что в тот день, когда ты пожалеешь меня, я уже буду виновен,
- и согласился на всю жизнь прослыть черствым эгоистом, каким я, к
счастью, и был в ваших глазах. Успех моего притворства превзошел все
ожидания, вы выказывали мне оскорбительную жалость, вроде той, какую
питают к евнухам, вы считали меня бездушным и бесчувственным, вы презирали
меня, а я из чувства долга принужден был сдерживать свой гнев и желание
отомстить, так как иначе выдал бы себя и показал вам, что я мужчина.
Я жалуюсь на людей, но не на тебя, Индиана. Ты всегда была добра и
снисходительна ко мне; ты не гнала меня, несмотря на ту отвратительную
личину, какую я надел, чтобы быть возле тебя. Ты всегда бережно относилась
ко мне, и я не краснел, что взял на себя такую роль; ты заменяла мне все,
и порой я с гордостью думал, что если ты благосклонно относишься ко мне,
несмотря на мое притворство, то, может быть, ты полюбила бы меня, узнав,
каков я в действительности. Увы, всякая другая оттолкнула бы меня, не
протянула бы руки такому ничтожеству, как я, не умевшему ни мыслить, ни
говорить. Все, кроме тебя, с презрением отвернулись от -эгоиста-. Ах, на
свете было лишь одно существо, настолько великодушное, чтобы взять на себя
эту тяжкую задачу. Только одно благородное сердце могло согревать своим
священным огнем замкнутую и холодную душу человека, отверженного всеми,
сердце, в избытке обладавшее теми чувствами, каких недоставало мне. На
свете была только одна Индиана, способная любить такого Ральфа!
Кроме тебя, снисходительнее других относился ко мне Дельмар. Ты даже
обвиняла меня в том, что я предпочитаю его тебе,жертвуютвоим
благополучием ради себя, отказываюсь вмешиваться в ваши семейные ссоры.
Несправедливая, слепая женщина! Ты не видела, что я делал для тебя все
возможное, а главное, ты не поняла того, что я не мог открыто заступаться
за тебя, не выдав этим своих чувств. Что сталось бы с тобой, если б
Дельмар прогнал меня? Кто оберегал бы тебя терпеливо и молча,с
постоянством и твердостью вечной и неугасающей любви? Ведь не Реймон же! А
затем, признаюсь: я любил этого грубогоисуровогостарикаиз
благодарности за то, что он, имея возможность отнять у менямое
единственное счастье, не сделал этого; любил за то, что он не был любим
тобою; за то, что его горе сближало его со мной; любил и за то, что он
никогда не давал мне повода терзаться муками ревности.
Но сейчас я подхожу к рассказу о тех страданиях, какие я пережил, - о
той роковой поре, когда вы отдали свою любовь, о которой я столько мечтал,
другому. Только тогда я окончательно понял, какое сильное чувство я
подавлял в себе столько лет. Ненависть проникла в мое сердце и отравила
его, а ревность лишила меня последних сил. До тех пор вы были всегда чисты
в моем воображении. Я благоговел перед вами и даже в самых дерзких
сновидениях не осмеливался приподнять тот покров, который мое уважение
набросило на вас. Но ужасная мысль о том, что другой увлекает вас за
собой, отрывает от меня, упивается счастьем, о котором я не смел даже
мечтать, приводила меня в бешенство; я жаждал видеть ненавистного мне
человека на дне пропасти, я жаждал камнем размозжить ему голову.
Однако вы так страдали, что я забывал о своих муках. Я уже не хотел его
смерти, так как это причинило бы вам горе. Не раз даже - да простит мне
бог! - у меня являлось желание сделаться предателем, совершить подлость по
отношению к Дельмару и помочь моему врагу. Да, Индиана, я сходил с ума, я
мучился, видя ваши страдания, и горько раскаивался, что попытался открыть
вам глаза; я охотно отдал бы свою жизнь и завещал Реймону мое сердце,
чтобы он мог любить вас так, как я. Негодяй! Пусть бог простит ему то зло,
которое он причинил мне, но пусть накажет за то горе, которое испытали вы!
Я ненавижу его не за свои, а за ваши страдания, ибо я забыл о своих муках,
увидя, во что он превратил вашу жизнь. Этого человека, развращенного и
бездушного, следовало бы изгнать из общества, а его носили на руках. Ах, я
узнаю в этом людей! И я не должен был бы возмущаться, потому что,
превознося нравственного урода, разрушающего счастье и честь других, они
послушны своей природе.
Простите, Индиана, простите! С моей стороны, быть может, жестоко
жаловаться вам, но я делаю это в первый и последний раз. Пусть мои
проклятия падут на голову неблагодарного, толкающего вас в могилу. Какой
понадобился страшный урок, чтобы раскрыть вам глаза! Ни гибель Нун, ни
слова Дельмара в час смерти: "Берегись его, он тебя погубит!" - не
остановили вас. Вы были глухи, ваш злой гений увлек вас; и теперь вы
опозорены, людская молва осудила вас и оправдала его. Он причинил столько
зла - и никого это не трогает. Он убийца Нун - и вы забыли об этом; он
погубил вас - и вы простили его. Он умеет пускать пыль в глаза и
отуманивать разум, его искусные коварные речи проникают в сердца людей,
его змеиный взгляд гипнотизирует их; вот если бы природа наградила его
моим неподвижным, каменным лицом и неповоротливым умом, она создала бы
вполне законченный экземпляр.
Да, пусть бог накажет его за его жестокость к вам... Нет, лучше пускай
простит его, потому что он, наверное, поступал так по глупости, а не по
злобе. Он не понял вас, не оценил того счастья, которым мог насладиться!..
А вы так любили его! И он мог сделать вашу жизнь такой прекрасной! На его
месте я не устоял бы перед искушением, я скрылся бы с вами в глубь диких
гор, я вырвал бы вас из общества, чтобы безраздельно владеть вами,
постарался бы заменить вам весь мир и боялся бы только одного - что вас не
все отвергли, не все покинули. Я ревниво относился бы к вашему доброму
имени, но совсем не так, как он: я бы хотел чтобы все отвернулись от вас,
и тогда я заменил бы вам всех своею любовью. Я страдал бы, если б другой
человек дал вам хоть каплю счастья, хоть минуту радости, я счел бы, что он
обокрал меня, ибо сделать вас счастливой было моим долгом, достоянием,
жизнью, вопросом чести! Мне не надо было бы иного жилья, кроме этого
дикого ущелья; иного богатства, кроме этой природы, и я чувствовал бы себя
гордым и счастливым, если б небо даровало мне вместе с ними вашу любовь!..
Дайте мне поплакать, Индиана! Я плачу первый раз в жизни. Небу было
угодно, чтобы я перед смертью познал эту печальную радость.
Ральф плакал как ребенок. Этот человек с мужественной душой впервые
почувствовал жалость к самому себе; к тому же он больше оплакивал судьбу
Индианы, нежели свою.
- Не плачьте обо мне, - сказал он, увидев, что она тоже обливается
слезами, - не жалейте меня; видя ваше сочувствие, я позабыл о прошлом, и
настоящее уже утратило для меня свою горечь. Зачем мне теперь страдать?
Ведь вы его больше не любите.
- Если бы я узнала вас раньше, Ральф, я бы никогда не полюбила его! -
воскликнула Индиана. - Но вы были слишком добродетельны, и это погубило
меня.
- Кроме того, - продолжал Ральф с печальною улыбкой, - у меня есть и
другие причины радоваться. Во время наших откровенных бесед на корабле вы
невольно сделали мне одно признание. Вы сообщили мне, что Реймон не
получил того счастья, на которое имел дерзость рассчитывать, и этим сняли
с моей души огромную тяжесть; вы освободили меня от угрызений совести, ибо
я мучился, что не уберег вас, так как по своей самонадеянности считал, что
сумею защитить вас от его чар; таким подозрением я оскорбил вас, Индиана.
Я не верил в то, что вы устоите, и теперь прошу у вас прощения и за эту
вину.
- Увы, - ответила Индиана, - вы просите у меня прощения за то, что я
загубила вашу жизнь, за то, что я заплатила вам за вашу чистую,
самоотверженную любовь непостижимым ослеплением и жестокой
неблагодарностью. Мне следует пасть перед вами ниц и молить о прощении.
- Значит, ноя любовь не возбуждает в тебе ни гнева, ни отвращения,
Индиана? Боже мой, благодарю тебя, теперь я умру счастливым! Не упрекай
себя, Индиана, за мои муки. В этот час я не завидую ни в чем Реймону. Я
считаю, что он должен был бы завидовать моей судьбе, будь у него настоящее
человеческое сердце. Теперь я навеки твой брат,твоймуж,твой
возлюбленный! С того дня, как ты обещала мне уйти вместе со мной из жизни,
я лелеял в себе сладостную мечту, что ты принадлежишь мне, что ты
возвращена мне, никогда меня не покинешь, - и мысленно я снова называл
тебя своей невестой. Обладать тобой здесь, на земле, было бы слишком
большим счастьем, или, может быть, счастьем недостаточно полным. В небесах
ждет меня блаженство, о котором я с детства мечтал. Там ты будешь любить
меня, Индиана. Там твоя душа, освободившись отземнойсуетности,
вознаградит меня за жизнь, полную жертв, горя и отречения. Там ты будешь
моей, моя любимая! Ты мое небо, и если я заслужил рай, то заслужил и тебя.
Потому-то я и просил тебя надеть белое платье, - пусть оно будет твоим
подвенечным платьем, а эта скала над озером - нашим алтарем.
Он встал, сорвал цветущую ветку померанца и прикрепил ее к черным
волосам Индианы. Затем, упав перед ней на колени, воскликнул:
- Осчастливь меня, согласись на этот небесный брак. Даруй мне вечность,
не заставляй меня стремиться к небытию.
Если рассказ о том, что пережил Ральф не произвел на вас никакого
впечатления, если вы не полюбили этого благородного человека, значит у
меня недостало умения передать вам его чувства и ту непреодолимую власть,
какую имеет голос истинной страсти. К тому же над вами сейчас не светит
луна с ее грустным очарованием, не поют птицы, не благоухают гвоздичные
деревья, вы не чувствуете всей опьяняющей неги тропической ночи, которая
туманит сладким ядом ум и сердце. Вы, верно, не знаете также по
собственному опыту, какие сильные и новые ощущения пробуждаются в душе
перед лицом смерти и как все жизненные явления предстают в их истинном
виде в минуту, когда вы по собственной воле расстаетесь с ними навеки.
Таким внезапным и ярким светом озарилась вся душа Индианы; повязка,
столько времени лежавшая на ее глазах, вдруг спала. Прозрев, она увидела
Ральфа таким, каким он был в действительности; черты его лица стали теперь
совсем иными, сильное душевное напряжение произвело на него действие,
подобное электрическому току; он освободился от внутренней скованности,
замыкавшей ему уста и парализовавшей его тело. В своей искренности и
добродетели он был прекраснее, чем Реймон, и Индиана поняла, что его, а не
Реймона, она должна была любить.
- Будь моим супругом на небе и на земле, - воскликнула она, - пусть
этот поцелуй обручит нас с тобой навеки!
Уста их слились. В настоящей любви есть, без сомнения, могучая сила,
какой нет в мимолетном чувственном влечении. Этот поцелуй перед лицом
вечности был для них символом всех земных радостей.
Ральф взял на руки свою нареченную и понес ее на вершину скалы, чтобы
вместе с ней броситься в поток...
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Господину Ж.Неро
В прошлом году, в один из теплых и солнечных январских дней, я вышел из
Сен-Поля и отправился побродить и помечтать в дикие леса, покрывающие
остров. Я думал о вас, мой друг; мне казалось, что в этих девственных
лесах еще живет память о ваших прогулках и занятиях, что земля еще хранит
следы ваших ног. Я повсюду встречал те чудеса природы, о которых читал в
ваших волшебных рассказах, так скрашивавших часы моего досуга, и, желая
полюбоваться вместе с вами чудесной природой, я мысленно призывал вас из
старой Европы, где вы живете сейчасвблагодетельнойимирной
безвестности. Счастливый человек! Ни один коварный друг не сделал еще
вашего таланта и ума всеобщим достоянием.
Я направился в одно уединенное место, расположенное в самой возвышенной
части острова и известное под названием Долины гигантов.
Огромный кусок горной породы, оторвавшись во время землетрясения,
проложил по склону главного хребта дорогу, усеянную нагроможденными в
самом поэтическом беспорядке обломками скал. Тут мелкие камни удерживают в
равновесии огромную глыбу, там выросла целая стена утесов, легких,
воздушных, кружевных и ажурных, как мавританский дворец; здесь обелиск из
базальта, словно высеченный резцом ваятеля, высится на зубчатом основании;
еще дальше - развалины средневекового замка рядом с бесформенной и
причудливой китайской пагодой. Тут как будто собраны всевозможные виды
искусства, различные образцы архитектуры, и кажется, что гений всех веков
и всех народов черпал свое вдохновение в этом величественном зодчестве,
созданном случаем и разрушением. Вероятно, эти фантастические постройки
породили мавританскую архитектуру. Стройные пальмы в лесах также должны
были послужить искусству прекрасными образцами для подражания. Дерево,
цепляющееся за землю сотней корней, отходящих от ствола, должно быть
первым навело на мысль построить собор, опирающийся на легкие своды. За
одну ночь буря собрала в Долину гигантов все формы, все виды красоты,
смело нагромоздила их друг на друга, разбросала, соединила в причудливые
группы. Вероятно, духи воздуха в огня принимали участке в этой дьявольской
работе; только они могли придать созданию своих рук такойдикий,
фантастический и незавершенный характер, отличающий их творенияот
творений человека. Только они могли нагромоздить такие невероятные глыбы,
сдвинуть с места гигантские массивы, передвинуть горы, как песчинки, и
среди возведенного ими хаоса, поражающего воображение человека, разбросать
грандиозныезамыслыискусства,величественныеконтрасты,которые
невозможно осуществить и которые, как бы насмехаясь над дерзновенными
попытками художника, говорят ему: "Попробуйте сотворить нечто подобное!".
Я остановился у подножиябазальтовогообелискавысотоюоколо
шестидесяти футов, как будто отшлифованного искусным гранильщиком. На
середине этого необычайного сооружения виднелась крупная надпись, казалось
начертанная какой-то нечеловеческой рукой. На камняхвулканического
происхождения часто встречаются такие следы. Когда-то вулканический огонь
расплавил их, и прилипшие к ним раковины и лианы оставили на них свои
оттиски. Этой случайностью и объясняется странная игра природы - отпечатки
иероглифов, таинственные письмена: словно имя, начертанное здесь каким-то
сверхъестественным существом при помощи кабалистических знаков.
Я долго стоял перед обелиском, охваченный наивным желанием проникнуть в
смысл этой загадочной надписи. Силясь разгадать ее, я так глубоко
задумался, что совсем забыл о времени.
А меж тем густой туман, покрывавший сначала лишь вершины гор, начал
спускаться по склонам и быстро скрыл от моего взора их очертания. Прежде
чем я дошел до средины плато, туман настиг меня и непроницаемой завесой
окутал окрестности. Но тут поднялся страшный ветер и в одно мгновение
разогнал его. Затем ветер стих, туман опять сгустился и вновь был рассеян
бешеным порывом бури.
Чтобы укрыться от урагана, я спрятался в пещеру, нокветру
присоединилось вскоре новое бедствие: от дождя вздулись реки, берущие свое
начало на вершинах гор. Через час вся местность была затоплена, и вода,
ручьями стекая со склонов, бешеным потоком понеслась в долину.
После двухдневного тяжелого и опасного путипровидениенаконец
сжалилось надо мной и привело меня к жилищу, расположенному в живописном и
диком месте. Домик, построенный просто, но красиво, устоял под натиском
бури, так как был защищен навесом скал, служившим ему как бы щитом. Чуть
подальше бешеный поток низвергался в ущелье, образуя на дне его озеро,
теперь вышедшее из берегов; над озером красивые деревья уже поднимали свои
верхушки, помятые и согнутые грозой.
Я постучал. Человек, показавшийся на пороге, невольно заставил меня
отступить. Не успел я попросить о приюте, как хозяин молча вежливым жестом
пригласил меня войти. Итак, я вошел и очутился лицом к лицу с сэром
Ральфом Брауном.
Прошел год с тех пор, как господин Браун и его спутница вернулись в
колонию на шхуне "Нахандов", и за это время сэра Ральфа видели в городе не
более трех раз; что же касается госпожи Дельмар, то она жила так замкнуто,
что многие жители даже сомневались в ее существовании. Приблизительно в то
же время и я впервые прибыл на остров, и теперешняя встреча с господином
Брауном была второй в моей жизни.
Первое наше знакомство оставило во мне неизгладимое впечатление: мы
встретились в Сен-Поле, на берегу моря. Его внешность и манеры сперва не
остановили моего внимания, но затем, когда я из праздного любопытства стал
расспрашивать о нем местных жителей и получил странные и противоречивые
ответы, я начал с большим вниманием приглядываться к отшельнику с озера
Берника.
- Грубый и невоспитанный человек, - говорилиодни,-полное
ничтожество! Единственное его достоинство, что он вечно молчит.
- Человек исключительно образованный и серьезный, - говорили другие, -
но такого высокого мнения о себе, такой гордец, что не желает даже
разговаривать с простыми смертными.
- Он любит только самого себя, - говорили третьи, - посредственный, но
неглупый, невероятный эгоист; говорят даже, что он совершенный нелюдим.
- Разве вы о нем ничего не знаете? - спросил меня один юноша, выросший
в колонии и отличавшийся благодаря этому узостью провинциальных взглядов.
- Это дурной человек, негодяй, подло отравивший своего друга ради того,
чтобы жениться на его жене.
Такое мнение настолько ошеломило меня, что я обратился к пожилому
колонисту, человеку, как я знал, рассудительному.
На мой вопрошающий взгляд, настойчиво требовавший разъяснения этих
загадок, он ответил:
- Когда-то сэр Ральф был светским человеком, его уважали, но не любили
за замкнутый и необщительный нрав. Вот все, что я могу сказать о нем, так
как со времени той злополучной истории я с ним не встречался.
- Какой истории? - спросил я.
И мне рассказали о внезапной смерти полковника Дельмара, о бегстве его
жены в ту же ночь, об отъезде и возвращении господина Брауна. Загадочные
обстоятельства этих событий не были выяснены, несмотря на судебное
расследование; никто не мог доказать вины бежавшей. Прокурор прекратил
следствие, но все знали о пристрастном отношении властей к господину
Брауну, и общественное мнение было возмущено тем, что дело, запятнавшее
двух людей такими ужасными подозрениями, не было разобрано.
Подозрения больше всего, казалось, подтверждались тем, что оба, тайком
возвратившись в колонию, поселились в пустынном ущелье Берника. По мнению
людей, они бежали с острова, чтобы дать делу заглохнуть; но во Франции
высшее общество отвергло их, им пришлось уехать обратно и укрыться
подальше, дабы в уединении спокойно наслаждаться своей преступной любовью.
Но слухи эти полностью опровергались: говорили - и это последнее
сообщение исходило от людей наиболее осведомленных, - что госпожа Дельмар
никогда не чувствовала симпатии, а скорее питала отвращение к своему
кузену господину Брауну.
Потому-то я тогда внимательно, я сказал бы даже - пристально, стал
вглядываться в героя столь странных рассказов. Он сидел на тюке товаров,
ожидая возвращения матроса, с которым договорился о какой-то покупке; его
синие, как море, глаза, спокойные и мечтательные, были устремлены вдаль.
Черты его лица выражали полнейшую безмятежность; в этом здоровом и мощном
организме все, казалось, находилось в равновесии, и ничто не нарушало
общей гармонии; поклялся бы, что его напрасно так зло оклеветали, что на
совести этого человека нет никакого преступления, что даже в мыслях он не
способен на это и что его сердце и руки так же непорочны, как и его чистый
лоб.
Вдруг рассеянный взгляд баронета остановился на мне, - я смотрел на
него с жадным и нескрываемым любопытством. Сконфузившись, как пойманный с
поличным вор, я в смущении опустил глаза, ибо увидел, что сэр Ральф
смотрит на меня со строгим упреком. С тех пор невольно я часто думал о
нем, он даже снился мне, и эти мысли вызывали во мне смутное беспокойство,
непонятное волнение, точно какой-то магнетический ток исходил от этого
человека с такой необычайной судьбой.
У меня появилось сильное и настойчивое желание поближе узнать сэра
Ральфа, но я предпочел бы наблюдать за ним издали, так, чтобы он сам не
видел меня. Мне казалось, что я в чем-то виноват перед ним. Холодная
ясность его взгляда приводила меня в трепет. Этот человек, должно быть,
обладал либо исключительным нравственным превосходством, либо невероятным
коварством, и я чувствовал себя перед ним ничтожным и мелким.
Он принял меня учтиво, но сдержанно и без суеты. Провел к себе в
комнату, предложил переодеться во все сухое, а затем познакомил со своей
подругой жизни, которая уже ждала нас за столом.
При виде ее красоты и молодости (ей казалось не больше восемнадцати
лет), любуясь ее свежестью и очарованием, слушая ее нежный голос, я
почувствовал какое-то болезненное волнение. У меня тотчас же явилась
мысль, что эта женщина или очень преступна, или очень несчастна, или она
действительно виновата в ужасном злодеянии, или напрасно заклеймена
позорным обвинением.
Целую неделю вышедшие из берегов реки, затопленные равнины, дожди и
ветры удерживали меня в Бернике; но вот выглянуло солнце, а я все еще не
думал расставаться со своими гостеприимными хозяевами.
Ни тот, ни другой не обладали ни внешним блеском, ни остроумием, но
все, что они говорили, было значительно или очень приятно; они жили
сердцем, а не умом. Индиана была малообразованна, но это не было грубое
невежество, происходящее от лени, небрежности или ограниченности. Ей
страстно хотелось приобрести те знания, которые она не смогла получить
из-за трудных обстоятельств своей жизни; может быть, с ее стороны было
известным кокетством постоянно обращаться с вопросами к сэру Ральфу, чтобы
дать ему возможностьблеснутьпередомнойсвоимиобширнымии
разнообразными познаниями.
Она была весела, но без излишней живости; в ее манерах была грустная
медлительность, свойственная креолкам, и в ней мне это казалось особенно
пленительным; ее необычайно кроткие глаза как будто говорили о жизни,
полной страдания и горя; даже когда ее губы улыбались, взгляд ее оставался
печальным, но эта печаль словно отражала думы о выпавшем на ее долю
счастье и трогательную благодарность судьбе.
Как-то утром я сказал им, что мне пора наконец уходить.
- Как, уже? - спросили они.
Это было сказано так искренне и сердечно, что я решил остаться еще на
некоторое время. Мне хотелось во что бы то ни стало узнать от сэра Ральфа
всю их историю; но ужасные подозрения, запавшие в мою душу, вызывали во
мне непреодолимую робость.
Я попытался побороть ее.
- Послушайте, - сказал я, - люди - страшные мерзавцы, они наговорили
мне про вас много дурного. Познакомившись с вами, я этому больше не
удивляюсь. Ваша жизнь была, по-видимому, настолько прекрасна, что ее
решили оклеветать.
Я внезапно остановился при виде наивного изумления, появившегося на
лице госпожи Дельмар. Тогда я понял, что она ничего не знает об
отвратительных слухах, распространявшихся на ее счет. А на лице сэра
Ральфа появилось высокомерное и недовольное выражение. Я встал, чтобы
проститься с ними, сконфуженный и огорченный, уничтоженный взглядом
господина Брауна, напомнившим мне о нашей первой встрече и о немой беседе,
происшедшей между нами на берегу моря.
В отчаянии от того, что приходится при таких условиях навсегда
расставаться с этим прекрасным человеком, упрекая себя за те оскорбление и
обиду, которые я нанес ему в благодарность за счастливые дни, проведенные
в его доме, я почувствовал, что сердце у меня сжалось, и горько заплакал.
- Молодой человек, - промолвил он, взяв меня за руку, - останьтесь с
нами еще на день. Я не могу отпустить так нашего единственного друга. -
Затем, когда госпожа Дельмар вышла из комнаты, он продолжал: - Я понял вас
и расскажу вам свою жизнь, но не в присутствии Индианы: есть раны, которые
не следует бередить.
Вечером мы пошли прогуляться по лесу. Буря сорвала всю листву с
деревьев, таких зеленых и красивых всего две недели тому назад, но теперь
они уже снова покрывались толстыми смолистыми почками. Птицы и насекомые
вернулись в свои владения. Новые бутоны распускались на месте увядших
цветов. Ручьи стремительно освобождались от песка, нанесенного в их русло.
Здоровая и счастливая жизнь опять вступала в свои права.
- Посмотрите, - сказал Ральф, - с какой поразительной быстротой
прекрасная и богатая природа залечивает свои раны. Не кажется ли вам, что
она как бы стыдится потерять время и всеми силами старается в несколько
дней проделать работу целого года?
- И ей удается это, - заметила госпожа Дельмар. - Я помню прошлогодние
бури: через месяц от них не оставалось и следа.
- То же бывает и с разбитым сердцем, - сказал я ей, - если счастье к
нему возвращается, оно быстро расцветает и вновь обретает молодость.
Индиана протянула мне руку и посмотрела на господина Браунас
выражением бесконечной нежности и счастья.
Когда настала ночь и она ушла к себе в спальню, сэр Ральф, усадив меня
рядом с собой на скамейке в саду, рассказал мне свою историю, начав ее с
того места, где мы остановились в предыдущей главе.
Вдруг он умолк и, казалось, совсем забыл о моем присутствии.
Крайне заинтересованный всем услышанным, я решился прерватьего
размышления и задать ему последний вопрос.
Он вздрогнул, как человек, очнувшийся от сна, но затем, добродушно
улыбнувшись, ответил:
- Мой юный друг, есть воспоминания, о которых не следует рассказывать,
дабы не нарушать их святости. Скажу вам только одно - я тогда твердо решил
умереть вместе с Индианой. Но, верно, небо не захотело принять от нас
подобной жертвы. Врач, вероятно, сказал бы вам, что у меня закружилась
голова и я пошел не по той тропинке. Но я не врач и предпочитаю думать,
что ангел Авраама и Товия, этот прекрасный белоснежный ангел с голубыми
глазами и золотым поясом, какого вы часто видели в ваших детских
сновидениях, спустился на лунном луче и, паря в брызгах водопада,
распростер свои серебристые крылья над моей нежной подругой. Единственное,
о чем я могу сказать с уверенностью, это то, что луна совершенно скрылась
за вершинами гор, а мирное журчание водопада не было потревожено ни единым
зловещим звуком. Птицы, спавшие на скалах, встрепенулись, лишь когда белая
полоса показалась на горизонте; и первый луч солнца, озаривший заросли
померанцевых деревьев, застал меня на коленях, славящим бога.
Не думайте, однако, что я без колебаний принял неожиданное счастье,
возрождавшее меня к новой жизни. Я даже боялся представить себе лучезарное
будущее, которое ожидало меня; и когда Индиана открыла глаза и улыбнулась
мне, я показал ей на водопад и стал говорить о смерти.
"Если вы не жалеете, что дожили до сегодняшнего утра, - сказал я, - то
мы можем признаться друг другу, что вкусили счастье во всей его полноте и
теперь нам тем более следует расстаться с жизнью, потому что завтра моя
звезда может померкнуть. Кто знает, быть может, покинув эти места и выйдя
из состояния безумного опьянения, в какое повергли меня мысли о любви и
смерти, я вновь превращусь в того бесчувственного человека, которого вы
презирали еще вчера. Не покраснеете ли вы за себя, если я опять стану
таким, как прежде? Ах, Индиана, избавьте меня от этого ужасного горя, это
было бы последним ударом судьбы".
"Разве вы сомневаетесь в своем сердце, Ральф? - спросила Индиана, и на
лице ее появилось очаровательное выражение нежности и доверия. - Или мое
сердце вам кажется недостаточно надежным?"
Сказать ли вам правду? Первые дни я не был счастлив. Я не сомневался в
искренности Индианы, но будущее пугало меня. В продолжение тридцати лет я
относился к себе с недоверием, и мне трудно было в один день свыкнуться с
мыслью, что я могу нравиться и быть любимым. Минутами на меня нападали
сомнения и страх; не раз я жалел о том, что не бросился в озеро в тот миг,
когда одно слово Индианы даровало мне счастье.
У нее, по-видимому, тоже бывали такие минуты, когда грусть снова
овладевала ею; она с трудом отучала себя от страданий, так как душа
свыкается с горем, сживается с ним и очень медленно отрывается от него. Но
я должен отдать справедливость этой, женщине: она никогда не пожалела о
Реймоне, она забыла его настолько, что у нее не осталось к нему даже
ненависти.
И вот, как это бывает при настоящей и глубокой любви, время не
уменьшило нашей привязанности, а наоборот - укрепило и увеличило ее. С
каждым днем наше чувство приобретало новую силу, потому что с каждым днем
мы все больше уважали и ценили друг друга. Постепенно наши страхи исчезли,
и, видя, как легко было рассеять все наши сомнения, мы с улыбкой
признались, что виноваты оба, ибо были трусами и боялись своего счастья. И
с этого времени мы спокойно наслаждаемся нашей любовью.
Ральф замолчал, и несколько мгновений мы оба сидели молча, погруженные
в благоговейное раздумье.
- Не буду говорить вам о моем счастье, - снова начал он, сжимая мне
руку. - Если есть страдания, о которых не говорят и которые окутывают душу
как бы смертным саваном, существуют и радости, навсегда затаенные в
человеческом сердце, потому что их нельзя выразить ни одним земным словом.
Впрочем, если бы даже какой-нибудь ангел спустился с небес на эти цветущие
ветви и рассказал вам о них, вы все равно не поняли бы его, молодой
человек, так как жизненные бури и грозы еще не коснулись вас. Увы, душа,
никогда не страдавшая, не может постичь счастья! Что же касается наших
преступлений, - прибавил он с улыбкой, - то...
- О! - воскликнул я со слезами на глазах.
- Послушайте, - тотчас же перебил меня Ральф, - вы прожили с
преступниками ущелья Берника очень недолго, но и одного часа вам было
достаточно, чтобы узнать нашу жизнь. Все дни ее похожи один на другой, все
они одинаково спокойны и прекрасны и протекают так же быстро, как чистые
дни нашего детства. Каждый вечер мы благодарим небо и каждое утро молим
его послать нам те же радости и горести, что и накануне. Большую часть
нашего дохода мы тратим на выкуп больных негров. Это и есть главная
причина всех тех недоброжелательных слухов, которые распускают про нас
колонисты. Как жаль, что мы не настолько богаты, чтобы освободить всех,
кто находится в рабстве! Наши слуги - это наши друзья: они разделяют наши
радости, а мы заботимся об их нуждах. Так проходит наша жизнь - без горя,
без сожалений. Мы редко говорим о прошлом и так ж редко о будущем. Мы
вспоминаем прошлое без горечи смело смотрим вперед. Если нам на глаза
навертываются иногда слезы, то ведь бывают слезы блаженства, и только
тяжелое горе не знает их.
- Друг мой, - сказал я после продолжительного молчания, - если бы
людские обвинения достигли вас, то ваше счастье было бы им достойным
ответом.
- Вы еще молоды, - ответил он, - и для вас, чистого душой и не
испорченного светом, наше счастье-лучшеедоказательствонашей
добродетели, но для людей оно - наше главное преступление. Поверьте мне:
одиночество прекрасно, и о людях жалеть не стоит.
- Не все обвиняют вас, - заметил я, - но даже те, кто отдает вам
должное, осуждают вас за презрение к общественному мнению и, признавая
вашу добродетель, считают вас гордым и высокомерным.
- В этом упреке, - возразил Ральф, - больше гордыни, чем в моем
предполагаемом презрении. Что касается общественного мнения, то, видя,
кого оно превозносит, следовало бы протянуть руку тем, кого оно презирает.
Говорят, что без людского уважения нельзя быть счастливым, - пусть тот,
кто думает так, и хлопочет о нем. Я же лично искренне жалею тех, чье
счастье зависит от каприза людской молвы.
- Некоторые моралисты осуждают ваше уединение, они считают, что каждый
человек принадлежит обществу. Говорят также, что вы подаете другим опасный
пример.
- Общество не может чего-либо требовать от того, кто сам ничего не ждет
от него, - возразил сэр Ральф, - а что мой пример заразителен, я не верю.
Для того чтобы порвать с обществом, нужна очень большая сила воли, а эта
сила воли приобретается слишком тяжкими страданиями. Итак, позвольте нам
мирно наслаждаться нашим безвестным счастьем, мы обязаны им только самим
себе и прячем его от всех, чтобы не возбуждать зависти. Идите, молодой
человек, туда, куда влечет вас ваша судьба; не отказывайтесь от друзей,
родины, положения, создавайте себе доброе имя. А у меня есть моя Индиана.
Не порывайте цепей, связывающих вас с обществом, уважайте его законы, если
они защищают вас, цените его суждения, если они справедливы, но если
когда-нибудь общество оклевещет и отвергнет вас, найдите в себе мужество
обойтись без него.
- Да, - ответил я, - чистое сердце помогает выносить изгнание, но,
чтобы полюбить изгнание, надо иметь такую подругу жизни, как ваша.
- Ах, если бы вы знали, - сказал он с невыразимой улыбкой, - какую
жалость внушает мне общество, презирающее меня!
На следующий день я расстался с Ральфом и Индианой. Он обнял меня, а
Индиана прослезилась.
- Прощайте, - сказали они, - возвращайтесь в свет, но, если он
когда-нибудь отвернется от вас, вспомните о нашей индийской хижине.
КОММЕНТАРИИ
"Индиана", первый роман, подписанный именем Жорж Санд, вышла в свет в
середине мая 1832 года. Псевдоним этот имеет свою историю. Роман "Роз и
Бланш", созданный Авророй Дюдеван в соавторстве с Жюлем Сандо, как и
некоторые фельетоны, опубликованные ими в журнале "Фигаро" в 1831 году,
был подписан их общим псевдонимом Жюль Санд. "Индиана" также была задумана
как совместный роман, но Жюль Сандо так и не принял участия в этой работе,
и роман был написан Авророй Дюдеван самостоятельно. Сандо нашел его вполне
законченным и не нуждающимся в редактуре. Аврора Дюдеван по соображениям
личного характера не хотела выступать в литературе под собственным именем.
Издатель настаивал на сохранении псевдонима, уже знакомого читающей
публике. С другой стороны, Сандо не согласился выпустить в свет под общим
псевдонимом книгу, к которой он не имел никакого отношения. Выход был
найден: вымышленная фамилия остается неизменной, но имя Жюль меняется на
Жорж.
Надо сказать, что в литературных кругах, там, где близко знали и Аврору
Дюдеван и Жюля Сандо, сложилось представление о литературной зависимости
молодой писательницы от ее соавтора и друга. Так полагал, например,
известный критик Сент-Бев. На самом же деле Аврора Дюдеван уже не
нуждалась в чьей-либо литературной помощи.
Критика быстро заметила роман. Буквально через несколько дней после
выхода он был весьма сочувственно упомянут в очередном обозрении новостей
политической и культурной жизни в журнале "Ревю де де монд". У читателей
"Индиана" имела шумный успех, даже принявший характер сенсации.
Эпоха довольно точно обозначена в самом романе: действие его начинается
осенью 1827 года и завершается в конце 1831-го. Это были годы кризиса
режима Реставрации, повлекшего за собой падение этого режима. В "Индиане"
- только отзвуки этих событий: глухо и бегло упомянуто о смене кабинетов,
о реакционных действиях властей, о восстании в Париже, о бегстве короля -
ровно настолько, чтобы дать хронологические ориентиры и необходимый фон,
позволяющий воспринять роман как современный. Даже разговоры о политике,
которые порой ведутся в романе, носят настолько общий и схематичный
характер, что воспринимаются лишь как средство,позволяющееболее
контрастнопротивопоставитьгероев.Правда,естьстраницы,где
характеристики общественных отношений ипроцессовданыглубжеи
обстоятельней, - это страницы, рассказывающие о политической роли Реймона
де Рамьера, о его положении в свете, о его женитьбе на аристократке,
унаследовавшей, однако, "плебейский" капитал. Страницы эти много дадут
современному читателю для понимания эпохи, но все же думается, что при том
малом внимании автора к событиям, потрясавшим страну, которое характерно
для "Индианы", и это место в книге служит главным образом средством более
углубленной обрисовки характера Реймона - героя, колеблющегося между
влечением и долгом, помогаяэтомухарактеруточновписатьсяв
"психологический треугольник": легкомыслие в поступках-житейский
карьеризм - нравственный эгоцентризм.
Таким образом, перед нами роман, где события внешней социальной жизни
являются только схематично намеченным фоном, тогда как внутренний мир
героев, анализ их чувств, переживаний,поступковданысособой
тщательностью и убедительностью. И вот в таком, на первый взгляд чисто
психологическом, романе нашливыражениесвободолюбивыенадеждыи
устремления многих передовых людей Франции.
Жорж Санд, воспитанная на литературе, несущей идеи свободы и гуманизма,
на сочинениях Руссо, энциклопедистов и Франклина, пробудила своим романом
горячее чувство протеста против попрания личности бездушными общественными
установлениями. И вряд ли бы эта книга произвеластольглубокое
воздействие на современников, если б автор ее не шел дальше проповеди
женской эмансипации и права женщины на любовь. В ней есть глубже
заложенный идейно-эмоциональный пласт, превращающий проблему угнетения
женщины в проблему угнетения человека вообще. Поэтому "Индиана" очень
скоро стала восприниматься как роман по-своему революционный, и не только
во Франции, но и в России, где те же проблемы волновали передовые круги, и
волновали острее и больнее, где на целые десятилетия Жорж Санд стала
властительницей дум молодых поколений.
Споры вокруг "Индианы" вынудили Жорж Санд выступить несколько раз с
разъяснениями своих намерений. Второе издание романа, вышедшее в том же
1832 году, было сопровождено авторским предисловием, в котором Жорж Санд
стремится отвести обвинения в безнравственном характере своей книги. Она
уподобляет писателя зеркалу, отражающему явления жизни. В ответ на
замечания об отсутствии назидательности Жорж Санд пишет: "Если вы хотите,
чтобы роман оканчивался как сказка Мармонтеля, вы, может быть, упрекнете
меня за последние страницы и найдете дурным, что я не вверг в нищету и
одиночество существо, которое на протяжении двух томов<впервых
французских изданиях "Индиана" была разделена на два тома> преступало
законы человеческие. Здесь автор ответит, что прежде всего он стремился не
морализировать, но только быть правдивым... Он лишь рассказал судьбу
Индианы, историю человеческого сердца со всей его слабостью и с его
неистовством, с его притязаниями и заблуждениями, с его благими и дурными
поступками".
Спустя десять лет, в 1842 году, "Индиана" вышла с новым предисловием.
Оно написано довольно сдержанно и дипломатично, хотя Жорж Санд и упрекает
своих противников в предвзятости и голословности утверждений. Писательница
заявляет, что и теперь, спустя десять лет, она не находит в своих первых
романах ничего, что не согласовывалось бы с ее нынешними убеждениями. Они
все проникнуты той же идеей: "неустроенность отношений между мужчиной и
женщиной по вине общества". Она по-прежнему подчеркивает, что выступает
только как писатель, но отнюдь не как философ или моралист, "Индиана"
написана в одушевлении "чувством, правда, не сверяющимся с рассудком, но
полным сознания правоты, чувством убежденности в том, что законы, которые
до сих пор определяют положение женщины в браке, семье, обществе,
несправедливы и дики". "Я не писал, - говорит автор, - трактата по
юриспруденции, но сражался с общественным мнением, ибо в нем главное
.
.
.
,
1
.
2
.
"
"
,
,
3
,
.
4
.
,
5
,
6
.
7
;
8
,
,
,
9
,
.
,
10
,
,
11
.
,
12
,
,
13
,
.
14
.
,
-
15
.
,
,
,
16
.
17
;
18
.
,
19
,
20
;
.
21
,
22
.
,
23
,
24
,
-
.
25
,
26
.
27
,
28
.
29
,
;
,
30
,
31
.
32
33
34
35
36
37
38
39
,
,
40
,
"
"
41
.
42
,
-
,
,
43
.
,
,
44
;
,
45
,
,
46
,
.
47
,
48
.
,
49
,
.
50
,
51
.
52
,
,
,
53
.
,
54
-
55
.
56
;
,
57
,
.
58
,
,
59
;
60
,
,
61
.
62
,
63
,
64
.
,
65
.
,
,
66
,
.
67
,
68
,
,
,
69
.
70
,
71
,
,
,
.
72
-
,
,
-
,
-
73
,
,
.
74
,
75
,
76
;
,
77
.
,
,
78
-
,
79
.
80
-
,
-
,
-
81
.
82
-
,
,
-
,
-
,
83
.
,
84
,
-
85
,
,
,
86
,
,
,
87
,
,
88
.
89
.
90
,
.
91
,
-
92
,
,
93
.
94
-
,
-
,
-
,
95
,
,
,
96
,
.
97
,
.
,
,
98
,
,
,
99
.
100
;
101
.
,
102
.
103
,
,
,
104
;
;
105
;
106
,
,
,
107
,
,
108
.
109
,
,
110
,
,
111
.
112
,
,
,
113
,
,
,
114
,
115
,
.
116
,
;
117
.
,
118
,
,
119
.
,
120
,
,
,
121
.
122
?
123
,
,
,
124
?
,
,
125
?
,
,
,
126
,
,
127
,
-
128
.
-
,
129
,
130
.
,
131
,
,
,
132
.
133
,
,
134
.
,
,
135
,
,
136
,
.
137
,
.
,
138
;
139
.
140
,
141
,
,
142
.
,
143
.
144
:
145
-
,
,
,
,
146
.
147
-
,
-
,
-
,
!
148
,
149
.
150
-
,
,
-
,
-
,
151
152
,
.
153
-
?
-
.
154
-
,
-
,
-
,
;
155
.
156
,
157
,
.
158
-
,
-
.
-
.
159
-
,
,
160
-
.
161
-
,
,
-
162
.
163
-
,
,
-
164
.
-
?
165
,
166
.
,
167
,
168
.
,
169
.
,
170
171
.
,
,
172
,
,
173
.
174
,
.
,
175
.
,
176
,
:
177
;
,
178
,
-
.
179
.
,
180
,
,
181
.
,
182
.
,
183
.
,
184
,
185
.
186
,
,
187
.
,
188
;
,
189
,
.
,
190
,
!
,
191
,
,
192
.
193
;
,
194
,
.
195
,
.
196
,
.
197
!
,
,
,
198
,
;
199
.
?
200
,
,
,
201
.
,
.
202
,
,
.
,
203
,
,
,
.
204
,
,
,
205
,
.
206
,
.
207
,
,
.
,
:
208
,
.
209
(
,
210
)
.
.
.
,
.
211
,
;
212
,
213
,
.
,
214
,
,
215
,
-
216
.
;
217
-
-
,
218
,
.
,
,
219
,
,
220
.
,
,
221
,
.
222
,
,
223
,
-
,
.
224
;
,
225
,
-
,
,
226
,
227
.
,
-
228
,
,
229
.
,
;
230
,
;
231
,
,
232
.
233
!
,
234
.
,
,
,
235
,
,
236
,
.
237
,
,
238
?
,
239
,
,
240
?
241
,
,
242
.
,
243
.
244
.
,
245
,
246
.
,
247
,
.
248
,
,
,
.
249
,
250
,
.
251
,
;
,
252
,
.
253
,
254
.
,
255
,
256
.
,
.
257
,
258
.
259
,
,
.
,
260
,
261
,
262
!
,
:
263
,
264
,
.
265
,
,
266
,
,
.
267
,
,
,
268
,
,
,
269
,
270
,
,
271
.
,
,
,
272
.
,
,
273
.
,
274
,
,
,
-
,
275
,
,
276
,
-
277
.
278
,
;
279
,
;
280
,
!
281
,
,
282
!
!
283
,
,
,
,
284
!
.
285
,
,
,
,
286
,
,
287
?
,
,
288
,
,
,
289
.
290
,
.
291
,
.
292
,
,
,
293
.
.
294
,
,
.
.
.
!
-
295
:
,
296
,
!
297
,
?
298
,
,
?
299
,
,
,
300
,
301
,
.
302
,
,
,
303
,
304
305
.
.
306
,
.
307
,
,
308
,
,
,
309
.
,
,
310
.
,
311
.
,
312
.
,
,
,
313
,
314
.
315
,
.
,
,
316
,
,
,
317
.
,
318
,
.
319
,
,
.
320
;
,
321
,
322
,
-
.
323
,
,
,
-
,
324
.
,
325
.
.
326
,
.
,
:
327
,
.
.
.
328
,
.
,
329
.
330
;
,
,
331
,
.
,
332
,
,
!
333
,
334
,
,
.
-
,
335
,
,
,
336
.
-
-
,
337
,
.
,
338
339
.
340
.
,
,
341
,
.
342
343
.
344
,
,
345
.
,
,
,
346
.
,
347
,
348
,
349
,
.
,
350
,
-
,
,
351
.
352
,
353
,
,
,
354
,
,
355
;
356
,
,
,
357
,
358
.
?
359
,
360
!
,
361
,
-
!
362
,
,
-
,
363
.
,
364
.
,
,
365
!
366
,
!
367
.
,
368
;
,
369
,
.
,
370
,
,
,
.
371
,
,
372
,
,
373
.
.
,
,
,
,
374
,
.
,
,
375
,
,
-
376
,
,
.
377
,
378
.
.
.
,
,
.
379
,
!
380
-
,
381
,
.
382
.
,
.
,
383
,
384
.
385
.
,
,
,
386
,
,
387
.
,
388
,
,
,
,
389
.
390
,
,
391
,
,
392
.
,
,
393
;
,
394
.
,
395
,
-
.
396
,
-
,
397
,
-
?
398
,
,
399
,
,
,
400
,
.
,
401
,
402
.
,
,
403
-
-
,
.
404
,
,
,
,
405
-
,
,
406
,
.
407
,
,
,
408
,
,
409
,
410
,
,
.
411
,
,
.
412
;
,
413
,
,
.
414
,
,
;
,
415
,
,
416
,
,
,
,
,
417
.
,
,
418
,
,
,
419
.
,
,
-
-
.
,
420
,
,
421
.
422
,
,
423
,
,
.
424
,
!
425
,
.
426
,
,
427
,
.
428
,
!
,
429
,
,
,
430
,
.
,
431
?
,
432
?
!
433
,
:
434
,
,
435
,
;
,
436
;
,
;
,
437
.
438
,
,
-
439
,
,
,
440
.
,
441
.
442
,
.
443
.
444
,
445
.
,
446
,
,
,
447
,
;
448
,
.
449
,
.
450
,
.
-
451
!
-
,
452
.
,
,
,
453
,
,
,
454
;
,
455
,
.
!
,
456
,
,
!
457
,
,
,
458
,
.
,
459
,
,
.
,
460
!
,
,
461
,
,
462
.
463
,
,
!
,
,
464
,
.
465
,
.
466
,
!
,
467
:
"
,
!
"
-
468
.
,
;
469
,
.
470
-
.
-
;
471
-
.
472
,
,
473
;
474
,
,
475
.
476
,
.
.
.
,
477
,
,
,
,
478
.
,
,
!
.
.
479
!
!
480
,
481
,
,
,
482
-
483
,
.
484
,
,
:
,
485
.
,
486
,
,
,
487
,
,
,
488
,
!
,
489
;
,
,
490
,
!
.
.
491
,
!
.
492
,
.
493
.
494
;
495
,
.
496
-
,
-
,
,
497
,
-
;
,
,
498
.
?
499
.
500
-
,
,
!
-
501
.
-
,
502
.
503
-
,
-
,
-
504
.
505
.
,
506
,
,
507
;
,
508
,
,
,
509
;
,
.
510
,
,
511
.
512
-
,
-
,
-
,
513
,
,
,
514
515
.
.
516
-
,
,
,
517
?
,
,
!
518
,
,
.
.
519
,
,
520
.
,
,
521
!
,
,
522
,
,
523
,
,
-
524
.
,
,
525
,
,
,
.
526
,
.
527
,
.
,
,
528
,
,
.
529
,
!
,
,
.
530
-
,
-
531
,
-
.
532
,
533
.
,
,
:
534
-
,
.
,
535
.
536
,
537
,
,
538
,
539
.
540
,
,
541
,
,
542
.
,
,
543
,
544
545
,
.
546
;
,
547
,
.
,
548
,
;
549
,
,
550
;
,
551
.
552
,
,
,
,
553
,
.
554
-
,
-
,
-
555
!
556
.
,
,
,
557
.
558
.
559
,
560
.
.
.
561
562
563
564
565
566
567
568
.
569
,
,
570
-
,
571
.
,
;
,
572
,
573
.
,
574
,
,
,
575
,
576
,
577
.
!
578
.
579
,
580
.
581
,
,
582
,
583
.
584
,
,
,
585
,
,
;
586
,
,
;
587
-
588
.
589
,
,
,
590
,
591
.
,
592
.
593
.
,
594
,
,
595
,
.
596
,
,
597
,
,
598
.
,
599
;
,
600
,
601
.
,
602
,
,
,
603
,
,
604
,
,
605
,
606
,
:
"
!
"
.
607
608
,
.
609
,
610
-
.
611
.
-
612
,
613
.
-
614
,
:
,
-
615
.
616
,
617
.
,
618
,
.
619
,
,
620
.
621
,
622
.
623
.
,
624
.
625
,
,
626
:
,
627
.
,
,
628
,
.
629
630
,
631
.
,
,
,
632
,
,
.
633
,
,
634
;
635
,
.
636
.
,
,
637
.
,
638
.
,
639
.
640
,
641
"
"
,
642
;
,
,
643
.
644
,
645
.
646
:
647
-
,
.
648
,
,
649
650
,
651
.
652
-
,
-
,
-
653
!
,
.
654
-
,
-
,
-
655
,
,
656
.
657
-
,
-
,
-
,
658
,
;
,
.
659
-
?
-
,
660
.
661
-
,
,
,
662
.
663
,
664
,
,
,
.
665
,
666
,
:
667
-
-
,
,
668
.
,
,
669
.
670
-
?
-
.
671
,
672
,
.
673
,
674
;
.
675
,
676
,
,
,
677
,
.
678
,
,
,
,
679
,
.
680
,
,
;
681
,
682
,
.
683
:
-
684
,
-
685
,
686
.
687
-
,
-
,
688
.
,
689
,
-
;
690
,
,
,
,
.
691
;
692
,
,
,
693
;
,
,
694
,
695
,
696
.
697
,
-
698
.
,
699
,
,
,
700
.
701
,
,
,
702
,
-
703
.
704
705
,
,
,
706
.
,
-
.
707
.
,
,
708
,
709
,
.
710
,
.
711
,
,
712
,
.
713
(
714
)
,
,
,
715
-
.
716
,
,
,
717
,
718
.
719
,
,
720
;
,
721
.
722
,
,
,
723
,
,
;
724
,
.
,
725
,
,
.
726
,
727
-
;
,
728
,
729
730
.
731
,
;
732
,
,
733
;
,
734
;
,
735
,
736
.
737
-
,
.
738
-
,
?
-
.
739
,
740
.
741
;
,
,
742
.
743
.
744
-
,
-
,
-
-
,
745
.
,
746
.
,
-
,
,
747
.
748
,
749
.
,
750
,
.
751
.
,
752
,
,
753
,
,
754
.
755
,
756
,
757
,
,
758
,
,
,
.
759
-
,
-
,
,
-
760
.
.
-
761
,
,
:
-
762
,
:
,
763
.
764
.
765
,
,
766
.
767
.
768
.
,
.
769
.
770
-
,
-
,
-
771
.
,
772
773
?
774
-
,
-
.
-
775
:
.
776
-
,
-
,
-
777
,
.
778
779
.
780
,
,
781
,
,
782
,
.
783
,
,
.
784
,
785
.
786
,
,
,
,
787
,
:
788
-
,
,
,
789
.
-
790
.
,
,
791
.
,
,
,
792
.
,
793
,
794
,
795
,
,
,
796
.
,
797
,
,
798
,
799
.
,
,
,
800
;
,
801
,
,
.
802
,
,
,
803
.
804
,
;
805
,
.
806
"
,
,
-
,
-
807
,
808
,
809
.
,
,
810
,
811
,
,
812
.
,
813
,
?
,
,
,
814
"
.
815
"
,
?
-
,
816
.
-
817
?
"
818
?
.
819
,
.
820
,
821
,
.
822
;
,
,
823
.
824
,
-
,
,
825
;
,
826
,
.
827
,
:
828
,
,
829
.
830
,
,
831
,
-
.
832
,
833
.
,
834
,
,
,
835
,
,
.
836
.
837
,
,
838
.
839
-
,
-
,
840
.
-
,
841
,
,
842
,
.
843
,
-
844
,
,
845
,
.
,
,
846
,
!
847
,
-
,
-
.
.
.
848
-
!
-
.
849
-
,
-
,
-
850
,
851
,
.
,
852
,
853
.
854
,
.
855
.
856
,
857
.
,
,
,
858
!
-
:
859
,
.
-
,
860
.
.
861
.
862
,
,
863
.
864
-
,
-
,
-
865
,
866
.
867
-
,
-
,
-
,
868
,
-
869
,
-
.
:
870
,
.
871
-
,
-
,
-
,
872
,
,
873
,
.
874
-
,
-
,
-
,
875
.
,
,
,
876
,
,
.
877
,
,
-
,
878
,
.
,
879
.
880
-
,
,
881
.
,
882
.
883
-
-
,
884
,
-
,
-
,
.
885
,
,
886
.
,
887
,
888
,
.
,
889
,
,
;
,
890
,
,
.
.
891
,
,
,
892
,
,
,
893
-
,
894
.
895
-
,
-
,
-
,
,
896
,
,
.
897
-
,
,
-
,
-
898
,
!
899
.
,
900
.
901
-
,
-
,
-
,
,
902
-
,
.
903
904
905
906
907
908
909
910
"
"
,
,
,
911
.
.
"
912
"
,
,
913
,
"
"
,
914
.
"
"
915
,
,
916
.
917
.
918
.
919
,
920
.
,
921
,
.
922
:
,
923
.
924
,
,
,
925
,
926
.
,
,
927
-
.
928
-
.
929
.
930
931
"
"
.
932
"
"
,
.
933
:
934
-
.
935
,
.
"
"
936
-
:
,
937
,
,
-
938
,
,
939
.
,
940
,
941
,
,
942
.
,
,
943
944
,
-
,
945
,
,
,
946
,
,
"
"
.
947
,
,
948
,
,
949
"
"
,
950
-
,
951
,
952
"
"
:
-
953
-
.
954
,
,
955
,
956
,
,
,
957
.
,
958
,
959
.
960
,
,
,
961
,
,
962
963
.
964
,
965
.
966
-
,
967
.
"
"
968
-
,
969
,
,
,
970
,
971
.
972
"
"
973
.
,
974
,
,
975
.
976
,
.
977
:
"
,
978
,
,
,
979
,
980
,
981
"
"
982
.
,
983
,
.
.
.
984
,
985
,
,
986
"
.
987
,
,
"
"
.
988
,
989
.
990
,
,
,
991
,
.
992
:
"
993
"
.
-
,
994
,
,
"
"
995
"
,
,
,
996
,
,
,
997
,
,
,
998
"
.
"
,
-
,
-
999
,
,
1000