безопасности не прибавило ему отваги. Ведь в сердце своем он создал чуть
ли не религиозный культ Валентины, и она не нуждалась в посторонней защите
от него самого. Он был ее защитником, ее стражем против себя самого.
Опустившись на колени, он ограничился лишь тем, что взял ее руку,
свисавшую с постели, и держал ее, любуясь тонкими белоснежными пальцами, и
наконец прижался к ним дрожащими губами. На этой руке красовалось
обручальное кольцо - первое звено тяжелой и нерасторжимой цепи. Бенедикт
мог снять это кольцо и уничтожить его, но он не хотел. Более нежные
чувства овладели им, он поклялся чтить в Валентине все - даже этот символ,
воплощение ее долга.
В состоянии пьянящего экстаза он вскоре забыл обо всем. Он видел себя
счастливым, полным веры в будущее; как в лучшие дни на ферме, ему
казалось, будто ночь эта никогда не кончится, будто Валентина никогда не
проснется, и он познает здесь вечное блаженство.
Сначала это созерцание не представляло никакой опасности: ангелы не
столь чисты, как сердце двадцатилетнего юноши, особенно полное страстной
любви; Бенедикт затрепетал, когда Валентина, взволнованная блаженным
сновидением, какие вызывает опиум, нежно склонилась к нему и пожала его
руку, невнятно что-то пролепетав. Бенедикт вздрогнул и, испугавшись самого
себя, отпрянул от постели.
- О Бенедикт! - медленно проговорила Валентина слабым голосом. -
Бенедикт, ведь это вы обвенчались со мной сегодня? А мне почудилось, будто
это кто-то другой; скажите скорее, что это были вы!
- Да, я, я! - страстно шептал Бенедикт, прижимая к бешено бьющемуся
сердцу руку Валентины, искавшую его руки.
Еще не проснувшись окончательно, Валентина чуть приподнялась, открыла
глаза и устремила на Бенедикта мутный от опиума взор, еще витавший в
царстве сна, и по лицу ее пробежал испуг; потом, закрыв глаза, она с
улыбкой откинулась на подушку.
- Я любила только вас, - сказала она, - но как же они это допустили.
Говорила она тихо, еле произнося слова, и Бенедикт внимал им, как пению
ангелов, которое слышишь в сновидениях.
- О моя любимая! - воскликнул он, склонившись над Валентиной. -
Повторите эти слова еще раз, повторите их, чтобы я мог умереть от счастья
у ваших ног!
Но Валентина оттолкнула его.
- Оставьте меня, - прошептала она.
И снова пролепетала что-то невнятное.
Бенедикт догадался, что теперь она принимает его за господина де
Лансака. Несколько раз он повторил свое имя, и Валентина, витая где-то
между сном и действительностью, то просыпаясь, товновьзасыпая,
простодушно выдала ему все свои тайны. Потом ей показалось, будто ее
преследует муж со шпагой в руке, она бросилась на грудь Бенедикту и,
закинув руки ему на шею, сказала:
- Хочешь, умрем вместе!
- О, хочу! - воскликнул он. - Будь моей, а потом умрем.
Положив пистолеты на столик, он заключил в свои объятия гибкое,
податливое тело Валентины. Но она успела еще сказать:
- Оставь меня, друг мой, я умираю от усталости. Дай мне поспать.
Ее головка упала на грудь Бенедикта, и он не посмел шевельнуться, боясь
нарушить сон Валентины. Каким невероятным счастьем было видеть, как она
покоится в его объятиях! Он не мог поверить, что существует иное счастье
на земле, кроме этого.
- Спи, спи, моя жизнь! - твердил он, нежно касаясь губами ее лба. -
Спи, мой ангел! Ты, без сомнения, видишь в небесах деву Марию, и она, твоя
защитница, улыбается тебе. И мы с тобой соединимся там, в небесах!
Он не мог устоять перед желанием снять с нее кружевной чепчик и
коснуться ее рассыпавшихся роскошных пепельных волос, которыми он столько
раз любовался с обожанием, такие они были шелковистые, так благоухали, что
свежее их прикосновение зажгло в нем безумную и лихорадочную страсть!
Десятки раз он вцеплялся зубами в край простыни, кусал собственные руки,
чтобы острая боль заглушила в нем ликующий порыв страсти. Присев на край
ложа и ощутив прикосновение тонкого душистого белья, он задрожал и
бросилсянаколенивозлепостели,надеясьовладетьсобойи
удовольствоваться лицезрением Валентины. Целомудренно прикрыв волнами
вышитого муслина ее юную, мирно дышавшую девственную грудь, Бенедикт даже
чуть задернул занавески полога, лишь бы не видеть ее лица и найти в себе
силы уйти прочь. Но Валентина, повинуясь бессознательной потребности
глотнуть свежего воздуха, отодвинула мешавший ей полог и склонилась к
Бенедикту, как бы ожидая его ласк с наивно-доверчивым видом. Он приподнял
с подушки прядь ее волос, взял ее в рот, чтобы заглушить рвущиеся крики,
он рыдал от ярости и любви. Наконец в приступе неслыханной муки он впился
зубами в белое круглое плечо Валентины, выглядывавшее из-под муслина. Он
больно укусил ее, и Валентина проснулась, но, видимо, не почувствовала
боли. Увидев, что Валентина снова приподнялась в постели, что она
внимательно всматривается в него и даже касается его рукой, как бы желая
убедиться, что перед нею не призрак, Бенедикт, который сидел рядом с ней,
решил, что он погиб; вся кровь его вскипела, потом застыла в жилах, он
побледнел и сказал, сам не зная, что говорит:
- Валентина, простите, я умираю, сжальтесь надо мной.
- Сжалиться над тобой! - повторила она сильным и ясным голосом
сомнамбулы. - Что с тобой? Ты страдаешь? Приди опять в мои объятия, приди!
Разве ты не счастлив?
- О Валентина! - воскликнул Бенедикт, теряя разум. - Ты действительно
хочешь этого? Ты узнаешь меня? Знаешь ли ты, кто я?
- Да, - ответила она, снова опустив головку на его плечо, - ты моя
добрая нянюшка!
- Нет, нет, я Бенедикт, слышишь, Бенедикт, человек, который любит тебя
превыше жизни. Я Бенедикт!
И он стал трясти ее за плечи, надеясь разбудить, но это оказалось
невозможным. Напротив, он лишь разжег пламень ее снов. На сей раз она
заговорила так разумно, что ввела Бенедикта в заблуждение:
- Да, это ты! - сказала она, садясь в постели. - Ты мой супруг, я знаю
это, Бенедикт, я тоже люблю тебя. Обними меня, но только не смотри на
меня. Потуши свет, дай я спрячу лицо на твоей груди.
С этими словами она обвила его шею и привлекла к себе с неестественно
лихорадочной силой. На щеках ее играл живой румянец, губы пылали. В
потухших глазах вспыхнул огонь - она, очевидно, была в бреду. Но разве мог
Бенедикт отличить эту болезненную взволнованность от страстного опьянения,
пожиравшего его самого? Он с отчаянием набросился на нее и, уже готовясь
уступить своим бурным мукам, испустил нервный пронзительный крик. Сразу же
за дверью послышались шаги, в замочной скважине скрипнул ключ, и Бенедикт
едва успел спрятаться за постель, как вошла Катрин.
Нянька оглядела Валентину, удивилась, увидев, что простыни сбиты и что
сон ее так лихорадочен, затем пододвинула стул и с четверть часа просидела
у кровати. Бенедикт вообразил, что она проведет здесь всю ночь и в душе
проклинал ее. Тем временем Валентина, не смущаемая более огненным дыханием
влюбленного, впала в мирный сон, оцепенела в неподвижности. Успокоенная
Катрин решила, что ей во сне почудился крик, оправила постель, разгладила
простыни, убрала косы Валентины под чепчик и запахнула на ее груди складки
ночной кофты, желая уберечь девушку от свежего ночного ветерка, потом
бесшумно вышла из спальни и дважды повернула ключ в замочной скважине.
Таким образом, Бенедикту был отрезан путь к отступлению.
Когда он вновь оказался полным властелином своей любимой, сознавая
опасность своего положения, он с ужасом отошел от постели и рухнул на стул
в дальнем углу спальни. Обхватив голову руками, он пытался разобраться в
случившемся, взвесить последствия ночного приключения.
Его покинула та жестокая отвага, которая несколько часовназад
позволила бы ему хладнокровно убить Валентину. После того, как он
любовался ее скромной и трогательной прелестью, он уже не найдет в себе
силы уничтожить это прекрасное творение господне: убить надо господина де
Лансака. Но Лансак не может умереть один, за ним должен последовать он
сам; а что станется с Валентиной, лишившейся одновременно и мужа и
возлюбленного? На что ей смерть одного, если не остается у нее того,
другого? И потом, как знать, не проклянет ли она убийцу своего нелюбимого
мужа? Она, такая чистая, набожная, с такой прямой и честной душой, поймет
ли она всю возвышенность столь необузданно-жестокого преклонения? А что,
если в сердце ее останется жить мрачное и страшное воспоминание о
Бенедикте, запятнанном этой кровью и заклейменном ужасным словом "убийца"?
"О, раз я никогда не смогу обладать ею, - подумал он, - пусть хоть она
не возненавидит память обо мне! Я умру один, и, быть может, она осмелится
оплакивать меня в тайных своих молитвах".
Он подвинул стул к бюро Валентины; здесь было все, что требовалось для
письма. Он зажег ночник, задернул полог постели, чтобы не видеть больше
Валентины и найти в себе силы сказать ей последнее прости. Закрыв дверь на
задвижку, чтобы его не застали врасплох, он стал писать письмо:
"Сейчас два часа ночи, и я здесь один с вами, Валентина, один в вашей
спальне, я полный ваш властелин, каким никогда не будет ваш муж; ибо вы
сказали мне, что любите меня, вы призывали меня в тайнах ваших снов, вы
отвечали на мои ласки, вы сделали меня, сами того не желая, самым
счастливым и самым несчастным из людей, и, однако, Валентина, я не
переставал почитать вас, даже находясь в страшном бреду, заглушавшем все
человеческие чувства. Вы по-прежнему чисты и священны для меня, и вы
можете встать поутру без краски стыда. О Валентина, видно, я действительно
слишком люблю вас!
Но как ни горестно и неполно было мое счастье, я обязан заплатить за
него моею жизнью. После тех часов, что я, коленопреклоненный, провел возле
вас, прильнув устами к вашей руке, к вашим кудрям, к легкой одежде, почти
не скрывавшей вашей красы, я не могу прожить более ни одного дня. После
неземных восторгов я не смогу вернуться к обычной жизни, к ненавистной
жизни, что я вынужден буду отселе влачить вдали от вас. Успокойся,
Валентина: человек, который в мечтах обладал тобой нынче ночью, не увидит
восхода солнца.
Не прими я заранее это неотвратимое решение, где бы нашел я мужество
проникнуть сюда и мечтать о счастье? Разве осмелился бы я любоваться вами
и с вами говорить, хотя бы даже во время вашего сна? Всей крови моей не
хватит оплатить милость судьбы, подарившей мне такие мгновения.
Вы должны знать все, Валентина. Я пришел сюда с целью убить вашего
мужа. Когда же я увидел, что он ускользнул от меня, я решил убить вас и
себя. Не бойтесь, когда вы будете читать эти строки, сердце мое уже
перестанет биться, но этой ночью, Валентина, в тот самый миг, когда вы
открыли мне свои объятия, заряженный пистолет был рядом с вашим виском.
Но потом мне не хватило мужества, да никогда и не хватит его. Если бы я
мог убить одним выстрелом вас и себя, это бы уже свершилось, но ведь мне
пришлось бы видеть ваши муки, видеть, как хлещет у вас из раны кровь,
видеть, как ваша душа борется со смертью, и пусть бы зрелище это длилось
всего секунду, секунда эта вместила бы в себя больше страданий, нежели вся
моя жизнь.
Живите, и пусть также живет ваш муж! Жизнь, которую я ему дарю, дар еще
больший, нежели преклонение, которое сковывало меня еще минуту тому назад,
когда я умирал от желания у вашей постели. Мне гораздо труднее было
победить свою любовь, чем отказаться от мыслиудовлетворитьсвою
ненависть, и удерживает меня то, что смерть его может обесчестить вас.
Засвидетельствовать перед всем светом мою ревность - значит открыть людям
также и вашу любовь, ибо вы любите меня, Валентина. Вы сами недавно
сказали мне об этом вопреки своей воле. И когда вчера вечером вы рыдали на
лугу в моих объятиях, разве это тоже не было любовью?
О, не просыпайтесь, дайте мне унести эту мысль с собой в могилу.
Мое самоубийство не скомпрометирует вас, вы одна будете знать, что
послужило причиной моей смерти. Скальпель хирурга не обнаружит вашего
имени, запечатленного в тайниках моего сердца, но знайте, последние его
биения посвящены вам.
Прощайте, Валентина, прощайте, первая и единственная любовь моей жизни!
Еще многие будут вас любить, да и кто может вас не полюбить? Но
единственный раз вы были любимы так, как должно вас любить. Душа, полная
вами, обязана вернуться к богу, дабы не унизить себя земной грязью.
Как будете вы жить, Валентина, когда меня не станет? Увы, мне это
неизвестно. Без сомнения, вы покоритесь вашей участи, память обо мне
изгладится, возможно, вы перенесете все, что еще сегодня кажется вам
ненавистным, придется... О Валентина! Если я пощадил вашего мужа, то лишь
затем, чтобы вы не проклинали меня, затем, чтобы бог не изгнал меня с
небес, где уготовано вам место. Боже, спаси меня! Валентина, молитесь за
меня!
Прощайте... Я сейчас подходил к вам - вы спите, вы спокойны. О, если бы
вы только знали, как вы прекрасны! О, никогда, никогда сердце человека не
сможет вместить, не разорвавшись, всю ту любовь, какую я питаю к вам!
Если душа не просто случайное дуновение, которое уносит ветер, моя душа
будет вечно находиться с вами.
Вечером, когда вы придете на луг, вспомните обо мне, если ветерок
растреплет ваши кудри и в его холодной ласке вы вдруг ощутите пламенное
дыхание; ночью, если вас разбудит ото сна таинственный поцелуй, вспомните
о Бенедикте".
Бенедикт свернул письмо и положил его на столик, там, где лежали
пистолеты, которых почти коснулась Катрин, впрочем, их не заметив. Он
разрядил пистолеты, спрятал их в карман, нагнулся над Валентиной, с
восторгом поглядел на нее, запечатлел на ее губах свой первый и последний
поцелуй, потом бросился к окну и, с отвагой человека, которому уже нечего
терять, спустился вниз с опасностью для жизни. Он рисковал свалиться с
высоты тридцати футов или получить пулю, так как его могли принять за
вора; но до того ли ему было! Он боялся одного - скомпрометировать
Валентину и поэтому старался действовать бесшумно и никого не разбудить.
Отчаяние придало ему сверхъестественную силу, а тот, кто при свете дня
хладнокровно измерил бы расстояние между первым и вторым этажом замка
Рембо, осмотрел его голые стены, без единой точки опоры, тот счел бы
поступок Бенедикта неправдоподобным.
Однако Бенедикт спустился на землю, никого не разбудив, и, перескочив
через ограду, скрылся в полях.
Первые отблески утра забрезжили на горизонте, предвещая скорый рассвет.
24
Валентина, истомленная этим тревожным сном больше, чем истомила бы ее
бессонница, проснулась поздно. Солнце, уже высоко стоявшее в небе,
припекало довольно сильно, мириады насекомых жужжали в его лучах. Вся еще
погруженная в вялое оцепенение, сопутствующее пробуждению, Валентина даже
не пыталась собраться смыслями;онарассеянновслушиваласьв
многочисленные звуки, идущие с полей и носящиеся в воздухе. Она не
страдала больше, так как забыла все и ничего еще не знала.
Приподнявшись, чтобы взять стакан воды, стоявший на столике, она
обнаружила письмо Бенедикта; нерешительно вертела она его в пальцах, не
отдавая себе отчета в своих действиях. Наконец, бросив взгляд на письмо,
она узнала почерк, вздрогнула и судорожной рукой развернула листок. Завеса
разодралась: она увидела свою жизнь во всей ее неприкрытой наготе.
На душераздирающий крик прибежала Катрин, лицо ее было искажено ужасом,
и Валентина сразу почуяла правду.
- Скажи, - вскричала она, - где Бенедикт? И что с ним сталось?
И, видя смятение и растерянность кормилицы, Валентина проговорила,
сложив руки:
- О боже мой!.. Значит, это правда, значит, все кончено!
- Увы, барышня, но вы-то откуда знаете? - сказала Катрин, присаживаясь
на край постели. - Кто же мог сюда войти? Ключ-то ведь у меня в кармане.
Может, вы что услышали? Но мадемуазель Божон говорила шепотом, боялась вас
разбудить... Я-то знала, что эта весть принесет вам боль.
- Ах, разве во мне дело! - нетерпеливо воскликнула Валентина, порывисто
поднявшись в постели. - Скажи, что с Бенедиктом?
Испуганная горячностью Валентины, кормилица потупила голову, не решаясь
заговорить.
- Он умер, я знаю, он умер, - твердила Валентина, побледнев и без сил
падая на подушку, - давно ли?
- Увы, никто ничего не знает, - ответила кормилица, - несчастного юношу
нашли нынче рано утром на лугу. Он лежал во рву, весь залитый кровью.
Батраки из Круа Бле пошли на заре на пастбище за быками, нашли его и тут
же перенесли к нему домой. Он раздробил себе череп пулей и еще держал
пистолет в руке. Тут же понаехало начальство. Ах, боже ты мой, горе-то
какое! Какая беда довела его до такого отчаяния? Непохоже, чтобы от
бедности, господин Лери любил его как родного сына. А что скажет госпожа
Лери? Вот будет горевать!
Валентина не слушала Катрин, она упала на подушки холодная и застывшая.
Напрасно Катрин пыталась привести ее в чувство криками и поцелуями.
Валентина была как мертвая. Стараясь разжать ее руки, добрая женщина
обнаружила в ее пальцах смятое письмо. Читать она не умела, но она душой
почуяла, что любимому ее ребенку грозит опасность, и, прежде чем позвать
на помощь, вынула записку из судорожно сжатых пальцев и спрятала ее в
надежное место.
Вскоре спальня Валентины наполнилась людьми, но все усилия привести ее
в чувство оказались напрасными. Срочно вызванный врач нашел у нее
воспаление мозга. Но ему удалось пустить больной кровь, вызвать нормальное
кровообращение, однако это состояние неестественной слабостивскоре
сменилось конвульсиями, и в течение недели Валентина находилась между
жизнью и смертью.
Кормилица поостереглась выдать истинную причину пагубного смятения, она
доверилась только врачу, взяв с него клятву хранить тайну; в конце концов
она пришла к выводу, что между всеми этими событиями существует некая
загадочная связь, которая не должна стать известной посторонним. Когда в
день трагического события Валентина после кровопускания почувствовала себя
немного лучше, Катрин тут же принялась размышлять над тем,каким
сверхъестественным путем ее юная госпожа узнала обо всем. Письмо, которое
она обнаружила в руке Валентины, напомнило ей, что накануне, перед самой
свадьбой, старуха ключница Бенедикта вручила ей записочку и попросила
передать барышне. Спустившись на минутку в людскую, Катрин прислушалась к
разговорам прислуги,обсуждавшейпричинысамоубийстваишепотом
передававшей друг другу, что вчера вечером между Пьером Блюттии
Бенедиктом вспыхнула ссора из-за мадемуазель де Рембо. Слуги добавляли
также, что Бенедикт пока еще жив, и врач, лечивший Валентину, нынче утром
сделал раненому перевязку, но воздержался высказаться положительно о его
состоянии. Пуля, раздробив лоб, вышла за ухом. Подобная рана, хоть и очень
тяжелая, возможно, не смертельна, но никто не знал, сколькопуль
находилось в пистолете. Возможно, что вторая пуля застряла в черепе, и в
таком случае оттяжка лишь продлит муки умирающего.
Таким образом, Катрин решила, что эта драма и предшествовавшие ей
неприятности были непосредственносвязанысужасающимсостоянием
Валентины. Славная женщина вбила себе в голову, что даже самый слабый луч
надежды окажет более целебное действие, чем вся медицина с ее лекарствами.
Сбегав в хижину к Бенедикту, расположенную не далее, чем в полулье от
замка, она удостоверилась собственными глазами, что беднягу еще не
покинуло дыхание жизни. Соседи, привлеченные скорее любопытством, нежели
сочувствием, теснились в дверях, но врач распорядился, чтобы к умирающему
никого не пускали, и дядюшка Лери, сидевший у изголовья Бенедикта, не без
труда разрешил Катрин войти. До тетушки Лери еще не дошла эта печальная
весть, она хлопотала на ферме Пьера Блютти, где полагалось отпраздновать
переселение дочери к мужу.
Поглядев на больного и выслушав соображения дядюшки Лери, Катрин
поплелась обратно, по-прежнему не зная толком, выживет лираненый
Бенедикт, но уже полностью разгадавшая причины самоубийства. Покидая
хижину Бенедикта, Катрин случайно взглянула на стул, кудабросили
окровавленную одежду юноши, и задрожала всем телом. Как то бывает всегда,
мы, сами того не сознавая, не можем отвести взгляд от предмета, вызвавшего
в нас страх или отвращение, так и Катрин не могла отвести взгляд от стула
и среди вещей Бенедикта разглядела косыночку индийского шелка, запятнанную
кровью. Она тут же признала косынку, которую она сама накинула на плечи
Валентины, когда та вечером накануне свадьбы вышла подышать свежим
воздухом и которую потеряла, по ее словам, прогуливаясь по лугу. Ее как
молнией осенило; улучив подходящий момент, когда все отвернулись, Катрин
схватила косынку, которая могла скомпрометировать Валентину, и быстро
сунула ее в карман.
Вернувшись в замок, она поспешила спрятать косынку в своей комнате и
перестала о ней думать. В те редкие мгновения, когда ей удавалось
оставаться наедине с Валентиной, она пыталась втолковать своей питомице,
что Бенедикт будет жить, но тщетно. Духовные силы Валентины, казалось,
были полностью истощены, она не подымала даже век, чтобы посмотреть, кто с
нею говорит. Если ее что-либо поддерживало, то лишь сознание того, что она
умирает.
Так прошла неделя. Валентине стало заметно лучше, к ней вернулась
память, и благодетельные слезы хлынули из глаз, но так как никто не
дознался у нее истинной причины недуга, родные решили, что разум ее еще не
прояснился. Одна лишь кормилица подстерегала благоприятную минуту, чтобы
поговорить с Валентиной, но господин де Лансак, собравшийся назавтра
покинуть замок, счел своим долгом безвыходно сидеть в покоях жены.
Недавно господин де Лансак получил назначение на пост первого секретаря
посольства (до последнего времени он был лишьвторымсекретарем)
одновременно с приказом срочно прибыть в распоряжение своего начальника и
выехать, с супругой или без оной, в Россию.
В истинные намерения господина де Лансака отнюдь не входило увезти свою
супругу в чужеземные страны. Еще в те времена, когда Валентина была
околдована им, она спросила как-то жениха, возьмет ли он ее с собой в
посольство; и, желая, удержаться на пьедестале, на который вознесла его
невеста, он ответил, что самое заветное его желание - это никогда не
разлучаться с ней. Но граф дал себе слово хитростью, а в случае
надобности, так и силою супружеского авторитета, оградить свою кочевую
жизнь от домашних хлопот. Эти обстоятельства - болезнь, которая, по словам
врача, уже не была угрожающей, но могла затянуться надолго, необходимость
немедленно уехать - как нельзя больше отвечали интересам и склонностям
господина де Лансака. Хотя госпожа де Рембо была особой на редкость ловкой
во всем, что касалось денежных дел, зять, намного превосходящий тещу в
ловкости, без труда обвел ее вокруг пальца. После долгих споров, мерзких
по существу и изысканно вежливых по форме, контракт был составлен в пользу
господина де Лансака. Он сумел дать самое широкое толкование весьма
гибкому закону, сталполнымхозяиномсостоянияженыиубедил
"договаривающуюся сторону" дать его кредиторам нешуточные надежды на земли
Рембо. Эти не слишком бросающиеся в глаза особенности его поведения чуть
было не расстроили свадьбу, но господин де Лансак, потакая тщеславным
притязаниям графини, сумел подавить ее своим авторитетом еще успешнее, чем
раньше. Что касается Валентины, то она, не разбираясь в делах и чувствуя
непреодолимое отвращение к подобного рода спорам, подписала, так ничего и
не поняв, все, что от нее требовали.
Убедившись, что долги, так сказать, уже уплачены, господин де Лансак
уехал, не слишком сожалея о жене, и, потирая руки, хвалил себя в душе за
то, что так ловко провел столь деликатное и выгодное дело. Приказ об
отъезде пришелся как нельзя более кстати и избавил господина де Лансака от
трудной роли, которую ему пришлось с первого же дня свадьбы играть в доме
Рембо. Смутно догадываясь, что горе и самый недуг Валентины вызваны, быть
может, тем, что ей пришлось подавить свою склонность к другому, и, во
всяком случае, чувствуя себя оскорбленным до глубины души ее отношением к
себе, граф тем не менее не имел пока что никаких оснований высказывать
свою досаду. На глазах матери и бабушки, которые нашли прекрасный случай
публично продемонстрировать свою тревогу и свою нежность к Валентине, он
не осмеливался показать снедавшую его скуку и нетерпение. Таким образом,
положение его было до крайности мучительным, тогда как отъездна
неопределенный срок избавлял его сверх того от неприятностей, неизбежно
связанных с вынужденной продажей земель Рембо, так как главный его
кредитор категорически требовал уплаты долга, выражавшегося в сумме
примерно пятисот тысяч франков; и в ближайшее время этому прекрасному
поместью, которое с таким тщеславным старанием округляла мадам Рембо,
суждено было, к великому ее неудовольствию, быть раздробленным на жалкие
наделы.
В то же самое время господин де Лансак избавлялся от слез и капризов
своей молодой супруги.
"В мое отсутствие, - думал он, - она свыкнется с мыслью, что свобода ее
потеряна. При ее безмятежном нраве, при ее склонности к уединению, она
скоро привыкнет к спокойной и скромной жизни, какую я ей уготовал, а если
некая романтическая любовь смущает покой ее души, ну что ж, у нее будет
достаточно времени, чтобы исцелиться от нее до моего возвращения, если
только все эти бредни не наскучат ей еще раньше".
Господин де Лансак был человеком без предрассудков, в чьих глазах любое
чувство, любой довод, любое убеждение определяются могущественным словом,
которое правит миром: словом "деньги".
У госпожи де Рембо были другие поместья в других провинциях и повсюду
тяжбы. Тяжбы, можно сказать, заполняли жизнь графини; правда, она уверяла,
что судебные разбирательства подрывают ее здоровье, что все эти хлопоты ее
утомляют, но, не будь их, она умерла бы от скуки. С тех пор как графиня
утратила былое величие, тяжбы стали единственной пищей ее деятельности и
страсти к интригам; в них и изливала она всю свою желчь, накопившуюся за
годы, с тех пор как ее положение в высшем свете пошатнулось. Сейчас в
Солони она затеяла весьма важный процесс против жителей одного поселка,
оспаривавших у графини большую пустошь, поросшую вереском. Слушание дела
было уже назначено, и графине не терпелось укатить в Солонь, чтобы
подстегнуть своего адвоката, повлиять на судей, пригрозить противной
стороне, словом, отдаться той лихорадочной деятельности, которая, словно
червь, подтачивает души, с юности вскормленные тщеславием. Не будь болезни
Валентины, она умчалась бы в Солонь на следующий же день после свадьбы,
чтобы заняться этим процессом; теперь, видя, что дочь вне опасности, и
зная, что дела задержат ее ненадолго, она условилась уехать вместе с
зятем, направлявшимся в Париж, и, распрощавшись с ним на полдороге,
поспешила туда, где разбиралась ее жалоба.
Валентина на несколько дней осталась одна вместе с бабушкой и нянькой в
замке Рембо.
25
Как-то ночью Бенедикт, которого непрерывно мучили жесточайшие боли, не
позволявшие ни на чем сосредоточиться, очнулся и, чувствуя себя более
спокойным, попытался вызвать в памяти все случившееся. Голова его была
забинтована, и даже половину лица захватывала повязка, почти не давая
доступа воздуху. Он сделал движение, стараясь устранить эту помеху и
вернуть себе способность видеть, что обычно опережает у насдаже
потребность мыслить. И тут же чьи-то руки, легко коснувшиеся его лба,
откололи булавки, ослабили повязку, чтобы помочь больному. Бенедикт увидел
склоненную над ним бледную женщину и при мерцающем свете ночника различил
благородный, чистый профиль, отдаленно напоминавший профиль Валентины. Ему
почудилось, будто все это привиделось ему, и рука его невольно потянулась
к руке призрака. Но призрак перехватил его руку и поднес к своим губам.
- Кто вы? - проговорил, вздрогнув, Бенедикт.
- И вы еще спрашиваете? - ответил голос Луизы.
Добрая Луиза бросила все и примчалась выхаживать своего друга. Она не
отходила от больного ни днем ни ночью, неохотно уступала свой пост тетушке
Лери, приходившей по утрам ее сменять, самоотверженно выполняла печальный
долг сиделки при умирающем, зная, что надежды на спасение почти нет.
Однако благодаря самоотверженному уходу Луизы и собственной молодости
Бенедикт избег почти неминуемой смерти и однажды нашел в себе достаточно
силы не только поблагодарить Луизу, но и упрекнуть ее за то, что она
спасла ему жизнь.
- Друг мой, - сказала Луиза, испуганная этой душевной подавленностью, -
если я, по вашим словам, с такой жестокостью постаралась вернуть вас к
жизни, которую не способна скрасить моя любовь, то сделала это из
преданности Валентине.
Бенедикт затрепетал.
- Сделала для того, - продолжала Луиза, - чтобы сохранить ее жизнь,
которая, так же как и ваша, находится под угрозой.
- Под угрозой? Но почему? - воскликнул Бенедикт.
- Узнав о вашем безумном поступке, о вашем преступлении, Валентина, без
сомнения питающая к вам самую нежную дружбу, внезапно заболела. Луч
надежды, возможно, мог бы еще спасти ее, но она не знает, что вы живы.
- Так пусть же никогда и не узнает! - воскликнул Бенедикт. - Коль скоро
зло свершилось, коль скоро удар нанесен, дайте же ей умереть вместе со
мной.
С этими словами Бенедикт сорвал повязку, и рана вновь открылась бы, не
будь здесь Луизы, которая мужественно боролась за жизнь раненого, спасая
его от самого себя; потом, обессилев, она упала на стул, сраженная
душевной болью.
В другой раз Бенедикт, казалось, вышел из состояния глубокой летаргии
и, схватив руку Луизы, проговорил:
- Почему вы здесь? Ваша сестра умирает, и вы ухаживаете за мной, а не
за ней!
Не совладав со страстью, забыв все на свете, Луиза восторженно
воскликнула:
- А если я люблю вас больше, чем Валентину?!
- В таком случае вы прокляты, - ответил Бенедикт, с помутившимся взором
отталкивая ее руку, - вы предпочитаете хаос свету, демона архангелу. Вы
сумасшедшая! Уходите прочь! Я и без того несчастлив, не надрывайте же мне
душу своими горестями.
Ошеломленная Луиза уткнулась лицом в занавеску и плотно закутала ее
краем себе голову, чтобы заглушить рыдания; Бенедикт тоже плакал, и слезы
успокоили его.
Через минуту он позвал Луизу.
- По-моему, я резко говорил с вами сейчас, - сказал он, - но следует
простить бред, вызванный лихорадкой.
Вместо ответа Луиза только поцеловала протянутую к ней руку Бенедикта.
А ему пришлось собрать остаток всех своих душевных сил, чтобы без
раздражения вынести это свидетельство любви и покорности. Объясняйте эту
странность как можете, - присутствие Луизы не только не утешало Бенедикта,
но, напротив, было ему неприятно, заботы еераздражалибольного.
Признательность боролась в его душе с нетерпением и досадой. Принимать от
Луизы все эти услуги, все эти знаки преданности было равносильно упреку,
равносильно горькому осуждению той любви, что он питал к другой. Чем
пагубнее была для него эта страсть, тем оскорбительнее казались ему любые
попытки отговорить его от этого чувства; с гордостью отчаяния цеплялся он
за свою любовь. И если в минуты счастья душа его была способна вместить
симпатию и сочувствие к Луизе, то в горе он утратил это свойство. Он
считал, что его собственное горе достаточно тяжело, и если любовь Луизы
как бы взывала к его великодушию, то это казалось ему эгоистичным и притом
неуместнымтребованием.Возможно, такая несправедливость была
непростительна, но разве во всех обстоятельствах у человека хватает силы
преодолеть свои беды? Таково утешение, обещанное Евангелием, но чьи руки
будут держать весы, кто будет судьей? Разве господь бог раскрывает нам
свои предначертания? Разве измеряет он чашу, которую мы испили до дна?
Графиня де Рембо отсутствовала уже два дня, когда уБенедикта
возобновился лихорадочный бред еще небывалой силы. Приходилось привязывать
его к кровати. Нет более жестокой тирании, чем тирания дружбы; подчас она
силком навязывает нам существование, которое для нас хуже смерти, и не
стесняется прибегнуть к произволу, лишь бы пригвоздить нас к позорному
столбу жизни.
Наконец Луизе, попросившей посторонних оставить ее наедине с больным,
удалось успокоить Бенедикта, повторяя десятки раз имя Валентины.
- А где она? - вдруг спросил Бенедикт, резким движением поднявшись на
ложе, словно пораженный удивлением.
- Бенедикт, - ответила Луиза, - она там же, где вы: на пороге могилы.
Неужели вы хотите, приняв страшную кончину, отравить ее последние минуты?
- Она умрет, - проговорил он с улыбкой, мучительно исказившей его лицо.
- О, бог милосерден, значит, мы будем вместе!
- А если она останется жива, - возразила Луиза, - если она прикажет вам
жить, если, в награду за ваше послушание она вернет вам свою дружбу?
- Дружбу? - с презрительным смехом отозвался Бенедикт. - На что мне ее
дружба? Разве я не подарил вам свою дружбу? А какой вам в ней толк?
- О, как вы жестоки, Бенедикт! - печально воскликнула Луиза. - Но чего
бы я только не сделала ради вашего спасения. Скажите, а что, если
Валентина вас любит, а что, если я ее видела, слышала произнесенные ею в
бреду признания, на которые вы не смели даже надеяться?
- Я сам слышал их! - ответил Бенедикт с внешним спокойствием, под каким
он умел скрывать самые жгучие волнения. - Я знаю, что Валентина любит меня
так, как я надеялся быть любимым. Надеюсь, вы теперь не будете насмехаться
надо мной?
- Упаси боже! - ответила удивленная Луиза.
Предыдущей ночью Луиза проникла к Валентине. Ей без труда удалось
предупредить и уговорить кормилицу, которая была предана также и Луизе и
которая с умилением смотрела, как та сидит у изголовья сестры. Вот
тогда-то им обеим удалось втолковать бедняжке, что Бенедикт жив. Сначала
Валентина испытала бурную радость, целуя и обнимая этих двух преданных ей
женщин, потом вновь ею овладело оцепенение, и на заре Луизе пришлось
удалиться, так и не добившись от сестры ни слова, ни взгляда.
Назавтра ей сообщили, что Валентина чувствует себя лучше, и поэтому
Луиза всю ночь провела у постели Бенедикта, которому стало хуже; но на
следующую ночь, узнав, что болезнь Валентины вновь приняла угрожающий
оборот, она, оставив Бенедикта в пароксизме лихорадки, побежала к сестре.
Разрываясь между двумя больными, печальная и мужественная Луиза забывала о
самой себе.
У изголовья Валентины она застала врача. Когда вошла Луиза, больная
была спокойна и спала. Тут, отведя доктора в сторону, решив, что ее долг
открыться ему, она доверила скромности врача тайну двух влюбленных,
надеясь, что это поможет ему применить к ним более действенные способы
лечения, лечения, так сказать, морального.
- Вы поступили очень разумно, - ответил врач, - доверив мне эту тайну,
но в этом не было необходимости, я все равно разгадал бы ее, если даже вы
промолчали бы. Я отлично понимаю ваши затруднения в столь щекотливом деле,
особенно принимая во внимание предрассудки и обычаи, но стараясь улучшить
их физическое состояние, я берусь успокоить эти две заблудшие души и
вылечить одного с помощью другого.
В эту минуту Валентина открыла глаза и узнала сестру. Поцеловав ее, она
слабым голосом спросила, как чувствует себя Бенедикт. Тут вмешался врач.
- Сударыня, - начал он, - лишь я один могу сообщить вам это, поскольку
я его лечил и мне, к счастью, до сих пор удавалось продлить его жизнь.
Друг, о котором вы тревожитесь и о котором может с полным правом
тревожиться такая благородная и великодушная душа, как ваша, сейчас вне
опасности. Но его душевное состояние далеко от исцеления, и вы одна можете
мне помочь.
- О боже! - бледнея, произнесла Валентина, молитвенно складывая руки и
устремив на врача печальный и глубокий взгляд тяжело больного человека.
- Да, сударыня, - продолжал он, - лишь приказание, исходящее из ваших
уст, лишь ваше слово утешения и бодрости могут залечить его рану, иначе
она снова откроется из-за ужасного упорства больного, который каждый раз
срывает швы, как только образуется рубец. Наш юный друг сражен глубочайшим
унынием, и я не обладаю достаточно мощным средством против его душевного
недуга. Я нуждаюсь в вашей помощи; не соблаговолите ли вы мне ее оказать?
С этими словами добрый сельский врач, безвестный старик ученый, который
сотни раз в своей жизни останавливал кровь и слезы, взял руку Валентины с
почтительной лаской, не без примеси былой галантности, и, считая пульс,
поцеловал эту ручку.
Валентина, еще слишком слабая, чтобы понять его слова, глядела на
доктора наивно изумленным взором, с печальной улыбкой на губах.
- Так вот, дорогое дитя, - продолжал старик, - хотите стать моим
подлекарем и помочь мне исцелить нашего больного?
Валентина молча кивнула головой, простодушно и жадно глядя на врача.
- Итак, завтра? - повторил он.
- О нет, сейчас же, сегодня! - ответила она слабым, проникновенным
голосом.
- Сейчас, бедное мое дитя? - с улыбкой повторил врач. - Посмотрите на
свечи, сейчас два часа ночи, но если вы обещаете мне быть умницей и хорошо
выспитесь и если вас не будет завтра лихорадить, мы пойдем утром
прогуляться по лесу Ваврэ. Там в укромном уголку стоит маленький домик,
куда вы принесете надежду и жизнь.
Валентина, в свою очередь, пожала руку старику доктору, покорно, как
дитя, приняла все лекарства и, обняв за шею Луизу, заснула на ее груди
мирным сном.
- Что вы делаете, господин Фор? - спросила Луиза, убедившись, что
сестра спит. - Где она найдет силы выйти из дому, когда еще несколько
часов назад она находилась в агонии?
- Найдет, не беспокойтесь, - ответил доктор Фор. - Нервные переживания
ослабляют тело только во время приступов. Эти приступы столь очевидно
связаны с душевными волнениями, что благодетельный переворот в мыслях
должен соответственно отразиться на ходе болезни. Десятки раз с начала
недуга я сам наблюдал как госпожа де Лансак переходила от глубочайшей
прострации к невиданной энергии, которой мне хотелось бы дать выход. Те же
самые симптомы я вижу и у Бенедикта; эти два существа необходимы друг
другу.
- О господин Фор! - воскликнула Луиза. - А не совершим ли мы с вами
большой неосторожности?
- Не думаю, - страсти особенно опасны для жизни отдельного человека,
равно как и общества в целом, те страсти, которые мы сами обостряем и
доводим до предела. Ведь я сам был молод, сам был влюблен до потери
сознания, и разве я не исцелился? Не дожил до старости? Не бойтесь, время
и опыт существуют для всех. Так пусть же эти бедные дети сначала исцелятся
и, найдя в себе силы жить, найдут силы и расстаться. Но давайте приблизим
пароксизм страсти, иначе без нашего вмешательства она способна проявиться
самым роковым образом, - если же мы узаконим ее нашим вмешательством,
возможно, что она в какой-то мере утихнет.
- О, ради него, ради нее я готова на любые жертвы! - ответила Луиза. -
Но что о нас станут говорить, господин Фор? Какую же преступную роль
сыграем мы оба!
- Если молчит ваша совесть, так чего же вам бояться людей? Разве не
причинили они вам все зло, какое только могли причинить? Так ли уж вы
обязаны им? Много ли снисхождения и милосердия вы встречали у людей?
Лукавая и одновременно сердечная улыбка старика вызвала на лице Луизы
краску. Она взялась удалить из дома Бенедиктавсехнежелательных
свидетелей, и на следующий день Валентина, доктор Фор и кормилица, после
часовой прогулки в экипаже по лесу Ваврэ отправились пешком в укромное и
угрюмое место, велев кучеру подождать. Опираясь на руку кормилицы,
Валентина спустилась по извилистой тропинке в овраг, а доктор Фор,
опередив своих спутниц, отправился удостовериться, нет ли в доме Бенедикта
лишних людей. Луиза под разными предлогами отослала всех и сидела одна у
изголовья дремавшего Бенедикта. Врач запретил ей предупреждать больного о
визите Валентины, опасаясь, что нетерпеливое ожидание будет для него
слишком мучительным и усугубит его болезненное возбуждение.
Когда Валентина подошла к хижине, ее невольно охватила дрожь, но доктор
Фор, подойдя к ней, сказал:
- Ну, сейчас вам требуется собрать все свое мужество и дать его тому,
кто лишился этого качества. Помните, что жизнь моего пациента в ваших
руках.
Подавив волнение высшим напряжением души, что само по себе могло бы
поколебать утверждения материалистов, Валентина переступила порог темной,
угрюмой комнаты, где на кровати под пологом из зеленой саржи лежал
больной.
Луиза намеревалась было подвести сестру к Бенедикту, но доктор Фор
схватил ее за руку.
- Мы здесь с вами, прелестная моя любопытница, лишние, пойдем-ка в
огород полюбоваться овощами. А вы, Катрин, - обратился он к кормилице, -
присядьте на эту скамейку у порога дома и, если кто-нибудь появится на
тропинке, хлопните в ладоши, чтобы нас предупредить.
Врач увлек за собой Луизу, которая, слушая его слова, испытывала
невыразимую тоску. Она досадовала на свое положение, осыпаласебя
упреками, и возможно, что причиной этого была невольная и жгучая ревность.
26
При легком звякании колец занавески по заржавевшему металлическому
пруту Бенедикт, еще не окончательно проснувшийся, приподнялся на постели и
прошептал имя Валентины. Он только что видел ее во сне, но, увидев ее
наяву, испустил столь радостный крик, что он достиг слухаЛуизы,
прогуливавшейся в глубине сада, и наполнил ее душу горечью.
- Валентина, - пробормотал Бенедикт, - это ваша тень пришла за мной? Я
готов следовать за вами.
Валентина без сил опустилась на стул.
- Это я сама пришла приказать вам жить, - ответила она, - или умолять
вас убить меня вместе с вами.
- Я предпочел бы последнее, - ответил Бенедикт.
- О друг мой, - возразила Валентина, - самоубийство - нечестивый
поступок, не будь его, мы соединились бы в могиле. Но господь бог
запрещает самоубийство, он проклял бы нас, покарал бы, обрекши на вечную
разлуку. Так примем же жизнь, какова бы она ни была; разве и в самом деле
не находите вы в своих мыслях источника, способного пробудить ваше
мужество?
- Какой же источник, Валентина? Скажите скорее.
- А моя дружба?
- Ваша дружба? Это гораздо больше того, что я заслуживаю, я недостоин
ответить на нее, да и не хочу. Ах, Валентина, вам следовало бы спать
вечно; проснувшись, даже самая чистая женщина становится лицемеркой. Ваша
дружба!
- О, какой же вы эгоист! Значит, вам ничто мои угрызения совести!
- Я чту их, именно потому-то я и хочу умереть. Зачем вы пришли сюда?
Вам следовало бы забыть религию, угрызения совести и прийти сюда, чтобы
сказать мне: "Живи, и я тебя полюблю", иначе вам лучше было бы остаться
дома, забыть меня, дать мне погибнуть. Разве я у вас чего-нибудь просил?
Разве хотел отравить вашу жизнь? Разве играл я вашим счастьем, вашими
принципами? Разве я вымаливал ваше сострадание? Послушайте, Валентина, тот
человеческий порыв, какой привел вас сюда, ваша дружба - все это пустые
слова, которые могли бы обмануть меня месяц назад, когда я еще был
ребенком и один ваш взгляд давал мне силы прожить день. С тех пор я
перенес слишком много, слишком глубоко познал страсть и не позволю себя
ослепить. Я не начну новой бесполезной и безумной борьбы, не в моих силах
противостоять моему уделу. Знаю, что вы будете противиться мне, уверен,
что вы так и поступите. Время от времени вы бросите мне слово ободрения и
сочувствия, чтобы помочь мне в моих муках, и то, пожалуй, будете упрекать
себя за это как за преступление и побежите к священнику, умоляя отпустить
ваш грех, грех непростительный. Ваша жизнь будет искалечена и испорчена
мною, ваша душа, доселе чистая и безмятежная, станет столь же бурной, как
моя! Упаси боже! А я, вопреки всем этим жертвам, которые вы сочтете
непомерно огромными, я буду несчастливейшим из людей! Нет, нет, Валентина,
не будем заблуждаться. Я должен умереть. Такая, как вы есть, вы не можете
любить меня, не мучаясь угрызениями совести, а я не желаю счастья, которое
обойдется вам столь дорого. Я далек от мысли вас обвинять. Я люблю вас
пылко и восторженно за вашу добродетель, за вашу силу. Оставайтесь же
такой, какая вы есть, не спускайтесь ступенью ниже, чтобы стать вровень со
мной. Старайтесь заслужить райское блаженство. А я, чья душа принадлежит
небытию, я хочу возвратиться в это небытие. Прощайте, Валентина, спасибо
вам за то, что вы пришли попрощаться со мной.
Эти речи, силу которых Валентина ощутила всей душой, привели ее в
отчаяние. Она не нашлась, что ответить, и, припав лицом на край постели,
горько зарыдала. Самым главным обаянием Валентины была искренность ее
переживаний, она не старалась ввести в заблуждение ни себя, ни других.
Ее горе произвело на Бенедикта большее впечатление, чем все, что она
могла бы ему сказать: он понял, что это столь благородное и столь честное
сердце готово разорваться при мысли потерять его, Бенедикта, понял и
обвинял себя. Он схватил руку Валентины; она прижалась лбом к его руке и
оросила ее слезами. И тут он почувствовал небывалый прилив радости, силы и
раскаяния.
- Простите, Валентина, - вскричал он, - я жалкий, подлый человек, раз я
заставил вас плакать! Нет, нет! Я не заслуживаю ни этой печали, ни этой
любви, но, бог свидетель, я стану достойным их! Не уступайте мне, ничего
мне не обещайте, только прикажите, и я буду повиноваться вам без слов. О
да, это мой долг, я должен жить, как бы ни был я несчастлив, лишь для
того, чтобы не пролилась ни одна ваша слезинка. Но, вспоминая, что вы
сделали для меня нынче, я уже не буду несчастлив, Валентина. Клянусь, я
перенесу все, никогда не пожалуюсь, не буду принуждать вас к жертвам и
борьбе. Скажите только, что вы хоть изредка будете жалеть обо мне в
тайниках своей души, скажите, что вы будете любить Бенедикта в тиши и
волею божьею... Но нет, ничего не говорите, разве вы уже не сказали все?
Разве я не понимаю, что только неблагодарный и глупый человек может
потребовать большего, чем эти слезы и это молчание!
Не правда ли, странная все-таки вещь язык любви? И какое необъяснимое
противоречие для холодного наблюдателя заключено в этих клятвах стоицизма
и добродетели, скрепленных пламенными лобзаниями под сеньюплотных
занавесок на ложе любви и страдания. Если бы можно было воскресить первого
человека, которому господь бог дал подругу, дал ложе из мха и одиночество
лесов, тщетно вы искали бы в этой первобытной душе способность любить. И
обнаружили бы, что ему неведомы величие души и вся поэзия чувств. Не
потому ли он был ниже, чем современный человек, развращенный цивилизацией?
И не жила ли в этом атлетическом теле душа, не знающая страсти и мужества?
Но нет, человек не меняется, только сила его направлена на иные
препятствия, вот и все. В прежние времена он укрощал медведей и тигров,
ныне он борется против общества со всеми его заблуждениями и невежеством.
В этом его сила, отвага, а возможно, и слава. Физическая мощь сменилась
мощью духовной. По мере того как из поколения в поколение приходит в
упадок мускульная система, возрастает энергия человеческого духа.
Выздоровление Валентины пошло быстро, Бенедикт поправлялся медленнее,
но не посвященные в тайну все равно считали это чудом. Госпожа де Рембо,
выиграв процесс и приписав победу всецело себе, возвратилась в замок
провести несколько дней с дочерью. Убедившись, что дочь здорова, она тут
же укатила в Париж. Избавившись от материнских забот,онасразу
почувствовала себя моложе лет на двадцать. Валентина, отныне полная и
ничем не стесняемая хозяйка замка Рембо, осталась одна с бабушкой,
которая, как уже известно читателю, не была докучливым ментором.
Вот тогда-то Валентина пожелала сойтись как можно ближе с сестрой. Для
этого требовалось лишь согласие господина де Лансака, ибо можно было не
сомневаться, что старуха маркиза с радостью встретит свою внучку. Но
господин де Лансак еще ни разу не высказался достаточно открыто по этому
вопросу, что не внушало Луизе особого доверия, да и сама Валентина начала
сильно сомневаться в искренности мужа.
Тем не менее она решила во что бы то ни стало предложить сестре приют в
замке и была с ней подчеркнуто нежна, как бы желая загладить все то, что
перенесла сестра по милости семьи; но Луиза отказалась наотрез.
- Нет, дорогая, - сказала она, - я не желаю, чтобы по моей вине ты
навлекла на себя неудовольствие мужа. Моя гордость уже заранее страдает
при мысли, что я поселюсь в доме, откуда меня могут прогнать. Пусть лучше
все останется по-прежнему. Теперь мы видимся без помех, чего же нам еще? К
тому же я не могу долго оставаться в Рембо. Воспитание моего сына еще
далеко не закончено, и я должна прожить в Париже несколько лет, чтобы
следить за его учением. Нам будет легче встречаться там, но пусть наша
дружба пока остается сладостной тайной для нас обеих. Свет наверняка
осудит тебя за то, что ты протянула мне руку, а мать, возможно, даже
проклянет. Вот они, наши неправедные судьи, их следует опасаться, и законы
их нельзя преступать открыто. Пусть все останется по-прежнему, Бенедикт
еще нуждается в моих заботах. Через месяц, самое большее, я уеду, а пока
что постараюсь видеться с тобой каждый день.
И в самом деле, сестры часто встречались. В парке стоял хорошенький
павильон, где останавливался во время своих наездов в Рембо господин де
Лансак; по желанию Валентины павильон превратили в ее кабинет для занятий.
Сюда она велела перенести свои книги и мольберт, здесь проводила почти все
время, а вечерами Луиза приходила к сестре, и они беседовали до поздней
ночи. Несмотря на все эти меры предосторожности, личность Луизы была
теперь установлена во всей округе, и слухи о ее пребывании здесь достигли
наконец ушей старой маркизы. Сначала она испытывала чувство живейшей
радости, в той мере, в какой ей было дано испытывать какие-либо чувства, и
решила непременно позвать к себе внучку и расцеловать ее, так как в
течение долгого времени Луиза была самой сильной привязанностью маркизы;
но компаньонка старухи, особа осторожная и положительная, полностью
подчинившая себе свою госпожу, дала ей понять, что об этой встрече рано
или поздно узнает госпожа де Рембо и не преминет отомстить.
- Но сейчас-то чего мне бояться, - возражала маркиза, - ведь мой
пенсион теперь идет из рук Валентины. Разве я не в ее доме? И раз сама
Валентина, как уверяют, видится тайком с сестрой, разве не порадует ее мое
сочувствие?
- Госпожа де Лансак, - отвечала старуха компаньонка, - зависит от
своего мужа, а вы сами знаете, что господин де Лансак не особенно-то ладит
с вами. Поостерегитесь, маркиза, зачем вам необдуманным шагом портить себе
последние годы жизни. Ваша внучка сама не торопится вас увидеть, раз она
не известила вас о своем прибытии в наши края; и даже госпожа де Лансак не
сочла нужным посвятить вас в свою тайну. По моему мнению, вам следует
вести себя так, как вы вели себя до сих пор, другими словами - делайте
вид, что не замечаете опасности, которой подвергают себя другие, и
постарайтесь любой ценой оградить свое спокойствие.
Совет этот нашел могущественную поддержку в самом характере старой
маркизы, поэтому был охотно принят: она закрыла глаза на то, что
происходило вокруг, и все осталось в прежнем положении.
В первое время Атенаис весьма жестоко обходилась с Пьером Блютти, и,
однако, она не без удовольствия наблюдала, как упорно старается муж
победить ее неприязнь. Такой человек, как господин де Лансак, удалился бы,
уязвленный первым же отказом, но Пьер Блютти был в своем роде дипломат не
хуже Лансака. Он отлично видел, что пыл, с каким он старается заслужить
прощение жены, унижение, с каким его вымаливает, и нелепый скандал,
который он устроил в присутствии тридцати свидетелей его унижения, - все
это льстит тщеславию юной фермерши. Когда друзья Пьера покинули брачный
пир, а он еще не вошел в милость супруги, он все же обменялся с ними на
прощание многозначительной улыбкой, говорившей, что его отчаяние не так,
мол, велико, как онхочетпоказать.Ивпрямь,когдаАтенаис
забаррикадировала дверь спальни, он, не долго думая, полез в окошко. Кого
бы не тронула такая решимость - мужчина готов сломить себе шею, лишь бы
добиться вас, - и когда на следующий день, во время завтрака, на ферму
Пьера Блютти дошли вести о смерти Бенедикта, Атенаис сидела, вложив свою
ручку в руку мужа, и каждый его выразительный взгляд вызывал на прелестных
щечках фермерши яркую краску.
Но сообщение о катастрофе вновь вызвало утихшую было грозу. Атенаис
пронзительно закричала, ее без чувств вынесли из горницы. Когда на
следующий день стало известно, что Бенедикт жив, кузина непременно
пожелала его видеть. Блютти понял, что в такую минуту нельзя было перечить
Атенаис, тем более что старики Лери сами показали примердочери,
примчавшись к изголовью умирающего. Поэтому Пьер решил, что разумнее всего
будет пойти и ему тоже и показать тем самым своей новой родне, что он
уважает их желания. Он понимал, что гордость его не пострадает от
подобного проявления покорности, раз Бенедикт находится без сознания и его
не узнает.
Итак, он отправился с Атенаис навестить больного, и хотя его сочувствие
к Бенедикту было не совсем искренним, вел он себя вполне прилично, надеясь
заслужить благосклонность жены. Вечером, несмотря на настойчивое желание
Атенаис провести ночь у постели больного, тетушка Лери приказала дочери
отправляться домой вместе с мужем. Усевшись вдвоем в бричку, супруги
сначала дулись друг на друга, но потом Пьер Блютти счел нужным переменить
тактику. Он не только не показал, как оскорбляют его слезы жены,
проливаемые по Бенедикту, - он сам стал оплакивать несчастного и воздал
ему надгробную хвалу. Атенаис не ожидала встретить со стороны Пьера
столько великодушия и, протянув мужу руки, прижалась к нему со словами:
- Пьер, у вас доброе сердце, я постараюсь любить вас так, как вы того
заслуживаете.
Когда же Блютти увидел, что Бенедикт вовсе не собирается умирать, он
стал не так спокойно смотреть на то, что его супруга то и дело бегает в
хижину у оврага, однако он ничем не выдавал своего неудовольствия; но
когда Бенедикт почувствовал себя крепче и даже начал ходить, ненависть
снова пробудилась в сердце Пьера, и он счел, что наступило время проявить
свою власть. Он был "в своем праве", как весьма тонко выражаются
крестьяне, когда по счастливой случайности могут заручиться поддержкой
закона, поправ голос совести. Бенедикт не нуждался более в уходе кузины,
ее участие могло лишь скомпрометировать ее. Излагая все эти соображения
супруге, Блютти смотрел на нее многозначительно, голос его звучал столь
энергически, что Атенаис, впервые видевшая мужа в таком состоянии, отлично
поняла, что пришла ее пора подчиняться.
В течение нескольких дней она была печальна, а потом смирилась; если
Пьер Блютти стал в некоторых отношениях проявлять себя как полновластный
супруг, зато во всех прочих он оставался страстным любовником; это
прекрасный пример того, как разнятся предрассудки в различных классах
общества. Человек знатного происхождения и буржуа в равной мере сочли бы
себя скомпрометированными любовью жены к другому. Удостоверившись в этом,
они не стали бы искать руки Атенаис, общественное мнение заклеймило бы их
позором; если бы их обманула жена, их преследовали бы насмешками. И,
напротив, хитроумная и дерзкая политика, с какою Пьер Блютти повел дело,
принесла ему среди односельчан великую честь.
- Посмотрите на Пьера Блютти, - говорили люди, желая привести в пример
образец решимости, - женился на кокетке, на девице избалованной, которая и
не думала скрывать, что любит другого, и даже на свадьбе устроила скандал,
хотела от него уйти. И что же? Он не отступился, добился своего, не только
обломал ее, а еще заставил себя полюбить. Вот это парень! На такого
пальцем показывать не будут.
И, глядя на Пьера Блютти, каждый парень в округе поклялся себе не
обращать внимания на то, что на первых порах жена может дать ему
острастку.
27
Не раз посещала Валентина домик у оврага; сначала ее присутствие
успокаивало болезненное возбуждение Бенедикта, но как только он окреп и ее
визиты прекратились, любовь его к Валентине стала горькой и мучительной;
собственное положение казалось ему непереносимым, и Луизепришлось
несколько раз брать его вечером в павильон. Слабохарактерная Луиза,
полностью порабощенная Бенедиктом, испытывала глубокие укоры совести и не
знала, как извинить собственную неосторожность в глазах Валентины. А та со
своей стороны шла навстречу опасности и радовалась, что сестра становится
ее соучастницей. Она покорно отдалась воле рока, не желая заглядывать
вперед, и черпала в неосмотрительности Луизы оправдание собственной
слабости.
Валентина не была от природы натурой страстной, но, казалось, судьбе
угодно было ставить ее в необычные положения и окружать опасностями, для
нее непосильными. Любовь - причина множества самоубийств, но многим ли
женщинам довелось видеть у своих ног мужчину, который ради них пустил себе
в лоб пулю? Если бы можно было воскрешать самоубийц, без сомнения, женщины
со свойственным им великодушием искренне простили бы столь энергичное
выражение преданности, и если нет для женского сердца ничего страшнее, чем
самоубийство ее возлюбленного, ничто, пожалуй, так не льстит тайному
тщеславию, которое живет в нас по соседству с другими страстями. Вот в
каком положении очутилась Валентина. Чело Бенедикта, еще прочерченное
глубоким шрамом, было неотступно перед ее глазами, как ужасная печать
клятвы, в искренности коей нельзя усомниться. Валентинанемогла
пользоваться против Бенедикта тем оружием, каким пользуются женщины,
отказываясь нам верить, высмеивая нас, дабы иметь возможность нас не
жалеть и не утешать. Бенедикт доказал ей свою любовь делом, это не были те
неопределенные угрозы, которыми так легкозлоупотребляют,стараясь
завоевать женщину. Хотя глубокая и широкая рана зарубцевалась, Бенедикта
на всю жизнь отметило неизгладимое клеймо. Раз двадцать во время болезни
он пытался разбередить рану, срывал швы, с неестественной жестокостью
раздвигал края уже срастающейся ткани. Эта твердая воля к смерти была
сломлена лишь самой Валентиной; лишь повинуясь ее приказанию, ее мольбам,
Бенедикт отказался от своего намерения. Но догадывалась ли Валентина, как
тесно она связала себя с Бенедиктом, потребовав от него подобной жертвы?
Бенедикт не мог скрыть этого от себя; вдали от Валентины он строил
тысячи самых дерзких планов, он упорствовал в своих вновь пробудившихся
надеждах, твердил себе, что Валентина уже не вправе в чем-либо отказать
ему, но стоило ему попасть под власть ее чистого взгляда, ее благородных и
кротких манер, как он робел, укрощенный, и был счастлив самым слабым
доказательством ее дружбы.
Однако опасность их положения возрастала. Стремясь обмануть свои
чувства, они вели себя как близкие друзья; и это также было неосторожно,
даже непреклонная Валентина не могла заблуждаться на сей счет. Луиза,
желая придать их свиданиям более спокойный характер и ломавшая себе
голову, лишь бы что-то придумать, придумала музицирование. Она умела
немного аккомпанировать, а Бенедикт превосходно пел. Это лишь довершало
опасности, подстерегавшие влюбленных. Душам успокоившимся и отгоревшим
музыка может показаться искусством, созданным для развлечения, невинным и
мимолетным удовольствием, но для душ страстных она неиссякаемый источник
поэзии, самый выразительный язык сильных страстей. Так именно воспринимал
ее Бенедикт. Он знал, что человеческий голос, когда его модуляции ведет
душа, наиболее непосредственное, наиболее энергическое выражение чувств;
путь от музыки к сознанию слушающего короче, когда звуки не охлаждены
избытком слов. Мысль, принявшая форму мелодии, велика, поэтичнаи
прекрасна.
Валентина, недавно пережившая жестокое нервное потрясение, еще не
окончательно исцелившаяся, в иные часы становилась жертвой лихорадочной
экзальтации. В такие часы Бенедикт неотступно находился при ней и пел для
нее. Валентину бросало то в жар, то в холод, вся кровь приливала к голове
и сердцу, она прижимала руки к груди, чтобы успокоить готовое разорваться
сердце, так неистово билось оно, потрясенное звуками, шедшими прямо из
груди, из души Бенедикта. Когда он пел, он становился прекрасным, вопреки
- или, скорее, благодаря - шраму, изуродовавшему лоб. Он любил Валентину
страстно и доказал ей это. Разве это не способно хоть немного украсить
человека? К тому же глаза юноши загорались чарующим блеском. Когда он в
сумерках садился за фортепьяно, глаза его сверкали, как две звезды.
Любуясь в неясных вечерних отблесках этим высоким белым челом, казавшимся
еще выше из-за густых черных волос, этим огненным взглядом, продолговатым
бледным лицом, полускрытым в тени и потому то и дело менявшимся на ее
глазах, Валентина испытывала страх, ей казалось, что перед ней возникает
кровавый призрак некогда любимого человека; и когда он пел глубоким,
мрачным голосом арию Ромео Цингарелли, ее охватывали ужас и волнение, и,
полная предчувствия, она, дрожа, жалась к сестре.
Все эти сцены безмолвной и затаенной страсти разыгрывались в павильоне,
куда Валентина велела перенести свое фортепьяно, и постепенно получилось
так, что Луиза с Бенедиктом стали проводить здесь с ней все вечера.
Опасаясь, как бы Бенедикт не догадался о бурном волнении, овладевавшем ею,
Валентина взяла за привычку не зажигать летними вечерами огня; Бенедикт
пел без нот, по памяти. Потом они отправлялись побродить по парку, или
болтали, сидя у окна, вдыхая свежий аромат смоченной грозовым ливнем
листвы, или взбирались на вершину холма полюбоваться луной. Если бы такая
жизнь могла длиться и впредь, она была бы прекрасна, но Валентина, мучимая
угрызениями совести, отлично понимала, что и так она длится чересчур
долго.
Луиза ни на минуту не оставляла их наедине, она считала своим долгом не
спускать глаз с Валентины, но временами долг этот становился ей в тягость,
ибо она замечала, что руководит ею ревность, и тогда ее благородная душа
невыносимо страдала в борении с этим низким чувством.
Как-то вечером Бенедикт показался Луизе более оживленным, чем обычно,
его горящие взоры, выражение голоса, когда он обращался к Валентине,
причиняли Луизе такую боль, что она удалилась, не в силах вынести свою
роль и свои муки. Она ушла в парк, чтобы подумать в одиночестве. Когда
Бенедикт очутился наедине с Валентиной, он почувствовал, что дрожит с
головы до ног. Она попыталась было завести обычный ничего не значащий
разговор, но голос ей не повиновался. Испугавшись самой себя, она
несколько минут сидела молча, потом попросила Бенедикта спеть, но пение
произвело на ее нервы такое потрясающее действие, что она вышла, оставив
его одного за фортепьяно. Раздосадованный Бенедикт продолжал петь. Тем
временем Валентина присела под деревом на лужайке, в нескольких шагах от
полуоткрытого окна. Сюда сквозь листву, которой игралблагоуханный
ветерок, голос Бенедикта доносился еще более сладостно и ласково. Все
вокруг было ароматом и мелодией. Она закрыла лицо руками и, охваченная
самым сильным соблазном, какой только выпадал на долю женщины, залилась
слезами. Бенедикт замолк, а она и не заметила этого, так как чары длились.
Он подошел к окну и увидел Валентину.
Гостиная помещалась в нижнем этаже, Бенедикт выскочил из окна и присел
на траву у ног Валентины. Она молчала, и он, испугавшись, что ей
нездоровится, решился отвести ее руки от лица. Тут он увидел слезы, и из
его груди вырвался крик изумления и торжества.Сраженнаястыдом,
Валентина, желая спрятать лицо, припала к груди любимого. Как это
случилось, что губы их встретились? Валентина пыталась сопротивляться,
Бенедикт не нашел в себе силы ей повиноваться. Прежде чем Луиза подошла к
ним, они успели обменяться сотней клятв и столькими же страстными
поцелуями. Где же вы были, Луиза?
28
С той минуты как они приблизились к краю гибели, Бенедикт почувствовал
себя столь счастливым, что в упоении гордыни стал пренебрегать опасностью.
Он бросал вызов року и верил, что с любовью Валентины непременно победит
все препятствия. Он был горд своим торжеством, и это придало ему отваги,
он заставил замолчать угрызения совести, мучившие Луизу. Впрочем, ему
удалось отвоевать себе относительную независимость; пока Луиза преданно
ухаживала за ним, он вынужден был волей-неволей подчиняться ей. Со времени
его окончательного выздоровления Луиза переселилась на ферму, и вечерами
они сходились у Валентины, добираясь до павильона каждый своей дорогой. Не
.
1
,
2
.
,
.
3
,
,
,
4
,
,
,
5
.
6
-
.
7
,
.
8
,
-
,
9
.
10
.
11
,
;
,
12
,
,
13
,
.
14
:
15
,
,
16
;
,
,
17
,
,
18
,
-
.
,
19
,
.
20
-
!
-
.
-
21
,
?
,
22
-
;
,
!
23
-
,
,
!
-
,
24
,
.
25
,
,
26
,
27
,
;
,
,
28
.
29
-
,
-
,
-
.
30
,
,
,
31
,
.
32
-
!
-
,
.
-
33
,
,
34
!
35
.
36
-
,
-
.
37
-
.
38
,
39
.
,
,
-
40
,
,
,
41
.
,
42
,
,
43
,
:
44
-
,
!
45
-
,
!
-
.
-
,
.
46
,
,
47
.
:
48
-
,
,
.
.
49
,
,
50
.
,
51
!
,
52
,
.
53
-
,
,
!
-
,
.
-
54
,
!
,
,
,
,
55
,
.
,
!
56
57
,
58
,
,
,
59
!
60
,
,
61
.
62
,
63
,
64
.
65
,
,
66
,
67
.
,
68
,
69
,
-
.
70
,
,
,
71
.
72
,
-
.
73
,
,
,
,
74
.
,
,
75
,
76
,
,
,
,
77
,
;
,
,
78
,
,
:
79
-
,
,
,
.
80
-
!
-
81
.
-
?
?
,
!
82
?
83
-
!
-
,
.
-
84
?
?
,
?
85
-
,
-
,
,
-
86
!
87
-
,
,
,
,
,
,
88
.
!
89
,
,
90
.
,
.
91
,
:
92
-
,
!
-
,
.
-
,
93
,
,
.
,
94
.
,
.
95
96
.
,
.
97
-
,
,
.
98
,
99
?
,
100
,
.
101
,
,
102
,
.
103
,
,
,
104
,
105
.
,
106
.
,
107
,
,
.
108
,
,
,
109
,
110
,
,
111
.
112
,
.
113
,
114
,
115
.
,
116
,
.
117
,
118
.
,
119
,
120
:
121
.
,
122
;
,
123
?
,
,
124
?
,
,
125
?
,
,
,
,
126
-
?
,
127
128
,
"
"
?
129
"
,
,
-
,
-
130
!
,
,
,
131
"
.
132
;
,
133
.
,
,
134
.
135
,
,
:
136
"
,
,
,
137
,
,
;
138
,
,
,
139
,
,
,
140
,
,
,
,
141
,
,
142
.
-
,
143
.
,
,
144
!
145
,
146
.
,
,
,
147
,
,
,
,
148
,
.
149
,
150
,
.
,
151
:
,
,
152
.
153
,
154
?
155
,
?
156
,
.
157
,
.
158
.
,
,
159
.
,
,
160
,
,
,
,
161
,
.
162
,
.
163
,
,
164
,
,
,
165
,
,
166
,
,
167
.
168
,
!
,
,
169
,
,
,
170
.
171
,
172
,
,
.
173
-
174
,
,
.
175
.
176
,
?
177
,
,
.
178
,
,
179
.
180
,
,
,
181
.
182
,
,
,
!
183
,
?
184
,
.
,
185
,
,
.
186
,
,
?
,
187
.
,
,
188
,
,
,
189
,
.
.
.
!
,
190
,
,
,
191
,
.
,
!
,
192
!
193
.
.
.
-
,
.
,
194
,
!
,
,
195
,
,
,
!
196
,
,
197
.
198
,
,
,
199
200
;
,
,
201
"
.
202
,
,
203
,
,
,
.
204
,
,
,
205
,
206
,
,
,
207
,
.
208
,
209
;
!
-
210
.
211
,
,
212
213
,
,
,
214
.
215
,
,
,
216
,
.
217
,
.
218
219
220
221
222
223
224
225
,
,
226
,
.
,
,
227
,
.
228
,
,
229
;
230
,
.
231
,
.
232
,
,
,
233
;
,
234
.
,
,
235
,
.
236
:
.
237
,
,
238
.
239
-
,
-
,
-
?
?
240
,
,
,
241
:
242
-
!
.
.
,
,
,
!
243
-
,
,
-
?
-
,
244
.
-
?
-
.
245
,
?
,
246
.
.
.
-
,
.
247
-
,
!
-
,
248
.
-
,
?
249
,
,
250
.
251
-
,
,
,
-
,
252
,
-
?
253
-
,
,
-
,
-
254
.
,
.
255
,
256
.
257
.
.
,
,
-
258
!
?
,
259
,
.
260
?
!
261
,
.
262
.
263
.
,
264
.
,
265
,
,
,
266
,
267
.
268
,
269
.
270
.
,
271
,
272
,
273
.
274
,
275
,
;
276
,
277
,
.
278
279
,
,
280
.
,
281
,
,
,
282
,
283
.
,
284
,
285
,
286
-
.
287
,
,
,
,
288
,
289
.
,
,
.
,
290
,
,
,
,
291
.
,
,
292
.
293
,
,
294
295
.
,
296
,
.
297
,
,
298
,
,
299
.
,
,
300
,
,
,
301
,
,
,
302
.
303
,
,
304
.
305
,
306
,
-
,
307
,
.
308
,
,
309
,
.
,
310
,
,
,
311
,
312
,
313
.
,
314
,
315
,
,
.
316
;
,
,
317
,
,
318
.
319
,
320
.
,
321
,
,
322
,
.
,
,
323
,
,
,
324
.
-
,
,
325
.
326
.
,
327
,
,
328
,
,
329
.
,
330
,
,
331
,
.
332
333
(
)
334
335
,
,
.
336
337
.
,
338
,
-
,
339
;
,
,
,
340
,
,
-
341
.
,
342
,
,
343
.
-
,
,
344
,
,
,
345
-
346
.
347
,
,
,
348
,
.
,
349
,
350
.
351
,
352
"
"
353
.
354
,
,
355
,
,
356
.
,
,
357
,
,
358
,
,
.
359
,
,
,
,
360
,
,
,
,
361
,
.
362
363
,
364
.
,
,
365
,
,
,
,
366
,
367
,
368
.
,
369
,
370
.
,
371
,
372
,
373
,
374
,
375
;
376
,
,
377
,
,
378
.
379
380
.
381
"
,
-
,
-
,
382
.
,
,
383
,
,
384
,
,
385
,
,
386
"
.
387
,
388
,
,
,
389
:
"
"
.
390
391
.
,
,
;
,
,
392
,
393
,
,
,
.
394
,
395
;
,
396
,
.
397
,
398
,
.
399
,
,
400
,
,
401
,
,
,
,
402
,
,
.
403
,
,
404
;
,
,
,
405
,
,
406
,
,
,
,
407
,
.
408
409
.
410
411
412
413
414
415
416
417
-
,
,
418
,
,
419
,
.
420
,
,
421
.
,
422
,
423
.
-
,
,
424
,
,
.
425
426
,
,
.
427
,
,
428
.
.
429
-
?
-
,
,
.
430
-
?
-
.
431
.
432
,
433
,
,
434
,
,
.
435
436
437
,
,
438
.
439
-
,
-
,
,
-
440
,
,
441
,
,
442
.
443
.
444
-
,
-
,
-
,
445
,
,
.
446
-
?
?
-
.
447
-
,
,
,
448
,
.
449
,
,
,
,
.
450
-
!
-
.
-
451
,
,
452
.
453
,
,
454
,
,
455
;
,
,
,
456
.
457
,
,
458
,
,
:
459
-
?
,
,
460
!
461
,
,
462
:
463
-
,
?
!
464
-
,
-
,
465
,
-
,
.
466
!
!
,
467
.
468
469
,
;
,
470
.
471
.
472
-
-
,
,
-
,
-
473
,
.
474
.
475
,
476
.
477
,
-
,
478
,
,
,
.
479
.
480
,
,
481
,
.
482
,
483
;
484
.
485
,
.
486
,
,
487
,
488
.
,
489
,
490
?
,
,
491
,
?
492
?
,
?
493
,
494
.
495
.
,
;
496
,
,
497
,
498
.
499
,
,
500
,
.
501
-
?
-
,
502
,
.
503
-
,
-
,
-
,
:
.
504
,
,
?
505
-
,
-
,
.
506
-
,
,
,
!
507
-
,
-
,
-
508
,
,
?
509
-
?
-
.
-
510
?
?
?
511
-
,
,
!
-
.
-
512
.
,
,
513
,
,
,
514
,
?
515
-
!
-
,
516
.
-
,
517
,
.
,
518
?
519
-
!
-
.
520
.
521
,
522
,
.
523
-
,
.
524
,
525
,
,
526
,
,
.
527
,
,
528
,
;
529
,
,
530
,
,
,
.
531
,
532
.
533
.
,
534
.
,
,
,
535
,
,
536
,
537
,
,
,
.
538
-
,
-
,
-
,
539
,
,
540
.
,
541
,
542
,
543
.
544
.
,
545
,
.
.
546
-
,
-
,
-
,
547
,
,
.
548
,
549
,
,
550
.
,
551
.
552
-
!
-
,
,
553
.
554
-
,
,
-
,
-
,
555
,
,
556
-
,
557
,
.
558
,
559
.
;
?
560
,
,
561
,
562
,
,
,
,
563
.
564
,
,
,
565
,
.
566
-
,
,
-
,
-
567
?
568
,
.
569
-
,
?
-
.
570
-
,
,
!
-
,
571
.
572
-
,
?
-
.
-
573
,
,
574
,
575
.
,
576
.
577
,
,
,
,
578
,
,
,
579
.
580
-
,
?
-
,
,
581
.
-
,
582
?
583
-
,
,
-
.
-
584
.
585
,
586
.
587
588
,
.
589
;
590
.
591
-
!
-
.
-
592
?
593
-
,
-
,
594
,
,
595
.
,
596
,
?
?
,
597
.
598
,
,
.
599
,
600
,
-
,
601
,
-
.
602
-
,
,
!
-
.
-
603
,
?
604
!
605
-
,
?
606
,
?
607
?
?
608
609
.
610
,
,
,
611
612
,
.
,
613
,
,
614
,
,
615
.
616
.
617
,
,
618
.
619
,
,
620
,
,
:
621
-
,
,
622
.
,
623
.
624
,
625
,
,
626
,
627
.
628
,
629
.
630
-
,
,
,
-
631
.
,
,
-
,
-
632
,
-
633
,
,
.
634
,
,
,
635
.
,
636
,
,
.
637
638
639
640
641
642
643
644
645
,
,
646
.
,
,
647
,
,
,
648
,
.
649
-
,
-
,
-
?
650
.
651
.
652
-
,
-
,
-
653
.
654
-
,
-
.
655
-
,
-
,
-
-
656
,
,
.
657
,
,
,
658
.
,
;
659
,
660
?
661
-
,
?
.
662
-
?
663
-
?
,
,
664
,
.
,
,
665
;
,
.
666
!
667
-
,
!
,
!
668
-
,
-
.
?
669
,
,
670
:
"
,
"
,
671
,
,
.
-
?
672
?
,
673
?
?
,
,
674
,
,
-
675
,
,
676
.
677
,
678
.
,
679
.
,
,
,
680
.
681
,
,
,
,
682
,
683
,
.
684
,
,
,
,
685
!
!
,
,
686
,
!
,
,
,
687
.
.
,
,
688
,
,
,
689
.
.
690
,
.
691
,
,
,
692
.
.
,
693
,
.
,
,
694
,
.
695
,
,
696
.
,
,
,
,
697
.
698
,
,
.
699
,
,
700
:
,
701
,
,
702
.
;
703
.
,
704
.
705
-
,
,
-
,
-
,
,
706
!
,
!
,
707
,
,
,
!
,
708
,
,
.
709
,
,
,
,
710
,
.
,
,
711
,
,
.
,
712
,
,
713
.
,
714
,
,
715
.
.
.
,
,
?
716
,
717
,
!
718
,
-
?
719
720
,
721
.
722
,
,
723
,
.
724
,
.
725
,
,
?
726
,
?
727
,
,
728
,
.
,
729
.
730
,
,
,
.
731
.
732
,
.
733
,
,
734
.
,
735
,
736
.
,
,
737
.
,
738
.
,
739
,
,
740
,
,
.
741
-
.
742
,
743
,
.
744
745
,
,
746
.
747
748
,
,
749
;
.
750
-
,
,
-
,
-
,
751
.
752
,
,
.
753
-
.
,
?
754
.
755
,
,
756
.
,
757
.
758
,
,
,
,
759
.
,
,
,
760
.
-
,
761
.
,
,
,
762
.
763
,
.
764
,
765
;
.
766
,
767
,
,
768
.
,
769
,
770
.
771
,
,
-
,
772
,
773
;
774
,
,
775
,
,
776
.
777
-
-
,
-
,
-
778
.
?
779
,
,
,
780
?
781
-
,
-
,
-
782
,
,
-
783
.
,
,
784
.
,
785
;
786
.
,
787
,
,
-
788
,
,
,
789
.
790
791
,
:
,
792
,
.
793
,
,
794
,
,
795
.
,
,
,
796
,
797
.
,
,
798
,
,
,
,
799
,
-
800
.
801
,
,
802
,
,
,
803
,
,
.
,
804
,
,
,
.
805
-
,
806
,
-
,
,
807
,
,
808
,
809
.
810
.
811
,
.
812
,
,
813
.
,
814
,
,
815
.
,
816
,
817
.
,
818
,
819
.
820
,
,
821
,
,
822
.
,
823
,
824
.
,
825
,
826
.
,
,
827
,
-
828
.
829
,
,
:
830
-
,
,
,
831
.
832
,
,
833
,
834
,
;
835
,
836
,
,
837
.
"
"
,
838
,
839
,
.
,
840
.
841
,
,
842
,
,
,
843
,
.
844
,
;
845
846
,
;
847
,
848
.
849
.
,
850
,
851
;
,
.
,
852
,
,
,
853
.
854
-
,
-
,
855
,
-
,
,
856
,
,
,
857
.
?
,
,
858
,
.
!
859
.
860
,
,
861
,
862
.
863
864
865
866
867
868
869
870
;
871
,
872
,
;
873
,
874
.
,
875
,
876
,
.
877
,
878
.
,
879
,
880
.
881
,
,
,
882
,
883
.
-
,
884
,
885
?
,
,
886
887
,
,
888
,
,
,
889
,
.
890
.
,
891
,
,
892
,
.
893
,
,
894
,
,
895
.
,
896
,
,
897
.
,
898
.
899
,
,
900
.
901
;
,
,
902
.
,
903
,
?
904
;
905
,
906
,
,
-
907
,
,
908
,
,
,
909
.
910
.
911
,
;
,
912
.
,
913
914
,
-
,
.
915
,
.
916
,
.
917
,
,
918
,
919
,
.
920
.
,
,
921
,
,
;
922
,
923
.
,
,
,
924
.
925
,
,
926
,
927
.
928
.
,
,
929
,
,
930
,
,
,
931
,
.
,
,
932
-
,
,
-
,
.
933
.
934
?
.
935
,
,
.
936
,
937
-
,
,
938
,
939
,
,
,
940
;
,
941
,
,
,
942
,
,
,
.
943
,
944
,
945
,
.
946
,
,
,
947
;
948
,
.
,
949
,
,
950
,
.
951
,
,
,
952
,
,
953
.
954
,
955
,
,
956
,
,
957
.
958
-
,
,
959
,
,
,
960
,
,
961
.
,
.
962
,
,
963
.
964
,
.
,
965
,
,
966
,
,
967
.
.
968
,
969
.
,
970
,
.
971
.
,
972
,
,
973
.
,
,
.
974
.
975
,
976
.
,
,
,
977
,
.
,
978
.
,
979
,
,
.
980
,
?
,
981
.
982
,
983
.
,
?
984
985
986
987
988
989
990
991
,
992
,
.
993
,
994
.
,
,
995
,
.
,
996
;
997
,
-
.
998
,
999
,
.
1000