Луиза подошла к ним.
- Атенаис рассердилась, - сказала она, - и вы, Бенедикт, плохо с ней
обращаетесь, вы невеликодушны к ней. Валентина, дорогая, скажи ему это.
Заставь хоть ты его оценить по достоинству привязанность Атенаис.
Ледяная рука сжала сердце Валентины. Она не могла бы объяснить, откуда
вдруг пришло это чувство несказанной боли, овладевшей ею при словах Луизы.
Однако она тут же подавила это мимолетное ощущение и удивленно взглянула
на Бенедикта.
- Стало быть, вы оскорбили Атенаис? - спросила она с обычным своим
простодушием. - А я ничего не заметила. Что же такое вы натворили?
- Ровно ничего, - ответил Бенедикт, пожав плечами, - Атенаис просто
сумасшедшая!
- Нет, не сумасшедшая, - сурово возразила Луиза, - это вы жестокий и
несправедливый человек. Бенедикт, друг мой, не портите новым проступком
сегодняшний день, столь сладостный для меня. Печаль нашей юной подружки
омрачит и мое и Валентинино счастье.
- Правда, правда, - подтвердила Валентина, взяв Бенедикта под руку,
следуя примеру Луизы, которая взяла его под другую руку. - Пойдем скорее к
этой бедной девочке, и если вы действительно виноваты перед ней, искупите
вашу вину: пусть все мы будем счастливы сегодня.
Почувствовав прикосновение руки Валентины, Бенедикт вздрогнул. Он
незаметно прижал эту ручку к своей груди и так крепко ее держал, что
отнять руку - означало бы признаться, что волнение спутника замечено.
Благоразумнее было сделать вид, что она не чувствует прерывистого дыхания,
бурно вздымавшего грудь юноши. Луиза все время понукала их, торопя догнать
Атенаис, но плутовка, заметив, что за ней идут, ускорила шаг. Если бы
только бедная девушка моглазаподозритьистинныечувствасвоего
нареченного! Трепещущий, пьяный от счастья, шел он между двумя сестрами,
одну из которых любил и уже готов был полюбить другую: между Луизой,
которая еще накануне пробудила в нем воспоминания о еще не прошедшей
любви, и Валентиной, в присутствии которой он пьянел от только что
вспыхнувшей страсти; Бенедикт и сам не знал, к какой из двух его влечет, и
временами ему казалось, что обе сестры одинаково дороги ему, - так богато
наделено любовью двадцатилетнее сердце! И обе они понуждали его бросить к
ногам третьей это чувство чистого восхищения, хотя, возможно, обе в душе
жалели, что не вправе ответить на него. Несчастные женщины! Несчастное
общество, где сердце может вкушать истинное счастье, лишь поправ долг и
разум!
На повороте дороги Бенедикт вдруг остановился и, сжимая руки сестер,
поглядел на них поочередно: сначала на Луизу - с выражением нежной дружбы,
а затем на Валентину - не столь уверенно и не столь спокойно.
- Значит, вы хотите, - сказал он, - чтобы я пошел и успокоил эту
капризную девочку? Хорошо, я пойду, чтобы доставить вам удовольствие, но,
надеюсь, вы хоть будете мне за это благодарны!
- Почему мы должны побуждать вас к тому, что обязана подсказать вам
собственная совесть? - спросила Луиза.
Бенедикт с улыбкой посмотрел на Валентину.
- И в самом деле, - проговорила она с мучительным волнением, - разве
Атенаис недостойна вашей любви? Ведь вы на ней женитесь!
Словно молния озарила высокое чело Бенедикта. Выпустив руку Луизы, он
задержал руку Валентины и неприметно пожал ее.
- Никогда! - воскликнул он, подымая взор к небесам, как бы клянясь ими
в присутствии двух свидетелей.
Взгляд его, обращенный к Луизе, казалось, говорил: "Никогда мое сердце,
которым вы владели, не загорится любовью к Атенаис!", а взгляд, обращенный
к Валентине, сказал: "Никогда, ибо в моем сердце безраздельно царите вы!".
И он бросился догонять Атенаис, оставив сестер в замешательстве.
Надо признаться, слово "никогда" произвело такое сильное впечатление на
Валентину, что она еле устояла на ногах.Впервыерадостьстоль
эгоистичная, столь жестокаязавладеласвященнымитайникамиэтого
великодушного сердца.
С минуту она стояла, не в силах тронуться с места, потом оперлась на
руку Луизы, не догадываясь в простодушии своем, что ее дрожь может быть
замечена сестрой.
- Что все это значит? - спросила Валентина.
Но Луиза была так поглощена собственными мыслями, что Валентине дважды
пришлось повторить вопрос, прежде чем его услышали. НаконецЛуиза
призналась, что сама ничего не понимает.
В три прыжка Бенедикт настиг кузину и спросил, обняв ее за талию:
- Вы сердитесь?
- Нет, - ответила девушка, но по тону ее чувствовалось, что она
сердится, и не на шутку.
- Какое вы еще дитя, - проговорил Бенедикт, - вы вечно сомневаетесь в
моей дружбе.
- В вашей дружбе? - с досадой повторила Атенаис. - Я ее у вас не прошу.
- Значит, вы отвергаете ее! Что ж, в таком случае...
Бенедикт отошел в сторону. Побледнев и задыхаясь от волнения, Атенаис
без сил опустилась на ствол старой поваленной ивы.
Юноша тут же приблизился к ней; не так уж он любил Атенаис, чтобы
заводить с ней споры, и благоразумнее было воспользоваться минутой ее
волнения, нежели зря терять время и оправдываться.
- Вот что, кузина, - проговорил он суровым тоном, обычно укрощавшим
бедняжку Атенаис, - угодно вам перестать дуться?
- Значит, по-вашему, это я дуюсь? - ответила та, заливаясь слезами.
Бенедикт нагнулся к кузине и запечатлел поцелуй на ее свежей, не
тронутой загаром беленькой шейке. Юная фермерша задрожала от радости и
бросилась в объятия кузена. Бенедикт испытывал чувствожесточайшей
неловкости. И впрямь, Атенаис была прелестным созданием, больше того - она
любила его, считая, что предназначена ему, и простодушно обнаруживала свою
любовь. Принимая ее ласки, Бенедикт не мог неподдатьсячувству
польщенного самолюбия и чисто плотского наслаждения. Однако совесть
настойчиво твердила ему, что он обязан навсегда оставить мысль о союзе с
сей юной особой, - он понимал, что сердце его навеки приковано к другой.
Он поспешно поднялся и, расцеловав Атенаис, повел еенавстречу
подругам. Так обычно оканчивались все их размолвки. Бенедикт, который не
желал, который не мог высказаться начистоту,предпочитализбегать
объяснений, и с помощью чисто дружеских знаков внимания ему всегда
удавалось успокоить легковерную Атенаис.
Присоединившись к Луизе и Валентине, невеста Бенедикта бросилась на шею
мадемуазель де Рембо. Ее отходчивое, доброе сердечко не помнило зла, и
Валентина, целуя юную фермершу, ощутила легкие укоры совести.
Тем не менее радость, написанная на лице Бенедикта, привела всех троих
в веселое настроение. Хохоча и резвясь, они вернулись на ферму. Обед не
был еще готов, и Валентина пожелала осмотреть ферму, овчарню, коровник,
голубятню. Бенедикт не слишком интересовался этой отраслью хозяйства, но
был бы рад, если бы обязанности хозяйки взяла на себя его нареченная.
Когда же он увидел, как мадемуазель де Рембо входит в стойла, гоняется за
ягнятами, берет их на руки, ласкает любимых питомцев тетушки Лери, даже
подносит своей белой ручкой хлеб волам, тупо на "нее поглядывавшим, он
улыбнулся вдруг пришедшей ему в голову приятной и жестокой мысли:
Валентина, подумалось ему, более создана для роли его жены, нежели
Атенаис; очевидно, произошла непоправимая ошибка при распределении ролей,
и, несомненно, Валентина, добрая, чистосердечная фермерша, научила бы его
любить свой дом, семейную жизнь.
"Почему не она дочь тетушки Лери? - думал он еще. - Тогда бы мне и в
голову не пришла тщеславная мысль получать образование, и даже сейчас я
охотно отказался бы от пустой мечты играть роль в светском обществе. С
радостью я стал бы крестьянствовать,велбыразумное,полезное
существование, и, живя вместе с Валентиной в этой прекраснейшей долине, я
сделался бы поэтом и землепашцем - поэтом,чтобывоспеватьее,
землепашцем, чтобы служить ей. О, с какой легкостью забыл бы я толпу,
гудящую в улье городов!"
Весь во власти подобных мыслей, он отправился вместе с Валентиной на
гумно, где она с наслаждением вдыхала здоровый деревенский дух. Потом,
повернувшись к Бенедикту, она вдруг произнесла:
- Иной раз я и впрямь думаю, что рождена быть фермершей! О, как бы я
наслаждалась этой простойжизнью,этимиспокойнымикаждодневными
занятиями. Я, как тетушка Лери, все делала бы сама, вырастила бы самый
прекрасный в округе скот, развела бы хохлаток и коз, гоняла бы их пастись
в кустарник. Если бы вы только знали, сколько раз в салонах, в самый
разгар празднества, устав от гула толпы, я принималась мечтать о том, что
будто бы я пастушка, сижу где-то в укромном уголке на поле и стерегу овец!
Но звуки оркестра призывали меня принять участие в общей суматохе, и мои
мечты улетали как дым.
Опершись на кормушку с сеном, Бенедикт умиленно слушал ее; он дивился,
что Валентина, по симпатической связи идей, высказала вслух самые заветные
его чаяния.
Они были здесь одни. Бенедикт решил рискнуть и продолжить сказку.
- Но ведь для этого вам пришлось бы выйти замуж за крестьянина! -
проговорил он.
- В наши дни нет больше крестьян, - ответила она. - Разве не все классы
получают нынче одинаковое образование? Разве Атенаис менее одарена, чем я?
Разве мужчина ваших знаний не выше такой женщины, как я?
- Итак, у вас нет предрассудков относительно происхождения? - спросил
Бенедикт.
- Раз я могу почувствовать себя фермершей, значит, эти предрассудки мне
чужды.
- Это еще не довод - Атенаис рождена быть фермершей, а сетует, что не
родилась графиней...
- О, на ее месте я бы только радовалась! - живо отозвалась Валентина.
И, опершись напротив Бенедикта о крайяслей,оназадумалась,
уставившись в землю, и даже не подозревала, что Бенедикт готов был отдать
каплю по капле всю свою кровь за только что произнесенные ею слова.
Еще долго тешил Бенедикт свое воображение безумными и лестными для него
картинами. Рассудок его замолк, убаюканный этой мирной тишиной,а
радостные и обманчивые мечты парили неудержимо. Он уже видел себя
хозяином, супругом и фермером в Черной долине. Видел Валентину в роли
своей подруги, своей хозяйки, ее - самую прекрасную свою собственность. Он
мечтал с открытыми глазами, и несколько раз мечты уводили его столь
далеко, что он чуть было не заключил девушку в объятия. Когда веселый
говор предупредил его о приближении Луизы и Атенаис, он бросился в дальний
конец гумна и укрылся за скирдами ржи. Здесь он разрыдался как дитя, как
женщина, никогда еще в жизни на своей памяти он так не рыдал, он оплакивал
мечту, которая на миг вырвала его из мира действительности и, даровав ему
несколько мгновений иллюзий, наполнила душу таким счастьем, какого он еще
не испытывал в реальной жизни. Когда он осушил слезы, когда вновь увидел
Валентину, по-прежнему безмятежно кроткую, вопросительно и участливо
глядевшую на него, он почувствовал себя вдвойне счастливым: он думал, что
быть любимым наперекор людям и судьбе куда почетнее и радостнее, нежели
добиться без труда и риска законной привязанности. Он с головой погрузился
в обманчивое море желаний и химер, вновь унесся мечтою в даль. За столом
он сел рядом с Валентиной - так ему легче было воображать себе, что она
здесь, у него, хозяйка дома. С какой охотой и удовольствием взяла она на
себя все хлопоты: резала хлеб, раскладывала по тарелкам еду, радуясь, что
может услужить каждому. Глядя на нее, Бенедикт, ошалев от счастья,
протягивал ей тарелку без тех обязательныхсловвежливости,что
непрестанно напоминали бы о светских условностях и разделяющейих
пропасти; протягивая ей тарелку, он просто говорил:
- А теперь мне, мадам фермерша!
Хотя на ферме всегда пили вино собственного приготовления, дядюшка Лери
хранил для торжественных случаев превосходное шампанское, но никто не
притронулся к нему. Слишком сильно было душевное опьянение. Этим юным и
здоровым созданиям не нужно было возбуждать нервы и подстегивать кровь.
После обеда они убежали на луг играть в прятки и горелки. Даже супруги
Лери, освободившись от хлопот по хозяйству, приняли участие в игре.
Кликнули также хорошенькую служанку, работавшую на ферме, и детишек
батраков. Вскоре вся лужайка зазвенела от смеха и веселых возгласов.
Бенедикт окончательно потерял рассудок. Преследовать Валентину, замедлять
бег, чтобы дать ей уйти подальше, принудить ее свернуть в кусты и там
неожиданно появиться перед ней, радоваться ее крикам, ее уловкам и,
наконец, догнать ее и не посметь тронуть, зато видеть вблизи ее тяжело
дышащую грудь, ее разрумянившиеся щеки и влажные глаза, - всего этого было
чересчур много для одного дня!
Заметив частые отлучки Бенедикта и Валентины и решив устроить так,
чтобы и ее тоже ловили, Атенаис предложила играть в жмурки и завязать
водящему глаза. Плутовка туго затянула платком глаза Бенедикту, рассудив,
что так ему не удастся обнаружить свою жертву, но тому все было нипочем!
Инстинкт любви, неодолимые колдовские чары, разлитые в воздухе, позволяют
влюбленному уловить аромат, окружающий его владычицу, ведут его столь же
безошибочно, как зрение; каждый раз он ловил Валентину и был еще
счастливее, нежели во время прочих игр, так как мог смело схватить ее за
руку и, притворившись, что не узнает, кто перед ним, не сразу отпускал
свою добычу. Недаром жмурки - самая опасная в мире игра.
Когда наконец стемнело, Валентина стала собираться домой; не отходивший
от нее Бенедикт не мог скрыть своей печали.
- Уже! - воскликнул он прямодушно, даже грубовато, и Валентина сердцем
почувствовала всю искренность его слов.
- Да, уже! - ответила она. - Сегодняшний день показался мне ужасно
коротким.
И она поцеловала сестру; но имела ли она в виду только Луизу, произнося
эти слова?
Заложили бричку. Бенедикт в душе надеялся еще на несколько мгновений
счастья, но, когда путники устроились, он увидел, что надежды его
обмануты. Луиза забилась в дальний угол, боясь, что ее узнаютв
окрестностях замка. Валентина уселась рядом с сестрой. Атенаис заняла
переднюю скамейку и очутилась рядом со своим кузеном, но он впал в такую
хандру, что во время всего пути ни разу не обратился к ней.
У въезда в парк Валентина упросила остановить бричку, так как боялась,
что Луизу увидят, хотя уже совсем стемнело. Бенедикт спрыгнул на землю и
помог Валентине сойти. Мрачное безмолвие царило вокруг роскошного жилища
графини, и Бенедикт от души желал, чтобы земля разверзлась и поглотила
замок. Валентина расцеловалась с сестрой и Атенаис, протянула Бенедикту
руку, которой он на сей раз осмелился коснуться губами, и скрылась в
парке. Сквозь прутья решетки Бенедикт еще несколько мгновений видел ее
белое платье, удалявшееся среди деревьев; он забыл все на свете и
опомнился, лишь услышав раздраженный голос Атенаис, окликнувший его из
брички:
- Что же, мы здесь ночевать останемся?
15
Этой ночью, сменившей веселый день, на ферме никто не спал. По
возвращении домой Атенаис стало худо, тетушка Лери совсем растревожилась и
пошла спать лишь после настоятельных уговоров Луизы. Луиза вызвалась
провести ночь в спальне своей подружки, а Бенедикт ушел к себе и здесь,
раздираемый попеременно счастьем и угрызениями совести, так и не узнал ни
минуты покоя.
После истерического припадка утомленная Атенаис заснула было глубоким
сном, но вскоре вся горечь, терзавшая ее в течение дня, превратилась в
тревожные видения, и она зарыдала сквозь сон... Прикорнувшая на стуле
Луиза сразу проснулась, услышав всхлипывания, и, склонившись над Атенаис,
нежно осведомилась о причине слез. Не получив ответа, Луиза только тут
заметила, что девушка плачет во сне, и поспешила разбудить ее, чтобы
прервать кошмар. Луиза была одним из самых отзывчивых созданий; слишком
много натерпелась она на своем веку, чтобы не отзываться на горе ближнего.
Она пыталась успокоить девушку, вкладывая в слова утешения всю свою
нежность и доброту, но Атенаис, бросившись ей на шею, воскликнула:
- Почему и вы - вы тоже! - хотите меня обмануть? Почемувы
поддерживаете во мне заблуждение, которому рано или поздно придет конец?
Кузен меня не любит и никогда не полюбит, вы сами это знаете! Признайте
же, что он вам это говорил!
Луиза в замешательстве не знала, что и ответить. Услышав слово
"никогда", произнесенное Бенедиктом (хотя сокровенный смысл этого слова
ускользнул от нее), она не решалась посулить своей юнойподружке
счастливое будущее из боязни ее разочаровать. С другой стороны, ей
хотелось хоть чем-то утешить Атенаис, ибо она всей душой страдала за нее.
Поэтому она постаралась втолковать Атенаис, что если Бенедикт и не влюблен
в нее, то, во всяком случае, не влюблен и в другую, выразила надежду, что
со временем девушке удастся победить холодность своего жениха; однако
Атенаис и слушать ничего не желала.
- Нет, нет дорогая барышня, - ответила она, и слезы разом высохли на ее
глазах, - я должна принять твердое решение: пусть я умру с горя, но я
сделаю все, лишь бы исцелиться от этого чувства... Слишком унизительно
видеть, как тобой пренебрегают!.. У меня и без Бенедикта достаточно
поклонников! Если Бенедикт воображает, что только он один за мной
ухаживает, то жестоко ошибается. Есть немало таких, которые домогаются
меня, не считают, что я их недостойна. Он увидит, увидит, как я ему
отомщу, увидит, что недолго мной будет пренебрегать, вот возьму и выйду
замуж за Жоржа Симонно, или за Пьера Блютти, или хоть за Блеза Море!
Правда, я всех их терпеть не могу. О, я знаю, что возненавижу любого
мужчину, который женится на мне вместо Бенедикта! Но он сам этого захотел,
и если я стану дурной женщиной, он будет за это в ответе перед господом
богом.
- Ничего этого не произойдет, дорогое мое дитя, - возразила Луиза, -
вам все равно не найти среди ваших многочисленных обожателей человека,
который мог бы сравниться с Бенедиктом умом, талантом и деликатностью,
равно как и он, со своей стороны, не сумеет найти девушку, превосходящую
вас красотой и преданностью.
- Ну уж нет, дорогая барышня, ну уж нет, я, слава богу, не слепая, да и
вы тоже. Когда у человека есть глаза, он все видит, а Бенедикт даже не
счел нужным от нас скрываться. Его сегодняшнее поведение для меня яснее
ясного. О, не будь она вашей сестрой, как бы я ее возненавидела!
- Ненавидеть Валентину! Ее, вашу подругу детства, ее, которая так вас
любит и даже не поймет ваших подозрений! Ненавидеть Валентину, столь
приветливую и благожелательную душой и вместе с тем гордую в силу
скромности. О, как бы она страдала, Атенаис, если бы догадалась, что
творится с вами!..
- Вы правы, - проговорила девушка, вновь залившись слезами, - до чего я
несправедливая, и у меня еще хватает дерзости обвинять ее подобным
образом! Я сама знаю, что, догадайся она об этом, она содрогнулась бы от
негодования. Потому-то я отчаиваюсь за Бенедикта, потому-то и возмущаюсь,
видя его безрассудство, я вижу, что он по доброй воле стремится к
собственному несчастью. На что он надеется? Зачем в помрачении ума идет к
погибели? Зачем надо было случиться так, чтобы он увлекся женщиной,
которая всегда будет для него чужой, меж тем как здесь, рядом, есть
другая, готовая отдать ему свою молодость, любовь, богатство! О Бенедикт,
Бенедикт, что же вы в конце концов за человек? А я, что я за женщина, раз
не умею заставить полюбить себя? Вы все меня обманываете, уверяете, что я
и красивая, и способная, и любезная, и создана для того, чтобы нравиться
мужчинам. Вы меня обманываете, вы же сами видите, что я не нравлюсь!
Атенаис запустила обе руки в свои густые черные кудри, словно желая их
вырвать, но тут взгляд ее упал на туалет лимонного дерева, стоявший рядом
с постелью, и зеркало немедленно дало столь наглядное опровержение ее
словам, что она чуть-чуть примирилась сама с собой.
- Какое вы еще дитя! - вздохнула Луиза. - Ну, как вы можете думать, что
Бенедикт влюблен в мою сестру, когда он видел ее всего три раза?
- Вовсе не три! Вовсе не три!
- Ну хорошо, пусть четыре или даже пять раз, не все ли равно. Как же он
успел полюбить ее за такой короткий срок? Ведь еще вчера он говорил мне,
что Валентина, безусловно, самая прекрасная из всех женщин, что она
достойнейшая из достойных...
- Вот видите, и самая прекрасная и достойнейшая из достойных...
- Постойте, постойте-ка... Он сказал, что Валентина достойна самого
глубочайшего уважения и что супруг ее будет счастливейшим из людей...
"Однако, - добавил он, - думаю, что я мог бы прожить рядом с ней десять
лет и никогда в нее не влюбился бы; а знаете почему? Потому, что ее
слишком доверчивое простодушие внушает мне почтение, потому, что слишком
глубоким покоем веет от ее чистого, безмятежного чела!"
- Он говорил это вчера?
- Клянусь в этом своей дружбой к вам.
- Да, но ведь то было вчера, а сегодня все изменилось.
- Неужели вы считаете, что Валентина вдруг лишилась всех своих свойств,
внушающих посторонним неподдельное уважение?
- Возможно, она приобрела иные свойства, как знать? Любовь налетает как
вихрь! Возьмите меня, я сама всего только месяц люблю Бенедикта. А раньше
не любила, я не видела его после окончания коллежа, а в ту пору я была
совсем девчонкой. И только помнила, что он высокий, неловкий, неуклюжий и
руки у него вылезают из рукавов чуть не до локтя! Но когда я увидела его,
такого изящного, такого любезного, с такими прекрасными манерами, такого
ученого, а главное, заметила его чуть суровый взгляд, который ему так идет
и которого я побаивалась, - о! с этой минуты я его полюбила, и полюбила
сразу; я сама в душе этому дивилась: вдруг проснулась влюбленной. А почему
бы с ним не могло сегодня произойти того же в отношении Валентины, что
произошло со мной? Валентина - она красавица, она всегда умеет сказать то,
что совпадает с его мнением, то, что ему хочется от нее услышать, а я
всегда брякну что-нибудь невпопад. Откуда у нее только берется? Ох, думаю,
просто он готов восторгаться всем, что бы она ни сказала. Допустим даже,
все это фантазии и то, что началось утром, кончилось вечером - все равно,
пусть завтра он возьмет меня за руку и скажет: "Давайте помиримся!", я
прекрасно понимаю, что мне его не удержать, никогда не удержать...
Представляете себе, какая прекрасная жизнь ждет меня в браке - вечно
плакать от злости, вечно сохнуть от ревности! Нет, нет, лучше уж взять
себя в руки и совсем отказаться.
- Вот что, красавица моя, - сказала Луиза, - коль скоро вы не можете
прогнать из вашей головки такие подозрения, надо в них удостовериться.
Завтра же я поговорю с Бенедиктом, прямо расспрошу о его намерениях, и,
какова бы ни была правда, вы ее узнаете. Хватит ли у вас для этого
мужества?
- Да, - проговорила Атенаис, целуя Луизу, - лучше знать свою судьбу,
какова бы она ни была, чем жить в таких муках.
- А теперь успокойтесь, - посоветовала Луиза, - постарайтесь уснуть и
ничем не выдавайте завтра вашего волнения. Если, по-вашему, вы не можете
рассчитывать на чувства Бенедикта, женское достоинство требует от вас
выдержки.
- О, вы совершенно правы! - воскликнула девушка, откидываясь на
подушки. - Я буду следовать всем вашим советам. Раз вы на моей стороне, я
уже сейчас чувствую себя гораздо сильнее.
И впрямь, это решение несколько утишило смятение девушки, и она вскоре
заснула, а Луиза, чувствуя, что ее собственное волнение куда глубже,
сидела и ждала, не смыкая глаз, когда с первым отблеском зари побелеет
небосклон. На рассвете она услышала, как Бенедикт, тожепроведший
бессонную ночь, осторожно открыл дверь своей спальни и спустился вниз.
Луиза пошла за ним следом, не разбудив никого. Обменявшись непривычно
многозначительным взглядом, они углубились в аллею сада, уже окропленную
утренней росой.
16
Не решаясь приступить к столь щекотливой беседе, Луиза смущенно мялась,
но Бенедикт начал разговор первым и твердо произнес:
- Друг мой, я знаю, что вы хотите мне сказать. Дубовые перегородки не
столь уж толсты, ночь выдалась не столь уж бурная, вокруг дома царила
тишина, сон мой был не столь уж глубок, и я до последнего слова слышал
вашу беседу с Атенаис. Я уже готовил свою исповедь, но боюсь, она будет
излишней: ведь вы прекрасно, даже лучше, чем я сам, осведомлены о моих
чувствах.
Луиза остановилась и взглянула на Бенедикта, как бы желая убедиться,
что он не шутит, но лицо его хранило столь невозмутимо спокойное
выражение, что она опешила.
- Я знаю вашу манеру шутить, сохраняя полное хладнокровие, - возразила
она, - но, умоляю вас, поговорим серьезно. Речь идет о чувствах, которыми
вы не имеете права играть.
- Боже упаси! - с жаром воскликнул Бенедикт. - Речь идет о самой
настоящей, самой священной любви в моей жизни. Атенаис вам сама об этом
сказала, и клянусь в том моей честью, я люблю Валентину всеми силами души.
Луиза растерянно всплеснула руками и воскликнула, подняв глаза к небу:
- Какое неслыханное безумие!
- Но почему же? - возразил Бенедикт, устремив на Луизу пристальный,
властный взгляд.
- Почему? - повторила Луиза. - И вы еще спрашиваете? Но, Бенедикт, вы,
очевидно, бредите, или мне все это видится во сне? Вы любите мою сестру и
прямо говорите мне об этом, на что же вы надеетесь, великий боже?!
- На что я надеюсь?.. - ответил он. - Вот на что - надеюсь любить ее
всю свою жизнь.
- И вы думаете, что она разрешит вам это?
- Как знать! Возможно!
- Но разве вам неизвестно, что она богата, чтооназнатного
происхождения...
- Она, как и вы, дочь графа де Рембо, а ведь смел же я любить вас!
Значит, вы оттолкнули меня лишь потому, что я сын крестьянина Лери?
- Конечно, нет, - проговорила Луиза, побледнев как мертвец, - но
Валентине всего двадцать лет, и предположим даже, что у неенет
предрассудков относительно происхождения...
- У нее их нет, - прервал ее Бенедикт.
- Откуда вы знаете?
- Оттуда же, откуда и вы. Если не ошибаюсь, мы с вами одновременно
познакомились с Валентиной.
- Но вы забыли, что она находится в зависимости от тщеславной,
непреклонной матери и от столь же неумолимого света; что она невеста
господина де Лансака, что, наконец, порвав узы долга, она неизбежно
навлечет на себя проклятие семьи, презрение своей касты и навеки потеряет
покой, загубив свою жизнь!
- Как мне не знать об этом!
- Но что сулит вам ее или ваше безумие?
- Ее - ничего, мое - все...
- Ах, вы надеетесь победить судьбу лишь одной силою вашего характера? Я
угадала, не так ли? Не в первый раз я слышала, как вы развивали при мне
свои утопии, но поверьте мне, Бенедикт, будь вы даже больше, чем человек,
вы все равно не добьетесь своего. С этой минуты я открыто объявляю вам
войну и скорее откажусь от свиданий с сестрой, нежели дам вам случай и
возможность загубить ее будущее...
- О, какой пылкий протест! - проговорил Бенедикт с улыбкой, жестоко
ранившей Луизу. - Успокойтесь, дорогая моя сестра... Ведь вы сами чуть ли
не приказывали называть вас так, когда оба мы еще не знали Валентину. Будь
на то ваше разрешение, я назвал бы вас еще более нежным именем. Мой
беспокойный дух нашел бы себе пристанище, и Валентина прошла бы через мою
жизнь, не смутив ее ни на миг; но вы сами не пожелали того, вы отвергали
мои признания, по здравому рассуждению я понимаю, что они должны были
показаться вам просто смехотворными... Вы сами грубо толкнули меня в
коварное грозовое море, и вот, когда я готов следовать за прекрасной
звездой, сверкнувшей мне во мраке, вы начинаете беспокоиться. Что вам до
того?
- Что мне до того? Ведь речь идет о моей сестре, о сестре, для которой
я вторая мать!
- О, вы чересчур молоды для роли ее матери! - с еле заметной насмешкой
возразил Бенедикт. - Но выслушайте меня, Луиза: я чуть было не решил, что
вы твердите о ваших опасениях с единственной целью поднять меня на смех, а
раз это так, признайтесь же - я мужественно и долго сносил ваши насмешки.
- Что вы имеете в виду?
- Я не верю, чтобы вы действительно считали меня опасным для вашей
сестры, раз вы сами прекрасно знаете, как мало я для нее опасен. Ваши
страхи кажутся мне более чем странными; очевидно, вы считаете, что
Валентина лишена здравого смысла, коль скоро вы испугались моих будущих
возможных посягательств. Успокойтесь же, добрая Луиза, еще совсем недавно
вы преподали мне урок, за который я вам от души благодарен и которым я,
возможно, сумею воспользоваться. Теперь я не рискну сложить к ногам таких
женщин, как Валентина или Луиза, пыл такого сердца, как мое. Я не буду
столь безумен, ведь раньше я считал, что для того, чтобы тронуть женщину,
достаточно любить ее всем пылом молодости, достаточно быть преданным ей
телом и душой, всей кровью и всей честью, дабы стереть в ее глазах
различие нашего положения, дабы заглушить в ней крик ложного стыда. Нет,
нет, все это ничто в глазах женщины, а я сын крестьянина, я на редкость
уродлив, до невозможности нелеп и посему не претендую на любовь. Только
бедняжка Атенаис, мнящая себя барышней, и то за неимением лучшего,
способна вообразить себе, будто может снизойти до меня!
- Бенедикт! - с жаром воскликнула Луиза. - К чему все эти жестокие
насмешки; вы нанесли мне кровную обиду. О, как же вы несправедливы, вы не
хотите понять мое поведение, вы не подумали о том, в каком недостойном,
отвратительном положении очутилась бы я в отношении семьи Лери, если бы
выслушивала ваши признания, и вы не подумали, какое мужество понадобилось
мне, чтобы сохранить стойкость и держаться с вами холодно. О, вы ничего не
желаете понимать!
Бедняжка Луиза прикрыла лицо руками, перепугавшись, что сказала слишком
много. Удивленный Бенедикт пристально посмотрел на свою собеседницу. Грудь
ее вздымалась, и как ни пыталась она скрыть краску, заливавшую чело, оно
горело и выдало Луизу. Бенедикт понял, что он любим...
Трепещущий, потрясенный, он остановился в нерешительности. Он хотел
было пожать руку Луизы, но побоялся показаться слишком холодным, как и
слишком пылким. Луиза, Валентина - кого же из двоих он все-таки любит?
Когда испуганная его молчанием Луиза робко подняла глаза, Бенедикт уже
исчез.
17
Но как только Бенедикт очутился в одиночестве, как только прошло
чувство умиления, он сам подивился его остроте и объяснил свое волнение
лишь польщенным самолюбием. И в самом деле, Бенедикт, это страшилище, по
выражению маркизы де Рембо, этот юноша, восторженно относившийся к другим
и скептически к себе, очутился в странном положении. Лишь с трудом ему
удалось побороть вспышку тщеславия, заговорившего было в душе при мысли,
что он любим тремя женщинами, причем любовь даже наименее красивой из этих
трех наполнила бы гордостью любое сердце. Тяжкое это было испытание для
рассудка Бенедикта, он и сам это понимал. Надеясь сохранить стойкость
духа, он начал думать о Валентине, о той из трех, в чьи чувства верил
меньше всего, зная, что с этой стороны его неизбежно ждет разочарование.
Любовь ее пока что выражалась лишь в мгновенных вспышках симпатии, что,
впрочем, редко обманывает влюбленного. Пусть даже эта любовь расцветет в
душе юной графини, ростки ее придется задушить при самом их зарождении,
как только она прорвется наружу. Бенедикт твердил себе это в надежде
победить демона гордыни и, к чести своей, победил его, что в таком
возрасте - немалая заслуга.
Тогда, оценив свое положение со всей проницательностью, на какую
способен до безумия влюбленный юноша, он решил, что следует остановить
выбор на одной из трех и тем пресечь страхи двух прочих. Атенаис оказалась
первым цветком, который он изъял из этого великолепного венка: он
рассудил, что эта утешится скоро. Ее наивные угрозы мести, которые он
невольно подслушал нынче ночью, позволили ему надеяться, что Жорж Симонно,
Пьер Блютти или Блэз Море избавят его от угрызений совести в отношении
кузины.
Разумнее всего, а быть может, и великодушнее всего было бы остановить
свой выбор на Луизе. Дать общественное положение и будущее бедняжке,
которую столь жестоко оскорбили семья и общественное мнение, помочь ей
забыть суровую кару, понесенную за былые ошибки, стать покровителем
несчастной и незаурядной женщины - во всем этом было нечто рыцарское, уже
не раз соблазнявшее Бенедикта. Возможно, любовь, которую, какему
казалось, он начинал питать к Луизе, была отчасти рождена героическими
свойствами его характера: он видел в этом чувстве прекрасный повод
посвятить свою жизнь другому; его молодость, пылко жаждущая славы в любом
ее обличье, смело вызывала на бой общественное мнение,наманер
странствующих рыцарей, посылающих вызов великану - грозе всей округи - из
одного лишь ревнивого желания услышать свое имя на устах всех, найти в бою
славную гибель, лишь бы их имена вошли в легенду.
Смысл отповеди Луизы, сначала оттолкнувший Бенедикта, открылся ему
теперь в своем подлинном свете. Не желая принимать столь непомерные жертвы
и боясь, что не устоит перед таким великодушием, Луиза с умыслом лишала
Бенедикта всех надежд и, возможно, преуспела в том сильнее, чем ей самой
бы хотелось. Даже наиболеедобродетельнымнечужданадеждана
вознаграждение, и Луиза, как только оттолкнула Бенедикта, начала жестоко
страдать. Лишь тут Бенедикт уразумел, что в этом отказе было больше
подлинного благородства, больше деликатной и настоящей любви, нежели в его
собственном поведении. В глазах Бенедикта Луиза поднялась выше того
героизма, на который он считал себя способным, и не мудрено, что все это
глубоко взволновало его и бросило на новое ристалище чувств и желаний.
Будь любовь, наподобие дружбы или ненависти, чувством, способным
рассчитывать и рассуждать, Бенедикт, не задумываясь, упал бы к ногам
Луизы; но огромное превосходство любви над всеми прочими чувствами,
примета божественной ее сущности то, что рождается она не в самом
человеке, тут человек не властен, тут воля не может ничего ни добавить, ни
прибавить, - сердце получает этот дар свыше, без сомнения, для того, чтобы
перенести его на избранника, - таково предначертание неба, и когда
даруется оно энергической душе, напрасны все надежды - тут умолкают прочие
человеческие соображения,доводычеловеческогорассудка,желающие
истребить это чувство, - оно существует само по себе и только своей
собственной мощью. Все вспомогательные и относящиеся к любви чувства, все,
что ей дано, а вернее, что она сама привлекает себе на помощь - дружба,
доверие, симпатия, даже уважение, - все это лишь второстепенные соратники,
она сама их творит, сама ими управляет и непременно переживет их.
Бенедикт любил Валентину, а не Луизу. Почему именно Валентину? Ведь она
была меньше на него похожа, в ней было меньше его недостатков, его
достоинств - поэтому ей труднее было и его оценить, и ее-то суждено ему
полюбить. Узнав Валентину, он начал дорожить именно теми качествами,
которых был лишен сам. Он был человек беспокойный, вечно недовольный,
требовательный к себе и к своей судьбе; Валентина была спокойная,
покладистая, во всем находила повод быть счастливой. Итак, значит, на то
было предопределение божье? Разве не по воле высшего промысла, который
везде и всегда действует наперекор человеку, совершилось это сближение?
Один был необходим другому; Бенедикт - Валентине, чтобы дать ей познать
душевное волнение, без которого была бы не полна ее жизнь, Бенедикту -
Валентина, чтобы принести покой и утешение этой грозовой, смятенной жизни.
Но между ними стояло общество, делавшее этот взаимный выбор нелепым,
преступным, кощунственным! Провидение создало в природесовершенный
порядок вещей, а люди разрушили его. Чья в том вина? Неужели ради того,
чтобы уцелели наши стены, сложенные из льда, нужно остерегаться даже
слабого луча солнца?
Когда Бенедикт вновь приблизился к скамье, Луиза все еще была тут;
бледная, уставившись в землю, бессильно уронив руки, сидела она на том же
месте. Услышав шорох листвы, задетой полой его куртки, она вздрогнула, но,
увидев Бенедикта, поняв, что юноша замкнулся в своейнеприступной
непроницаемости, с усиливавшейся тоской и страхом приготовилась слушать
его речь - плод долгих раздумий.
- Мы не поняли друг друга, сестра, - начал Бенедикт, садясь рядом с
Луизой. - Сейчас я объясню вам все.
Слово "сестра" нанесло Луизе смертельный удар, но она собрала остатки
сил, стараясь утаить свою боль, и со спокойным лицом приготовилась
слушать.
- Я далек от мысли, - продолжал Бенедикт, - хранить против вас досаду,
напротив, я восхищен вашей чистосердечностью и добротой, в которых вы,
несмотря на все мои безумства, никогда мне не отказывали, вы это давали
мне почувствовать. Я знаю, ваш отказ лишь укрепил мое уважение и нежность
к вам. Смело рассчитывайте на меня как на преданнейшего друга и разрешите
мне говорить с вами со всей искренностью, какой сестра вправе ждать от
брата. Да, я люблю Валентину, люблю страстно, и, как правильно заметила
Атенаис, только вчера я понял, какое чувство она мне внушает. Но люблю я
без надежды, без цели, без расчета; я знаю, что Валентина не отречется
ради меня ни от своей семьи, ни от своего теперь уже близкого замужества -
даже будь она свободна от обязанностей и от условностей, какие внушены ей
идеями ее класса. Я все взвесил хладнокровно и понял, что не смогу стать
для нее кем-либо иным, чем покорным, безвестным другом, которого втайне,
быть может, и уважают, но знают, что опасаться его нечего. Если бы мне,
человеку незначительному, мизерному, удалось внушить Валентине такую
страсть, что уничтожает различие рангов и преодолевает любые препятствия,
я все равно предпочел бы скрыться с ее глаз, лишь бы не принять жертв,
коих я недостоин! Раз вам теперь известны мои взгляды, можете, Луиза, быть
спокойны.
- В таком случае, друг мой, - проговорила Луиза дрожа, - постарайтесь
же убить любовь, чтобы она не стала мукой всей вашей жизни.
- Нет, Луиза, нет, лучше смерть, - с жаром возразил Бенедикт. - В этой
любви все мое счастье, вся моя жизнь, все мое будущее! С тех пор как я
полюбил Валентину, я стал иным человеком, я теперь чувствую, что живу...
Темный покров, окутавший мою судьбу, разодрался сверху донизу, я уже не
одинок на этой земле, меня не тяготит более собственное ничтожество, силою
любви я расту час от часу. Разве не видите вы на моем лице выражение
спокойствия, придающее мне более сносный вид?
- Я вижу лишь пугающую меня уверенность в себе, - ответила Луиза. -
Друг мой, вы сами себя губите. Эти химеры грозят вашему жизненному уделу,
вы растратите всю свою энергию на пустые мечтания, и когда придет пора
стать человеком, вы с сожалением убедитесь, что уже утратили силы.
- А что значит, по-вашему, стать человеком?
- Это значит найти свое место в обществе и не быть никому в тягость.
- Ну, так я завтра же могу стать человеком: буду адвокатом или
грузчиком, музыкантом или хлебопашцем - выбор большой.
- Никем вы не сможете стать, Бенедикт, ибо в вашем состоянии душевного
беспокойства любое занятие через неделю...
- Мне опостылеет, согласен, но у меня останется возможность размозжить
себе череп, если жизнь будет мне невмоготу, или стать лаццарони, если
жизнь мне улыбнется. По здравом размышлении я пришел к выводу, что ни на
что иное и не гожусь. Чем больше я учился, тем больше терял вкус к жизни,
и теперь, немедля хочу вернуться к моему естественному состоянию, к
грубому деревенскому существованию, к простым мыслям и скромной жизни. От
моего надела, а там недурные земли, я получаю пятьсот ливров ренты, есть у
меня домик, крытый соломой, так что я смогу достойно жить в своих
владениях, один, свободный, счастливый, праздный, не будучи никому в
тягость.
- Вы это серьезно?
- А почему бы и нет? В условиях нашего общества при получаемом нами
образовании самое разумное - добровольно вернуться к животному состоянию,
из которого нас пытаются вытащить, на что ушло целых двадцать лет. Но
послушайте, Луиза, не стройте за меня химер и иллюзий, в которых вы меня
же и упрекаете. Именно вы предлагаете мне израсходовать мою энергию,
пустить ее по ветру, вы уговариваете меня работать и стать таким же
человеком, как и все прочие, посвятить свою молодость, свои ночные бдения,
самые прекрасные часысчастьяипоэзиитому,чтобызаслужить
благопристойную старость, дряхлеть, гаснуть, покрыв ноги меховым одеялом и
откинув голову на пуховую подушку. А ведь такова цель моих сверстников,
коих порой именуют благоразумными юношами, а в сорок лет - людьми
положительными. Храни их бог! Пусть же они всей душой стремятся к сей
возвышенной цели: стать попечителем коллежа, или муниципальным советником,
или секретарем префектуры. Пусть они откармливают своих быков и загоняют
своих лошадей, разъезжая по ярмаркам, пусть они будут слугами при
королевском дворе или слугами при дворе птичьем, рабами министра или
рабами отары, префектами в раззолоченной ливрее или прасолами, щеголяющими
поясом, в котором зашиты золотые монеты, и пусть после долгих лет трудной
жизни, барышничества, пошлости или грубости они оставляют плоды неусыпных
своих трудов какой-нибудь девице, состоящей у нихнасодержании,
международной авантюристке или толстощекой служанке из Берри, безразлично,
делается ли это с помощью завещания или вмешательства наследников, которым
не терпится "насладиться жизнью"; вот он, положительный идеал, который во
всем своем блеске воплощается вокруг нас! Вот он, прославленный идеал
жизни, к которому стремятся все мои ровесники и соученики. Скажите же
откровенно, Луиза, разве, отвергая все это, я отвергаю нечто достославное
и прекрасное?
- Вы сами знаете, Бенедикт, как легко опровергнуть ваши сатирические
преувеличения... Поэтому я и не собираюсь это делать, я просто хочу
спросить вас, куда намереваетесь вы направить пожирающую вас пламенную
жажду деятельности, и не велит ли вам ваша совесть употребить ее на благо
общества?
- Совесть не велит мне ничего подобного. "Общество" не нуждается в тех,
кто не нуждается в нем. Я признаю всю силу этого великого слова в
применении к новым народам, на неподнятой целине, которую кучка людей,
объединившихся лишь накануне, пытается превратить в плодородную ниву,
чтобы заставить ее служить своим нуждам; в таком случае, если колонизация
происходит добровольно, я презираю того, кто явится туда безнаказанно
жиреть на чужом горбу. Я признаю гражданский долг лишь у свободных или
добродетельных наций, если таковые существуют. Но здесь, во Франции, где,
что бы ни утверждали, земле не хватает рабочих рук, где на каждую
профессию находятся сотни чающих, где род человеческий, подло лепящийся
вокруг дворцов, пресмыкается и лижет следы ног богачей, где огромные
капиталы, собранные (следуя законам социального обогащения) в руках кучки
людей, служат ставкой в беспрерывной лотерее, ставкой в игре алчности,
безнравственности и глупости, в этой стране бесстыдства и нищеты, порока и
отчаяния, среди этой прогнившей до корней цивилизации, вот здесь-то вы
хотите, чтобы я был "гражданином"? Чтобы этому я пожертвовал своей волей,
своими склонностями, своей фантазией только потому, что ей необходимо
одурачить меня или превратить в свою жертву, чтобы грош, который я швырну
нищему, попал в мошну миллионера? Значит, я должен лезть из кожи вон,
творя добро, чтобы сотворить еще одно зло, чтобы стать пособником власти,
покровительствующей соглядатаям, игорным домам и проституткам?Нет,
клянусь жизнью, этого я не сделаю. Я не желаю быть кем-то в нашей
прекрасной Франции, в этом просвещеннейшем государстве. Повторяю вам,
Луиза, у меня есть пятьсот ливров ренты; каждый человек обязан прожить на
такую сумму, и прожить в мире и спокойствии.
- Так вот, Бенедикт, если вы и впрямь решили пожертвовать самыми
благородными своими притязаниями ради потребности покоя, которая так
стремительно пришла на смену вашему нетерпению, мечтам и порывам, если вы
решили похоронить все ваши способности и все ваши достоинства, чтобы жить
в безвестности и мире в здешней глуши, добейтесь первого условия этого
счастливого бытия - изгоните из сердца смехотворную вашу любовь...
- Смехотворную, говорите вы? Нет, моя любовь никогда небудет
смехотворной, заверяю вас. Она будет тайной между богом и мною. Разве
небеса, шутившие мне подобное чувство, превратят его в посмешище? Нет, она
станет моим надежным оплотом против всех горестей, против тоски. Разве не
она подсказала мне вчера решение оставаться свободным и быть счастливым,
довольствуясь малым? О, благодетельная страсть, которая с первой минуты
своего зарождения стала моим светочем и покоем!Небеснаяистина,
открывающая глаза и прогоняющая прочь все людские заблуждения! Высшая
сила, что сосредоточивает все способности человека и превращает их в
источник несказанных радостей! О Луиза, не пытайтесь отнять у меня мою
любовь, все равно вы в этом не преуспеете и, возможно, станете мне менее
дороги, ибо никому, признаюсь, не удастся победить в борьбе против этой
любви. Позвольте же мне обожать Валентину втайне и поддерживать в себе
иллюзии, вознесшие меня вчера на небеса. Что по сравнению с этим вся наша
действительность? Не мешайте мне заполнить всю мою жизнь этой единственной
химерой, позвольте мне жить впредь в околдованной долине вместе с моими
воспоминаниями и следами, что оставила в моем сердце Валентина, дышать
благоуханием, разлитым по лугам, где ступала ее нога, наслаждаться
гармонией ее голоса, разносимой дыханием ветерка, слышать слова нежные и
наивные, сорвавшиеся в простоте душевной с ее уст, сердечные слова,
которые я толкую так, как подсказывает мне моя фантазия, ощущать поцелуй
чистый и робкий, который она запечатлела на моем лбу в первую нашу
встречу. Ах, Луиза, этот поцелуй! Помните? Ведь вы сами потребовали, чтобы
она меня поцеловала.
- О да, - проговорила Луиза, удрученно поднявшись со скамейки. - Да, я
причина всего зла.
18
Вернувшись в замок, Валентина нашла на камине письмо от господина де
Лансака. Следуя великосветскому обычаю, она с первого дня помолвки
переписывалась с женихом. Переписка, которая, казалось бы, должна помочь
молодым людям сблизиться и лучше узнать друг друга, обычно бывает холодной
и манерной. В ней говорится о любви языком салонов, в ней стараются
блеснуть своим остроумием, своим стилем и почерком, и ничего более.
Сама Валентина писала столь незамысловатые письма, что в глазах
господина де Лансака и его семьи прослыла простушкой. Впрочем, Лансак от
души радовался этому обстоятельству. Зная, что в его руки попадет крупное
состояние жены, он лелеял планы полностью подчинить ее себе. Таким
образом, не будучи влюблен в Валентину, он старался слать ей письма,
которые, согласно вкусу большого света, должны были являть собою маленькие
шедевры эпистолярного искусства. Так, по его мнению, можно было лучше
всего выразить самую живейшую привязанность, какой еще не знало сердце
дипломата, и Валентина, по его расчетам, неизбежно должна была составить
самое высокое представление об уме и душе своего жениха. И в самом деле,
до сегодняшнего дня эта юная особа, не понимавшая ничего ни в жизни, ни в
страстях, искренне восхищалась чувствительностью господина де Лансака и,
сравнивая свои ответы с его излияниями, обвиняла себя в холодности,
полагая, что недостойна такого человека.
НынчевечеромВалентина,утомленнаярадостнымиинеобычными
впечатлениями дня, при виде знакомой подписи, обычно доставлявшей ей
удовольствие, почувствовала непонятную печаль и угрызения совести. Не
сразу взялась она за письмо и с первых же строчек отвлеклась от него, так
что, пробежав послание глазами, не поняла ни слова; она думала о Луизе, о
Бенедикте, о берегах Эндра и ивняке на лугу. Она вновь упрекнула себя за
такие мысли и мужественно перечитала письмо секретаря посольства. Как раз
над этим письмом он особенно потрудился, но, к несчастью, оно получилось
еще более туманным, пустым и претенциозным, чем все предыдущие. Валентина
невольно ощутила смертельный холод, с каким писались эти строки. Но тут же
она постаралась утешить себя тем, что этомимолетноевпечатление
объясняется усталостью. Она легла в постель и, непривычная к долгой
ходьбе, заснула глубоким сном, но поутру встала с краской на лице, вся
растревоженная ночными сновидениями.
Она схватила письмо, лежащее на ночном столике, и перечитала его с
такой горячностью, с какой верующий читает молитву, сокрушаясь, что с
вечера прочел ее кое-как, в спешке. Но тщетно, вместо восхищения, которым
обычно сопровождалось чтение писем господина де Лансака,Валентина
испытывала лишь удивление и некое чувство, весьма напоминавшее скуку; она
вскочила с постели, испугавшись того, что с ней происходит, и даже
побледнела - так утомило ее умственное напряжение.
Так как в отсутствиематериВалентинаделалавсе,чтоей
заблагорассудится, и бабушка даже не подумала спросить ее, как провела она
вчерашний день, юная графиня отправилась на ферму, захватив с собой ящичек
из кедрового дерева, где хранились письмагосподинадеЛансака,
накопившиеся за год переписки; втайне онанадеялась,чтоЛуиза,
несомненно, восхитится этими письмами и чувство это передастся ей,
Валентине.
Будет, пожалуй, рискованно утверждать, что то был единственный мотив
нового визита на ферму, но если в душе Валентины и были иные мотивы, она
сама о них не догадывалась. Как бы то ни было, она застала на ферме только
Луизу. По просьбе Атенаис, пожелавшей некоторое время пожить вдали от
своего кузена, тетушка Лери повезла дочку кродственнице,жившей
неподалеку. Бенедикт был на охоте, дядюшка Лери - в поле.
Валентину испугал вид сестры, осунувшейся за одну ночь. Луиза сослалась
на недомогание Атенаис, из-за которого вчера ей пришлосьпровести
бессонную ночь. Впрочем, она почувствовала, что боль ее смягчили милые
ласки Валентины, и вскоре сестры принялись непринужденно болтать о своих
планах на будущее. Таким образом представился прекрасный случай показать
Луизе письма господина де Лансака.
Пробежав два-три письма, Луиза убедилась, что от них веет смертельным
холодом, что стиль их нелеп до предела. Она немедленно сделала свое
заключение о сердце этого человека и почуяла, что не стоит чересчур
доверчиво относиться к его добрым намерениям на ее счет. Это открытие еще
усугубило ее печаль, и будущее сестры показалось ей столь же плачевным,
как и ее собственное, но она не рискнула показать это Валентине. Еще
накануне она, возможно, нашла бы в себе мужество открыть ей глаза, но
после признаний Бенедикта Луиза, подозревавшая, что Валентина сама немного
поощряла его, не осмелилась отговаривать сестру от брака, который, во
всяком случае, мог бы уберечь ее от опасности. Поэтому Луиза промолчала, а
лишь попросила сестру оставить ей письма, дав слово внимательно пропитать
их на досуге и тогда уже высказать о них свое мнение.
Обеих огорчила эта беседа: для Луизы она стала новым источником боли, а
Валентина по принужденному виду сестры поняла, что надежды еене
оправдались; но тут со двора донесся голос Бенедикта,напевавшего
каватину:
Di piacer mi balza cor
[От наслаждения бьется сердце (итал.)].
Узнав его голос, Валентина затрепетала, но ощутила в присутствии Луизы
какую-то неловкость, хотя сама не смогла бы объяснить ее причин, - сделав
над собой усилие, она стала поджидать появления Бенедикта с наигранно
равнодушным видом.
Бенедикт вошел в комнату, где были закрыты все ставни. Внезапный
переход от яркого солнца к полумраку помешал ему разглядеть обеих женщин.
По-прежнему напевая, он повесил ружье на стену; Валентина со смущенной
душой и улыбкой на устах молча следила за его движениями, как вдруг он,
проходя мимо, заметил ее, и с губ его сорвался возглас удивления и
радости. Этот крик, вырвавшийся из самой глубины его души, выразил больше
страсти и восторга, нежели все послания господина де Лансака, разложенные
на столе. Внутреннее чутье не обмануло Валентину, а бедняжка Луиза поняла,
что роль ее довольна жалка.
В эту минуту Валентина забыла и господина де Лансака, и все его письма,
и все свои сомнения, и угрызения совести - она ощущала лишь счастье,
которое в присутствии любимого человека властно подавляет все иные порывы.
Валентина и Бенедикт эгоистически упивались своим чувством в присутствии
пригорюнившейся Луизы, чье положениевобществедвухвлюбленных
становилось мучительно тяжелым.
Отсутствие графини де Рембо продолжалось несколько дольше, чем она
первоначально предполагала, и, пользуясь этим, Валентина несколько раз
наведывалась на ферму. Тетушка Лери с Атенаис по-прежнему находились в
отлучке, и Бенедикт обычно заранее выходил на тропку, по которой шла
Валентина; улегшись под кустами, он проводил упоительные часы в ожидании
молодой графини. Не раз следил он за ней глазами из своей засады, но не
показывался, боясь выдать страстное свое нетерпение, ко когда Валентина
уже подходила к ферме, он бросался ейвдогонкуи,квеликому
неудовольствию Луизы, не отходил от сестер ни на шаг в течение всего дня.
Луиза не могла пожаловаться на его неделикатность - Бенедикт, отлично
понимая, что сестрам необходимо поговорить наедине, следовал за ними на
почтительном расстоянии, с преувеличенным вниманием шарил в кустах дулом
ружья якобы для того, чтобы поднять дичь, однако ни на минуту не терял
обеих женщин из виду. Глядеть на Валентину, опьяняться несказанным
очарованием, разлитым вокруг нее, рвать цветы, которых коснулся край ее
платья, благоговейно ступать по примятой ее ножкой траве, радостно
замечать, что она то и дело оборачивается посмотреть, тут ли он, ловить,
подстерегать на поворотах тропинки брошенный на него взгляд, угадывать
каким-то колдовским чутьем, что девушка зовет его, когда она взывала к
нему лишь в сердце своем, отдаваться во власть мимолетных таинственных
неодолимых впечатлений, называемых любовью, - в этом черпал Бенедикт
яркую, незамутненную радость. Вы не сочтете это пустым ребячеством,
вспомнив свои двадцать лет.
Луиза ни в чем не могла упрекнуть юношу, так как он дал ей клятву
никогда не пытаться даже на минуту оставаться с Валентиной наедине и свято
держал свое слово. Итак, в теперешней их близости не было никакой
опасности, но каждый день оставлял в неопытных душах все более глубокий
след, и с каждым днем притуплялось предвидение развязки. Эти краткие
мгновения, врывавшиеся, как мечта, в их существование, уже составляли для
них целую жизнь, и обоим казалось, будто она будет длиться вечно.
Валентина решила забыть о господине де Лансаке, а Бенедикт пытался уверить
себя, что подобное счастье не может быть сметено случайным дуновением.
Луиза была очень несчастна. Убедившись, на какую любовь способен
Бенедикт, она постепенно научилась ценить этого юношу, который, как ей
думалось раньше, скорее пылок, нежели чувствителен. Неодолимая сила любви,
какую Луиза обнаружила в Бенедикте, делала его еще дороже, она принесла
жертву и только сейчас поняла, как велика мера этой жертвы, и втайне
оплакивала гибель счастья, так как могла вкушать его менее безгрешно,
нежели Валентина. Бедняжка Луиза, при всей пылкости натуры, научилась
обуздывать свои порывы и, испытав на себе губительные последствия страсти,
боролась сейчас против горьких и мучительных ощущений. Но, вопреки воле,
ее терзала ревность, и зрелище чистого счастья Валентины становилось ей
невыносимым. Она не могла не сожалеть о том дне, когда вновь обрела
сестру, и их романтическая и возвышенная дружба уже утратила в ее глазах
былое очарование; как и большинство человеческих чувств, дружба эта
лишилась поэзии и героизма. Иной раз Луиза ловила себя на мысли, что
сожалеет о тех временах, когда жила без надежды вновь встретить сестру. И
тут же она проникалась к себе отвращением и молила бога избавить ее от
этих недостойных переживаний. Мысленно она напоминала себе, как кротка,
чиста и нежна Валентина, и, простершись ниц перед этим образом, будто
перед святыней, молила примирить ее, грешную, с небесами. Временами она
принимала восторженное и смелое решение открыть сестре глаза на не слишком
высокие достоинства господина де Лансака, готова была заклинать ее открыто
порвать с матерью, отдаться своему чувству к Бенедикту и жить скромной и
безвестной жизнью, полной любви и свободы. Но намерение это, выполнить
которое Луизе, возможно, хватило бы сил, тут же меркло при беспощадном
свете здравого рассудка. Увлечь сестру в бездну, в какую рухнула она сама,
лишить ее уважения, какое утратила сама, накликать на нее те же беды,
позволить ей перенять, как заразу, пример старшей сестры - перед этими
соображениями отступало самое беспримерное бескорыстие. ТогдаЛуиза
остановила свой выбор на наиболее благоразумном, с ее точки зрения, плане:
заключался он в том, чтобы не открывать глаза Валентине на ее жениха и
тщательно скрывать от нее признания Бенедикта. Но хотя план этот оказался
наиболее здравым, Луиза все же корила себя за то, что навлекает ка
Валентину те же грозы, за то, что ей, Луизе, не хватает силы уехать отсюда
и тем самым сразу покончить со всеми опасностями.
Но вот выполнить свое намерение ей не хватило мужества. Бенедикт взял с
Луизы слово, что она погостит у них до свадьбы Валентины. А там будь что
будет, Бенедикт не задавался такими вопросами, но ему хотелось быть
счастливым хотя бы сейчас, и желал он этого со всей силой эгоизма,
даруемого безнадежной любовью. Он грозил Луизе, что совершит тысячи
безумств, если она доведет его до отчаяния, и одновременно клялся, что
будет слепо повиноваться ей во всем, если она согласится подарить ему еще
два или три дня жизни. Он дошел до того, что пригрозил возненавидеть
бедняжку и рассориться с ней; слезы Бенедикта, его порывы, его упорство
имели неодолимую власть над Луизой,которая,будучиотприроды
слабохарактерной и нерешительной, безропотно подчинялась более сильной
воле, чем ее собственная. Возможно, что слабость эта объяснялась любовью,
которую она втайне питала к Бенедикту, возможно, что она тешила себя
надеждой завоевать любовь юноши силой своей привязанности и великодушия,
когда брак Валентины окончательно разрушит все его надежды.
Возвращение мадам де Рембо положило конец этой опасной близости.
Валентина прекратила посещения фермы, и Бенедикт упал с небес на землю.
Так как Бенедикт похвалялся перед Луизой, что мужественно встретит
удар, он сначала довольно стойко, во всяком случае по виду, переносил это
суровое испытание. Он не желал признаваться, что слишком переоценил свои
силы. В первые дни он довольствовался тем, что под различными предлогами
бродил вокруг замка и был счастлив до глубины души, если ему удавалось
хоть издали заметить в конце аллеи силуэт Валентины; потом как-то ночью от
проник в парк, желая увидеть свет, падавший из окон ее спальни. Как-то раз
Валентина решилась пойти встречать восход зари на то место, где у них с
Луизой состоялась первая встреча, и на том самом пригорке, где, поджидая
сестру, сидела она, - сидел теперь Бенедикт; но, заметив Валентину, он
бросился прочь, притворившись, что не видит ее, так как понимал, что,
заговорив с ней, непременно выдаст свое смятение.
В другой раз, когда Валентина в вечерних сумерках бродила по парку, она
отчетливо услышала, как шуршит рядом листва, и, дойдя до того места, где
испытала в ночь после праздника такой страх, она заметила в дальнем конце
аллеи человека, ростом и внешностью напоминавшего Бенедикта.
Он уговорил Луизу назначить сестре новое свидание. Как и в прошлый раз,
он сам сопровождал ее и во время их беседы держался в стороне. Когда же
Луиза окликнула его, он в несказанном смятении приблизился к сестрам.
- Так вот, дорогой Бенедикт, - проговорила Валентина, собрав все свое
мужество, - вот мы и видимся с вами в последний раз перед долгой разлукой.
Луиза только что сообщила мне, что и вы и она скоро уедете отсюда.
- Я! - с горечью воскликнул Бенедикт. - Почему я, Луиза? Откуда вы это
взяли?
Он почувствовал, как при этих словах дрогнула рука Валентины, которую
он, пользуясь темнотой, держал в своих руках.
- Разве не вы сами решили, - отозвалась Луиза, - не вступать в брак с
Атенаис, по крайней мере в этом году? И разве вы не высказали намерения
устроиться где-нибудь и добиться независимого положения?
- Я намерен вообще никогда не вступать в брак, - ответил он твердо и
решительно. - Я намерен также жить, не будучи никому в тягость, но из
этого отнюдь не следует, что я собираюсь покинуть здешние края.
Луиза ничего не ответила и подавила рыдание, хотя никто не разглядел бы
в темноте ее слез. Валентина слабо пожала руку Бенедикту, как бы прося его
отпустить ее пальцы, и оба расстались еще более взволнованные, чем обычно.
Тем временем в замке шли приготовления к свадьбе. Ежедневно от жениха
доставляли все новые подарки. Сам он должен был приехать, как только
позволят служебные обязанности, а на следующий день после его приезда
должна была состояться свадьба, ибо господин де Лансак, незаменимый
дипломат, не располагал лишним временем для такогонезначительного
события, как женитьба на Валентине.
Воскресным днем Бенедикт привез на бричке тетку и кузину к обедне в
самый большой поселок Черной долины. Атенаис, хорошенькая и разряженная,
снова обрела свой свежий румянец и живой блеск черных глаз. Высокий
парень, ростом больше пяти футов и шести дюймов, тут же подошел к дамам из
Гранжнева и уселся на скамью рядом с Атенаис (читатель уже знаком с Пьером
Блютти). Это было явным доказательством его притязаний на руку и сердце
юной фермерши, и беззаботный вид Бенедикта, стоявшего в отдалении у
колонны, послужилдлявсехместныхнаблюдателейнедвусмысленным
свидетельством того, что между ним и кузиной произошел разрыв. Море,
Симонно и многие другие уже двинулись было в атаку сомкнутыми рядами, но
Пьер Блютти встретил более ласковый прием, чем все прочие кавалеры.
Когда кюре взошел на кафедру, собираясь сказать проповедь, когда он
своим разбитым, дрожащим голосом, напрягая сверх меры голосовые связки,
назвал имена Луизы-Валентины де Рембо и Норбера-Эвариста де Лансака, о
браке которых вторично и в последний раз будет объявлено нынче же у дверей
мэрии, среди присутствующих возникло волнение, и Атенаис обменялась со
своим новым вздыхателем лукавой и довольной улыбкой, так как смехотворная
любовь Бенедикта к барышне Рембо не была для Пьера Блютти тайной; со
свойственным ей легкомыслием Атенаис не удержалась, чтобы не позлословить
на сей счет с Пьером, возможно, в расчете отомстить неверному жениху. Она
отважилась даже оглянуться и посмотреть, какое действие оказало оглашение
на Бенедикта, но румянец мигом исчез с ее дышавшего торжеством личика при
виде исказившихся черт своего кузена, она сама побледнела и в глубине души
почувствовала искреннее раскаяние.
19
Узнав о прибытии господина де Лансака, Луиза написала сестре прощальное
письмо, в самых живых выражениях выразила свою признательность за дружбу,
какой дарила ее Валентина, и приписала в конце, что будет с надеждой ждать
в Париже вестей о том, что де Лансак одобрит сближение сестер. Она умоляла
Валентину не обращаться к мужу сразу же с этой просьбой, советовала
подождать, пока любовь его достаточно окрепнет и тем самым столь желанный
для обеих успех будет обеспечен.
Передав письмо Валентине через Атенаис, которая направилась к молодой
графине сообщить о скором своем замужестве с Пьером Блютти, Луиза стала
готовиться к отъезду. Напуганная хмурым видом и почти невежливым молчанием
Бенедикта, она не посмела завести с ним прощальный разговор. Но в утро
отъезда он сам пришел в ее каморку и, не имея сил вымолвить ни слова,
заливаясь слезами, прижал Луизу к своему сердцу. Луиза и не пыталась его
утешить, и так как обоим нечего было сказать, чтобы унять взаимную боль,
они лишь плакали вместе, клянясь в вечной дружбе. Сцена прощания несколько
облегчила душу Луизы, но Бенедикт, смотря ей вслед, понял, что вместе с
ней уходит последняя его надежда увидеться с Валентиной.
Тут он впал в отчаяние. Из этих трех женщин, которые еще так недавно
наперебой одаривали его своим вниманием и любовью, не осталось никого,
отныне он одинок на этой земле. Радужные и смелые мечты сменились мрачным
и болезненным раздумьем. Что-то с ним станется?
Он не желал более быть ничем обязанным великодушию своих родных,
слишком ясно он понимал, что, нанеся их дочери обиду, он не имеет права
оставаться на их попечении. Не тлея достаточно средств, чтобы перебраться
.
1
-
,
-
,
-
,
,
2
,
.
,
,
.
3
.
4
.
,
5
,
.
6
7
.
8
-
,
?
-
9
.
-
.
?
10
-
,
-
,
,
-
11
!
12
-
,
,
-
,
-
13
.
,
,
14
,
.
15
.
16
-
,
,
-
,
,
17
,
.
-
18
,
,
19
:
.
20
,
.
21
,
22
-
,
.
23
,
,
24
.
,
25
,
,
,
,
.
26
27
!
,
,
,
28
:
,
29
30
,
,
31
;
,
,
32
,
,
-
33
!
34
,
,
,
35
,
.
!
36
,
,
37
!
38
,
,
39
:
-
,
40
-
.
41
-
,
,
-
,
-
42
?
,
,
,
,
43
,
!
44
-
,
45
?
-
.
46
.
47
-
,
-
,
-
48
?
!
49
.
,
50
.
51
-
!
-
,
,
52
.
53
,
,
,
:
"
,
54
,
!
"
,
,
55
,
:
"
,
!
"
.
56
,
.
57
,
"
"
58
,
.
59
,
60
.
61
,
,
62
,
,
63
.
64
-
?
-
.
65
,
66
,
.
67
,
.
68
,
:
69
-
?
70
-
,
-
,
,
71
,
.
72
-
,
-
,
-
73
.
74
-
?
-
.
-
.
75
-
,
!
,
.
.
.
76
.
,
77
.
78
;
,
79
,
80
,
.
81
-
,
,
-
,
82
,
-
?
83
-
,
-
,
?
-
,
.
84
,
85
.
86
.
87
.
,
,
-
88
,
,
,
89
.
,
90
.
91
,
92
,
-
,
.
93
,
,
94
.
.
,
95
,
,
96
,
97
.
98
,
99
.
,
,
100
,
,
.
101
,
,
102
.
,
.
103
,
,
,
,
104
.
,
105
,
.
106
,
,
107
,
,
,
108
,
"
,
109
:
110
,
,
,
111
;
,
,
112
,
,
,
,
,
113
,
.
114
"
?
-
.
-
115
,
116
.
117
,
,
118
,
,
,
119
-
,
,
120
,
.
,
,
121
!
"
122
,
123
,
.
,
124
,
:
125
-
,
!
,
126
,
127
.
,
,
,
128
,
,
129
.
,
,
130
,
,
,
131
,
-
!
132
,
133
.
134
,
;
,
135
,
,
136
.
137
.
.
138
-
!
-
139
.
140
-
,
-
.
-
141
?
,
?
142
,
?
143
-
,
?
-
144
.
145
-
,
,
146
.
147
-
-
,
,
148
.
.
.
149
-
,
!
-
.
150
,
,
,
151
,
,
152
.
153
154
.
,
,
155
.
156
,
.
157
,
,
-
.
158
,
159
,
.
160
,
161
.
,
162
,
,
163
,
,
164
,
,
165
.
,
166
,
-
,
167
,
:
,
168
,
169
.
170
,
.
171
-
,
172
,
,
.
173
:
,
,
,
174
.
,
,
,
175
,
176
177
;
,
:
178
-
,
!
179
,
180
,
181
.
.
182
.
183
.
184
,
,
.
185
,
,
186
.
.
187
.
,
188
,
,
189
,
,
,
190
,
,
191
,
,
-
192
!
193
,
194
,
195
.
,
,
196
,
!
197
,
,
,
198
,
,
199
,
;
200
,
,
201
,
,
,
,
202
.
-
.
203
,
;
204
.
205
-
!
-
,
,
206
.
207
-
,
!
-
.
-
208
.
209
;
,
210
?
211
.
212
,
,
,
,
213
.
,
,
214
.
.
215
,
216
,
.
217
,
,
218
,
.
219
.
220
,
,
221
.
,
222
,
,
223
.
224
,
;
225
,
,
226
:
227
-
,
?
228
229
230
231
232
233
234
235
,
,
.
236
,
237
.
238
,
,
239
,
240
.
241
242
,
,
,
243
,
.
.
.
244
,
,
,
,
245
.
,
246
,
,
,
247
.
;
248
,
.
249
,
250
,
,
,
:
251
-
-
!
-
?
252
,
?
253
,
!
254
,
!
255
,
.
256
"
"
,
(
257
)
,
258
.
,
259
-
,
.
260
,
261
,
,
,
,
,
262
;
263
.
264
-
,
,
-
,
265
,
-
:
,
266
,
.
.
.
267
,
!
.
.
268
!
,
269
,
.
,
270
,
,
.
,
,
271
,
,
,
272
,
,
!
273
,
.
,
,
274
,
!
,
275
,
276
.
277
-
,
,
-
,
-
278
,
279
,
,
280
,
,
,
281
.
282
-
,
,
,
,
,
,
283
.
,
,
284
.
285
.
,
,
!
286
-
!
,
,
,
287
!
,
288
289
.
,
,
,
,
290
!
.
.
291
-
,
-
,
,
-
292
,
293
!
,
,
,
294
.
-
,
-
,
295
,
,
296
.
?
297
?
,
,
298
,
,
,
299
,
,
,
!
,
300
,
?
,
,
301
?
,
,
302
,
,
,
,
303
.
,
,
!
304
,
305
,
,
306
,
307
,
-
.
308
-
!
-
.
-
,
,
309
,
?
310
-
!
!
311
-
,
,
.
312
?
,
313
,
,
,
314
.
.
.
315
-
,
.
.
.
316
-
,
-
.
.
.
,
317
.
.
.
318
"
,
-
,
-
,
319
;
?
,
320
,
,
321
,
!
"
322
-
?
323
-
.
324
-
,
,
.
325
-
,
,
326
?
327
-
,
,
?
328
!
,
.
329
,
,
330
.
,
,
,
331
!
,
332
,
,
,
333
,
,
,
334
,
-
!
,
335
;
:
.
336
,
337
?
-
,
,
338
,
,
,
339
-
.
?
,
,
340
,
.
,
341
,
,
-
,
342
:
"
!
"
,
343
,
,
.
.
.
344
,
-
345
,
!
,
,
346
.
347
-
,
,
-
,
-
348
,
.
349
,
,
,
350
,
.
351
?
352
-
,
-
,
,
-
,
353
,
.
354
-
,
-
,
-
355
.
,
-
,
356
,
357
.
358
-
,
!
-
,
359
.
-
.
,
360
.
361
,
,
362
,
,
,
,
363
,
,
364
.
,
,
365
,
.
366
,
.
367
,
,
368
.
369
370
371
372
373
374
375
376
,
,
377
:
378
-
,
,
.
379
,
,
380
,
,
381
.
,
,
382
:
,
,
,
383
.
384
,
,
385
,
386
,
.
387
-
,
,
-
388
,
-
,
,
.
,
389
.
390
-
!
-
.
-
391
,
.
392
,
,
.
393
,
:
394
-
!
395
-
?
-
,
,
396
.
397
-
?
-
.
-
?
,
,
,
398
,
,
?
399
,
,
?
!
400
-
?
.
.
-
.
-
-
401
.
402
-
,
?
403
-
!
!
404
-
,
,
405
.
.
.
406
-
,
,
,
!
407
,
,
?
408
-
,
,
-
,
,
-
409
,
,
410
.
.
.
411
-
,
-
.
412
-
?
413
-
,
.
,
414
.
415
-
,
,
416
;
417
,
,
,
,
418
,
419
,
!
420
-
!
421
-
?
422
-
-
,
-
.
.
.
423
-
,
?
424
,
?
,
425
,
,
,
,
,
426
.
427
,
428
.
.
.
429
-
,
!
-
,
430
.
-
,
.
.
.
431
,
.
432
,
.
433
,
434
,
;
,
435
,
,
436
.
.
.
437
,
,
438
,
,
.
439
?
440
-
?
,
,
441
!
442
-
,
!
-
443
.
-
,
:
,
444
,
445
,
-
.
446
-
?
447
-
,
448
,
,
.
449
;
,
,
450
,
451
.
,
,
452
,
,
453
,
.
454
,
,
,
.
455
,
,
,
,
456
,
457
,
,
458
,
.
,
459
,
,
,
460
,
.
461
,
,
,
462
,
!
463
-
!
-
.
-
464
;
.
,
,
465
,
,
,
466
,
467
,
,
468
,
.
,
469
!
470
,
,
471
.
.
472
,
,
,
473
.
,
.
.
.
474
,
,
.
475
,
,
476
.
,
-
-
?
477
,
478
.
479
480
481
482
483
484
485
486
,
487
,
488
.
,
,
,
489
,
,
490
,
.
491
,
,
492
,
493
.
494
,
.
495
,
,
,
496
,
,
.
497
,
,
498
,
.
499
,
,
500
.
501
,
,
,
502
-
.
503
,
,
504
,
,
505
.
506
,
:
507
,
.
,
508
,
,
,
509
510
.
511
,
,
512
.
,
513
,
514
,
,
515
-
,
516
.
,
,
,
517
,
,
518
:
519
;
,
520
,
,
521
,
-
-
522
,
523
,
.
524
,
,
525
.
526
,
,
527
,
,
,
528
.
529
,
,
,
530
.
,
531
,
,
532
.
533
,
,
,
534
.
535
,
,
,
536
,
,
,
537
;
,
538
,
539
,
,
,
540
,
-
,
,
,
541
,
-
,
542
,
-
543
,
,
544
,
-
545
.
,
,
546
,
,
-
,
547
,
,
,
-
,
548
,
.
549
,
.
?
550
,
,
551
-
,
-
552
.
,
,
553
.
,
,
554
;
,
555
,
.
,
,
556
?
,
557
,
?
558
;
-
,
559
,
,
-
560
,
,
.
561
,
,
562
,
!
563
,
.
?
,
564
,
,
565
?
566
,
;
567
,
,
,
568
.
,
,
,
,
569
,
,
570
,
571
-
.
572
-
,
,
-
,
573
.
-
.
574
"
"
,
575
,
,
576
.
577
-
,
-
,
-
,
578
,
,
,
579
,
,
580
.
,
581
.
582
,
583
.
,
,
,
,
584
,
,
.
585
,
,
;
,
586
,
-
587
,
588
.
,
589
-
,
,
,
,
590
,
,
,
.
,
591
,
,
592
,
,
593
,
,
594
!
,
,
,
595
.
596
-
,
,
-
,
-
597
,
.
598
-
,
,
,
,
-
.
-
599
,
,
!
600
,
,
,
.
.
.
601
,
,
,
602
,
,
603
.
604
,
?
605
-
,
-
.
-
606
,
.
,
607
,
608
,
,
.
609
-
,
-
,
?
610
-
.
611
-
,
:
612
,
-
.
613
-
,
,
614
.
.
.
615
-
,
,
616
,
,
,
617
.
,
618
.
,
,
619
,
,
620
,
.
621
,
,
,
622
,
,
623
,
,
,
,
,
624
.
625
-
?
626
-
?
627
-
,
628
,
.
629
,
,
,
630
.
,
631
,
632
,
,
,
,
633
,
634
,
,
,
635
.
,
636
,
-
637
.
!
638
:
,
,
639
.
640
,
,
641
,
642
,
,
643
,
,
644
,
,
645
-
,
,
646
,
,
647
,
648
"
"
;
,
,
649
!
,
650
,
.
651
,
,
,
,
652
?
653
-
,
,
654
.
.
.
,
655
,
656
,
657
?
658
-
.
"
"
,
659
.
660
,
,
,
661
,
,
662
;
,
663
,
,
664
.
665
,
.
,
,
,
666
,
,
667
,
,
668
,
,
669
,
(
)
670
,
,
,
671
,
,
672
,
,
-
673
,
"
"
?
,
674
,
,
675
,
,
676
,
?
,
,
677
,
,
,
678
,
?
,
679
,
.
-
680
,
.
,
681
,
;
682
,
.
683
-
,
,
684
,
685
,
,
686
,
687
,
688
-
.
.
.
689
-
,
?
,
690
,
.
.
691
,
,
?
,
692
,
.
693
,
694
?
,
,
695
!
,
696
!
697
,
698
!
,
699
,
,
,
700
,
,
,
701
.
702
,
.
703
?
704
,
705
,
,
706
,
,
,
707
,
,
708
,
,
,
709
,
,
710
,
711
.
,
,
!
?
,
712
.
713
-
,
-
,
.
-
,
714
.
715
716
717
718
719
720
721
722
,
723
.
,
724
.
,
,
,
725
,
726
.
,
727
,
,
.
728
,
729
.
,
730
.
,
731
,
.
732
,
,
,
733
,
,
734
.
,
,
735
,
736
,
,
,
737
.
,
738
,
,
739
,
,
740
,
,
741
,
.
742
,
743
,
,
744
,
.
745
,
746
,
,
;
,
747
,
.
748
.
749
,
,
,
750
,
,
.
751
,
.
752
,
753
.
,
754
,
,
,
755
.
756
,
,
757
,
,
,
758
-
,
.
,
,
759
,
760
,
;
761
,
,
,
762
-
.
763
,
764
,
,
765
,
,
766
,
,
767
;
,
,
768
,
,
769
.
770
,
,
,
771
,
,
772
.
,
773
.
,
774
,
,
775
.
,
-
.
776
,
.
777
,
-
778
.
,
,
779
,
780
.
781
.
782
-
,
,
783
,
.
784
,
785
.
786
,
,
787
,
.
788
,
,
,
789
,
,
790
,
,
,
791
,
.
,
792
,
793
.
794
:
,
795
,
796
;
,
797
:
798
799
800
[
(
.
)
]
.
801
802
,
,
803
-
,
,
-
804
,
805
.
806
,
.
807
.
808
-
,
;
809
,
,
810
,
,
811
.
,
,
812
,
,
813
.
,
,
814
.
815
,
,
816
,
-
,
817
.
818
819
,
820
.
821
,
822
,
,
,
823
.
-
824
,
,
825
;
,
826
.
,
827
,
,
828
,
,
829
,
.
830
-
,
831
,
,
832
,
833
,
,
834
.
,
835
,
,
,
836
,
,
837
,
,
,
,
838
,
839
-
,
,
840
,
841
,
,
-
842
,
.
,
843
.
844
,
845
846
.
,
847
,
848
,
.
849
,
,
,
,
850
,
,
.
851
,
852
,
.
853
.
,
854
,
,
,
855
,
,
.
,
856
,
,
857
,
,
858
,
,
859
.
,
,
860
,
,
861
.
,
,
862
,
863
.
,
864
,
865
;
,
866
.
,
867
,
.
868
869
.
,
,
870
,
,
,
871
,
,
,
.
872
873
,
874
,
875
,
.
,
876
,
,
,
877
.
,
,
878
,
,
,
879
,
,
-
880
.
881
,
,
:
882
,
883
.
884
,
,
885
,
,
,
,
886
.
887
.
888
,
.
889
,
,
890
,
,
891
.
,
892
,
,
,
893
,
894
.
,
895
;
,
,
896
,
,
897
,
898
,
.
,
,
899
,
,
900
,
901
.
902
.
903
,
.
904
,
905
,
,
,
906
.
,
907
.
,
908
,
909
;
-
910
,
,
.
-
911
,
912
,
,
,
913
,
,
-
;
,
,
914
,
,
,
,
,
915
,
.
916
,
,
917
,
,
,
,
918
,
919
,
.
920
.
,
921
.
922
,
.
923
-
,
,
-
,
924
,
-
.
925
,
.
926
-
!
-
.
-
,
?
927
?
928
,
,
929
,
,
.
930
-
,
-
,
-
931
,
?
932
-
?
933
-
,
-
934
.
-
,
,
935
,
.
936
,
937
.
,
938
,
,
.
939
.
940
.
,
941
,
942
,
,
943
,
944
,
.
945
946
.
,
,
947
.
948
,
,
949
(
950
)
.
951
,
,
952
,
953
,
.
,
954
,
955
,
.
956
,
,
957
,
,
,
958
-
-
,
959
960
,
,
961
,
962
;
963
,
964
,
,
.
965
,
966
,
967
,
968
.
969
970
971
972
973
974
975
976
,
977
,
,
978
,
,
979
,
.
980
,
981
,
982
.
983
,
984
,
985
.
986
,
.
987
,
,
988
,
.
989
,
,
,
990
,
.
991
,
,
,
,
992
.
993
.
,
994
,
,
995
.
996
.
-
?
997
,
998
,
,
,
999
.
,
1000