раз случалось Луизе приходить позже, случалось, что Луиза вообще не
приходила, и Бенедикт проводил долгие вечера наедине с Валентиной. На
следующий день, когда Луиза расспрашивала сестру, она без труда угадывала
по ее смятению, какого рода разговоры вели влюбленные, ибо тайна Валентины
перестала быть таковой для Луизы; она так страстно стремилась проникнуть в
тайну сестры, что ее попытки давно увенчались успехом. Чаша горечи
переполнилась и становилась бездонной оттого, что Луиза была не способна
быстро излечить свой недуг. Она понимала, что собственная ее слабость
губительна для Валентины. Владей ею иные мотивы, кроме личных, она, не
колеблясь, открыла бы сестре глаза на всюопасностьсоздавшегося
положения, но, сжигаемая ревностью, хранившая в душе гордость, она
предпочитала поставить на карту счастье Валентины, нежели поддаться
чувству, вызывавшему у нее самой краску стыда. В этой бескорыстности был
свой эгоистический расчет.
Луиза решила вернуться в Париж, чтобы положить конец этой затянувшейся
пытке, так ничего и не придумав для спасения сестры. Она сочла лишь
необходимым осведомить ее о своем скором отъезде, и как-то вечером, когда
Бенедикт собирался уходить, Луиза не пошла с ним, как обычно, а попросила
сестру уделить ей несколько минут для разговора. Услышав эти слова,
Бенедикт помрачнел, его неустанно мучила мысль, что Луиза, терзаемая
угрызениями совести, хочет повредить ему в глазах Валентины. Такие мысли
восстанавливали его еще больше против этой великодушной и преданной
женщины, и бремя признательности в отношении Луизы казалось ему тягостным
и неприятным.
- Сестра, - начала Луиза, - пришло время нам расстаться. Я не могу
дольше жить вдали от сына. Ты во мне больше не нуждаешься, я завтра
уезжаю.
- Завтра! - воскликнула испуганная Валентина. - Ты меня покидаешь,
оставляешь одну, Луиза, а что станется со мной?
- Ведь ты же выздоровела, разве ты не свободна и не счастлива,
Валентина? Зачем тебе теперь нужна несчастная Луиза?
- О сестра моя! Сестра моя! - вскричала Валентина, бросаясь на шею
Луизы. - Нет, ты меня не покинешь! Ты не знаешь моих страданий, не знаешь,
какая опасность подстерегает меня на каждом шагу! Если ты покинешь меня, я
погибла.
Луиза грустно молчала, она не могла подавить чувствоневольной
неприязни, выслушивая признания Валентины, и, однако ж, не смела прервать
сестру. А Валентина с краской стыда на лице не решалась заговорить.
Холодное и жестокое молчание Луизы сковывало Валентину страхом. Наконец
она преодолела внутреннее сопротивление ипромолвилавзволнованным
голосом:
- Значит, ты не хочешь остаться со мной, Луиза, хотя я сказала, что без
тебя я погибну?
Слово это, повторенное дважды, приобрело для Луизы какой-то новый
смысл, и это невольно вызывало ее раздражение.
- Погибнешь? - горько повторила она. - Ты уже погибла, Валентина?
- О сестра, - ответила Валентина, оскорбленная тем, чтоЛуиза
вкладывает в ее слова совсем иной смысл, - бог пока хранит меня, он
свидетель, что по собственной воле я не поддалась никакому чувству, не
сделала ни одного шага в ущерб своему долгу.
Это благородная гордость собой, на какую Валентина пока еще имела
право, выводила из себя ту, что, возможно, чересчур опрометчиво отдалась
своей страсти. Луизу, отмеченную неизгладимым клеймом, все уязвляло
слишком легко, и теперь она почувствовала к сестре чуть ли не ненависть
как раз за ее превосходство. На мгновение все благородные чувства -
дружба, жалость, великодушие - угасли в ее сердце, лучшим способом мести
показалось ей сейчас унизить Валентину.
- О чем идет речь? - жестко спросила она. - О каких опасностях? Какие
опасности имеешь ты в виду? Ничего не понимаю.
Голос ее прозвучал так сухо, что сердце Валентины болезненно сжалось;
впервые она видела сестру в таком состоянии. С минуту она молча и с
удивлением глядела на Луизу. При неярком свете свечи, стоявшей на
фортепьяно в углу комнаты, ей померещилось, будто она прочла на лице
сестры еще незнакомое выражение. Брови Луизы сошлись к переносице, бледные
губы были плотно сжаты, а тусклый и суровый взгляд безжалостно прикован к
Валентине. Потрясенная Валентина невольно отодвинула стул и, вся дрожа,
попыталась найти причину этой презрительной холодности, - впервые в жизни
она стала объектом таких чувств. Но она могла скорее вообразить себе все,
что угодно, чем догадаться об истине. Смиренная и набожная Валентина
обрела в эту минуту весь героизм духа, какой дает женщинам религия, и,
бросившись к ногам сестры, спрятала в ее коленях залитое слезами лицо.
- Вы совершенно правы, бичуя меня, - проговорила она, - я это вполне
заслужила, и пятнадцать лет добродетельной жизни дают вам право направлять
мою неосмотрительную и суетную молодость. Браните меня, презирайте, но
снизойдите к моему раскаянию и моим страхам. Защитите меня, Луиза, спасите
меня, вам и это под силу - ведь вы знаете все!
- Молчи! - воскликнула Луиза, до глубины души потрясенная словами
сестры, пробудившимися в ее душе все благородные чувства,которые
составляли основу ее характера. - Встань, Валентина, сестра моя, дитя мое,
не стой передо мной на коленях. Это я должна преклонить перед тобой
колена. Это я достойна презрения, и это я должна молить тебя, как ангела
божьего, примирить меня с богом! Увы! Валентина, я знаю все твои горести,
но к чему ты хочешь доверить их мне, мне, несчастной? Ведь я не могу быть
тебе защитой, не имею права давать тебе советы!
- Ты вправе давать мне советы, вправе защитить меня, Луиза, - ответила
Валентина, горячо целуя сестру. - Разве не опыт дает тебе силу и разум?
Этот человек должен удалиться, или я сама должна уехать отсюда. Мы не
должны больше видеться. С каждым днем опасность возрастает, и все труднее
становится для меня возврат к богу. О, я только что зря похвалялась, я
чувствую сердцем свою вину.
Горькие слезы, которые лила Валентина, надрывали сердце Луизы.
- Увы, - растерянно произнесла она, побледнев как полотно, - значит,
зло еще страшнее, чем я опасалась. И вы, вы тоже несчастны навеки!
- Навеки? - пробормотала в испуге Валентина. - Но с помощью неба и с
твердым намерением исцелиться...
- Исцеления нет! - зловещим тоном сказала Луиза, прижав обе руки к
своему наболевшему, безнадежному сердцу.
Поднявшись со стула, она в волнении стала ходить по комнате, время от
времени останавливаясь перед Валентиной, и говорила срывающимся голосом:
- Почему, почему спрашивать советов у меня? Кто я, чтобы советовать и
исцелять? Да что там, вы просите поделиться героизмом, побеждающим
страсти, просите добродетелей, на коих зиждется общество, просите у меня,
у меня, несчастной женщины, которую страсти иссушили, которую общество
прокляло и изгнало! И где возьму я то, чего у меня нет? Как могу я дать
вам то, чего лишена сама? Обращайтесь к женщинам, которых чтит общество,
обратитесь к вашей матери! Вот кто непогрешим, ведь никому не известно,
что мой любовник был также и ее любовником. Она проявила столько
осмотрительности! Когда мой отец, когда ее супруг убил этого человека,
принесшего ему ложную клятву, она рукоплескала, она торжествовала на
глазах всего общества, так как обладает незаурядной силой души и гордыней.
Такие женщины умеют побеждать страсти или исцеляться от них.
Испуганная словами сестры, Валентина хотела было прервать ее, но Луиза
продолжала, как в бреду:
- А такие женщины, как я, падают в борьбе и гибнут навеки! Такие
женщины, как вы, Валентина, должны молиться и бороться, должны черпать
силу в самой себе, а не просить ее у других. Советы! Советы! Ведь любой
совет, какой может исходить от меня, вы в состоянии дать себе сами. Важен
не совет, важно найти силу ему следовать. Значит, вы считаете, что я
сильнее вас? Нет, Валентина, я не такова. Вы сами знаете, какой была моя
жизнь, с какими неукротимыми страстями родилась я на свет, и вы знаете
также, куда они меня завели!
- Молчи, Луиза, - воскликнула с горечью Валентина, прильнув к плечу
сестры, - не клевещи на себя, довольно! Какая другая женщина могла бы
проявить в падении больше величия и силы? Неужели можно вечно обвинять
тебя за ошибку, совершенную в годы неведения и слабости? Увы, вы были
тогда совсем ребенком, с тех пор вы проявили столько величия души, вы
завоевали уважение любого существа с благородным сердцем. Так согласитесь
же, что вам лучше чем кому-либо известна добродетель.
- Увы, - вздохнула Луиза, - не посоветую никому познать ее такой ценою;
с детства предоставленная себе самой, лишеннаяпомощирелигиии
материнского покровительства, воспитаннаянашейбабушкой,женщиной
легкомысленной и чуждой стыду, - я была обречена идти от позора к позору!
И если этого не случилось, то лишь потому, что судьба преподала мне
кровавые и страшные уроки. Мой любовник, убитый моим же отцом, мой отец,
сраженный горем и стыдом за поступок дочери, отец, искавший и нашедший
смерть на поле брани через несколько дней после поединка; я, проклятая
родными, изгнанная из родительского дома и понуждаемая бедностью влачиться
из города в город с умирающим от голода ребенком на руках... О Валентина,
вот где ужасная судьба!
Впервые Луиза так смело говорила сестре о своих несчастьях. С каким
мрачным удовлетворением оплакивала она свою участь, не в силах преодолеть
нервическое возбуждение, забыв о горе Валентины, забыв о том, что обязана
быть ее оплотом. Но этот безнадежный вопль раскаяния произвел больше
впечатления, нежели самые красноречивые увещевания. Нарисовав Валентине
картину бедствий, куда вовлекают человека страсти, Луиза наполнила душу
сестры ужасом. Валентина уже видела себя на краю бездны, куда некогда
упала Луиза.
- Вы правы, - вскричала она, - ваша судьба страшна, и, чтобы вынести ее
так мужественно и благородно, надо быть вами, а моя душа, не наделенная
такой силой, погибнет. Но, Луиза, помогите мне обрести мужество, помогите
мне удалить Бенедикта.
Как только она произнесла это имя, за спиной их раздался приглушенный
шорох. Сестры невольно вскрикнули, увидев, что за ними, подобно бледному
призраку, стоит Бенедикт.
- Вы упомянули мое имя, мадам, - обратился он к Валентине с ледяным
спокойствием, под которым порой умел искусно скрывать свои подлинные
чувства.
Валентина попыталась улыбнуться. Но Луиза сразу обо всем догадалась.
- Где же вы были, - спросила она, - раз вы слышали наш разговор?
- Я был совсем рядом, мадемуазель, - ответил Бенедикт, бросив на нее
непроницаемый взгляд.
- Это по меньшей мере странно, - сурово проговорила Валентина. - Если
меня не обманывает память, сестра сказала вам, что хочет поговорить со
мной наедине, а вы никуда не ушли и, разумеется, слышали нашу беседу...
Впервые видел Бенедикт, как Валентина сердится на него. Сначала он
опешил и чуть было не отказался от своего дерзкого плана. Но так как для
него это был решительный момент, он смело решил рискнуть и проговорил,
сохраняя обычную твердость и спокойствие во взгляде и манерах, что давало
ему власть над людскими душами:
- Бесполезно скрывать, да, я был здесь, да, я спрятался за шторой и
слышал каждое произнесенное вами слово. Я мог бы услышать больше и
незаметно скрыться через то же окно, куда я вошел. Но я был слишком
заинтересован темой вашего спора.
Он замолк, увидел, что Валентина стала белее, чем ее воротничок, и с
удрученным видом упала в кресло. Ему хотелось броситься к ее ногам, облить
слезами ее руки, но он отлично понимал, что обязан обуздать смятение
сестер силою своего хладнокровия и стойкости.
- Ваш разговор был для меня настолько важен, - повторил он, - что я
счел себя вправе принять в нем участие. Будущее покажет, прав я или нет. А
пока попытаемся поспорить с предназначенной нам судьбой. Луиза, вам не
придется краснеть за то, что вы говорили здесь в моем присутствии:
помните, что вы уже десятки раз обличали себя при мне точно таким же
образом, и я, грешный, подумал было, что ввашемдобродетельном
самоуничижении есть доля кокетства, - вы же отлично знаете, какое
впечатление должна производить ваша исповедь на таких людей, как я, то
есть на тех, что чтят вас за все пережитые испытания.
С этими словами он взял руку Луизы, которая, склонившись над сестрой,
обнимала ее; потом ласково и заботливо подвел ее к креслу, стоявшему в
дальнем углу комнаты, сам опустился на стул, на котором она сидела раньше,
и, очутившись, таким образом, между сестрами, повернулся к Луизе спиной,
сразу же забыв о ее присутствии.
- Валентина, - начал он звучным, торжественным тоном.
Впервые он осмелился назвать ее по имени в присутствии третьего лица.
Валентина вздрогнула, отняла руки от лица и бросила на Бенедикта холодный,
оскорбленный взгляд. Но он повторил ее имя с такой властной нежностью, в
глазах его засверкала такая любовь, что Валентина снова закрыла лицо
руками, боясь взглянуть на Бенедикта.
- Валентина, - продолжал он, - не пытайтесь прибегать со мной к этому
ребяческому притворству, которое считается главной защитой вашего пола, мы
уже не можем обманывать друг друга. Видите этот шрам, я унесу его с собой
в могилу! Это печать и символ моей к вам любви. Не считаете же вы, в самом
деле, что я соглашусь потерять вас; надеюсь, вы не впадете в столь наивное
заблуждение. Нет, Валентина, даже и не думайте об этом.
Бенедикт взял ее руки в свои. Укрощенная его решительным видом, она не
сопротивлялась, только испуганно глядела на него.
- Не прячьте от меня ваше лицо, - сказал он, - и не бойтесь взглянуть
на призрак, который вы спасли от могилы! Вы сами этого пожелали, и если
ныне я стал в ваших глазах ужасным и отвратительным пугалом, пеняйте на
себя. Но, послушай, Валентина, моя всемогущая владычица, я слишком люблю
тебя, чтобы противоречить: скажи всего одно слово, и я опять сойду во
гроб, откуда ты меня подняла.
Тут он вынул из кармана пистолет и показал его Валентине.
- Видишь, - сказал он, - это тот же самый, все тот же самый; сослужив
мне верную службу, он по-прежнему цел и невредим, и этот надежный друг
всегда к твоим услугам. Скажи одно слово, прогони меня, и все будет
кончено. О, успокойтесь, - воскликнул он насмешливо, видя, что сестры,
побледнев от страха, с криком отпрянули назад, - не бойтесь, я не убью
себя на ваших глазах, это ведь неприлично; я знаю, что следует щадить
нервы дам.
- Какая ужасная сцена! - воскликнула перепуганная Луиза. - Вы доведете
Валентину до могилы.
- Вы будете потом читать мне наставления, мадемуазель, - возразил
Бенедикт высокомерно и сухо, - а теперь я говорю с Валентиной и еще не
сказал всего.
Разрядив пистолет, он положил его в карман.
- Послушайте, - обратился он к Валентине, - ради вас только я живу, не
ради вашего удовольствия, но и ради своего. А мои удовольствия и радости
были и будут весьма скромными. Я не прошу у вас ничего, кроме чистейшей
дружбы, которую вы можете подарить мне не краснея. Спросите вашу память и
вашу совесть, видели ли вы когда-либо, чтобы Бенедикт, у которого нет
ничего, кроме единой страсти, был дерзок или опасен? А эта страсть - вы.
Вам не на что надеяться, никогда у него не будет иной страсти, у него,
который уже стар сердцем и слишком искушен; тот, кто вас любил, никогда не
полюбит другую женщину, и в конце концов этот Бенедикт, которого вы
намерены прогнать, не такой уж зверь! Да что там, значит, вы слишком
любите меня, если боитесь, и вы слишком презираете меня, если надеетесь,
что я соглашусь отказаться от вас. О, какое безумие! Нет, нет, пока я
дышу, я не откажусь от вас; клянусь в том-небом и адом, я буду вас видеть,
буду вашим другом, вашим братом, а если нет - да проклянет меня бог!
- Сжальтесь, замолчите, - бледнея и задыхаясь, проговорила Валентина,
судорожно сжимая его руки, - я сделаю все, что вы пожелаете, я навек
погублю свою душу, если это понадобится, лишь бы спасти вашу жизнь...
- Нет, вы не погубите вашу душу, - возразил он, - вы спасете нас обоих.
Неужели вы полагаете, что я не смогу тоже заслужить блаженство и сдержать
клятву? Увы, до встречи с вами я едва ли верил в бога, но я усвоил все
ваши принципы, принял вашу веру. Я готов поклясться в том любым из
ангелов, которого вы мне назовете. Дайте мне жить, Валентина, это для вас
такая малость! Я не отвергаю смерть, умереть вновь, на сей раз по вашему
слову, будет мне еще слаще, чем в тот, первый раз. Но смилуйтесь,
Валентина, не обрекайте меня на небытие. Ну, вот вы и нахмурились. О, ты
ведь знаешь, что я тоже верю в рай, где я буду с тобою, но рай без тебя -
небытие. Там, где нет тебя, нет неба, я знаю это, знаю, и если ты обречешь
меня на смерть, я могу убить и тебя, чтобы с тобой не расставаться. Я
много думал об этом, и эта мысль чуть было не возобладала над всеми
прочими. Но послушай меня, побудем здесь еще несколько дней! Увы, разве мы
не счастливы? И в чем же мы виновны? Ты не покинешь меня, скажи, что не
покинешь! Ты не прикажешь мне умереть, это было бы немыслимо, ведь ты
любишь меня и знаешь, что твоя честь, твой покой, твои принципы для меня
священны. Неужели, Луиза, вы считаете, что я способен злоупотреблять ими?
- спросил он, резко оборачиваясь к старшей сестре. - Вы только что
нарисовали ужасающую картину зла, куда завлекают человека страсти, но я
верю в себя, и если бы тогда вы полюбили меня, ваша жизнь не была бы
отравлена и загублена. Нет, Луиза, нет, Валентина, не все мы так подлы...
Еще долго говорил Бенедикт то пылко и страстно, то с холодной иронией,
то кротко и нежно. Напугав обеих женщин и укротив их силою страха, он
растрогал их и тем окончательно подчинил себе. Ему удалось полностью
покорить их, и к моменту разлуки он без труда получил все обещания, какие
всего час назад обе сочли бы немыслимым ему дать.
29
Вот каков был результат их беседы.
Луиза уехала в Париж и возвратилась через две недели вместе с сыном.
Она убедила мадам Лери ежемесячно брать с нее за содержание определенную
сумму. Бенедикт и Валентина поочередно занимались воспитанием Валентина и
продолжали видеться почти ежедневно после захода солнца.
Пятнадцатилетний Валентин был высокий, стройный белокурый мальчик. Он
походил на Валентину, и характер у него был такой же ровный и легкий. Уже
сейчас его большие голубые глаза глядели с нежно ласкающим выражением,
которое всех чаровало в его тетке. И улыбка у него была такая же ясная,
добрая. Чуть ли не с первого дня он проникся к ней такой любовью, что мать
почувствовала невольную ревность.
Был установлен твердый распорядок его занятий: каждое утро он два часа
занимался с теткой, которая стремилась привить ему любовь к изящным
искусствам. А все остальное время он проводил в домике у оврага. Бенедикт
достаточно много и хорошо учился и с успехом заменил мальчику его
парижских учителей. Чуть ли не силком он заставил Луизу доверить ему
воспитание сына; он чувствовал, что ему хватит мужества и воли посвятить
мальчику многие годы своей жизни. Таким образом, он как бы расквитался с
Луизой и с жаром взялся за свои обязанности. Но когда Бенедикт впервые
увидел Валентина, столь похожего и лицом и характером на Валентину, не
говоря уже о том, что у них были одинаковые имена, он почувствовал к
мальчику такую привязанность, на какую не считал себя способным. Он принял
его в сердце свое и, желая избавить ребенка от долгой ежедневной ходьбы,
убедил Луизу поселить Валентина у него в доме. Правда, он пережил немало
неприятных минут, когда сестры, под тем предлогом, что им хочется устроить
ребенка с большими удобствами, рьяно взялись украшать его жилище. Их
трудами через несколько дней домик у оврага превратился в прелестный
уголок, как бы созданный для уединенной жизни такой скромной и поэтической
натуры, как Бенедикт; вместо каменных плиток, от которых шла вредная для
здоровья сырость, появился новый деревянный пол, поднятый над землей на
несколько футов. Стены обтянули простой темной материей, но зато она была
изящно подхвачена и образовывала как бы шатер с целью скрыть потолочные
балки. Простенькая, но чистая мебель, со вкусом подобранные книги,
несколько гравюр и картин, принесенных из замка и написанных Валентиной,
довершали убранство, и, словно по мановению волшебного жезла,под
соломенной кровлей хижины Бенедикта возник вдруг изящный рабочий кабинет.
Валентина подарила племяннику хорошенького пони местной породы, чтобы
мальчик мог по утрам ездить к ней завтракать и заниматься. Садовник из
замка привел в порядок маленький садик, разбитый перед хижиной; грядки с
прозаическими овощами он скрыл за виноградными шпалерами; засеял цветами
травяной ковер перед крыльцом, обвил вьюнком и хмелем стены и даже
почерневшую соломенную крышу хижины; увенчал вход навесом из жимолости и
ломоноса, расчистил остролист и кустарник в овраге, чтобы в просветы был
виден дикий и живописный ландшафт. Как человек умный, которого не сумело
оглупить даже обучение агрономическим наукам,онпощадилвысокий
папоротник, лепившийся на скалах, очистил ручеек, оставив замшелые камни и
окаймлявший его пурпурный вереск. Словом,жилищеБенедиктастало
неузнаваемым. Щедрость Бенедикта и доброта Валентины закрывали все уста,
не позволяя сорваться с них дерзкому намеку. Можно ли было не любить
Валентину? В первые дни послеприездаплемянника,этогоживого
свидетельства бесчестия его матери, в деревне и среди прислуги в замке
начались пересуды. Как ни благожелателен человек по натуре, он не так-то
легко откажется от столь благоприятного случая позлословить и посудачить.
Поэтому ничто не ускользнуло от посторонних глаз - и частые появления
Бенедикта в замке и загадочная уединенная жизнь госпожи де Лансак.
Старушки, впрочем, от души ненавидевшие госпожу де Рембо, болтая с
соседками, замечали, жалостно вздыхая и подмигивая, что с отъездом графини
в замке, мол, все переменилось и знай она, что тут творится, она бы не
стерпела. Но все эти пересуды разом прекратились, когда в долину нагрянула
эпидемия. Валентина, Бенедикт и Луиза самоотверженноухаживализа
недужными, не боясь заразы, помогали людям, ничего не жалея, брали на себя
расходы, поддерживали бедняков в нужде, наставляли богатых. В свое время
Бенедикт немного изучал медицину, с помощью кровопусканий и разумно
подобранных лекарств он спас многих из своих пациентов. Нежные заботы
Луизы и Валентины облегчали предсмертные муки одних и уменьшали страдания
тех, кому суждено было выжить. Когда эпидемия затихла, никто уже не
вспомнил, почему так много судили и рядили о таком милом юноше, как
Бенедикт, переселившемся в их края. Все, что ни делали отныне Валентина,
Бенедикт и Луиза, считалось непогрешимо правильным, и если какой-нибудь
обыватель из соседнего городка осмелился бы завестинаихсчет
двусмысленный разговор, то любой крестьянин в округе трех лье задал бы ему
трепку. Не сладко пришлось одному слишком любопытному прохожему, который
от нечего делать вздумал в деревенских кабачках задавать нескромные
вопросы насчет этих трех лиц.
Но особенно уверенно чувствовали они себя еще и потому, что Валентина
распустила весь штат лакеев, весь этот дерзкий, неблагодарный и низкий
люд, рожденный в ливрее, пятнавший все и вся своим взглядом, словом, всех
тех слуг, которыми охотно окружала себя графиня де Рембо, желавшая иметь
под рукой рабов, чтобы невозбранно их тиранить. После свадьбы Валентина
обновила весь штат прислуги и наняла добрых слуг из числа полудеревенских,
которые, прежде чем пойти в услужение к хозяину, заключают с ним по всем
правилам договор, зато служат ему степенно, не спеша и с охотой, если
только так можно выразиться, которые отвечают на его приказания: "Ладно,
сделаю" или "Что ж, можно", и подчас приводят его в отчаяние, безбожно
круша дорогой фарфор; зато они не украдут ни одного су; будучи неуклюжими,
тяжеловесными по природе, они наносят изысканному жилищу непоправимый
ущерб, словом, невыносимые, но превосходные люди, обладающиевсеми
достоинствами патриархального века, которые благодаря здравому своему
смыслу и счастливому своему невежеству представления не имеют о том
поспешном и угодливом подхалимстве, какого мы, по обычаю, требуем от
челяди; которые исполняют ваше приказание без спешки, но зато уважительно,
бесценные люди, еще верящие в свой долг, ибо долг их диктуется искренними
и разумными доводами; здоровяки, которые, не задумываясь, отдерут хлыстом
денди, посмевшего их ударить, которые служат вам лишь из чувства дружбы,
которых ничто на свете не помешает вам любить или проклинать, которых сто
раз на дню посылаешь ко всем чертям, но которых ни за какие блага мира не
осмелишься выставить за дверь.
Старуха маркиза могла бы в какой-то мере помешать планам наших троих
друзей. Валентина уже совсем было собралась ей довериться и склонить на
свою сторону. Но как раз в это время маркиза чуть было не стала жертвой
апоплексического удара. Разум ее и память так помутились, что нельзя было
надеяться втолковать ей что-либо. Куда девались ее прежняя подвижность и
силы! Она почти не выходила из спальни и, впав в набожность, с каким-то
ребяческим пылом с утра до ночи молилась вместе со своей компаньонкой.
Религия, всю жизнь бывшая для нее лишь игрой, стала теперь любимым
развлечением; маркиза твердила лишь "Отче наш", так как из ее ослабевшей
памяти вылетели все прочие молитвы. Итак, во всем доме осталась лишь одна
особа, которая могла навредить Валентине, - компаньонка старухи маркизы.
Но мадемуазель Божон (такова была ее фамилия) стремилась лишь к одному -
обводить свою хозяйку вокруг пальца и прикарманивать все, что только
попадалось под руку. Валентина, зорко следившая за тем, чтобы Божон не
употребляла во зло своей власти над бабушкой, вскоре убедилась, что
компаньонка вполне заслужила право на эти поборы, ухаживая за старушкой
заботливо и усердно; поэтому Валентина оказывала ей полное доверие, за что
компаньонка была ей глубоко признательна. Госпожа де Рембо, до которой
стороной дошли слухи о дочери (как бы ни изощрялись люди, ничто не может
оставаться в полной тайне), написала мадемуазель Божон письмо, желая
узнать, можно ли верить всем этим пересудам. Графиня весьма рассчитывала
на эту Божон, которая не очень-то жаловала Валентину и всегда была не
прочь наклеветать на нее. Но милейшая Божонвпослании,весьма
примечательном как по стилю, так и по орфографии, поспешила успокоить свою
адресатку и уверила, что никогда и не слыхивала таких странных вещей, что
все это, бесспорно, выдумали сплетники из окрестных городков. Компаньонка
собиралась удалиться на покой сразу же после кончины старой маркизы,
поэтому ее мало тревожил гнев графини, коль скоро она покинет замок с туго
набитой мошной.
Господин де Лансак писал очень редко, и в письмах его не чувствовалось
ни нетерпения вновь увидеть жену, ни малейшего желания узнать, как обстоят
ее сердечные дела. Таким образом, благоприятное стечение обстоятельств
способствовало счастью, которое Луиза, Валентина и Бенедикт крали, если
только так можно выразиться, у законов приличия и предрассудков. Валентина
велела обнести оградой ту часть парка, где был расположен павильон, -
получилось что-то вроде заповедника, тенистого и богатого растительностью.
По краям участка насадили стеной вьющиеся растения, возвелицелую
крепостную стену из дикого винограда и хмеля, а изгородь из молодых
кипарисов подстригли в виде завесы, так что они образовали непроницаемый
для глаз барьер. Среди этих лиан, в этом очаровательном уголке, за этой
укромной сенью возвышался павильон, а рядом бежал весело лепечущий ручей,
бравший начало в горах и распространявший прохладу вокруг этого зовущего к
мечтам таинственного приюта. Никому не было сюда доступа, кроме Валентины,
Луизы, Бенедикта, да еще Атенаис, когда ей удавалось ускользнуть от
бдительного надзора мужа, который не желал, чтобы его супруга поддерживала
отношения с кузеном. Каждое утро Валентин, которому вручили ключи от
павильона, поджидал здесь свою тетю. Он поливал цветы, менял букеты в
гостиной, иной раз садился за фортепьяно и пробовал свои силы в музыке или
наводил порядок в птичнике. Подчас он забывался, сидя на скамье, весь во
власти неясных, тревожных грез, свойственных отрочеству; но, заметив еще
издали за деревьями изящную фигурку тети, он тут же брался за работу.
Валентина на каждом шагу с радостью обнаруживала сходство их характеров и
склонностей. Она с удовольствием находила в этом мальчикетеже
непритязательные вкусы, ту же любовь к уединенной жизни в кругу близких
людей и дивилась, что существо иного пола наделено такими же свойствами. И
потом она любила его, ибо любила Бенедикта, который пекся о мальчике, учил
его, и Валентин ежедневно приносил с собой как бы частицу души своего
наставника.
Еще не понимая всей силы своей привязанности к Бенедикту и Валентине,
мальчик успел полюбить их пылкой ненавязчивой любовью, удивительной в его
возрасте. Это дитя, рожденное в слезах, ставшее истинной карой и в то же
время истинным утешением матери, рано приобрело ту чувствительность души,
какая у человека заурядной судьбы обычно развивается позднее. Как только
он достиг того возраста, когда начинают разбираться в жизни, Луиза без
обиняков открыла сыну глаза на его положение в обществе, на злосчастную
его участь, на клеймо в его судьбе, на жертвы, которые она ради него
принесла, рассказала о том, что пришлось ей претерпеть, чтобы выполнить в
отношении сына свой материнский долг, столь легкий и сладостный для других
женщин. Валентин глубоко прочувствовал слова Луизы, егонежнуюи
податливую душу с тех пор окрасили грусть и гордость, он питал к матери
страстную признательность, и во всех своих горестях она находила в сыне
награду и утешение.
Но признаемся, что Луиза, способная на недюжинное мужество, наделенная
множеством добродетелей, недоступных вульгарным натурам, была при этом не
слишком приятной спутницей в повседневной жизни со всеми ее будничными
докуками, легко раздражалась по любому пустяку и во вред самой себе была
слишком чувствительна к любой царапине, хотя, казалось бы, должна была
притерпеться к ударам судьбы, и подчас изливала горечь своей души, внося
смятение в кроткую, впечатлительную душу сына. Таким образом, постоянно
возбуждая эти свойства юного характера, мать слегка притупила их. На это
пятнадцатилетнее чело как бы уже лег отпечаток зрелости, и это едва
расцветшее дитя устало жить и испытывало потребность вспокойном,
безгрозовом существовании. Подобно прекрасному цветку,расправившему
лепестки на отроге скалы, но уже исхлестанному ветрами прежде чем раскрыть
полностью свою чашечку, Валентин клонил на грудь голову, и томная улыбка,
бродившая на его губах, казалась улыбкой взрослого человека. Таким
образом, светлая и возвышенная дружба Валентины, сдержанные и неусыпные
заботы Бенедикта стали для мальчика как бы началом новой эры. Он
чувствовал, что расцветает в этой атмосфере, столь для него благоприятной.
Хрупкий, тоненький подросток начал быстро расти, и его матово-бледные щеки
окрасил нежный румянец. Атенаис, ставившая физическую красоту превыше всех
прочих достоинств, не раз заявляла во всеуслышание, что никогда в жизни не
видела такого восхитительно красивого лица, как у этого мальчугана, таких
волос, пепельно-белокурых, напоминающих кудри Валентины, падающих крупными
локонами на белую, гладкую, как у мраморного Антиноя, шею. Ветреная
фермерша то и дело заявляла, что Валентин - еще совсем невинное дитя, и на
этом основании то целовала чистый, безмятежный лоб, то перебирала пальцами
локоны, которые сравнивала с золотистыми шелковыми коконами.
Итак, к вечеру павильон становился местом общего отдыха и удовольствия.
Валентина не допускала никого из непосвященных и не разрешала заходить
туда даже обитателям замка. Одна лишь Катрин имела право появляться в
павильоне и наводить там порядок. Это был Элизиум, поэтический мирок,
золотой век Валентины, а в замке -всенеприятности,невзгоды,
раболепство, больная бабушка, докучливые визитеры, мучительные раздумья и
молельня, пробуждавшая угрызения совести; в павильоне - все счастье, все
друзья, все сладостные грезы, прогонявшие страхи, и чистые радости
целомудренной любви. То был как бы волшебный остров среди повседневной
жизни, как бы оазис среди пустыни.
В павильоне Луиза забывала все свое тайное горе, свои с трудом
подавляемыевспышкигнева,своюотвергнутуюлюбовь; Бенедикт,
наслаждавшийся обществом Валентины, безропотно предавалсяеевере;
казалось, даже нрав его изменился, сталровнее,онзабылсвои
несправедливые суждения, свои жестокие до грубости вспышки. Луизе он
уделял не меньше внимания, чем младшей сестре, прогуливался с ней рука об
руку под липами парка. С ней он говорил о мальчике, расхваливая его
достоинства, его ум, быстрые успехи, благодарил за то, что она дала ему
сына и друга. Слушая его, бедняжка Луиза заливалась слезами и старалась
убедить себя, что если бы даже Бенедикт любил ее, чувство это не было бы
столь мило, столь лестно для нее, как их теперешняя дружба.
Хохотунья и резвушка Атенаис приносила в павильон всю свою юную
беспечность, тут она забывала домашние неприятности, бурные ласки и вечную
ревность Пьера Блютти. Она все еще любила Бенедикта, но иначе, чем раньше,
- теперь она видела в нем искреннего друга. А он, как Валентину и Луизу,
звал ее сестрой, а иногда, расшутившись, и сестренкой. Не в характере
Атенаис было страдать от несчастнойлюбви,природаобделилаее
поэтичностью. Она была достаточно молода, достаточно хороша собой, чтобы
ждать взаимности, а пока что Пьер Блютти не заставлял страдать ее женское
тщеславие. Говорила она об этом с уважением, краской на лице и улыбкой на
губах, но при малейшем лукавом намекеЛуизывскакивала,легкая,
шаловливая, и убегала в парк, увлекая за собой робкого Валентина, с
которым она обращалась как с младенцем, хотя была старше его всего на год.
Но есть нечто, что невозможно описать, - это безмолвная, сдержанная
нежность Бенедикта и Валентины, это утонченное чувство чистоты и обожания,
побеждавшее в их сердце пылкую страсть, готовую перелиться через край.
Были в этой ежечасной борьбе тысячи терзаний и тысячи услад, и возможно,
что Бенедикту равно было дорого и то и другое. Валентине еще доводилось
порой со страхом думать о том, что она согрешила против всевышнего, и
мучиться, как доброй христианке, угрызениями совести, но Бенедикт, не в
силах охватить умом всю глубину женского долга, с удовлетворением думал о
том, что не увлек Валентину на пагубный путь греха, не дал ей повода ни в
чем раскаиваться. С радостью жертвовал он ради нее пожиравшей его
пламенной страстью. Он гордился тем, что в страданиях сумел обуздать себя:
втихомолку его пьянили тысячи желаний и тысячи грез, но вслух он
благословлял Валентину за малейший знак ее благосклонности. Коснуться ее
волос, впивать ее аромат, лежать в траве у ее ног, прижавшись лбом к
краешку ее шелкового передника, как бы перехватывать еелобзание,
коснувшись губами лба мальчика, которого поцеловала Валентина, незаметно
унести себе домой букет цветов, увядших у ее пояса, - вот в чем
заключались великие события и великие радости этойжизни,полной
самоограничения, любви и счастья.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
30
Так протекло пятнадцать месяцев, а пятнадцать месяцев спокойствия и
счастья, озарившего жизнь пяти человеческих существ, - это почти что
сказочно долгий срок. И, однако, так оно и было. Единственное, что
омрачало порой Бенедикта, это бледность и задумчивость его любимой. Тогда
он старался поскорее доискаться причины и всякий раз обнаруживал тревогу в
ее благочестивой и боязливой душе. Ему удавалось прогнать эти легкие
тучки, так как Валентина не вправе была сомневаться в его силе и
покорности. Письма господина де Лансака окончательно успокоили ее, она
решилась даже написать ему, что Луиза с сыном поселились на ферме и что
господин Лери (Бенедикт) занимается воспитанием мальчика, скрыв, в какой
тесной близости живет она с этими тремя лицами. Объясняя таким образом их
отношения, она сделала вид, что господин де Лансак сам дал ей обещание и
разрешение видеться с сестрой. Вся эта история показаласьЛансаку
достаточно нелепой и смешной. Быть может, он еще не обо всем догадывался,
но был не очень далек от истины. Он пожимал плечами при мысли, что его
жена остановила свой выбор на каком-то деревенском учителишке, затеяла
интрижку дурного вкуса и дурного тона.
Но, поразмыслив немного, он пришел к выводу, что пусть лучше будет так.
Он вступил в брак с твердым намерением не слишком обременять себя
обществом госпожи де Лансак, а покачтосодержалприма-балерину
санкт-петербургской оперы, что побуждало его смотреть на жизнь философски.
Поэтому он находил справедливым, что у жены его появилась сердечная
привязанность где-то там вдали, которая не повлечет за собой ни упреков,
ни слухов. Единственное, чего он хотел, это чтобы Валентина вела себя
осторожно и не поставила бы его своим беспутным поведением в глупое
положение, в силу коего обманутые мужьястановятся-совершенно
несправедливо - всеобщим посмешищем. Но, зная Валентину, он доверял ей и
мог поэтому спать спокойно, а если уж молодой покинутой женщине так
необходимо, как он выражался, "занять сердце", то пусть лучше это
происходит в тайне и уединении, а не среди шума и блеска салонов.
Поэтому-то он и воздержался от критики или порицания ее образа жизни, и
все его письма, составленные в самых почтительных и ласковых выражениях,
свидетельствовали о том, что он и впредь решил относиться с глубоким
равнодушием к любому шагу жены.
Доверчивость мужа, которую Валентина объясняла самыми благородными
мотивами, долгое время втайне мучила ее. Но мало-помалу она нашла на груди
Бенедиктауспокоение,вопрекиприсущей ей настороженности и
непримиримости. Ее глубоко трогали уважение, стоицизм, бескорыстие, столь
чистая и столь мужественная любовь. Вскоре она сумела даже уверить себя,
будто их чувство не таит в себе никакой опасности, напротив, оно бесценная
добродетель, исполненная героизма и достоинства, что сам господь бог
освятил эти узы, которые лишь очищают душу, закаляют ее своим священным
пламенем. Все возвышенные иллюзии их сильной и терпеливойстрасти
ослепляли ее. И она еще осмеливалась благодарить небеса, давшие ей эту
любовь как избавление и опору среди опасностей жизни, за этого могучего и
великодушного союзника, охранявшего и защищавшего ее от себя самой. До сих
пор набожность была для Валентины как бы кодексом освященных, сознательно
усвоенных принципов, к которым ежедневно возвращаются взаботео
нравственности; а теперь эта набожность приняла иные формы и стала
поэтичной, восторженной страстью, источником аскетических и обжигающих
мечтаний, которые, вместо того чтобы окружить крепостной стеной ее сердце,
открывали его со всех сторон штурму страсти. Эта новая грань набожности
показалась ей гораздо лучше прежней. Так как она почувствовала, что вера
ее отныне и сильнее и богаче живительными волнениями, что стремительнее
уносит к небесам мысль, Валентина неосмотрительно приняла ее в сердце и
тешила себя мыслью, что очаг этой веры - любовь Бенедикта.
"Подобно тому как огонь очищает золото, - повторяла она про себя, - так
и добродетельная любовь возвышает душу, направляет ее порывы к богу,
вечному источнику любви".
Но, увы, Валентина не замечала, что вера эта, пройдя через горнило
человеческих страстей, склонна подчас входить в сделку со своими коренными
обязанностями и снисходить до земных уз. Валентина истощила все те силы,
что накопились в ее душе за двадцать лет безмятежности и неведения; она
позволила разрушить и исказить свои убеждения, некогда столь ясные и
неколебимые, и убирала обманчивыми цветами мрачную и узкую стезю долга.
Все дольше простаивала она на молитве, имя и образ Бенедикта неотступно
преследовали ее, и она уже не гнала этот образ прочь; напротив, она сама
вызывала его, чтобы молиться еще горячее: средство хоть и верное, зато
опасное. Молельню Валентина покидала с восторженной душой, с раздраженными
нервами, жарко пульсирующей кровью; тогда взгляды и слова Бенедикта
опустошали ее сердце, подобно раскаленной лаве. Нужно известное лицемерие
или известная ловкость, чтобы облечь адюльтер в мистические одежды, и
Валентина терялась, взывая к небесам.
Но было нечто, что хранило обоих и должно было хранить еще долгое
время, - чистота Бенедикта, в ком жила воистину благородная душа. Он
понимал, что при первой же попытке посягнуть на добродетель Валентины он
потеряет ее уважение и доверие, купленные столь дорогой ценой. Он не
ведал, что человек, раз вступивший на путь страстей, стремительно катится
вниз и возврата ему нет. Он сам не знал собственной силы, а если бы знал,
вряд ли злоупотребил бы ею, так честен и прям был этот юный, еще ничем не
запятнанный дух.
Надо было видеть, с каким благородным самоупоением, какими возвышенными
парадоксами старались они оправдать свою неосторожную любовь.
- Как могу я понуждать тебя поступиться твоими принципами, - говорил
Бенедикт Валентине, - ведь я безгранично ценю в тебе именно то мужество и
силу, с какими ты противостоишь мне. Я, который люблю более твою
добродетель, нежели твою красоту, и твою душу более, чем твое тело! Я,
который убил бы нас обоих, если бы знал, что на небесах ты будешь доступна
мне, как бог доступен лицезрению ангелов!
- Нет, ты не можешь лгать, - отвечала ему Валентина, - ты, кого послал
мне господь, чтобы научить меня полнее познать и любить его. Ты, благодаря
кому я впервые поняла всю мощь всевышнего, ты, кто научил меня постигать
чудеса творения! Увы, я-то считала все это таким незначительным, таким
ограниченным! Но ты, ты расширил для меня смысл пророчеств, ты дал мне
ключ к пониманию священной поэзии, ты открыл мне существование безбрежной
вселенной, где чистая любовь - единственная связь и всеобщая основа. Ныне
я знаю, что мы созданы друг для друга, знаю, что наш духовный союз прочнее
любых земных уз.
Как-то вечером все пятеро собрались в уютной гостиной павильона.
Валентин, обладавший милым свежим голоском, начал петь романс, мать
аккомпанировала ему. Атенаис, облокотившись о фортепьяно, внимательно
разглядывала своего юного любимца и не желала замечать, как конфузится он
под ее взглядами. Бенедикт и Валентина, сидевшие возле открытого окна,
упивались вечерними ароматами, спокойствием, любовью, пением и прохладой.
Никогда еще Валентина не чувствовала себя столь полностью огражденной от
соблазнов. Восторг все глубже и глубже проникал в ее душу, и под завесой
искреннего восхищения Бенедиктом неотвратимо и стремительно росла ее
страсть. При бледном свете звезд они едва видели друг друга. Желая
заменить чем-то иным невинное и опасное наслаждение, даваемое взглядами,
они незаметно переплели пальцы. Мало-помалу пожатие становилось все более
жадным, все более обжигающим, они незаметно пододвинули ближе друг к другу
кресла, их волосы соприкасались, и по ним пробегали электрические искры,
дыхание их смешивалось, и вечерний ветерок обжигал их лица. Бенедикт,
изнывающий под бременем пронзительного и нежнейшего блаженства, даваемого
разделенной и в то же время упорно отвергаемой любовью, нагнул голову и
прижался пылающим лбом к руке Валентины, которую он не выпускал из своих
рук. Опьяненный счастьем и трепещущий, он не смел пошевелиться, боясь, что
тем спугнет другую ее ручку, которая коснулась его волос и, затем, нежная
и легкая, как блуждающий огонек, начала гладить густые волнистые черные
кудри. Казалось, грудь не выдержит такого волнения, вся кровь прилила к
его сердцу. От такого счастья можно и умереть, и он предпочел бы умереть,
лишь бы не выдать своего смятения, - так боялся он пробудить недоверие и
раскаяние Валентины. Знай Валентина, какие потоки наслаждения вливались в
его грудь, она отстранилась бы от Бенедикта. Желаяпродлитьмиг
самозабвения, эту мягкую ласку, это жгучее сладострастие, Бенедикт делал
вид, что ничего не замечает. Он удерживал дыхание, стремясь справиться со
сжигавшей его лихорадкой. Молчание Бенедикта смутило Валентину, она
вполголоса заговорила с ним, чтобы утишить слишком сильное волнение,
которое завладело и ею.
- Не правда ли, мы счастливы? - сказала она, возможно, лишь для того,
чтобы дать ему понять или внушить самой себе, что не следует желать
большего.
- О! - ответил Бенедикт, стараясь, чтобы голос его прозвучал спокойно.
- О, если бы мы могли умереть вот так!
В тишине раздались быстрые шаги, кто-то пересек лужайку и подошел к
павильону. Не знаю, какое предчувствие вдруг так испугало Бенедикта: он
судорожно схватил руку Валентины и прижал ее к своему сердцу, которое
зазвучало столь же тревожно и громко, как эти неожиданные шаги. Валентина
почувствовала, как похолодело и ее сердце от смутной, но ужасной боязни;
она резко вырвала свои руки из рук Бенедикта и направилась к двери. Но
дверь открылась, прежде чем она успела подойти к ней, и на пороге
показалась запыхавшаяся Катрин.
- Мадам, - проговорила она испуганно и быстро, - господин де Лансак
приехал.
Слова эти произвели на всех присутствующих такое впечатление, словно
чистую и незамутненную гладь озера взбаламутил брошенный камень; небо,
деревья, весь прелестный пейзаж, только что отражавшийся в зеркале вод,
вдруг мутится коварно рассчитанным ударом и исчезает в ряби; одного камня
достаточно, чтобы вернуть к первобытному хаосу эту волшебную картину;
точно так же вдруг прервалась сладостная гармония, еще минуту назад
царившая в павильоне. Так была разбита прекрасная мечта о счастье, которой
баюкали себя собравшиеся здесь друзья. В мгновение ока их размело, как
листья, подхваченные ураганом, семья распалась, полная тревог и тоскливого
страха. Валентина заключила в свои объятия Луизу и ее сына.
- Навеки с вами! - крикнула им она уже с порога. - Надеюсь, скоро
увидимся, возможно, даже завтра.
Валентин грустно покачал головой; гордость и какое-то смутное чувство
ненависти заговорило в нем при имени Лансака. Мальчик и раньше думал о
том, что сей благородный граф может прогнать их прочь из своего замка, -
мысль эта не раз отравляла его счастье, которое он вкушал здесь.
- Этот человек должен сделать вас счастливой, - сказал он Валентине с
таким воинственным видом, что она невольно улыбнулась от умиления, - иначе
ему придется иметь дело со мной!
- Чего тебе бояться, раз у тебя такой рыцарь? - обратилась Атенаис к
Валентине, стараясь казаться веселой, и даже легонько шлепнула белой
пухленькой ручкой заалевшую от смущения щеку мальчика.
- Пойдемте, Бенедикт! - крикнула Луиза, направляясь к калитке парка,
выходящей в поле.
- Сейчас, - ответил он.
Он проводил Валентину до другой калитки, и пока Катрин поспешно тушила
свечи и запирала павильон, он проговорил глухим, взволнованным голосом:
- Валентина!
Голос его пресекся. Как мог осмелиться он выразить иначе причину своих
страхов и ярости?
Валентина поняла и с решительным видом протянула ему руку.
- Будьте спокойны, - ответила она с гордой улыбкой, дышавшей любовью.
Тембр голоса Валентины, взгляд ее имели неслыханную властьнад
Бенедиктом, и, покорный ее воле, он удалился,почтиокончательно
успокоенный.
31
Господин де Лансак в дорожном костюме с притворно усталым видом сидел,
небрежно раскинувшись, на канапе в большой гостиной. Заметив Валентину, он
торопливо и с любезной улыбкой пошел ейнавстречу,аВалентина
затрепетала, чувствуя, что сейчас лишится сознания. Ее бледность и
растерянный вид не укрылись от графа, но он притворился, что ничего не
замечает, и даже сделал комплимент Валентине за блеск ее глаз и свежий
цвет лица. Затем он принялся болтать с той легкостью, какую дает лишь
привычка скрывать свои чувства, и тон, каким он рассказывал о своем
путешествии, радость, какую он выразил, очутившись вновь вместе с женой,
его доброжелательные расспросы о здоровье Валентины и ее развлечениях в
этом забытом богом углу помогли и ей совладать с волнением и стать такой
же, как граф, то есть внешне спокойной, любезной и вежливой.
Тут только она заметила в дальнем углу гостиной какого-то жирного
низенького человечка с грубой, вульгарной физиономией; господин де Лансак
представил его жене как "одного из своих друзей". Слова эти Лансак
произнес как-то натянуто; угрюмый и тусклый взгляд незнакомца, неуклюжий,
скованный поклон, каким он ответил Валентине, внушили ей непреодолимое
отвращение к этому невзрачному человеку, который, казалось, понимал, сколь
неуместно здесь его присутствие, и старался поэтому не без наглости скрыть
от посторонних глаз неловкость своего положения.
Поужинав за одним столом с этим отталкивающим субъектом, даже усадив
его напротив себя, Лансак попросил Валентину распорядиться, чтобы его
милейшему господинуГраппуотвелилучшиеапартаменты.Валентина
повиновалась, и через несколько минут господин Грапп удалился, вполголоса
обменявшись несколькими словами с графом ивсетакженеловко
раскланявшись с его женой, глядя на нее все с тем же нагло-раболепным
видом.
Когда супруги остались одни, смертельный страх охватил Валентину.
Бледная, не поднимая глаз, напрасно старалась она возобновить прерванную
беседу, но тут господин де Лансак, нарушив молчание, попросил разрешения
удалиться, ссылаясь на то, что окончательно разбит усталостью.
- Я добрался сюда из Санкт-Петербурга за две недели, - сказал он не без
аффектации, - и остановился всего на сутки в Париже. И боюсь... что у меня
начинается лихорадка.
- О, вас... вас, несомненно, лихорадит, - повторила Валентина с
неловкой торопливостью.
Злобная улыбка тронула умеющие хранить тайны уста дипломата.
- У вас вид совсем как у Розины из "Севильского цирюльника", -
проговорил он не то шутливо, не то с горечью, - "Buona sera, don Basilio!"
[Добрый вечер, дон Базилио! (итал.)]. Ах, - добавил он, направляясь к
двери усталой походкой, - мне просто необходимо выспаться. Еще одна ночь в
почтовой карете, и я окончательно бы расхворался. И есть отчего, не правда
ли, дорогая?
- О да, - ответила Валентина, - я велела вам приготовить...
- Комнату в павильоне, если не ошибаюсь, моя прелесть? Вы правы, он в
высшей степени способствует здоровому сну. Нравится мне этот павильон, он
напомнит мне те счастливые времена, когда мы виделись ежедневно.
- Павильон? - испуганно повторила Валентина, что снова не укрылось от
глаз графа и послужило ему отправной точкой для дальнейших открытий,
которые он поклялся себе сделать в ближайшее же время.
- А вы как-то иначе распорядились павильоном? - осведомился граф с
великолепно наигранной простотой и безразличием.
- Я устроила себе там уголок, где работаю, - сконфуженно пробормотала
Валентина - лгать она не умела. - Кровать оттуда вынесли и приготовить ее
сегодня вечером не успеют... Но апартаменты матушки в нижнем этаже
готовы... если, конечно, вас это устроит.
- Возможно, завтра я потребую себе иного пристанища, - проговорил
Лансак,поддавшисьжестокомунамерениюотомстить,и улыбнулся
слащаво-нежной улыбкой, - а пока что меня устроит все, что вы мне укажете.
Он поцеловал руку Валентины. Губы его показались ей холодными как лед.
Оставшись одна, она поспешила растереть руку ладонью левой руки, как бы
желая вернуть ей тепло. Вопреки подчеркнутому стремлению Лансака следовать
желаниям жены, Валентина не могла проникнуть в истинные его намерения, и
страх заглушил тоску, сжимавшую ей сердце. Она заперлась у себя в спальне,
и смутное воспоминание о той, другой ночи, которую она в летаргическом
полусне провела там вместе с Бенедиктом, пришла ей на память. Она
поднялась и стала взволнованно ходить по комнате, надеясь прогнать
обманчивые и жестокие видения, которые пробудились в ее душе одновременно
с воспоминанием. В три часа утра, будучи не в силах ни спать, ни дышать,
она распахнула окно. Взгляд ее упал на какой-то неподвижный предмет, и
хотя она долго вглядывалась в то, чтонапоминалостволдерева,
полускрытого ветвями соседних деревьев, она не могла разобрать, что это
такое. Вдруг она заметила, что ствол этот шевельнулся и сделал шаг вперед,
- тут только она узнала Бенедикта. Испуганная тем, что он так неосторожно
выдал себя, так как комнаты господина де Лансака находились под ее
спальней, Валентина со страхом перевесилась через подоконник и постаралась
жестами объяснить ему, какой опасности он себя подвергает. Но Бенедикт
ничуть не испугался, напротив, он почувствовал живейшую радость, поняв,
что его сопернику отведены покои графини. Сложив молитвенно руки, он
воздел их с благодарностью к небесам и исчез. На его горе, Лансак,
которому лихорадочное возбуждение - следствие долгого пути - тоже мешало
заснуть, наблюдал за этой сценой, скрытый шторами от глаз Бенедикта.
Все следующее утро господин де Лансак и господин Грапп посвятили
прогулке.
- Ну как? - спросил благородного графа этот мерзкий коротышка. - Вы
говорили с вашей супругой или еще нет?
- Чересчур вы прытки, друг мой! Дайте же мне время отдышаться.
- А у меня, сударь, нет времени. Мы должны закончить дело в течение
недели; вы сами знаете, что я не могу больше откладывать.
- Терпение! Терпение! - с неудовольствием произнес граф.
- Терпение! - мрачным тоном повторил заимодавец. - Вот уже десять лет,
сударь, как я терплю, но теперь заявляю вам: моему терпению пришел конец.
Вступив в брак, вы должны были рассчитаться со мной, и вот уже два года,
как вы...
- Но какого дьявола вы боитесь? Эти земли стоят пятьсот тысяч франков,
и они не заложены.
- Я и не говорю, что рискую, - ответил несговорчивый заимодавец, - но,
повторяю, я хочу получить свои капиталынезамедлительно.Мыуже
договорились, сударь, и, надеюсь, что на сей раз вы не поступите так, как
в прошлый...
- Боже упаси! Я и затеял-то это ужасное путешествие лишь бы навсегда
разделаться с вами... я имею в виду - со своим долгом; мне и самому не
терпится избавиться от забот. Черезнеделювыбудетеполностью
удовлетворены.
- Я отнюдь не так спокоен, как вы, - проговорил господин Грапп все тем
же суровым и упрямым тоном, - ваша жена... то есть, я хотел сказать, ваша
супруга, может расстроить все ваши проекты, может отказаться подписать...
- Подпишет...
- Хм! Возможно, вы скажете, я сую нос туда, куда мне не положено, но в
конце концов я имею право вникать в чужие семейные дела. Мне показалось,
что оба вы не в таком уж восторге от встречи, хотя вы пытались уверить
меня в обратном.
- Как, как? - воскликнул граф, побледнев от гнева, возмущенный
наглостью своего собеседника.
- Да, да, - спокойно подтвердил ростовщик. - У графини был не особенно
радостный вид. Уж я знаток в таких делах, поверьте...
- Сударь! - угрожающе промолвил граф.
- Сударь! - сказал ростовщик тоном выше, вперив в своего должника
маленькие кабаньи глазки, - послушайте меня, делатребуютполной
откровенности, а вы со мной не откровенны. Слушайте дальше! Не следует
слишком горячиться. Я знаю, что одного слова госпожи де Лансак достаточно,
чтобы до скончания веков продлить ваш вексель, но что я от этого получу?
Если даже я упеку вас в тюрьму Сен-Пелажи, мне же придется вас кормить, а
я вовсе не уверен, что, при всей своей любви к вам, ваша жена захочет
вытащить вас из беды.
- Но, сударь! - воскликнул взбешенный граф. - Что вы хотите сказать? На
чем, в сущности, основаны ваши предположения?
- Я хочу сказать, что и у меня тоже молоденькая и хорошенькая жена.
Чего только не приобретешь с деньгами! Так вот, когда я уезжаю всего на
две недели, моя жена, то есть моя супруга, не ночует во втором этаже и не
отсылает меня в первый, хотя мой дом не меньше вашего. А здесь, сударь...
Я отлично знаю, что раньше люди благородного происхождения умели соблюдать
старинный обычай и жили отдельно от жен, но, черт побери, вы же два года
не видели вашу...
Граф яростно смял ветку, которую для вящей уверенности вертел в руках.
- Кончим этот разговор, сударь! - сказал он, задыхаясь от злобы. - Вы
не имеете права в такой мере вмешиваться в мои дела; завтра же у вас будет
гарантия, которую вы требуете, и я сумею дать вам понять, что сегодня вы
зашли слишком далеко.
Тон, которым были произнесены эти слова, ничуть не испугал господина
Граппа; ростовщик был человек, привычный к угрозам, и боялся он отнюдь не
удара трости, а банкротства своих должников.
Весь день прошел в осмотре имения. Грапп вызвал с утра оценщика. Он
обошел все леса, поля, луга, все оглядел, сутяжничал по поводу каждой
борозды, по поводу каждого срубленного дерева; все охаял и записывал и
довел измученного графа до отчаяния, так что тот еле удерживался от
искушения бросить своего милейшего Граппа в реку. Обитатели Гранжнева не
могли опомниться от удивления при виде высокородного графа, явившегося к
ним в сопровождении какого-то приспешника, который все оглядел, повсюду
совал нос, чуть не начал сразу же составлять инвентарь с перечнем скота и
сельскохозяйственных орудий. Супруги Лери усмотрели в этом демарше нового
хозяина явный знак недоверия и желание расторгнуть договор на аренду.
Впрочем, теперь они сами хотели того же. Богатый кузнец, их родич и
старинный друг, недавно скончался, не оставив детей, и завещал двести
тысяч франков "своей дорогой и достойной крестнице Атенаис Лери, в
супружестве Блютти". Поэтому дядюшка Лери сам предложил господину де
Лансаку расторгнуть аренду, и господин Грапп соблаговолил ответить, что
через три дня обе стороны придут на сей счет к соглашению.
Тщетно искала Валентина случая побеседовать с мужем и поговорить с ним
о Луизе. После обеда граф предложил своему гостю осмотреть парк. Они вышли
вместе, и Валентина, последовавшая за ними, не без основания опасалась,
как бы осмотр не завел их в заповедную часть парка. Господин де Лансак
предложил ей руку и даже начал с ней разговор в весьма дружелюбном и
непринужденном тоне.
Валентина, набравшись духу, открыла было рот, чтобы рассказать ему о
сестре, но тут изгородь, скрывавшая от посторонних взглядов их "уголок",
привлекла внимание Лансака.
- Разрешите спросить, дорогая, что означают все эти укрепления? -
осведомился он самым естественным тоном. - Похоже на ремиз для дичи.
Неужели вы предаетесь королевскому развлечению охоты?
Стараясь говорить как можно более непринужденно, Валентина пояснила,
что она с умыслом огородила эту часть парка, чтобы без помех пользоваться
свободой и одиночеством и продолжать учение.
- О бог мой! - воскликнул господин де Лансак. - Над чем же вы трудитесь
так углубленно и добросовестно, что вам пришлось принять такие меры
предосторожности? Ого, ограды, решетки, непроходимая изгородь... Стало
быть, вы превратили павильон в волшебный дворец! А я-то считал, что наш
замок предоставляет достаточно уединения. Но вы его презрели! Да здесь
просто обитель затворничества, неужели для ваших сокровенных занятий
требуется столько тайн? Уж не пытаетесь ли вы найти философский камень или
более совершенную форму правления? Только теперь я понял, как смешны мы,
ломая себе голову над судьбами различных держав, когда они взвешиваются,
подготавливаются и разрешаются в тиши вашего павильона.
Валентина, удрученная и напуганная этими шутками, в которых, как ей
казалось, звучало больше недоброго лукавства, нежели веселья, старалась
отвести мужа от этой темы, но он настоял, чтобы она оказала честь принять
его в своем убежище, и ей пришлось повиноваться. А она-то надеялась, что
успеет еще до этой прогулки предупредить графа о том, что ежедневно
встречается здесь, в павильоне, с сестрой и племянником. Поэтому она не
дала распоряжения Катрин уничтожить следы пребывания здесь своих друзей.
Господин де Лансак заметил все с первого взгляда. Стихи, которые Бенедикт
нацарапал карандашом прямо на стене, восхвалявшие сладость дружбы и покой
полей, имя "Валентин", которое мальчик по школьной привычке писал на чем
попало нотные тетради, принадлежащие Бенедикту, с его автографом на
заглавном листе, красивое охотничье ружье, из которого Валентин иной раз
стрелял в парке кроликов, - все это было тщательно осмотрено Лансаком и
дало ему прекрасный повод длязамечанийполушутливых-полуядовитых.
Наконец, взяв с кресла изящный бархатный ток Валентина и показав его жене,
граф спросил с натянутым смешком:
- Значит, этот ток принадлежит невидимому алхимику, которого вы сюда
вызываете?
Затем он примерил ток и, убедившись, что он слишком мал для взрослого
мужчины, холодно бросил его на фортепьяно, потом круто обернулся к Граппу,
словно в порыве мстительного гнева забыл о всех предосторожностях, которые
соблюдал при жене в разговоре с ростовщиком.
- Во сколько вы оцениваете этот павильон? - спросил он сухим, резким
тоном.
- Да ни во сколько, - отозвался ростовщик. - В хозяйстве вся эта
роскошь и причуды ничего не стоят. Черная банда не даст вам за них и
полтысячи франков. Другое дело в городе. Но представьте вокруг этой
постройки ячменное поле или искусственный луг, на что она будет тогда,
по-вашему, пригодна? Ее снесут ради камня и бревен.
Важный тон, каким Грапп произнес эти слова, невольно поверг Валентину в
трепет. Кто же в конце концов этот человек с гнусной физиономией, чей
мрачный взгляд как бы оценивает весь ее дом, чей голос, казалось, грозит
превратить в руины кров ее дедов, кто в воображении уже распахивает плугом
эти сады, посягает на таинственный приют ее чистого и скромного счастья?
Дрожа всем телом, она взглянула на мужа, стоявшего с беспечно-спокойным
и непроницаемым видом.
В десять часов вечера Грапп, собираясь отправиться в отведенные ему
покои, вызвал графа на крыльцо.
- Эх, целый день потеряли зря, - с досадой проговорил он,-
постарайтесь хоть нынче ночью разрешить мое дело, а то мне придется завтра
самому обратиться к госпоже де Лансак. Ежели она откажет мне в чести
уплатить ваши долги, то я хоть по крайней мере буду знать, что делать
дальше. Я отлично вижу, что моя физиономия ей не по нутру, и поэтому не
намерен ей докучать, но я не желаю, чтобы меня обвели вокруг пальца.
Впрочем, нет у меня времени любоваться этим замком. Итак, сударь, скажите,
намереваетесь ли вы нынче вечером поговорить с супругой или нет?
- Черт возьми, сударь, - воскликнул де Лансак, нетерпеливо ударив
кулаком по золоченым перилам крыльца, - вы настоящий палач!
- Возможно, - ответил Грапп и, желая отомстить дерзостью за ненависть и
презрение, какое он внушал графу, добавил: - Но послушайтесь меня и
перенесите вашу подушку этажом выше.
И он удалился, бормоча себе под нос какие-то гнусности. Граф, не столь
уж деликатный в душе, был, однако, достаточно щепетилен, когда дело
касалось этикета; и даже он не мог не подумать в этот миг, что святой и
чистый институт брака безжалостно растоптала в грязинашаалчная
цивилизация.
Но вскоре иные мысли, касавшиеся его непосредственных интересов,
вытеснили в этом холодном, расчетливом уме все прочие соображения.
32
Господин де Лансак очутился, пожалуй, в самом щекотливом положении, в
каком только может оказаться человек светский. Во Франции существует
несколько родов чести: честь крестьянина - иная, нежели дворянина, честь
дворянина - иная, нежели честь буржуа. Своя честь имеется у каждого ранга
и, пожалуй, у каждого человека в отдельности. Достоверно одно - у
господина де Лансака была своя, особая честь. Будучи философом в некоторых
отношениях, он все же имел немало предрассудков. В наши просвещенные
времена смелых концепций и всеобщего обновления старые понятия добра и зла
неизбежно искажаются и общественное мнение колеблется, стараясь установить
в этом хаосе границы дозволенного.
Господин де Лансак не имел ничего против того, чтобы ему изменяли, но
не желал быть обманутым. С этой точки зрения он был совершенно прав; хотя
кое-какие факты пробудили в нем сомнения в верностижены,легко
догадаться, что он был не склонен стремиться к интимным отношениям с
Валентиной и покрыть последствия совершенной ею ошибки. Самым мерзким в
его положении было то, что к вопросу о его чести примешивались низкие
денежные расчеты и вынуждали его идти к цели окольным путем.
Он предавался всем этим размышлениям, когда около полуночиему
почудилось, будто он слышит легкий шорох в доме, уже давно погрузившемся в
тишину и спокойствие.
Стеклянная дверь гостиной выходила в сад в противоположном конце замка,
но с той же стороны, что и покои, отведенные графу; ему показалось, что
кто-то осторожно пытается открыть дверь. Тотчас же он вспомнил вчерашнюю
ночь, и его охватилострастноежеланиеполучитьнедвусмысленное
доказательство виновности жены, что дало бы ему безграничную власть над
нею; он быстро надел халат, туфли и, шагая в темноте с ловкостью человека,
привыкшего действовать осторожно, вышел в незакрытую дверь и вслед за
Валентиной углубился в парк.
Хотя она заперла калитку ограды, он без труда проник в ее убежище, так
как, не раздумывая, перелез через забор.
Влекомый инстинктом, а также шорохами, граф добрался до павильона и,
,
,
1
,
.
2
,
,
3
,
,
4
;
5
,
.
6
,
7
.
,
8
.
,
,
,
9
,
10
,
,
,
,
11
,
12
,
.
13
.
14
,
15
,
.
16
,
-
,
17
,
,
,
18
.
,
19
,
,
,
20
,
.
21
22
,
23
.
24
-
,
-
,
-
.
25
.
,
26
.
27
-
!
-
.
-
,
28
,
,
?
29
-
,
,
30
?
?
31
-
!
!
-
,
32
.
-
,
!
,
,
33
!
,
34
.
35
,
36
,
,
,
,
37
.
.
38
.
39
40
:
41
-
,
,
,
,
42
?
43
,
,
-
44
,
.
45
-
?
-
.
-
,
?
46
-
,
-
,
,
47
,
-
,
48
,
,
49
.
50
,
51
,
,
,
,
52
.
,
,
53
,
54
.
-
55
,
,
-
,
56
.
57
-
?
-
.
-
?
58
?
.
59
,
;
60
.
61
.
,
62
,
,
63
.
,
64
,
65
.
,
,
66
,
-
67
.
,
68
,
.
69
,
,
,
70
,
.
71
-
,
,
-
,
-
72
,
73
.
,
,
74
.
,
,
75
,
-
!
76
-
!
-
,
77
,
,
78
.
-
,
,
,
,
79
.
80
.
,
,
81
,
!
!
,
,
82
,
,
?
83
,
!
84
-
,
,
,
-
85
,
.
-
?
86
,
.
87
.
,
88
.
,
,
89
.
90
,
,
.
91
-
,
-
,
,
-
,
92
,
.
,
!
93
-
?
-
.
-
94
.
.
.
95
-
!
-
,
96
,
.
97
,
,
98
,
:
99
-
,
?
,
100
?
,
,
101
,
,
,
,
102
,
,
,
103
!
,
?
104
,
?
,
,
105
!
,
,
106
.
107
!
,
,
108
,
,
109
,
.
110
.
111
,
,
112
,
:
113
-
,
,
!
114
,
,
,
,
115
,
.
!
!
116
,
,
.
117
,
.
,
,
118
?
,
,
.
,
119
,
,
120
,
!
121
-
,
,
-
,
122
,
-
,
!
123
?
124
,
?
,
125
,
,
126
.
127
,
-
.
128
-
,
-
,
-
;
129
,
130
,
,
131
,
-
!
132
,
,
133
.
,
,
,
134
,
,
135
;
,
136
,
137
.
.
.
,
138
!
139
.
140
,
141
,
,
,
142
.
143
,
.
144
,
,
145
.
,
146
.
147
-
,
-
,
-
,
,
148
,
,
,
149
,
.
,
,
,
150
.
151
,
152
.
,
,
,
153
,
.
154
-
,
,
-
155
,
156
.
157
.
.
158
-
,
-
,
-
?
159
-
,
,
-
,
160
.
161
-
,
-
.
-
162
,
,
163
,
,
,
.
.
.
164
,
.
165
.
166
,
,
167
,
168
:
169
-
,
,
,
,
170
.
171
,
.
172
.
173
,
,
,
,
174
.
,
175
,
,
176
.
177
-
,
-
,
-
178
.
,
.
179
.
,
180
,
:
181
,
182
,
,
,
,
183
,
-
,
184
,
,
185
,
.
186
,
,
,
187
;
,
188
,
,
,
189
,
,
,
,
,
190
.
191
-
,
-
,
.
192
.
193
,
,
194
.
,
195
,
196
,
.
197
-
,
-
,
-
198
,
,
199
.
,
200
!
.
,
201
,
;
,
202
.
,
,
.
203
.
,
204
,
.
205
-
,
-
,
-
206
,
!
,
207
,
208
.
,
,
,
,
209
,
:
,
210
,
.
211
.
212
-
,
-
,
-
,
;
213
,
-
,
214
.
,
,
215
.
,
,
-
,
,
,
216
,
,
-
,
217
,
;
,
218
.
219
-
!
-
.
-
220
.
221
-
,
,
-
222
,
-
223
.
224
,
.
225
-
,
-
,
-
,
226
,
.
227
.
,
228
,
.
229
,
-
,
,
230
,
,
?
-
.
231
,
,
,
232
;
,
,
233
,
,
234
,
!
,
,
235
,
,
,
,
236
.
,
!
,
,
237
,
;
-
,
,
238
,
,
-
!
239
-
,
,
-
,
,
240
,
-
,
,
241
,
,
.
.
.
242
-
,
,
-
,
-
.
243
,
244
?
,
,
245
,
.
246
,
.
,
,
247
!
,
,
248
,
,
,
.
,
249
,
.
,
.
,
250
,
,
,
-
251
.
,
,
,
,
,
252
,
,
.
253
,
254
.
,
!
,
255
?
?
,
,
256
!
,
,
257
,
,
,
258
.
,
,
,
?
259
-
,
.
-
260
,
,
261
,
,
262
.
,
,
,
,
.
.
.
263
,
,
264
.
,
265
.
266
,
,
267
.
268
269
270
271
272
273
274
275
.
276
.
277
278
.
279
.
280
,
.
281
,
.
282
,
283
.
,
284
.
,
285
.
286
:
287
,
288
.
.
289
290
.
291
;
,
292
.
,
293
.
294
,
,
295
,
,
296
,
.
297
,
,
298
.
,
299
,
,
,
300
,
.
301
302
,
303
,
;
,
304
,
,
305
.
,
306
307
.
,
,
,
308
,
,
309
,
,
,
310
.
311
,
312
.
313
,
;
314
;
315
,
316
;
317
,
,
318
.
,
319
,
320
,
,
,
321
.
,
322
.
,
323
.
324
?
,
325
,
326
.
,
-
327
.
328
-
329
.
330
,
,
,
331
,
,
,
332
,
,
,
,
333
.
,
334
.
,
335
,
,
,
,
336
,
,
.
337
,
338
.
339
340
,
.
,
341
,
,
342
,
.
,
,
343
,
,
-
344
345
,
346
.
,
347
348
.
349
,
350
,
,
351
,
,
,
,
352
,
,
353
,
.
354
,
355
,
,
356
,
,
,
357
,
:
"
,
358
"
"
,
"
,
,
359
;
;
,
360
,
361
,
,
,
,
362
,
363
364
,
,
,
365
;
,
,
366
,
,
367
;
,
,
,
368
,
,
,
369
,
370
,
371
.
372
-
373
.
374
.
375
.
,
376
-
.
377
!
,
,
-
378
.
379
,
,
380
;
"
"
,
381
.
,
382
,
,
-
.
383
(
)
-
384
,
385
.
,
,
386
,
,
387
,
388
;
,
389
.
,
390
(
,
391
)
,
,
392
,
.
393
,
-
394
.
,
395
,
,
396
,
,
397
,
,
.
398
,
399
,
400
.
401
,
402
,
,
403
.
,
404
,
,
,
405
,
.
406
,
,
-
407
-
,
.
408
,
409
,
410
,
411
.
,
,
412
,
,
413
414
.
,
,
415
,
,
,
416
,
,
417
.
,
418
,
.
,
419
,
420
.
,
,
421
,
,
;
,
422
,
.
423
424
.
425
,
426
,
.
427
,
,
,
428
,
429
.
430
,
431
,
432
.
,
,
433
,
,
434
.
435
,
,
436
,
437
,
,
,
438
,
,
,
439
,
440
.
,
441
,
442
,
443
.
444
,
,
,
445
,
,
446
447
,
448
,
,
,
449
,
,
450
,
.
,
451
,
.
452
,
453
,
454
.
,
455
,
456
,
,
,
457
,
.
458
,
,
459
.
460
,
,
.
461
,
,
-
462
.
,
463
,
,
464
,
,
465
,
-
,
,
466
,
,
,
.
467
,
-
,
468
,
,
469
,
.
470
,
.
471
472
.
473
.
,
,
474
,
-
,
,
475
,
,
,
476
,
;
-
,
477
,
,
,
478
.
479
,
.
480
,
481
,
;
,
482
,
;
483
,
,
,
484
,
.
485
,
,
486
.
,
487
,
,
,
,
488
.
,
489
,
,
490
,
,
.
491
492
,
,
493
.
,
,
,
494
-
.
,
,
495
,
,
,
.
496
,
497
.
,
,
498
,
499
.
,
500
,
,
,
501
,
,
,
502
,
.
503
,
,
-
,
504
,
,
505
,
.
506
,
,
507
.
508
,
,
509
,
,
,
,
510
,
511
,
,
512
.
513
.
,
:
514
,
515
.
516
,
,
,
517
,
,
518
,
,
519
,
,
-
520
,
521
,
.
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
,
536
,
,
-
537
.
,
,
.
,
538
,
.
539
540
.
541
,
542
.
,
543
,
544
(
)
,
,
545
.
546
,
,
547
.
548
.
,
,
549
.
,
550
-
,
551
.
552
,
,
,
.
553
554
,
-
555
-
,
.
556
,
557
-
,
,
558
.
,
,
559
560
,
-
561
-
.
,
,
562
,
563
,
,
"
"
,
564
,
.
565
-
,
566
,
,
567
,
568
.
569
,
570
,
.
-
571
,
572
.
,
,
,
573
.
,
574
,
,
575
,
,
576
,
,
577
.
578
.
,
579
,
580
,
.
581
,
582
,
583
;
584
,
,
585
,
,
,
586
.
587
.
,
588
,
589
,
590
,
-
.
591
"
,
-
,
-
592
,
,
593
"
.
594
,
,
,
,
595
,
596
.
,
597
;
598
,
599
,
.
600
,
601
,
;
,
602
,
:
,
603
.
,
604
,
;
605
,
.
606
,
,
607
,
.
608
,
609
,
-
,
.
610
,
611
,
.
612
,
,
,
613
.
,
,
614
,
,
615
.
616
,
,
617
.
618
-
,
-
619
,
-
620
,
.
,
621
,
,
,
!
,
622
,
,
623
,
!
624
-
,
,
-
,
-
,
625
,
.
,
626
,
,
627
!
,
-
,
628
!
,
,
629
,
630
,
-
.
631
,
,
,
632
.
633
-
.
634
,
,
,
635
.
,
,
636
,
637
.
,
,
638
,
,
,
.
639
640
.
,
641
642
.
.
643
-
,
,
644
.
-
645
,
,
646
,
,
,
647
,
.
,
648
,
649
,
650
,
651
.
,
,
,
652
,
,
,
653
,
,
654
.
,
,
655
.
,
,
656
,
-
657
.
,
658
,
.
659
,
,
,
660
,
.
,
661
.
,
662
,
,
663
.
664
-
,
?
-
,
,
,
665
,
666
.
667
-
!
-
,
,
.
668
-
,
!
669
,
-
670
.
,
:
671
,
672
,
.
673
,
,
;
674
.
675
,
,
676
.
677
-
,
-
,
-
678
.
679
,
680
;
,
681
,
,
,
682
;
683
,
;
684
,
685
.
,
686
.
,
687
,
,
,
688
.
.
689
-
!
-
.
-
,
690
,
,
.
691
;
-
692
.
693
,
,
-
694
,
.
695
-
,
-
696
,
,
-
697
!
698
-
,
?
-
699
,
,
700
.
701
-
,
!
-
,
,
702
.
703
-
,
-
.
704
,
705
,
,
:
706
-
!
707
.
708
?
709
.
710
-
,
-
,
.
711
,
712
,
,
,
,
713
.
714
715
716
717
718
719
720
721
,
722
,
.
,
723
,
724
,
,
.
725
,
,
726
,
727
.
,
728
,
,
729
,
,
,
,
730
731
732
,
,
,
.
733
-
734
,
;
735
"
"
.
736
-
;
,
,
737
,
,
738
,
,
,
,
739
,
740
.
741
,
742
,
,
743
.
744
,
,
745
746
,
-
747
.
748
,
.
749
,
,
750
,
,
,
751
,
,
.
752
-
-
,
-
753
,
-
.
.
.
.
754
.
755
-
,
.
.
.
,
,
,
-
756
.
757
.
758
-
"
"
,
-
759
,
,
-
"
,
!
"
760
[
,
!
(
.
)
]
.
,
-
,
761
,
-
.
762
,
.
,
763
,
?
764
-
,
-
,
-
.
.
.
765
-
,
,
?
,
766
.
,
767
,
.
768
-
?
-
,
769
,
770
.
771
-
-
?
-
772
.
773
-
,
,
-
774
-
.
-
775
.
.
.
776
.
.
.
,
,
.
777
-
,
,
-
778
,
,
779
-
,
-
,
.
780
.
.
781
,
,
782
.
783
,
,
784
,
.
,
785
,
,
786
,
.
787
,
788
,
789
.
,
,
,
790
.
-
,
791
,
,
792
,
,
793
.
,
,
794
-
.
,
795
,
796
,
797
,
.
798
,
,
,
,
799
.
,
800
.
,
,
801
-
-
802
,
,
.
803
804
.
805
-
?
-
.
-
806
?
807
-
,
!
.
808
-
,
,
.
809
;
,
.
810
-
!
!
-
.
811
-
!
-
.
-
,
812
,
,
:
.
813
,
,
,
814
.
.
.
815
-
?
,
816
.
817
-
,
,
-
,
-
,
818
,
.
819
,
,
,
,
,
820
.
.
.
821
-
!
-
822
.
.
.
-
;
823
.
824
.
825
-
,
,
-
826
,
-
.
.
.
,
,
827
,
,
.
.
.
828
-
.
.
.
829
-
!
,
,
,
,
830
.
,
831
,
832
.
833
-
,
?
-
,
,
834
.
835
-
,
,
-
.
-
836
.
,
.
.
.
837
-
!
-
.
838
-
!
-
,
839
,
-
,
840
,
.
!
841
.
,
,
842
,
?
843
-
,
,
844
,
,
,
845
.
846
-
,
!
-
.
-
?
847
,
,
?
848
-
,
.
849
!
,
850
,
,
,
851
,
.
,
.
.
.
852
,
853
,
,
,
854
.
.
.
855
,
.
856
-
,
!
-
,
.
-
857
;
858
,
,
,
859
.
860
,
,
861
;
,
,
862
,
.
863
.
.
864
,
,
,
,
865
,
;
866
,
867
.
868
,
869
-
,
,
870
,
871
.
872
.
873
,
.
,
874
,
,
,
875
"
,
876
"
.
877
,
,
878
.
879
880
.
.
881
,
,
,
,
882
.
883
884
.
885
,
,
,
886
,
,
"
"
,
887
.
888
-
,
,
?
-
889
.
-
.
890
?
891
,
,
892
,
893
.
894
-
!
-
.
-
895
,
896
?
,
,
,
.
.
.
897
,
!
-
,
898
.
!
899
,
900
?
901
?
,
,
902
,
,
903
.
904
,
,
,
905
,
,
,
906
,
,
907
,
.
-
,
908
,
909
,
,
.
910
.
911
.
,
912
,
913
,
"
"
,
914
,
,
915
,
,
916
,
-
917
-
.
918
,
,
919
:
920
-
,
,
921
?
922
,
,
923
,
,
,
924
,
925
.
926
-
?
-
,
927
.
928
-
,
-
.
-
929
.
930
.
.
931
,
,
932
-
,
?
.
933
,
,
934
.
,
935
,
,
,
936
,
937
,
?
938
,
,
-
939
.
940
,
941
,
.
942
-
,
,
-
,
-
943
,
944
.
945
,
,
946
.
,
,
947
,
,
.
948
,
.
,
,
,
949
?
950
-
,
,
-
,
951
,
-
!
952
-
,
-
,
953
,
,
:
-
954
.
955
,
-
.
,
956
,
,
,
,
957
;
,
958
959
.
960
,
,
961
,
.
962
963
964
965
966
967
968
969
,
,
,
970
.
971
:
-
,
,
972
-
,
.
973
,
,
.
-
974
,
.
975
,
.
976
977
,
978
.
979
,
,
980
.
;
981
-
,
982
,
983
.
984
,
985
.
986
,
987
,
,
988
.
989
,
990
,
,
;
,
991
-
.
992
,
993
,
994
;
,
,
,
995
,
996
.
997
,
,
998
,
,
.
999
,
,
,
1000