в Париж, а равно и мужества, чтобы обеспечить себе существование трудом,
особенно в столь критические для него минуты, он скрепя сердце счел
разумным поселиться в своей хижине, на своей земле в ожидании того дня,
когда сила воли подскажет ему более достойное решение.
Итак, он, насколько позволяли средства, обставил свою хижину, что
заняло несколько дней. Потом нанял старуху, чтобы таведалаего
хозяйством, и, сердечно распрощавшись с родными, перебрался к себе. Добрая
тетушка Лери, сердившаяся на него за дочку, забыла свою обиду и, прощаясь
с племянником, заливалась слезами. Дядюшка Лери был не на шутку огорчен и
хотел силой удержать Бенедикта на ферме. Атенаис заперлась в своей спальне
и, потрясенная треволнениями, снова забилась в истерике. Ибо Атенаис была
чувствительное и пылкое создание, она приблизила к себе Блютти лишь с
досады и из тщеславия, а в глубине сердца еще любила Бенедикта и охотно
простила бы ему все, сделай он хоть шаг к примирению.
Бенедикту удалось покинуть ферму лишь после того, как он дал слово
вновь поселиться здесь после замужества Атенаис. Когда вечером он очутился
один в своем маленьком тихом домике в обществе единственного друга - пса
Перепела, свернувшегося калачиком у ног хозяина, в тишине, нарушаемой лишь
бульканьем котелка, в котором разогревался ужин, жалобно и пронзительно
посвистывавшего над вязанкой хвороста в очаге, его охватили грусть и
отчаяние. Одиночество и бедность - печальный удел для двадцатидвухлетнего
юноши, познавшего искусства, науки, надежды и любовь!
Не то чтобы Бенедиктаособенновлеклипреимущества,даваемые
богатством, тем более что он был в том возрасте, когда прекрасно обходятся
и без капиталов, но не следует отрицать тот неоспоримый факт, что внешний
вид окружающих нас предметов имеет непосредственное влияние на строй наших
мыслей и весьма часто окрашивает наше настроение. А ведь ферма, со всем ее
беспорядком и пестротой обстановки, казалась чуть ли не обетованной землей
по сравнению с одинокой хижиной Бенедикта. Стены из неотесанных бревен,
кровать с пологом из саржи, похожая на катафалк, посуда - медная и
глиняная, стоявшая в ряд на полках, пол из известняковых плит, неровно
уложенных и выщербленных по краям, грубо сколоченная мебель, скудный и
тусклый свет, пробивавшийся в решетчатые оконца с радужными от дождя и
солнца стеклами, - все это отнюдь не способствовало расцвету сияющих грез.
Бенедикт впал в печальное раздумье. Ландшафт, который виднелся через
полуоткрытую дверь, хотя и живописный, хотя и выписанный сильными мазками,
даже ландшафт этот не принадлежал к числу тех, что способны были внушить
веселые мысли. Мрачный, заросший колючим дроком овраг отделял хижину от
крутой, извилистой тропки, ужом вползавшей на противоположный склон и
углублявшейся в заросли остролиста и самшита с темно-зеленой листвой. И
казалось, что эта слишком крутая тропинка спускается прямо с облаков.
Тем временем Бенедикт перенесся мыслью к юным годам, прошедшим здесь, и
незаметно для себя обнаружил в своем одиночестве некую печальную усладу.
Тут, под этой жалкой, ветхой кровлей, увидел он свет; возле этого очага
баюкала его мать деревенской песенкой или размеренным жужжанием веретена.
В спускавшихся сумерках видел он, как по обрывистой дорожке идет его отец,
степенный и могучий крестьянин с топором на плече, а за ним шествует его
старший сын. Смутно припомнил Бенедикт младшую сестренку, чью колыбель ему
поручали качать, престарелого деда и бабку, старых слуг. Но все они ужа
давно переступили порог бытия. Все умерли. И Бенедикт с трудом припоминал
имена, столь привычные в свое время его слуху.
- О отец! О мать! - говорил он теням, мелькавшим в его воображении. -
Вот он, дом, который вы построили, вот кровать, где вы спали, поле,
которое обрабатывали собственными руками. Но самое бесценное ваше наследие
вы не передали мне. Где обнаружу я вашу сердечную простоту, спокойствие
духа, истинные плоды труда? Если вы посещаете это жилище, чтобы поглядеть
на дорогие для вас предметы, вы пройдете мимо меня, не узнав собственное
детище; теперь я не прежнее чистое и счастливое создание, которое вышло из
ваших рук, чтобы пожать плоды ваших трудов. Увы, образование развратило
мой ум, пустые желания, непомерные мечты исказили мою натуру и загубили
мое будущее. Я утратил две великие добродетели бедняков - смирение и
терпеливость, ныне я, как изгнанник, возвратился в хижину, которой вы в
простоте душевной так гордились. Земля, щедро политая вашим потом, стала
для меня землей изгнания, то, что было вашим богатством, стало для меня
приютом в годину бедствий.
Потом, подумав о Валентине, Бенедикт с горечью спросил себя, что в
силах сделать он для девушки, воспитанной в роскоши, что сталось бы с ней,
согласись онапоселитьсявбезвестности,вестиубогое,тяжкое
существование; и он мысленно похвалил себя за то, что не попытался
отвратить Валентину от ее прямого долга.
И, однако ж, он говорил себе, что надежда завоевать такую женщину, как
Валентина, пробудила бы в нем таланты, тщеславие, подвигла бы его сделать
карьеру. Она вызвала бы к жизни источник энергии, который, не находя себе
применения в служении другим, зачах и иссяк в его груди. Она скрасила бы
его нищенское существование, вернее - с ней не было бы нищеты, ибо ради
Валентины Бенедикт сделал бы все, сделал даже то, что выше человеческих
сил.
Но вот Бенедикт навеки утратил ее, и он впал в отчаяние.
Когда же он узнал, что господин де Лансак прибыл в замок, что через три
дня Валентина выйдет замуж, его охватила такая неудержимая ярость, что
минутами ему казалось, будто он рожден для самых кровавых преступлений. До
сего времени он ни разу не подумал о том, что Валентина может принадлежать
другому мужчине. Он охотно примирился бы еще с тем, что никогда не будет
ею обладать, но видеть, как его счастье перейдет в руки другого, поверить
в это он был не в силах. И хотя несчастье было очевидно, неизбежно,
неотвратимо, он упорно надеялся, что господин де Лансак умрет или умрет
сама Валентина в тот самый час, когда ее поведут к алтарю, где скрепят эти
гнусные узы. Бенедикт не похвалялся своими мыслями, боясь прослыть
сумасшедшим, но он и впрямь рассчитывал на некое чудо и, видя, что оно не
совершалось, проклинал бога, который сначала дал ему надежду, а потом
отнял ее. Ибо человек все роковые минуты своей жизни связывает с богом,
ему необходимо верить в создателя хотя бы для того, чтобы благословлять
его за свои радости или обвинять в собственных ошибках.
Но гнев Бенедикта удесятерился, когда он, как-то бродя вокруг парка,
заметил Валентину, прогуливавшуюся вдвоем с господином де Лансаком.
Секретарь посольства был предупредителен, любезен, выглядел чуть ли не
победителем. Бедняжка Валентина была бледна, удручена, но на лице ее
запечатлелось обычное кроткое и покорное выражение, она даже пыталась
улыбаться, слушая медоточивые речи жениха.
Итак, все кончено, этот человек здесь, он женится на Валентине!
Бенедикт обхватил голову руками и до вечера пролежал во рву, снедаемый
бессмысленным отчаянием.
А она, бедная девушка, принимала свою судьбу молча, покорнои
безропотно. Ее любовь к Бенедикту возросла в такой мере, что Валентине в
тайниках души пришлось признать эту нежданную беду, но между сознанием
вины и стремлением отдаться запретному чувству лежал долгий и трудный
путь, особенно трудный потому, что Бенедикта не было поблизости и он не
мог уничтожить одним взглядом плоды с трудом выношенногорешения.
Валентина была набожна; вручив свою судьбу в руки божьи, она ждала
господина де Лансака в надежде, что сумеет вновь обрести те чувства,
которые, как ей казалось, она к нему питала.
Но когда он приехал, Валентина тут же поняла, как далека эта слепая и
снисходительная привязанность к жениху от подлинной любви, - господин де
Лансак сразу лишился в ее глазах того очарования, которым раньше она
наделяла его в воображении. В его обществе она чувствовала себя скованной
холодом, ей было скучно. Она слушала его рассеянно и отвечала лишь из
любезности. Сначала господин де Лансак не на шутку встревожился, но,
убедившись, что свадьбе ничто не грозит и что Валентина, по-видимому, не
склонна возражать против их брака, он легко утешился, объяснив все
девичьими капризами, вникать в которые он не имел охоты и предпочел делать
вид, что ничего не замечает.
Однако отвращение Валентины росло с минуты на минуту. Она была очень
набожна, даже излишне набожна - и в силу полученного воспитания и по
велению сердца. Она запиралась в спальне и целыми часами молилась, все еще
надеясь найти в сосредоточенной пылкой молитве ту силу, что позволила бы
ей одуматься и выполнить свой долг. Но эти аскетические бдения лишь
утомляли ее и усиливали власть Бенедикта над ее душой. После молитвы она
чувствовала себя еще более измученной, еще более опустошенной, чем прежде.
Мать удивлялась ее грустному виду, была не на шутку встревожена и упрекала
Валентину за то, что она стремится омрачить столь сладостныедля
материнского сердца минуты. Несомненно, все эти неурядицы до смерти
надоели госпоже де Рембо. Желая покончить с ними разом, она решила сыграть
свадьбу скромно и без блеска здесь же, в деревне. Каковы бы ни были эти
неурядицы, ей не терпелось отделаться от них как можно скорее и, развязав
себе руки, вернуться в свет, где присутствие Валентины уже давно мешало ей
сверх всякой меры.
Бенедикт перебрал в уме тысячи самых нелепых планов. Последний, на
котором он остановился и который внес известное умиротворение в его ум,
сводился к тому, чтобы еще раз увидеть Валентину, прежде чем навеки
проститься с ней; ибо он тешил себя мыслью, что любовь его пройдет, как
только господин де Лансак станет ее мужем. Он надеялся, что Валентина
успокоит его и утешит добрым словом или исцелит его целомудренностью
отказа.
Вот что он написал ей:
"Мадемуазель,
Я ваш друг до гробовой доски, вы сами это знаете, вы звали меня братом,
вы запечатлели на моем челе священное свидетельство вашего уважения и
доверия. Тем самым вы позволили мне надеяться, что я найду у вас совет и
поддержку в трудные минуты моей жизни. Я чудовищно несчастлив, мне
необходимо увидеть вас хотя бы на один миг, почерпнуть мужество у вас,
такой сильной; у вас, которая бесконечно выше меня. Я не мыслю себе, что
вы откажете в этой милости. Мне известно ваше великодушие, ваше презрение
к глупым условностям света и опасностям, когда речь идет о добром деле. Я
видел вас с Луизой, я знаю, вы все можете. Именем дружбы, столь же святой,
столь же чистой, как дружба Луизы, коленопреклоненно заклинаю вас прийти
сегодня вечером на луг.
Бенедикт".
20
Валентина любила Бенедикта и не могла устоять против его просьбы. Наша
первая любовь всегда столь невинна, что даже не подозревает таящихся в ней
опасностей. Валентина запрещала себе думать об истинной причине горя
Бенедикта, она знала, что он несчастлив, и готова была объяснить это
самыми невероятными невзгодами, лишь бы не назвать ту, что угнетала его в
действительности. Даже самая чистая совесть сбиваетсяна,ложные,
извилистые тропы! Как может женщина с впечатлительной душой, вступившая на
суровый, немыслимо трудный путь долга, как может она не входить ежечасно в
сделку с требованиями этого долга? Валентина без труда нашла немало
причин, объясняющих горе Бенедикта, и уверила себя, что сама здесь ни при
чем. Не раз Луиза говорила ей, особенно в последнее время, как огорчают ее
печаль юноши и его беспечность в отношении будущего; говорила Луиза также
о том, что в скором времени ему придется покинуть кров Лери, и Валентина
убедила себя, будто Бенедикт, одинокий, без всякого состояния и поддержки,
нуждается в ее покровительстве и советах.
Уйти из дома накануне свадьбы было нелегким делом еще и потому, что
господин де Лансак буквально осаждал невесту своим вниманием и заботами.
Однако Валентина умолила кормилицу говорить всем, кто спросит, что она уже
легла, а сама, не желая терять времени, в сущности - боясь раздумать, так
как начинала пугаться своей решимости, быстрыми шагами пересекла луг.
Наступило полнолуние, и вокруг было светло, как днем.
Сложив руки на груди, Бенедикт стоял в такой неподвижной позе, что
Валентина почувствовала страх. Так как он не сделал ни шага навстречу, она
решила, что ошиблась, и чуть было не бросилась прочь. Тогда он шагнул к
ней. Лицо его было так искажено, голос звучал так глухо, что Валентина,
удрученная своим собственным горем, угадала по лицу Бенедикта, что его
сжигает отчаяние, не могла сдержать слез и без сил опустилась на траву.
Тут решимость Бенедикта мгновенно исчезла. Он пришел сюда, положив себе
свято придерживаться того образа действий, который он изложил в записке.
Он намеревался рассказать Валентине о своем уходе от Лери, о своих
сомнениях в выборе дальнейшего пути, о своем одиночестве, словом, обо
всем, что не имело никакого касательства к истинной цели их свидания. А
единственной его целью было увидеть Валентину, услышать звук ее голоса,
почерпнуть в ее расположении к нему решимость жить или умереть. Он ждал,
что увидит сдержанную, спокойную Валентину во всеоружии тех чувств,
которые подсказывает женщине долг. Более того - он даже приготовился к
тому, что вообще ее не увидит.
Когда же он заметил Валентину на дальнем конце лужайки, Валентину,
бегущую к нему изо всех сил, когда она, еле переводя дыхание, в
изнеможении опустилась на траву, когда, не в силах подавить скорбь, она
разразилась слезами, Бенедикт решил, что грезит. О, то было не просто
дружеское сочувствие, то была любовь! Пьянящая радость охватила его, он
забыл свое горе, забыл горе Валентины, забыл все, что было вчера, все, что
ждет его завтра, - он видел лишь Валентину и себя, Валентину, которая его
любит и которая даже не пытается это скрыть.
Он упал перед ней на колени, он покрыл страстными поцелуями ее ноги.
ЭтооказалосьчересчуртруднымиспытаниемдляВалентины,она
почувствовала, что вся кровь заледенела в жилах, в глазах унее
помутилось, силы ее уже были истощены этим сумасшедшим бегом, она,
приказавшая себе не плакать, не выдержала мучительной борьбы и бледная,
помертвевшая упала в объятия Бенедикта.
Их свидание было долгим, бурным. Они уже не пытались обманывать себя
относительно истинной природы владевшего ими чувства, они не страшились
самых пламенных порывов. Бенедикт оросил слезами платье и руки Валентины,
покрывая их поцелуями. Валентина спрятала пылающее челонаплече
Бенедикта, но обоим было по двадцать лет, оба любили впервые в жизни, и на
груди Бенедикта она находила вернейший оплот своей чести.Онне
осмеливался даже произнести слова любви, боясь вспугнуть самое любовь. Его
губы лишь робко касались роскошных волос любимой. Вряд ли первая любовь
знает, что есть более сладостное упоение, нежели сознание, что ты любим.
Бенедикт был самым робким из любовников и самым счастливым из людей.
Они расстались, так ничего и не придумав, так ничего и не решив. Вряд
ли за эти два часа забвения и восторгов они обменялись десятком слов о
том, что их тяготило, как вдруг тишину, разлитую над лугом, чуть
всколыхнул звон башенных часов. Валентина с трудом уловила десять слабых
ударов и сразу вспомнила мать, жениха, завтрашний день... Но как уйти от
Бенедикта? Что сказать ему в утешение? Где найти силы покинуть его в такую
минуту? Вдруг с губ ее сорвался крик ужаса - она заметила невдалеке
женскую фигуру. Бенедикт притаился в кустах, но при ярком свете луны
Валентина узнала свою кормилицу Катрин, которая, тревожно оглядываясь,
искала ее. Валентине ничего не стоило спрятаться от Катрин, но она поняла,
что не должна этого делать, и пошла ей навстречу.
- Что случилась? - спросила она и, вся дрожа, взяла кормилицу за руку.
- Ради господа бога, вернитесь скорее домой, барышня, - сказала добрая
женщина, - мадам о вас уже два раза спрашивала, я сказала, что вы легли в
постель; она наказала мне немедленно известить ее, когда вы проснетесь; но
тут меня взяло беспокойство, и так как вы ушли через боковую калитку, я и
отправилась сюда вас искать, ведьвечерамивыинойразздесь
прогуливаетесь. Ох, барышня, ходить одной так далеко! Разве можно так
поступать, вы бы хоть меня взяли с собой!
Обняв кормилицу, Валентина бросила тревожный и тоскливый взгляд на
кусты и, уходя, оставила на том месте, где сидела, свою косынку - ту
самую, что уже давала Бенедикту во время прогулки по ферме. Когда она
вернулась домой, кормилица бросилась искать косынку и, не найдя ее,
сокрушенно заметила, что барышня, видно, обронила ее на лугу.
Мать уже давно ждала Валентину в своей спальне. Она удивилась, увидев,
что Валентина, проведшая два часа в постели, видимо не раздевалась.
Валентина пояснила, что, почувствовав стеснение в груди, захотела подышать
свежим воздухом, и кормилица повела ее прогуляться по парку.
Тут госпожа де Рембо начала с дочерью серьезный, деловой разговор, она
заявила, что дает ей в приданое замок и земли Рембо, которые составляли
почти все наследство ее отца и реальная стоимость коих выражалась в
достаточно приличной сумме. Она заметила, что дочь должна отдать ей
справедливость и признать, что она держала ее дела в образцовом порядке, и
попросила свидетельствовать перед всеми и в течение всей своей жизни о
том, как хорошо относилась к ней мать. Графиня так входила в мельчайшие
денежные подробности, что превратила материнские наставления в сухой
нотариальный отчет, и закончила свою речь, выразив надежду, что хотя по
закону они отныне "чужие" друг другу, Валентина по-прежнемубудет
относиться к матери с уважением и заботой.
Вряд ли Валентина слышала половину этих бесконечных
разглагольствований. Она была бледна, лиловатые тени залегли вокруг ее
запавших глаз, и время от времени внезапная дрожь пробегала по ее телу.
Она грустно поцеловала руку матери и уже готовилась лечь в постель, как
вдруг явилась компаньонка старой маркизы и с торжественным видом объявила,
что бабушка ждет Валентину в своих покоях.
Пришлось Валентине вынести еще одну церемонию; войдя в спальню бабушки,
она обнаружила, что комнату успели превратить в некое подобие часовни. С
помощью стола и вышитых полотенец был воздвигнут самодельный алтарь.
Букеты вроде тех, что ставят у подножия статуй святых, окружали вычурное
золотое распятие. Лежавший на алтаре требник в алом бархатном переплете
был торжественно открыт. Для коленопреклонений уже приготовили подушку, и
маркиза, театрально восседавшая вглубокомкресле,сребяческим
удовольствием готовилась разыграть комедию, предписываемую этикетом.
В молчании приблизилась Валентина к алтарю; будучи набожной в душе, она
равнодушно наблюдала за всеми этимисмехотворнымиприготовлениями.
Компаньонка открыла противоположную дверь, и в спальню вошли все служанки
замка со смиренно-любопытным видом. Маркиза приказала им опуститься на
колени и вознести молитву за счастье юной госпожи, потом, велев и
Валентине преклонить колена, поднялась с кресла, открыла требник, надела
очки и, прочитав несколько псалмов, пропела дрожащим голосом вместе со
своей компаньонкой молитву, после чего возложила руки на голову внучки и
благословила ее. Пожалуй, впервые эта простая и патриархальная церемония
превратилась в жалкий фарс по капризу старой проказницы времен мадам
Дюбарри.
Расцеловав внучку, старуха взяла с алтаря футляр, где лежала прекрасная
диадема - ее подарок Валентине - и произнесла ханжеским тоном, тут же
сменив его на фривольный:
- Да пошлет вам господь бог все добродетели матери семейства! Возьми,
детка, вот тебе подарок от бабушки, это тебе для малых приемов.
Всю ночь Валентину лихорадило, и заснула она лишь на рассвете, но
вскоре ее разбудил звон колоколов, сзывавших окрестных жителей в часовню
замка. Войдя в спальню, Катрин вручила барышне записку, которую какая-то
старуха попросила передать мадемуазель де Рембо. В записке было всего
несколько с трудом нацарапанных слов:
"Валентина, еще не поздно сказать нет".
Валентина вздрогнула и сожгла записку. Несколько раз она пыталась
подняться с постели, но силы изменяли ей. Когда наконец мать вошла в
спальню, она упрекнула Валентину, которая полуодетая сидела на стуле, за
то, что она встала так поздно, наотрез отказалась верить в недомогание
дочери и заявила, что невесту уже ждут в гостиной. Она сама помогла дочери
одеться и непременно пожелала положить ей на щеки румяна, ибо Валентина, в
богатом наряде, прекрасная как всегда, казалась белее своей белоснежной
фаты. Но Валентина подумала, что, возможно, по дороге в церковь ее увидит
Бенедикт, ей хотелось, чтобы он заметил ее бледность, и впервые в жизни
она воспротивилась воле матери.
В салоне ее ждало несколько гостей попроще, ибо госпожа де Рембо, не
желая устраивать дочери пышной свадьбы, пригласила только незначительных
людей. Завтрак предполагалось накрыть в саду, а пляски поселян решили
устроить в конце парка, у подножия холма. Вскоре появился господин де
Лансак в черном с головы до ног, весь увешанный иностранными орденами. Три
кареты доставили кортеж в мэрию, находившуюся в соседнемгородке.
Церковный обряд должен был состояться в замке.
Преклонив колена перед алтарем, Валентина на миг вышла из глубокого
оцепенения; она говорила себе, что отступать уже поздно, что люди силком
заставили ее принести клятву перед лицом бога и нет ей иного выбора, как
между несчастьем и кощунством. Она пылко молилась, прося небеса послать ей
силу сдержать свои обеты, произнести их со всей искренностью души, и к
концу церемонии нечеловеческие усилия, которые она делала над собой, желая
сохранить спокойствие и собраться с мыслями, совсем подорвали ее дух, и
она удалилась в спальню, чтобы отдохнуть немного. Повинуясь тайному
велению целомудрия и преданности, Катрин уселась у изножья ее постели и не
отходила ни на шаг от своей питомицы.
В тот же самый день, в двух лье отсюда, в небольшой деревушке,
затерявшейся в долине, сыграли свадьбу Атенаис Лери с Пьером Блютти. И
здесь тоже молодая новобрачная была бледна и печальна, правда не столь
бледна и печальна, как Валентина, но все же вид дочери встревожил тетушку
Лери, которая была куда более нежной матерью, чем госпожа де Рембо, и
рассердил новобрачного, который был куда откровеннее и менее учтив, чем
господин де Лансак. Возможно, что Атенаис слишком переоценила глубину
своей обиды, дав так быстро согласие на брак с нелюбимым. Возможно, что
вследствие духа противоречия, в котором обычно упрекают женщин, ее любовь
к Бенедикту вспыхнула с новой силой как раз в ту минуту, когда одуматься
было уже поздно, и по возвращении из церкви она угостила своего супруга
довольно-таки нудной сценой рыданий. Именно в таких выражениях сетовал
Пьер Блютти в присутствии своего друга Жоржа Симонно на это неприятное
обстоятельство.
Тем не менее свадьба на ферме была куда многолюднее, веселее и шумнее,
чем в замке. У Лери насчитывалось не меньше шестидесяти двоюродных и
троюродных братьев и сестер; Блютти тоже не были обделены родней, и гумно
оказалось слишком тесным для такого скопища приглашенных.
После полудня танцующая половина гостей, вдоволь насладившись телятиной
и паштетами из дичи, уступила арену чревоугодия старикам и собралась на
лужайке, где должен был начаться бал; но стоял невыносимый зной, на
лужайке было слишком мало тени, да и около фермы не нашлось подходящего
местечка для танцев. Кто-то из присутствующих подал мысль отправиться
поплясать на площадку при замке, хорошо выровненную и так густо обсаженную
деревьями, что под их сводом получилась как бы огромная зеленая зала, и
где уже отплясывало с полтысячи танцоров. Сельский житель любит толпу не
меньше, чем любит ее денди, - и тому и другому требуется для полноты
веселья толчея, когда сосед наступает соседу на ногу, задевает его локтем,
а чужие легкие поглощают предназначенный тебе воздух; во всех странах
мира, во всех слоях общества именно это и зовется весельем.
Тетушка Лери с жаром ухватилась за эту мысль, она изрядно потратилась
на подвенечный наряд дочки и желала, чтобы Атенаис показалась гостям рядом
с Валентиной, - пусть, мол, сравнят убранство обеих невест и потом еще
долго судачат в округе о великолепном платье фермерши. Она заранее во всех
мелочах разузнала, каков будет убор Валентины. Для этого деревенского
праздника Валентина надела скромный наряд и немногодрагоценностей
безупречного вкуса, зато тетушка Лери сплошь разукрасила дочь каменьями и
кружевами, стремясь показать ее людям во всем блеске; поэтому старуха
предложила идти в замок, тем более что и сама она и вся ее родня были
приглашены на свадьбу Валентины. Сначала Атенаис заупрямилась, она боялась
увидеть рядом с Валентиной бледное и мрачное лицо Бенедикта, она еще не
забыла, как прошлым воскресеньем в церкви у нее защемило сердце при виде
горя своего кузена. Но настойчивые доводы матери, желание молодого
супруга, не чуждого тщеславию и, возможно, намеревавшегося покичиться
также и собственной особой, сломили ее упорство. Запрягли брички, каждый,
кто ехал верхом, посадил на круп коня свою кузину, сестру или невесту.
Атенаис не могла сдержать вздох, увидев, что взяв вожжи, ее супруг уселся
на то самое место, которое обычно занимал Бенедикт, место, которое он уже
никогда не займет.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
21
В парке Рембо танцы были в полном разгаре. Крестьяне, для которых
устроили навес из веток, пели, пили и дружно объявили чету молодых
Лансаков самой прекрасной, самой счастливой и самой знатной парой во всей
округе. Графиня, не терпевшая простолюдинов, приказала, однако, устроить
роскошный пир и, желая разом покончить с требованиями добрососедской
любезности, выложила такую сумму, какую другая не израсходовала бы в
течение всей своей жизни. Она глубоко презирала этот сброд и уверяла, что
чернь, лишь бы ее кормили и поили, готова по чужому приказу безропотно
ползти на брюхе. И самое печальное, что в словах мадам де Рембо была доля
правды.
Зато маркиза де Рембо радовалась, что наконец-то представлялся случай
вновь подогреть свою популярность. Ее не слишком трогало горе бедняка,
правда, она была столь же равнодушна к горестям даже близких друзей, но
благодаря своей склонности к пересудам и фамильярности заслужила репутацию
доброй - свойство, которым бедняки, увы, так щедро награждают тех, кто, не
делая им добра, по крайней мере не причиняет зла. При виде этих двух
женщин сельские острословы, сидевшие под навесом, заметили вполголоса:
- Вот эта нас ненавидит, зато угощает, а вот та нас не угощает, зато с
нами разговаривает.
И все были довольны и той и другой.Единственная,когоони
действительно любили, была Валентина, так как она не довольствовалась
одними дружескими беседами и улыбками, не довольствовалась тем, что
держала себя с крестьянами свободно, и не только старалась им помочь, но и
принимала к сердцу все их беды и радости; они чувствовали, что в доброте
ее нет никакой корысти, никаких дипломатических расчетов; они не раз
видели, как плачет она над их горем, они находили в ее сердце истинную
симпатию, они любили ее, как только могут любить грубые души существо,
стоящее неизмеримо выше их. Многие отлично знали о ее встречах с сестрой
на ферме, но люди свято хранили и уважали тайну и даже между собой не
осмеливались шепотом произнести имя Луизы.
Валентина обошла столы пирующих и пыталась улыбаться в ответ на их
поздравления, но там, где она проходила, веселье вдруг меркло, - от
крестьян не укрылся ее подавленный и болезненный вид; кое-кто уже начал
недружелюбно поглядывать на господина де Лансака.
Атенаис со своими гостями попала в самый разгар празднества, и сразу же
ее печальные мысли отлетели прочь. Изысканный наряд новобрачнойи
довольный вид ее супруга привлекали все взгляды. Танцы, начавшие было
утихать, возобновились: Валентина, расцеловавсвоююнуюподружку,
удалилась в сопровождении кормилицы. Мадам Рембо, которой все это изрядно
надоело, пошла отдохнуть, а господин де Лансак, которому даже в день
свадьбы приходилось писать важные письма, удалился и занялся своей
корреспонденцией. Гости Лери завладели площадкой, и люди, пришедшие
полюбоваться на танцующую Валентину,остались,чтобыполюбоваться
танцующей Атенаис.
Спускался вечер. Утомленная танцами Атенаис присела к столу выпить
прохладительного. За тем же столом собралась целая компания кавалеров,
танцующих с новобрачной. Шевалье де Триго, его мажордом Жозеф, Симонно,
Море и многие другие, воспользовавшись счастливым случаем, наперебой
ухаживали за молодой. Атенаис раскраснелась и похорошела от пляски,
блестящий и нелепый наряд так к ней шел, ее так осыпали комплиментами,
молодой муж глядел на нее таким влюбленным взглядом черных глаз, что она
понемногу развеселилась и примирилась со своим замужеством. Шевалье де
Триго, слегка захмелев, расточал ей галантные комплименты в стиле Дора,
слушая которые, Атенаис краснела и смеялась одновременно. Мало-помалу
окружавшая ее компания, разгоряченная местным белым вином, танцами,
прекрасными глазками Атенаис, повела, следуяобычаям,непристойные
разговоры, которые начинаются сзагадочныхнамеков,акончаются
сальностями. Таков обычай бедняков и богачей дурного тона. Чувствуя себя
особенно хорошенькой, видя, что возбуждает всеобщее восхищение, Атенаис,
которая, впрочем, поняла только одно, что ее мужу завидуют и поздравляют
его с такой удачной партией, старалась улыбаться, зная, что улыбка
украшает ее, и даже начала отвечать лукаво и робко на страстные взгляды
Пьера Блютти, но тут кто-то молча опустился слева от нее на свободное
место. Атенаис невольно вздрогнула от легкого прикосновения одежды,
обернулась, побледнела и еле удержала крик ужаса, готовый сорваться с ее
губ: то был Бенедикт.
То был Бенедикт, еще более бледный, чем сама новобрачная, и мрачный,
холодный и насмешливый. Весь день он как безумный пробегал по лесам, а к
вечеру, уже потеряв надежду утишить свою боль усталостью, решил пойти
поглядеть на свадебный пир, данный в честь Валентины, послушать вольные
шуточки крестьян, проводить взором молодых, удаляющихся в супружескую
опочивальню, и исцелиться от безнадежной любви силою гнева, жалости и
отвращения.
"Если моя любовь выдержит и это испытание, - подумал он, - значит, она
неисцелима".
И на всякий случай он зарядил пистолеты и спрятал их в карман.
Он никак не ожидал увидеть здесь другую свадьбу и другую новобрачную. С
минуту он молча наблюдал за Атенаис, чья веселость возбуждала в нем
глубочайшее презрение, но, решив окунуться в гущу всей этой мерзости, он с
вызовом сел возле кузины.
Бенедикт, человек скептического и сурового нрава, беспокойного и
фрондерского духа, столь непримиримый к смешным и темнымсторонам
общества, утверждал (и это, без сомнения, было одним из его парадоксов),
что нет непристойности более чудовищной, обычая более скандального, нежели
обычай публичного празднования свадьбы. Всякий раз он с жалостью глядел на
юную девушку, которая почти всегда таила робкую любовь к другому и
которая, пройдя сквозь строй свадебной суматохи и дерзких пристальных
взглядов, попадает в объятия мужа, уже лишенная чистоты, ибо ее грязнит
беззастенчивое воображение присутствующих на празднестве мужчин. Жалел он
также несчастного молодого супруга, которому приходится выставлять напоказ
свою любовь у дверей мэрии, на церковной скамье и которого заставляют
отдать на поругание городскому или деревенскому бесстыдству белоснежное
одеяние своей невесты. Бенедикт полагал, что, срывая с великого таинства
покровы, люди оскверняют самое любовь. Ему хотелось окружить женщину
уважением; пусть никто не знает официально имени его избранницы, и пусть
поостерегутся назвать ее и тем самым нанести ему оскорбление.
- Как же вы можете рассчитывать, - говаривал он, - на чистоту женских
нравов, раз вы публично оскверняете чистоту женщины, раз вы ведете к
алтарю девственницу в присутствии целой толпы и говорите невесте, призывая
эту толпу в свидетели: "Вы принадлежите стоящему рядом мужчине, значит, вы
уже не девственница!". И толпарукоплещет,хохочет,торжествует,
насмехается над смущенными новобрачными и провожает их своими криками и
бесстыдными песнями до супружеского ложа, созданного длятаинства!
Варварские народы Нового Света куда более свято чтили брачный обряд. На
праздник Солнца они приводили в храм девственника идевственницу.
Распростершаяся ниц толпа, сосредоточенная и серьезная, прославляла бога,
создавшего любовь, и со всей торжественностью любви плотской и любви
небесной тут же, на алтаре, совершалось великое таинство зарождения жизни.
Эта наивность, которая столь вас возмущает, куда целомудреннее наших
брачных обрядов. Вы до того запятнали стыдливость, до того забыли о любви,
до того унизили женщину, что способны лишь оскорблять и женщину, и
стыдливость, и любовь".
Увидев, что Бенедикт уселся рядом с его женой, Пьер Блютти, которому
было известно о чувствах Атенаис к кузену, бросил на парочку косой взгляд.
Его друзья тоже недовольно переглянулись с супругом. Все они ненавидели
Бенедикта за его превосходство, которым он, по их мнению, кичился. Веселые
разговоры на миг стихли, но шевалье де Триго, питавший к Бенедикту
искреннее уважение, радостно приветствовал его и уже не совсем уверенной
рукой протянул бутылку вина. Бенедикт заговорил спокойным и непринужденным
тоном, убедившим Атенаис, что он уже принял решение; она робко обратилась
к нему с любезными словами, на что он ответил почтительно и без всякой
неприязни.
Мало-помалувновьзазвучаливольныеигривуазныеречи,но
чувствовалось, что Блютти и его дружки вкладывают в них оскорбительный для
Бенедикта смысл. Однако тот сразу заметил их маневры и вооружился
презрительным спокойствием; впрочем,такоевыражениевообщебыло
свойственно его физиономии.
До его прихода никто еще не произнес имени Валентины. Блютти приберег
это оружие, чтобы побольнее ранить противника. Он подал знак своим
дружкам, и те завели беседу, проводя в завуалированныхвыражениях
параллель между счастьем, выпавшим на долю Пьера Блютти и господина де
Лансака, что как огнем зажгло скованное холодом сердце Бенедикта. Но он
пришел сюда выслушать то, что и услышал сейчас. И он хранил спокойствие,
надеясь, что пожиравшая его ярость уступит место отвращению. Впрочем, дай
он волю своему гневу, он все равно не имел бы права выступить в защиту
доброго имени Валентины.
Но Пьер Блютти на этом не остановился. Он решил нанести Бенедикту
смертельное оскорбление, устроить сцену, чтобы впредь тому было неповадно
появляться на ферме, и поэтому как бы вскользь заметил, что для одного из
гостей счастье господина де Лансака хуже ножа острого. Все взоры удивленно
обратились к нему, и тут присутствующие заметили, что Пьер указывает
глазами на Бенедикта. Тогда все эти многочисленные Симонно и Море
подхватили брошенный им мяч на лету и обрушились скорее грубо, нежели
язвительно на своего неприятеля. Но Бенедиктпродолжалсидетьс
невозмутимым видом, он только укоризненно посмотрел на бедняжку Атенаис,
так как лишь она одна могла выдать его тайну. Молодая женщина в отчаянии
пыталась перевести разговор на другой предмет, но безуспешно, и она сидела
ни жива ни мертва, надеясь, что ее присутствие удержит мужа от крайностей.
- Есть тут такие, - начал Жорж, с умыслом коверкая свою речь на
крестьянский лад, как бы желая подчеркнуть городские манеры Бенедикта, -
есть тут такие, что стараются прыгнуть выше головы и, понятно, расшибают
себе нос. Помнится мне история Жана Лори: ни брюнеток он не любил, ни
блондинок, а в конце концов, как каждому известно, обрадовался, что хоть
на рыжей удалось жениться.
Разговор шел в том же тоне, и, как видит читатель, он не отличался
остроумием. Блютти поддержал своего приятеля Жоржа.
- Да не так все это было, - сказал он, - сейчас я расскажу историю Жана
Лори. Он божился, что может полюбить только блондинку, но и брюнетки и
блондинки его сторонились, вот рыжая и взяла его из жалости.
- Значит, у женщин глаз верный, - подхватил второй собеседник.
- Зато, - добавил третий, - есть мужчины, которые не видят дальше
собственного носа.
- "Manes habunt" [имеют руки (лат.)], - вставил шевалье де Триго, не
понявший всех этих намеков, но решивший блеснуть своей ученостью.
И он докончил цитату, безбожно калеча латынь.
- Господин шевалье, - заметил дядюшка Лери, - зря вы мечете бисер перед
свиньями, мы по-гречески не разумеем.
- Зато господин Бенуа может нам перевести, он ведь только этому и
обучен, - заметил Блютти.
- Это означает, - ответил Бенедикт с невозмутимо спокойным видом, - что
есть люди, подобные скотам, у которых глаза существуют для того, чтобы не
видеть, а уши - чтобы не слышать. Как видите, это вполне соответствует
тому, что вы сейчас говорили.
- Черт с ними, с ушами! - заметил плотный коротышка, до сих пор не
вступавший в разговор, - один из родичей новобрачного. - Мы ничего такого
не говорили, мы, слава тебе господи, знаем толк в дружеском обхождении.
- К тому же, - добавил Блютти, - как гласит пословица, тот, кто не
желает слушать, хуже глухого.
- Нет, хуже глухого тот, - громко возразил Бенедикт, - у кого презрение
заложило уши.
- Презрение! - воскликнул Блютти и вскочил с места, весь побагровев и
сверкая глазами. - Презрение!
- Да, презрение, - ответил Бенедикт, не меняя позы и даже не удостоив
противника взглядом.
Он не успел договорить фразы, как Блютти, схватив стакан с вином,
запустил его в голову Бенедикта, но рука, дрогнувшая от ярости, подвела
Блютти, вино расплескалось,роскошноеплатьеновобрачнойпокрыли
несмываемые пятна, а стакан неминуемо ранил бы ее, если бы Бенедикт,
проявив не меньше хладнокровия, чем ловкости, не поймал его на лету,
причем без всякого для себя ущерба.
Перепуганная Атенаис выскочила из-за стола и бросилась на грудь матери.
А Бенедикт ограничился тем, что, посмотрев на Блютти, произнесс
великолепным спокойствием:
- Не будь меня, ваша супруга могла бы лишиться своей красоты.
Он поднял с земли камень и, поставив стакан посреди стола, с силой
ударил по нему. Когда стакан разлетелся, он раздробил стекло на мелкие
кусочки, потом разбросал их по столу.
- Господа, - начал он, - кузены, родичи и друзья Пьера Блютти, и вы,
Пьер Блютти, который только что нанес мне оскорбление и которого я
презираю от всей души, каждому из вас преподношу я по кусочку стекла от
разбитого стакана. Пусть каждый такой кусочек станет свидетелем моей
правоты; это также осколки оскорбления, которое яприказываювам
загладить.
- Мы не деремся ни на шпагах, ни на саблях, ни на пистолетах, -
загремел Блютти, - мы не щеголи, не фрачники, как ты. Нас храбрости не
обучали, она у нас с рождения в сердце и в кулаках. Скидай свой фрак,
сударь, посмотрим, чья возьмет.
И Блютти, скрежеща от ярости зубами, стащил с себя сюртук, убранный
цветами и лентами, и до локтей засучил рукава сорочки. Атенаис, упавшая в
объятия матери, бросилась вперед и встала между мужчинами, пронзительно
крича. Блютти не без основания приписал ее волнение тревоге за Бенедикта,
что лишь усугубило его ярость. Оттолкнув жену, он бросился на врага.
Бенедикт был явно слабее, но зато увертливее и хладнокровнее; он
подставил Пьеру подножку, и тот покатился по траве.
Не успел он подняться, как его дружки тучей налетели на Бенедикта. Но
тот успел выхватить из кармана пистолеты и навел на нападающих два дула.
- Господа! - сказал он. - Вас двадцать против одного. Стало быть, вы
трусы! Если вы шевельнетесь, четверо из вас будут убиты как собаки.
При виде пистолетов пыл нападающих несколько поостыл. Тут дядюшка Лери,
знавший непреклонный нрав Бенедикта и не зря опасавшийсякровавой
развязки, встал перед ним и замахнулся своей суковатой палкойна
нападавших, показывая им свои седины, забрызганные вином, которое Блютти
хотел выплеснуть в лицо Бенедикта. Слезы ярости катились по лицу старика.
- Пьер Блютти! - крикнул он. - Вы вели себя сейчас самым гнусным
образом. Если вы надеетесь с помощью таких вот поступков стать хозяином в
моем доме и изгнать оттуда моего племянника, то вы глубоко ошибаетесь. Я
еще волен закрыть перед вами двери и оставить при себе дочку. Брак еще не
совершен, иди ко мне, Атенаис.
С силой схватив дочь за руку, старик привлек ее к себе. Предупреждая
его желание, Атенаис воскликнула с ненавистью и ужасом:
- Оставьте меня у себя, батюшка, оставьте меня навсегда. Защитите меня
от этого сумасшедшего, который оскорбляет вас, всю нашу семью! Нет, ни за
что я не стану его женой! Не хочу я покидать родительский кров!
И она судорожно уцепилась за шею отца.
Пьер Блютти, за которым по закону еще не было закреплено приданое,
обещанное тестем, был сражен силою его доводов. Он подавил досаду,
вызванную поведением жены, и заговорил тоном ниже:
- Признаюсь, я погорячился. Примите мои извинения, тесть, ежели я вас
оскорбил.
- Да, сударь, оскорбили, - подхватил Лери, - вы оскорбили меня в лице
моей дочери, чей свадебный наряд еще носит следы вашей грубости, вы
оскорбили меня в лице моего племянника, и я сумею заставить вас уважать
его. Если вы хотите, чтобы ваш тесть и ваша жена простили ваше недостойное
поведение, протяните скорее руку Бенедикту - и пусть все будет забыто.
Вокруг них собралась огромная толпа, и зрители с любопытством ждали
конца этой сцены. Во всех устремленных на Блютти взглядах как бы читался
совет не сдаваться, но хоть Пьер и не был лишен некоей животной отваги, он
превыше всего блюл свои интересы, и притом так хорошо, как умеет блюсти их
любой сельский житель. Кроме того, он был по-настоящему влюблен в свою
супругу, и угроза старика Лери не отдать ему Атенаис испугала Пьера не
меньше, чем перспектива лишиться богатого приданого. Он послушался совета
благоразумия, пересилил ложное тщеславие и после мгновенного колебания
произнес:
- Что ж, повинуюсь, тесть, но, признаюсь, мне это недешево стоит, и,
надеюсь, вы, Атенаис, оцените, на что я пошел, лишь бы быть с вами.
- Никогда вы не будете со мной, что бы вы ни делали! - воскликнула
молодая фермерша, только что заметившая многочисленные брызги, покрывавшие
ее подвенечное платье.
- Дочь моя, - с достоинством прервал ее Лери, который в случае
надобности умел прибегать к отцовскому авторитету, - в вашем положении для
вас превыше всего должна быть отцовская воля. Приказываю вам подать руку
вашему супругу и примирить его с Бенедиктом.
С этими словами Лери обернулся к племяннику, который во время всех этих
пререканий разрядил пистолеты и спрятал их в карман; но, вместо того чтобы
послушаться доброго совета дяди, он отступил на шаг и не пожал руки,
которую скрепя сердце протянул ему Пьер Блютти.
- Ни за что, дядюшка! - ответил он. - Мне больно, что я не могу
отплатить повиновением за ваше доброе ко мне отношение, но не в моей
власти простить эту обиду. Все, что я могу сделать, это забыть ее.
С этими словами Бенедикт повернулся и пошел прочь, властно раздвигая по
пути ошеломленных этой сценой зевак.
22
Бенедикт углубился в парк Рембо и, бросившись в темном уголку на мох,
предался самым грустным размышлениям. Только что он порвал последнюю нить,
еще связывавшую его с жизнью, ибо он понимал, что после ссоры с Пьером
Блютти, уже невозможно поддерживать добрые отношения и с семьей дяди.
Никогда больше он не увидит этих мест, где провел столько счастливых минут
и где все еще полно Валентиной, а если случайно он и заглянет туда, то
лишь как чужой человек, которому уже не пристало искать там воспоминания,
столь сладостные некогда и столь горькие сейчас. Ему чудилось, будто
долгие годы несчастья уже отделяют его от этих совсем еще близких дней, и
он упрекал себя за то, что не сумел полностью ими насладиться; с
раскаянием вспоминал он свои гневные вспышки, которые не умел подавить,
оплакивал злосчастную природу человека, умеющего оценить свое счастье,
лишь потеряв его.
Отныне Бенедикта ждало ужасное существование: окруженный врагами, он
будет посмешищем для всей округи, каждый день до его слуха будут
доноситься дерзкие и жестокие насмешки, и он не сможет ответить на них,
так как оскорбитель слишком низок для этого; каждыйденьстанет
воспоминанием о печальной развязке его любви, и надо будет свыкнуться с
мыслью, что нет больше никакой надежды.
Однако любовь к самому себе, дающая тому, кто тонет в морской пучине,
сверхъестественную силу, на миг внушила Бенедикту страстную волю к жизни
вопреки всем и всему. Он делал невероятные усилия, чтобы найти цель жизни,
хоть какое-нибудь тщеславное стремление, хоть какое-нибудь очарование, но
напрасно: душа его отказывалась признавать иную страсть, кроме любви. И
впрямь, в двадцать лет какая страсть представляется человеку более
достойной, чем любовь! Все было тускло и бесцветно в его глазах по
сравнению с этим безумным и скоротечным мигом, вознесшим его над землей;
то, что еще месяц назад казалось недосягаемо высоким для его чаяний и
надежд, стало ныне недостойным его желаний, на свете не было ничего, кроме
этой любви, кроме этого счастья, кроме этой женщины.
Когда Бенедикт израсходовал остаток сил, егоохватилострашное
отвращение к жизни и он решил покончить с ней. Осмотрев пистолеты, он
направился к воротам парка, намереваясь исполнить свой замысел, но не
пожелал омрачать празднество, отблески которого еще пробивались сквозь
листву.
Прежде чем расстаться с жизнью, он захотел испить до дна чашу горечи,
вернулся обратно и, пробравшись среди деревьев, очутился у высоких стен,
скрывавших от него Валентину. Некоторое время он наудачу брел вдоль стены.
Все было безмолвно и печально в этом огромном замке, все слуги ушли на
праздник. Гости уже давно разъехались. До слуха Бенедикта донесся лишь
взволнованный голос старухи маркизы. Маркиза занимала нижние покои, окно
ее спальни было приоткрыто. Бенедикт приблизился и, уловив отрывок
разговора, тут же изменил свое намерение.
- Поверьте мне, мадам, - говорила маркиза, - Валентина серьезно больна,
и нам следовало бы разъяснить это господину де Лансаку.
- О боже мой, мадам, - ответил голос, и Бенедикт догадался, что это
говорит графиня, - у вас прямо страсть вмешиваться не в свои дела! А я
считаю, что любое вмешательство, моели,вашели,вподобных
обстоятельствах более чем неуместно.
- Мадам я не понимаю слова "неуместно", - отозвался первый голос, -
когда речь идет о здоровье моей внучки.
- Не знай я, что вам доставляет удовольствие высказывать мнения,
противныемоим,язатрудниласьбыобъяснитьвашу чрезмерную
чувствительность.
- Можете смеяться сколько угодно, мадам, но я, не зная, что происходит
в спальне Валентины и не подозревая истины, проходила мимо и случайно
услышала голос кормилицы, хотя ждала услышать голос графа. Тогда я вошла и
увидела, что Валентине сильно неможется, что она почти без чувств, и,
поверьте мне, в такие минуты...
- Валентина любит мужа, муж ее любит, и я уверена, что он будет ее
щадить, как она того потребует.
- Разве новобрачная знает, что нужно требовать? Разве у нее есть на это
права? Разве с ними считаются?
Тут окно захлопнули, и Бенедикт не расслышал продолжения. В эту минуту
он познал, что ярость может подсказать человеку самые безумныеи
кровожадные замыслы.
- О, гнусное насилие над священнейшими правами! - воскликнул он, - о,
гнусная тирания мужчины над женщиной! Брак, общество,общественные
институты, я ненавижу вас, ненавижу смертельно, а тебя, господь бог, тебя,
творящая сила, бросающая нас на землю и тут же отступающаяся от нас, тебя,
что отдает слабого в руки деспотизма, гнусности, - я проклинаю тебя!
Довольный созданным, ты почиешь от трудов своих, равнодушный к его
судьбам. Ты вкладываешь в нас разумную душу, и с твоего же соизволения
несчастье губит ее! Будь же ты проклят, будь также проклято чрево,
носившее меня!
С этими мыслями злосчастный юноша зарядил пистолеты, разодрал себе
грудь ногтями и, уже не думая о том, что ему следует таиться, взволнованно
зашагал вперед. Внезапно разум, или, вернее, некое просветление среди
бреда озарило его. Есть средство спасти Валентину от этой гнусной,
оскорбительной тирании, есть средство покарать эту бессердечную мать,
которая холодно обрекает дочь на узаконенное посрамление, на худшее из
посрамлений, какому можно подвергнуть женщину, - на насилие.
"Да, насилие! - яростно твердил Бенедикт (не надо забывать, что
Бенедикт был натурой крайностей, натурой исключительной). - Каждый день
именем бога и общества какой-нибудь мужлан или подлец добивается руки
несчастной девушки, которую родители, честь или нищета вынуждают задушить
в груди чистую и священную любовь. И на глазах общества, которое одобряет,
благословляет, целомудренная и трепещущая дева, сумевшая устоять перед
порывами своего возлюбленного, сдается, униженная объятиями ненавистного
ей властелина! И это неизбежно свершится!"
И Валентине, прекраснейшему творению создателя, нежной,
простодушно-чистой Валентине, предназначено познать, как и всем прочим,
подобное оскорбление! Ее слезы, бледность, оцепенение должны были бы
открыть глаза матери и насторожить деликатность супруга. Но тщетно! Ничто
не защитит эту страдалицу от позора, даже слабость, даже болезнь, даже
изнурительная лихорадка. Найдется же на земле столь подлый человек,
который скажет: "Какое мне дело!", найдется столь же жестокосердная мать,
которая закроет глаза на это преступление!
- Нет, - воскликнул он, - этому не бывать! Клянусь в том честью своей
матери!
Он снова зарядил пистолеты и бросился вперед, не разбирая дороги. Вдруг
негромкое сухое покашливание донеслось до его слуха, и он остановился как
вкопанный. В состоянии нервного раздражения, в котором находился Бенедикт,
он по безотчетной вспышке ненависти понял, что невинное покашливание
говорит о близком присутствии господина де Лансака.
Оба они шли теперь по аллее садика, разбитого на английский манер, по
узкой, тенистой и извилистой аллее. Плотная стена елей скрыла Бенедикта.
Он углубился в их темную чащу и готовился каждую минуту размозжить череп
своего врага.
Господин де Лансак только что покинул павильон, расположенный в глубине
парка, где из соображений благоприличия помещался во время своих визитов в
Рембо; он направлялся в замок. От его фрака исходил запах амбры, ставший
Бенедикту столь же ненавистным, как сам господин де Лансак; под его шагами
поскрипывал гравий. Сердце Бенедикта учащенно билось, кровь застыла в
жилах, однако рука не дрожала, а взгляд был зорок.
Но в ту самую минуту, когда, держа палец на курке, он уже прицелился в
ненавистный лоб, раздались шаги: кто-то шел по следам Бенедикта. Он
задрожал при мысли об этой досадной помехе; появление нежелательного
свидетеля грозило сорвать его замысел и помешать - нет, не убить Лансака,
ибо Бенедикт чувствовал, что не существует такой силы, которая могла бы
спасти графа от его ненависти, но убить себя самого сразу же после того,
как враг падет от пули. Мысль об эшафоте бросала Бенедикта в дрожь, он
понимал, что в своем распоряжении общество имеет самые позорные кары за
самое героическое преступление, на которое толкала его любовь.
Он остановился в нерешительности и услышал следующий диалог:
- Ну, Франк, что ответила вам графиня де Рембо?
- Что граф может к ней подняться, - ответил лакей.
- Чудесно, можете ложиться спать, Франк. Вот, возьмите ключ от моей
спальни.
- Вы не вернетесь?
- И он еще сомневается! - сквозь зубы процедил господин де Лансак, как
бы говоря с самим собой.
- Дело в том, граф, что... маркиза... и Катрин...
- Все ясно, идите спать...
Две тени разошлись в разных направлениях, и Бенедикт увидел, что враг
его приближается к замку. Как только он потерял графа из виду, решимость
вновь вернулась к нему.
- Неужели упущу я последнюю возможность, - вскричал он, - неужели
позволю ему переступить порог замка и осквернить спальню, где находится
Валентина!
Бенедикт бросился бежать, но граф был уже далеко, и юноша понял, что
его можно настичь только в самом замке.
Граф шел совсем один, в окружении тайны, без факелоносцев, будто принц,
идущий на завоевание вражеской страны. Он легко взбежал на крыльцо, прошел
через прихожую и поднялся на второй этаж, так как предполагаемая беседа с
тещей была лишь предлогом, - того требовали соблюдения приличий, - чтобы
граф не выдал перед лакеем истинной причины спешки. Лансак условился с
графиней, что она даст ему знать, как только Валентина согласится принять
своего супруга. Как мы видели, мадам де Рембонесочланужным
посоветоваться на сей счет с дочерью, она даже не подумала, что это
необходимо!
Но в ту самую минуту, когда Бенедикт с заряженным пистолетом в руке
чуть было не настиг графа, пробираясь за ним в темноте, компаньонка
маркизы шмыгнула к правоверному супругу со всей ловкостью, на какую только
была она способна в свои шестьдесят лет и в своем туго зашнурованном
корсете.
- Маркиза хочет поговорить с вами, - шепнула она, догнав графа.
Господину де Лансаку пришлось переменить направление и последовать за
компаньонкой. Все это произошло мгновенно, и оставшийся во мраке Бенедикт
ломал себе голову над тем, из-за каких адских махинаций его жертва вновь
ускользнула от расправы.
По огромному дому, где умышленно погасили все огни и под различными
предлогами удалили немногочисленных слуг, что не пошли на свадьбу, в
одиночестве бродил Бенедикт, бродил наудачу, стараясь припомнить, где
находится комната Валентины. Его решение было неизменно: он избавит
Валентину от ожидающей ее участи, либо убив ее супруга, либо ее самое. Не
раз он смотрел из парка на окно Валентины и сразу узнавал его долгими
бессонными ночами по свету лампы, свидетельствовавшему, что его владычица
бодрствует, но как найти ее спальню, как не сбиться с пути в потемках и в
состоянии ужасного волнения!
Он решил отдаться на волю случая. Зная лишь то, что комната Валентины
на втором этаже, он прошел по галерее и остановился, чтобы прислушаться. В
дальнем конце галереи он заметил луч света,пробивавшийсяиз-под
полуоткрытых дверей, и ему почудилось даже, будто он слышит приглушенные
женские голоса. Это оказалась спальня маркизы, она позвала к себе своего
новоявленного внука, чтобы попытаться отговорить его от восторгов первой
брачной ночи, и Катрин, которую кликнуликмаркизе,чтобыона
засвидетельствовала болезненное состояние своей хозяйки, расписывала, как
могла, недуги Валентины. Но господина де Лансака не слишком убедили все
эти доводы, к тому же он считал смехотворным, что женщины уже суют нос в
его семейную жизнь, любопытствуют и стараются на него повлиять; поэтому он
оказал им вежливое сопротивление и поклялся честью, что беспрекословно
удалится, если это прикажет ему сама Валентина.
Бесшумно следуя за графом, Бенедикт притаился у дверей и слышал все эти
препирательства, хотя они велись вполголоса из боязни привлечь внимание
графини, так как она одним-единственным словом свела бы на нет все эти
переговоры.
"Хватит ли у Валентины мужества приказать графу удалиться? - думал
Бенедикт. - О, с какой охотой я отдал бы ей всю свою силу!"
И он снова стал ощупью пробираться к другому, более слабому лучу света,
просачивавшемуся в щель под закрытой дверью, и приник к створке ухом;
наконец-то он у цели! В этом убедило его бешеное биение собственного
сердца и слабое дыхание Валентины, уловить и узнать которое было дано лишь
человеку, обуреваемому страстью.
Задыхаясь, чувствуя стеснение в груди, он оперся о створку двери и
вдруг убедился, что она подается; тогда он толкнул дверь, и она бесшумно
открылась.
"Великий боже, - подумал Бенедикт, готовый превратить любой пустяк в
новую для себя пытку, - значит, она ждала его?"
Он шагнул вперед; кровать была расположена таким образом, что лежащий
не мог видеть двери. Под матовым стеклянным колпаком горел ночник. Значит,
это здесь? Он сделал еще один шаг. Полог был наполовину поднят, на
постели, совсем одетая, дремала Валентина. Поза ее достаточно ясно
свидетельствовала о пережитом страхе - она прикорнула на краю ложа,
опустив ноги на ковер, и дремала, уронив отуманенную усталостью голову на
подушки; лицо ее было смертельно бледно, и по учащенному биению вздувшихся
на шее и висках артерий можно было воочию видеть, как лихорадочно кипит ее
кровь.
Едва Бенедикт успел проскользнуть за изголовье кровати и протиснуться в
узкий промежуток между стеной и пологом, как в коридоре послышались шаги
господина де Лансака.
Он направлялся сюда, сейчас он войдет в спальню. Бенедикт по-прежнему
сжимал в руке пистолет; здесь враг не уйдет от него, достаточно ему
ступить вперед, чтобы пасть мертвым, не коснувшись белоснежных простыней
брачного ложа.
Шорох, который произвел Бенедикт, прячась запологом,разбудил
Валентину, она слабо вскрикнула и резко выпрямилась, но, не увидев ничего
подозрительного, прислушалась и различила в тишине шаги мужа. Тогда она
поднялась и бросилась к двери.
Тут Бенедикт вдруг понял все. Он выступил из своего убежища, готовясь
всадить пулю в лоб этой бесстыдной и лживой женщины, но Валентина
бросилась к двери с единственным намерением запереть ее.
Пять долгих минут прошло в полной тишине, к великому удивлению
Валентины и Бенедикта, который снова спрятался за полог; потом в дверь
тихонько постучали. Валентина не отозвалась, а Бенедикт, высунувшись из-за
занавесок, услышал только ее неровное, прерывистое дыхание, увидел ее
лицо, искаженное ужасом, побелевшие губы, пальцы, которые судорожно
сжимали защищавшую ее дверную задвижку. "Мужайся, Валентина, - чуть было
не крикнул он, - нас двое, и мы выдержим любой натиск". Тут послышался
голос Катрин.
- Откройте, барышня, - проговорила она, - не бойтесь, это я, я одна.
Граф ушел, он внял нашим с маркизой доводам, я умоляла его от вашего имени
не приходить сюда. Мы ему такого наговорили о вашей болезни, чего,
надеюсь, у вас и в помине нет, - добавила добрая женщина, входя в спальню
и заключая Валентину в объятия. - Только не вздумайте действительно
расхвораться так серьезно, как мы расписали.
- О, я думала, что умру, - ответила Валентина, целуя свою кормилицу, -
но теперь мне легче, ты спасла меня хоть на несколько часов! А там да
защитит меня господь!
- Ох, дитя мое, что это вы такое вздумали! - воскликнула Катрин. -
Ложитесь-ка в постель. А я посижу у вас до утра.
- Нет, Катрин, не надо, иди спать. Ты и без того провела при мне много
бессонных ночей. Иди, я требую, слышишь! Мне сейчас лучше, я спокойно
засну. Только закрой спальню, возьми ключ с собой и не ложись в постель
раньше, чем не закроют все двери.
- Не беспокойтесь. Уже запирают; слышите, как стукнула входная дверь?
- Да, слышу, покойной ночи, няня, милая моя нянюшка.
Но Катрин не сразу решилась уйти и выдумывала все новые предлоги, лишь
бы побыть с Валентиной: она боялась, как бы ее питомице не сделалось ночью
худо. Наконец она уступила и, закрыв дверь, унесла с собой ключ.
- Если вам что потребуется, позвоните мне! - крикнула она через дверь.
- Хорошо, не волнуйся, спи спокойно, - ответила Валентина.
Она опустила щеколду и встряхнула головой - длинные ееволосы
рассыпались по плечам, - и охватила лоб руками; дышала она тяжело, как
человек, только что избегший опасности, потом села, вернее - бессильно
опустилась на постель скованным, неловким движением, словно сраженная
отчаянием или недугом. Слегка пригнувшись, Бенедикт мог ее видеть. Если бы
он даже вышел из своего убежища, Валентина ничего не заметила бы. Уронив
руки, вперив взоры в пол, она сиделанеподвижно,какзастывшая
безжизненная статуя; казалось, все силы ее истощены, а сердце угасло.
23
Бенедикт слышал, как в доме одну за другой заперли все двери.
Мало-помалу шаги слуг затихли где-то в нижнем этаже, последние отблески
света, еще пробегавшие по листве, погасли, глухую тишину нарушали лишь
отдаленные звуки музыки да пистолетные выстрелы, которыми в Берри в знак
общего веселья и по установившемуся обычаю сопровождаются церемонии свадеб
и крестин. Бенедикт очутился в удивительном положении, о котором не посмел
бы даже грезить. Эта ночь, эта страшная ночь, которую он по воле судеб
должен был провести, терзаемый яростью и страхом, эта ночь соединяла его с
Валентиной! Господин де Лансак вернулся в павильон, а Бенедикт, безнадежно
отчаявшийся Бенедикт, который собирался пустить себе пулю в лоб где-нибудь
в овраге, очутился в спальне Валентины, в ее запертой на ключ спальне! Его
мучила совесть за то, что он отринул бога, проклял день своего рождения.
Эта нежданная радость, пришедшая на сменумыслиобубийствеи
самоубийстве, овладела им столь властно, что он не подумал даже о тех
ужасных последствиях, которые повлечет его пребывание здесь. Он не желал
признаться себе в том, что, узнай родные о его присутствии в этой спальне,
Валентина погибла бы, он не задумывался над тем, не сделает ли этот
неожиданный и мимолетный триумф еще более горькой мысль о неизбежности
смерти. Он всецело был во власти лихорадочного упоения, которое охватывало
его при мысли, что он оказался сильнее судьбы. Прижав обе руки к груди, он
пытался утишить жгущий его пламень. Но в ту самую минуту, когда страсть
возобладала и Бенедикт уже готов был выдать свое присутствие, он замер,
укрощенный страхом оскорбить Валентину,укрощенныйпочтительнойи
стыдливой робостью, которая и есть отличительное свойство всякой истинной
любви.
Не зная, на что решиться, объятый тоской и нетерпением, он уже готов
был выйти из своего укрытия, как вдруг Валентина дернула за сонетку, и
через минуту появилась Катрин.
- Дорогая нянечка, - проговорила Валентина, - ты забыла дать мне
настойку.
- Ах, да, настойку! - отозвалась добрая женщина. - А я-то думала, что
сегодня вы ее принимать не будете. Пойду приготовлю.
- Нет, это слишком долго. Накапай немножко опиума в флердоранжевую
воду.
- А вдруг вам это повредит?
- Нет, теперь опиум не может мне причинить вреда.
- Не знаю, как и быть, вы ведь не врач. Хотите, я попрошу маркизу зайти
к вам?
- О, ради бога, не делай этого. Ничего не бойся, дай-ка мне коробочку,
я сама знаю дозу.
- Ох, вы же вдвое больше капаете...
- Да нет, раз я сегодня смогу спокойно спать, я хочу воспользоваться
случаем. Хоть во время сна я ни о чем не буду думать.
Катрин печально покачала головой и разбавила водой довольно сильную
дозу опиума, которую Валентина, продолжая раздеваться, выпила в несколько
глотков; наконец, надев пеньюар, она отослала свою кормилицу и легла в
постель.
Бенедикт, забившись в угол своего убежища, не смел шелохнуться. Однако
страх, что его заметит кормилица, был менее силен, чем страх, какой он
испытал, оставшись вновь наедине с Валентиной. После мучительной борьбы с
самим собой он отважился отогнуть край полога. Шуршание шелка не разбудило
Валентину, опиум, уже оказывал свое действие. Однако Бенедикту показалось,
будто она приоткрыла глаза. Он испугался и снова опустил полог, бахрома
задела бронзовый светильник, стоявший на столике, и он с грохотом свалился
на пол. Валентина вздрогнула, но не вышла из летаргии. Тогда Бенедикт
приблизился к постели и стал любоваться ею еще смелее, чем в тот день,
когда он с таким обожанием созерцал ее личико, отраженное водами Эндра.
Один у ее ног, в торжественном молчании ночи, под защитой искусственного
сна, который он не властен был нарушить, Бенедикт действовал как бы по
магическому велению судьбы. Теперь ему нечего было опасаться гнева
Валентины, он мог упиваться своим счастьем, смотреть на нее, не боясь, что
радость его будет омрачена, мог говорить с ней, зная, что она его не
услышит, мог выразить ей всю любовь, все муки, не прогнав загадочной и
слабой улыбки, игравшей на ее полуоткрытых губах. Он мог прижать свои уста
к этим устам, зная, что Валентина не оттолкнет его. Но сознание полной
,
,
,
1
,
2
,
,
3
.
4
,
,
,
,
5
.
,
6
,
,
,
.
7
,
,
,
8
,
.
9
.
10
,
,
.
11
,
12
,
13
,
.
14
,
15
.
16
-
17
,
,
,
18
,
,
19
,
20
.
-
21
,
,
,
!
22
,
23
,
,
24
,
,
25
26
.
,
27
,
28
.
,
29
,
,
-
30
,
,
,
31
,
,
32
,
33
,
-
.
34
.
,
35
,
,
,
36
,
37
.
,
38
,
,
39
-
.
40
,
.
41
,
,
42
.
43
,
,
,
;
44
.
45
,
,
46
,
47
.
,
48
,
,
.
49
.
.
50
,
.
51
-
!
!
-
,
.
-
52
,
,
,
,
,
,
53
.
54
.
,
55
,
?
,
56
,
,
57
;
,
58
,
.
,
59
,
,
60
.
-
61
,
,
,
,
62
.
,
,
63
,
,
,
64
.
65
,
,
,
66
,
,
,
67
,
,
68
;
,
69
.
70
,
,
,
,
71
,
,
,
72
.
,
,
73
,
.
74
,
-
,
75
,
,
76
.
77
,
.
78
,
,
79
,
,
80
,
.
81
,
82
.
,
83
,
,
,
84
.
,
,
85
,
,
86
,
,
87
.
,
88
,
,
,
89
,
,
,
90
.
,
91
,
92
.
93
,
,
-
,
94
,
.
95
,
,
96
.
,
,
97
,
98
,
.
99
,
,
,
!
100
,
101
.
102
,
,
,
103
.
,
104
,
105
106
,
,
107
.
108
;
,
109
,
,
110
,
,
.
111
,
,
112
,
-
113
,
114
.
115
,
.
116
.
,
,
117
,
,
-
,
118
,
,
119
,
120
,
.
121
.
122
,
-
123
.
,
124
,
125
.
126
.
127
,
,
.
128
,
129
,
130
.
,
131
.
,
132
,
.
133
,
,
134
,
,
135
.
136
.
,
137
,
138
,
,
139
;
,
,
140
.
,
141
142
.
143
:
144
145
"
,
146
,
,
,
147
148
.
,
149
.
,
150
,
,
151
;
,
.
,
152
.
,
153
,
.
154
,
,
.
,
,
155
,
,
156
.
157
"
.
158
159
160
161
162
163
164
165
.
166
,
167
.
168
,
,
,
169
,
,
170
.
,
,
171
!
,
172
,
,
173
?
174
,
,
,
175
.
,
,
176
;
177
,
,
178
,
,
,
,
179
.
180
,
181
.
182
,
,
183
,
,
,
-
,
184
,
.
185
,
,
.
186
,
,
187
.
,
188
,
,
.
189
.
,
,
,
190
,
,
191
,
.
192
.
,
193
,
.
194
,
195
,
,
,
196
,
.
197
,
,
198
.
,
199
,
,
200
.
-
201
,
.
202
,
,
203
,
,
,
204
,
,
,
205
,
,
.
,
206
,
!
,
207
,
,
,
,
,
208
,
-
,
,
209
.
210
,
.
211
,
212
,
,
213
,
,
,
214
,
,
215
.
216
,
.
217
,
218
.
,
219
.
220
,
,
,
221
.
222
,
.
223
.
224
,
,
,
.
225
.
226
,
,
.
227
228
,
,
,
,
229
.
230
,
,
.
.
.
231
?
?
232
?
-
233
.
,
234
,
,
,
235
.
,
,
236
,
.
237
-
?
-
,
,
.
238
-
,
,
,
-
239
,
-
,
,
240
;
,
;
241
,
,
242
,
243
.
,
,
!
244
,
!
245
,
246
,
,
,
,
-
247
,
.
248
,
,
,
249
,
,
,
.
250
.
,
,
251
,
,
.
252
,
,
,
253
,
.
254
,
,
255
,
,
256
257
.
,
258
,
,
259
260
,
.
261
,
262
,
,
,
263
"
"
,
-
264
.
265
266
.
,
267
,
.
268
,
269
,
270
.
271
;
,
272
,
.
273
.
274
,
,
275
.
276
.
,
277
,
,
278
,
.
279
;
,
280
.
281
,
282
-
.
283
,
,
284
,
,
,
285
,
,
286
,
287
.
,
288
289
.
290
,
,
291
-
-
,
292
:
293
-
!
,
294
,
,
.
295
,
,
296
,
297
.
,
,
-
298
.
299
:
300
"
,
"
.
301
.
302
,
.
303
,
,
,
304
,
,
305
,
.
306
,
,
307
,
,
308
.
,
,
,
309
,
,
,
310
.
311
,
,
312
,
313
.
,
314
,
.
315
,
.
316
,
.
317
.
318
,
319
;
,
,
320
,
321
.
,
322
,
,
323
,
,
324
,
,
325
,
.
326
,
327
.
328
,
,
,
329
,
.
330
,
331
,
,
332
,
,
,
333
,
,
334
.
,
335
,
.
,
336
,
,
337
,
338
,
339
-
.
340
341
.
342
,
,
343
.
344
;
,
345
.
346
,
347
,
348
,
;
,
349
,
350
.
-
351
,
352
,
,
353
.
354
,
,
-
355
,
,
,
356
;
357
,
.
358
,
359
,
360
,
-
,
,
361
.
362
,
.
363
364
,
365
,
;
366
,
367
.
,
368
,
369
,
370
.
,
371
,
,
,
372
,
.
,
,
373
,
,
.
374
,
,
,
375
,
,
,
376
.
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
.
,
391
,
,
392
,
393
.
,
,
,
,
394
,
395
,
,
396
.
,
397
,
,
398
.
,
399
.
400
,
-
401
.
,
402
,
,
403
404
-
,
,
,
,
,
405
,
.
406
,
,
:
407
-
,
,
,
408
.
409
.
,
410
,
,
411
,
,
412
,
,
413
;
,
414
,
;
415
,
,
416
,
,
,
417
.
418
,
419
.
420
421
,
,
,
,
-
422
;
-
423
.
424
,
425
.
426
.
,
427
,
:
,
,
428
.
,
429
,
,
,
430
,
431
.
,
,
432
,
,
433
.
434
.
435
.
,
436
.
,
,
,
437
,
,
438
.
,
439
,
,
440
,
441
.
442
,
,
,
443
,
.
-
444
,
,
,
445
,
,
,
446
,
,
447
.
.
448
,
,
,
,
449
,
,
,
450
,
,
,
451
,
452
,
-
453
.
,
454
,
,
455
:
.
456
,
,
,
,
457
.
,
458
,
,
459
,
,
460
,
,
461
,
,
462
.
463
"
,
-
,
-
,
464
"
.
465
.
466
.
467
,
468
,
,
,
469
.
470
,
,
471
,
472
,
(
,
,
)
,
473
,
,
474
.
475
,
476
,
477
,
,
,
478
.
479
,
480
,
481
482
.
,
,
483
,
.
484
;
,
485
.
486
-
,
-
,
-
487
,
,
488
,
489
:
"
,
,
490
!
"
.
,
,
,
491
492
,
!
493
.
494
.
495
,
,
,
496
,
497
,
,
.
498
,
,
499
.
,
,
500
,
,
501
,
"
.
502
,
,
,
503
,
.
504
.
505
,
,
,
.
506
,
,
507
,
508
.
509
,
,
;
510
,
511
.
512
-
,
513
,
514
.
515
;
,
516
.
517
.
518
,
.
519
,
,
520
,
521
,
.
522
,
.
,
523
,
.
,
524
,
525
.
526
.
527
,
,
528
,
,
529
.
530
,
,
531
.
532
,
533
.
534
,
,
535
.
536
,
,
537
,
,
.
538
-
,
-
,
539
,
,
-
540
,
,
,
541
.
:
,
542
,
,
,
,
543
.
544
,
,
,
545
.
.
546
-
,
-
,
-
547
.
,
,
548
,
.
549
-
,
,
-
.
550
-
,
-
,
-
,
551
.
552
-
"
"
[
(
.
)
]
,
-
,
553
,
.
554
,
.
555
-
,
-
,
-
556
,
-
.
557
-
,
558
,
-
.
559
-
,
-
,
-
560
,
,
,
561
,
-
.
,
562
,
.
563
-
,
!
-
,
564
,
-
.
-
565
,
,
,
.
566
-
,
-
,
-
,
,
567
,
.
568
-
,
,
-
,
-
569
.
570
-
!
-
,
571
.
-
!
572
-
,
,
-
,
573
.
574
,
,
,
575
,
,
,
576
,
,
577
,
,
,
578
,
,
,
579
.
580
-
.
581
,
,
,
582
:
583
-
,
.
584
,
,
585
.
,
586
,
.
587
-
,
-
,
-
,
,
,
588
,
589
,
590
.
591
;
,
592
.
593
-
,
,
,
-
594
,
-
,
,
.
595
,
.
,
596
,
,
.
597
,
,
,
598
,
.
,
599
,
,
600
.
,
601
.
,
.
602
,
;
603
,
.
604
,
.
605
.
606
-
!
-
.
-
.
,
607
!
,
.
608
.
,
609
610
,
611
,
,
,
612
.
.
613
-
!
-
.
-
614
.
615
,
.
616
.
617
,
,
.
618
,
.
619
,
:
620
-
,
,
.
621
,
,
!
,
622
!
!
623
.
624
,
,
625
,
.
,
626
,
:
627
-
,
.
,
,
628
.
629
-
,
,
,
-
,
-
630
,
,
631
,
632
.
,
633
,
-
.
634
,
635
.
636
,
,
637
,
,
638
.
,
-
639
,
640
,
.
641
,
642
:
643
-
,
,
,
,
,
,
,
644
,
,
,
,
,
.
645
-
,
!
-
646
,
,
647
.
648
-
,
-
,
649
,
-
650
.
651
.
652
,
653
;
,
654
,
,
655
.
656
-
,
!
-
.
-
,
657
,
658
.
,
,
.
659
,
660
.
661
662
663
664
665
666
667
668
,
,
669
.
,
670
,
,
671
,
.
672
,
673
,
,
674
,
,
675
.
,
676
,
677
,
;
678
,
,
679
,
,
680
.
681
:
,
682
,
683
,
,
684
;
685
,
686
,
.
687
,
,
,
688
,
689
.
,
,
690
-
,
-
,
691
:
,
.
692
,
693
,
!
694
,
;
695
,
696
,
,
,
697
,
,
.
698
,
699
.
,
700
,
,
701
,
702
.
703
,
,
704
,
,
,
705
.
.
706
,
707
.
.
708
.
,
709
.
,
710
,
.
711
-
,
,
-
,
-
,
712
.
713
-
,
,
-
,
,
714
,
-
!
715
,
,
,
,
716
.
717
-
"
"
,
-
,
-
718
.
719
-
,
,
720
,
721
.
722
-
,
,
,
,
723
,
724
,
.
725
,
,
,
,
726
,
.
.
.
727
-
,
,
,
728
,
.
729
-
,
?
730
?
?
731
,
.
732
,
733
.
734
-
,
!
-
,
-
,
735
!
,
,
736
,
,
,
,
,
,
737
,
,
,
738
,
,
-
!
739
,
,
740
.
,
741
!
,
,
742
!
743
,
744
,
,
,
745
.
,
,
,
746
.
,
747
,
,
748
,
749
,
,
-
.
750
"
,
!
-
(
,
751
,
)
.
-
752
-
753
,
,
754
.
,
,
755
,
,
756
,
,
757
!
!
"
758
,
,
,
759
-
,
,
,
760
!
,
,
761
.
!
762
,
,
,
763
.
,
764
:
"
!
"
,
,
765
!
766
-
,
-
,
-
!
767
!
768
,
.
769
,
770
.
,
,
771
,
772
.
773
,
,
774
,
.
.
775
776
.
777
,
778
,
779
;
.
,
780
,
;
781
.
,
782
,
,
.
783
,
,
,
784
,
:
-
.
785
;
786
-
,
,
787
,
,
788
,
,
789
.
,
790
,
791
,
.
792
:
793
-
,
,
?
794
-
,
-
.
795
-
,
,
.
,
796
.
797
-
?
798
-
!
-
,
799
.
800
-
,
,
.
.
.
.
.
.
.
.
.
801
-
,
.
.
.
802
,
,
803
.
,
804
.
805
-
,
-
,
-
806
,
807
!
808
,
,
,
809
.
810
,
,
,
,
811
.
,
812
,
813
,
-
,
-
814
.
815
,
,
816
.
,
817
,
,
818
!
819
,
820
,
,
821
,
822
823
.
824
-
,
-
,
.
825
826
.
,
827
,
-
828
.
829
,
830
,
,
831
,
,
,
832
.
:
833
,
,
.
834
835
,
,
836
,
,
837
!
838
.
,
839
,
,
.
840
,
-
841
,
,
842
.
,
843
,
844
,
,
,
845
,
,
846
,
.
847
,
,
848
,
;
849
,
850
,
.
851
,
852
,
853
,
-
854
.
855
"
?
-
856
.
-
,
!
"
857
,
,
858
,
;
859
-
!
860
,
861
,
.
862
,
,
863
,
;
,
864
.
865
"
,
-
,
866
,
-
,
?
"
867
;
,
868
.
.
,
869
?
.
,
870
,
,
.
871
-
,
872
,
,
873
;
,
874
,
875
.
876
877
,
878
.
879
,
.
-
880
;
,
881
,
,
882
.
883
,
,
,
884
,
,
,
885
,
.
886
.
887
.
,
888
,
889
.
890
,
891
,
;
892
.
,
,
-
893
,
,
,
894
,
,
,
,
895
.
"
,
,
-
896
,
-
,
"
.
897
.
898
-
,
,
-
,
-
,
,
.
899
,
,
900
.
,
,
901
,
,
-
,
902
.
-
903
,
.
904
-
,
,
,
-
,
,
-
905
,
!
906
!
907
-
,
,
!
-
.
-
908
-
.
.
909
-
,
,
,
.
910
.
,
,
!
,
911
.
,
912
,
.
913
-
.
;
,
?
914
-
,
,
,
,
.
915
,
916
:
,
917
.
,
,
.
918
-
,
!
-
.
919
-
,
,
,
-
.
920
-
921
,
-
;
,
922
,
,
,
-
923
,
,
924
.
,
.
925
,
.
926
,
,
,
927
;
,
,
.
928
929
930
931
932
933
934
935
,
.
936
-
-
,
937
,
,
,
938
,
939
940
.
,
941
.
,
,
942
,
,
943
!
,
,
944
,
-
945
,
,
!
946
,
,
.
947
,
948
,
,
949
,
.
950
,
,
,
951
,
,
952
953
.
,
954
,
.
,
955
.
,
956
,
,
957
,
958
,
959
.
960
,
,
,
961
,
,
962
.
963
-
,
-
,
-
964
.
965
-
,
,
!
-
.
-
-
,
966
.
.
967
-
,
.
968
.
969
-
?
970
-
,
.
971
-
,
,
.
,
972
?
973
-
,
,
.
,
-
,
974
.
975
-
,
.
.
.
976
-
,
,
977
.
.
978
979
,
,
,
980
;
,
,
981
.
982
,
,
.
983
,
,
,
,
984
,
.
985
.
986
,
,
.
,
987
.
,
988
,
,
989
.
,
.
990
,
,
991
,
.
992
,
,
993
,
,
994
.
995
,
,
,
,
996
,
,
,
997
,
,
,
998
,
.
999
,
,
.
1000