решил ехать в Сицилию. Именно там, подумал я, находится колыбель тирании и
жестокости: все, что было написано поэтами и историками о грубости древних
обитателей этого острова, навело меня на мысль, что я найду следы их пороков
в потомках листригонов, циклопов и логофагов {Мифическиенародности,
описанные Гомером в "Одиссее". Листригоны - людоеды-гиганты, обитавшие в
Сицилии, циклопы - одноглазые великаны, логофаги - жестокие великаны,
"пожиратели лотоса".}. Скоро вы увидите, насколько я оказался прав и
насколько можно назвать представителей знати и богатых негоциантов этого
восхитительного острова достойными продолжателями разврата и жестокости
своих предков. Захваченный этим проектом, я проехал всю Италию, где, не
считая нескольких сладострастных эпизодов и нескольких тайных и ничем не
примечательных преступлений, которым я предавался, чтобы поддержать себя в
нужной форме, мне не встретилось ничего, сравнимого с тем, о чем пойдет речь
ниже, и достойного вашего внимания.
В Неаполе, в самой середине сентября, я взошел на борт небольшого
симпатичного торгового судна, которое отправлялось в Мессину и на котором
мне представился случай совершить одно бескорыстное преступление, настолько
же необычное, насколькопикантное.Снамиплыласупругаодного
неаполитанского торговца, с ней, были две очаровательные девчушки, которым
она приходилась матерью, которых она вскормила грудью и любила безумно.
Старшей было лет четырнадцать, она былаобладательницейинтересного
мечтательного личика, прекраснейших волос и столь же прекрасной фигурки.
Очарование ее сестры, младше первой года на полтора, было совсем другого
рода: более пикантные черты, менее привлекательные, чем у старшей, но зато
намного более возбуждающие - словом, она имела при себе все необходимое,
чтобы не просто соблазнять (чего хватало у ее сестры), но взять штурмом
любое сердце, закаленное в любви. Едва приметив этих девочек, я решил
принести их в жертву своим страстям. Однако это было не просто: они были
кумирами своей матери, постоянно находились в поле ее зрения, так что
возможностей для атаки никак не представлялось. Мне оставалось только
уничтожить их, и удовольствие положить конец существованию двух таких
прелестных созданий было для меня ценнее, нежели радость от наслаждения ими.
Мой карман, всегда набитый ядами пяти-шести различных видов, предлагал мне
не один способ сократить их дни, однако такой конец, по моему мнению, был бы
недостаточно убедителен для нежной, обожавшей своих девочек матери: я хотел
сделать их смерть более ужасной и быстрой. Объятия волн, по которым мы
плыли, казались мне идеальной гробницей, в которой я предпочитал похоронить
их. Эти юные создания имели неосторожность (и было очень удивительно, что их
до сих пор никто не предостерег) сидеть на верхней палубе, в то время как
экипаж отдыхал после обеда. На третий день нашего плавания, я улучил удобный
момент, приблизился к ним и, взяв обеих в охапку так, чтобы они не смогли
уцепиться за меня, швырнул их в соленую стихию, которая поглотила их
навсегда. Ощущение было настолько сильным, что я кончил прямо в панталоны.
На шум прибежали люди; я сделал вид, будто только что протер глаза и увидел
случившееся.
- О мадам, - закричал я, прибежав к матери, - ваши девочки погибли!
- Что вы говорите?..
- Несчастный случай... они были на верхней палубе... порыв ветра... Они
утонули, мадам! Они утонули!
Я не в состоянии описать страдание несчастной женщины, мне кажется,
природа никогда еще не выражала себя столь красноречиво и вдохновенно, и
напротив, никогда до тех пор не сотрясали мои органы более сладострастные
чувства. Придя в себя, женщина прониклась ко мне полным доверием. Ее
высадили на берег в жутком состоянии. Я поселился в той же гостинице, где
остановилась она. Почувствовав приближавшуюся кончину, она отдала мне свой
бумажник с просьбой передать ее семье; я обещал и, разумеется, не сдержал
слова. Шестьсот тысяч франков - содержимое бумажника - были достаточной
суммой, чтобы я, с моими принципами, мог от нее отказаться. И несчастная
неаполитанка, которая умерла на следующий день после нашего прибытия в
Мессину, сделала меня богачом. Впрочем, признаться, я испытывал одно
сожаление: о том, что не успел насладиться ею перед ее смертью. все еще
красивая и глубоко несчастная, она внушала мне самое острое желание, но я
боялся потерять ее доверие, и, по правде говоря, поскольку речь шла всего
лишь о женщине, жадность преодолела похоть...
У меня не было иных рекомендаций в Мессине, кроме переводных векселей,
которыми я запасся в Венеции, где я, благоразумно учитывая разницу в
денежных знаках, поменял наличные на ценные бумаги, принимаемые в Сицилии.
Банкир, который оплатил их, встретил менялюбезнее,чемпринимают
сицилийцев, когда те приходят с той же целью к парижским банкирам, и следует
отдать должное необыкновенной вежливости всех иностранных финансистов, с
которыми я имел дело: вексель служит для них рекомендательным письмом, и
самые искренние, самые настойчивые услуги всегда сопровождают в смысле
моральном те обязанности, которые они выполняют перед своими клиентами в
материальном смысле.
Я сказал банкиру о желании купить землю и распоряжаться ею на правах
сеньора.
- Я вижу у вас расцвет феодализма, - заметил я своему милому
собеседнику, - именно поэтому хотел бы здесь обосноваться: мне нравится
управлять людьми и возделывать землю, словом, властвовать и над полями и над
вассалами.
- В таком случае вам не найти страны лучше, чем Сицилия, - ответил
банкир. - Здесь сеньор имеет права на жизнь всех, кто живет на его землях.
- Вот это мне и надо, - сказал я.
Чтобы избавить вас от скучных подробностей, доложу лишь, друзья мои,
что по прошествии месяцаясделалсявладельцемдесятиприходов,
прекраснейших земель и великолепного замка в той самой долине, где находятся
развалины Сиракуз рядом с Катанским заливом, то есть в самом живописном
уголке Сицилии.
Я не замедлил завести многочисленную прислугу, подобранную сообразно
моим вкусам. Одной из первейших обязанностей моих лакеев и служанок было
обслуживание сладострастных утех господина. Моя гувернантка по имени донна
Клементия, женщина тридцати шести лет, одна из самых красивых на острове,
помимо оказания мне интимныхуслуг,занималасьпоискамипредметов
наслаждения обоего пола, и должен сказать, что за все время, пока она
находилась у меня на службе, недостатка в них я не испытывал. Прежде чем
обосноваться окончательно, я объехал знаменитые города тех мест, и, как вы
догадываетесь, первым визитом я удостоил Мессину. Немалую роль в моем
желании жить в такой прекрасной странесыгралиописанияТеокрита,
посвященные удовольствиям Сицилии. Я убедился в правдивости того, что слышал
о мягкости здешнего климата, о красоте местных жителей и особенно о их
распутстве. разумеется, именно здесь, под этим ласковым небом щедрая природа
внушает человеку все вкусы, все страсти, которые делают его жизнь приятной,
именно здесь надо наслаждаться ею, если вы хотите познать настоящее счастье,
уготованное нашей нежной праматерью для своих чад. Посетив и Катану и
Палермо, я вернулся в свой замок. Он был построен на высокой горе, и я мог
наслаждаться и чистейшим воздухом и счастливейшей жизнью. К тому же это
жилище, похожее на крепость, как нельзя лучше отвечало моим жестоким вкусам.
Мои жертвы, говорил я, будут здесь как в тюрьме, я буду в одном лице их гос-
подином, их судьей и их палачом, только вот защитников у них не будет. Ах,
как восхитительны наслаждения, когда их диктует деспотизм и тирания!
Клементия исправно укомплектовала мой сераль за время,покая
отсутствовал, и по возвращении я нашел в нем дюжину мальчиков от десяти до
восемнадцати лет красоты необыкновенной и столько же девочек приблизительно
такого же возраста. Их меняли каждый месяц, и вы догадаетесь сами, друзья
мои, в каких безумных извращениях я там купался. Трудно представить все мои
жестокие выдумки, тем более, что мое приключение в Тренте приучило меня к
кровавым утехам, и я уже не мог без них обходиться. Будучи жестоким в силу
склонности, темперамента и внутренней потребности, я не представлял себе
наслаждений без того, чтобы они не несли на себе печать грубой и жестокой
страсти, пожирающей меня. Поначалу моя жестокость обращалась только на
женщин: слабость этого пола, его мягкость, податливость, его нежность как
нельзя лучше отвечали моим порывам. Однако вскоре я понял свою ошибку,
почувствовав, что гораздо сладостнее срывать шипы, которыеоказывают
сопротивление, нежели мягкую траву, стелющуюся под ногами, и если эта мысль
не приходила мне раньше, так это объясняется скорее неуместным воздержанием,
чем утонченностью. И я попробовал. Первый же наперсник, которого я замучил
до смерти, пятнадцатилетний юноша, красивый как Амур, доставил мне такое
живейшее удовольствие, что с этого времени я избрал жертвой именно этот пол.
Очевидно, я слишком презираю женщин, чтобы приносить их в жертву, кроме
того, прелести юношей вызывали во мне большее вожделение, и мучить их было
куда приятнее. Скоро эта гипотеза подтвердилась фактами, и не проходило
недели без того, чтобы я не уничтожал трех или четырех человек, всякий раз
придумывая для них новые пытки. Иногда я расправлялся с ними в большом
парке, окруженном высокими стенами, убежать из которого было невозможно. Я
травил их там как зайцев, я искал их, прочесывая парк верхом; поймав
"беглеца", я вешал его на дереве посредством железного ошейника, внизу
разжигал большой костер, и огонь постепенно сжигал жертву дотла. Я заставлял
их бежать впереди моей лошади и осыпал их ударами кнута, когда они падали,
скакун давил их копытами, или я выстрелом из пистолета вышибал им мозги.
Частояупотреблялболееизысканныепытки, которые требовали
сосредоточенности и домашнего уюта, и тогда верная Клементия возбуждала меня
или же ставила передо мной сладострастные сцены, в которых участвовали ее
прелестные служанки. К счастью, я нашел в этой Клементии все качества,
необходимые для той жестокой и распутной жизни, которую я вел в свое
удовольствие. Негодница была похотлива, злобна, ненасытна и безбожна - одним
словом, она заключала в себе все пороки и не имела ни единой добродетели, не
считая беспредельной преданности своему господину. Итак, жизнь моя в этом
замке, благодаря заботам этой очаровательной женщины, была счастлива и
идеально подходила моим наклонностям, когда непостоянство - одновременно и
бич и душа всех удовольствий - вырвало меня из моей мирной обители и бросило
на большую арену необыкновенных приключений нашего мира.
Человек погружается в болото, если препятствия перестают щекотать его
чувства, тогда он пытается создать их сам, ибо только благодаря им можно
прийти к настоящим наслаждениям. Я оставил Клементию в замке и возвратился в
Мессину. Слух о том, что в столице поселился молодой богач, быстро разнесся
по городу и открыл мне двери всех дворцов, где имелись девицы на выданье; я
быстро разобрался и решил развлечься.
Из всех домов, в которых меня принимали радушно, особенно полюбился мне
дом кавалера Рокуперо. Этот старый вельможа и его супруга прожили на двоих
не менее века. В силу скромности своего состояния они воспитывали и
вскармливали трех дочерей, прекраснее которых еще не создавала природа, с
величайшей скаредностью. Первую звали Камилла, ей было двадцать лет -
брюнетка, кожа ослепительной белизны, выразительнейшие в мире глаза, самый
чувственный на свете рот и фигура, достойнаяГебы.Второй,более
романтичной, хотя и не столь красивой, исполнилось восемнадцать, у нее были
каштановые волосы, ее огромные синие глаза, наполненные истомой, излучали
любовь и сладострастие, ее фигура, округлая и вместе с тем изящная, обещала
небывалые наслаждения; ее звали Вероника, и я бы, разумеется, предпочел ее
не только Камиле, но и всему свету, если бы не было рядом неземного
очарования Лауренсии, которая, несмотря напятнадцатилетнийвозраст,
превосходила красой и своих сестриц и всех самых прекрасных девушек во всей
Сицилии.
Не успев представиться добрейшему хозяину дома, я уже решил внести в
него смятение, страдание, бесстыдство, бесчестие и все остальное, что
сопутствует пороку и отчаянию. В этой семье царило благочестие; красота и
добродетель, казалось, избрали ее своим пристанищем: большегоине
требовалось, чтобы разжечь во мне желание запятнать этот дом всеми мыслимыми
гадостями и пороками. Я начал со щедрых подарков, которые, впрочем,
принимались без особой охоты, но виды на брачный союз, высказанные мною как
бы невзначай, отмели все отказы. Когда же меня попросили высказаться яснее,
я ответил:
- Разве так просто выбрать одну из трех Граций? Дайте мне время получше
узнать ваших очаровательных дочерей, тогда я скажу вам, которая завладела
моим сердцем.
Вы, конечно, понимаете, что я использовал отсрочку с тем, чтобы
завладеть всей троицей. Поскольку я попросил их хранить абсолютную тайну,
они старались не передавать друг другу мои слова, таким образом, ни одна не
была в курсе моих дел с ее сестрами. Я повел себя следующим образом.
Первой, кого я соблазнил, была Камила: вскружив ей голову самыми
радужными надеждами на брак, через месяц я получил от нее все, что хотел.
Как она была прекрасна! Какие прелести я в ней обнаружил! Едва насладившись
ею самыми разными способами, я атаковал Веронику: разбудив ревность Камиллы,
я настолько непримиримо настроил ее против сестрицы, что она вознамерилась
ее зарезать. Пылкий темперамент сицилиек допускает любую кровавую расправу,
ибо им известны лишь две страсти: месть и любовь. Как только я уверился в
преступных намерениях Камиллы, я предупредил Веронику и предупредил так
убедительно, что не оставил у нее ни малейшей утешительной тени сомнения.
Эта восхитительная девушка впала в отчаяние и стала умолять меня похитить
ее, если я действительно испытываю к ней нежные чувства, чтобы спасти ее от
безумного гнева сестры, которая, как ей известно, способна на все.
- Ангел мой, - ответил я, - не лучше ли уничтожить источник твоего
страха и обратить на виновницу его то же самое оружие?
- Но единственный источник, - возразила Вероника, - это необыкновенная
любовь, которую питает к тебе Камилла; она заметила, что ты предпочел меня,
поэтому и собирается убить свою соперницу.
- Не совсем согласен с вами, - сказал тогда я, - знайте же, наивное
дитя, что ваши родители предпочитают вам Камиллу. Я сомневаюсь, что она меня
любит, верно лишь то, что я не давал ей никакого повода и ничего не обещал.
Но ваши родители были со мной откровенны, и теперь мне известно, что Камилла
- единственный предмет их привязанности, и если бы я открыл им свои чувства
к вам, я наверняка получил бы отказ. Вы предлагает мне бежать, но это очень
опасно: мы с вами нанесли бы вашим родителям обиду, они обратились бы к
правосудию, и мы могли бы потерять не только состояние, но и самое жизнь.
Мне кажется, есть более верный и простой выход: отомстить разом и Камилле,
которая на вас покушается, и вашим родителям, которые ее к этому побуждают.
- Каким же способом?
- Тем самым, который природа щедро предлагает всем в вашей счастливой
стране.
- Яд?
- Разумеется.
- Отравить отца, мать и сестру!
- Разве не ополчились они все против вас?
- Но это только предположение.
- Доказательством будет ваша смерть. Здесь Вероника задумалась и потом:
- Я знаю, что так поступали некоторые женщины: донна Капрария недавно
отравила своего мужа.
- Что же тогда вас останавливает, дорогая?
- Боязнь вашего презрения: после акта мести вы обретете хладнокровие и
разлюбите меня.
- Не бойтесь же: напротив, я увижу в вас девушку пылкую, храбрую,
любящую, страстную девушку с характером, словом, только из-за этого я буду
любить вас в тысячу раз сильнее. Не медли, Вероника, иначе ты навсегда
потеряешь меня.
- Ах, друг мой, а как же небо?
- Чепуха! Небо никогда не вмешивается в дела людские, и гнев небесный -
это лишь гнусное орудие лжи и суеверия. Бога нет, и наказания и награды,
основанные на этом призраке, достойны такого же презрения, как он сам. В
самом деле, если бы существовал какой-нибудь Бог, которого оскорбляет порок,
разве дал бы он человеку возможность творить зло? Да что там говорить: если
бы порок оскорблял этого так называемого творца природы, неужели зло было бы
одним из ее законов? Запомни, что эта распутная природа питается и
поддерживается только за счет преступлений, а коль скоро они необходимы, они
не могут оскорбить ни природу, ни воображаемое существо, в котором ты видишь
главный движитель всего сущего. То, чточеловекосмелилсяназвать
преступлением, - это всего лишь действие, потрясающее законы людей, но что
значат для природы человеческие законы? Разве она их продиктовала? Разве они
не меняются в зависимости от климата? Каким бы ужасным ни был поступок, его
преступность, если таковая существует, совершенно ничтожна, следовательно,
не способна оскорбить природу, чьи законы имеютвсеобщийхарактер.
Отцеубийство, которое считается в Европе преступлением, полагается делом
чести во многих азиатских странах, то же самое можно сказать в отношении
всех остальных человеческих поступков, и никто не сможет назвать хоть один,
преступный во вселенском масштабе. Кроме того, имейте в виду, что речь здесь
идет о самозащите, когда все средства, какие вы захотите употребить для
этого, не только не будут преступны, но даже станут добродетельны, так как
первым законом который внушила нам природа, был закон самосохранения любой
ценой. Не раздумывайте, Вероника, действуйте, иначе вы погибнете сами.
Огонь, сверкнувший в глазах прелестного создания, вскоре подтвердил
успех моих речей.
- Ну ладно, - сказала она спустя несколько минут сильной внутренней
борьбы, - ладно, Жером, я сделаю так, как ты говоришь. Я знаю нужные
составы, ведь ядовитые растения хорошо известны у нас; клянусь, что через
три дня ни один из тех, кто задумал погубить нас, не останется в живых. Ты
же пока должен уехать: я не хочу, чтобы тебя подозревали.
Я согласился с большой охотой, тем более, что этот срок был мне нужен
для соблазнения третьей сестры. Эту операцию организовала Клементия. Я
вызвал ее в Мессину и познакомил с Лауренсией, а на следующий день ее
препроводили в мой замок. Не прошло и двух часов после ее отъезда, как дали
залп пушки, заряженные Вероникой. Она использовала сок "торы" из семейства
аконитовых, очень опасного растения, который в изобилии встречается в горах
Сицилии, и все три жертвы скончались в жестоких муках. После этого она взяла
все, что смогла: драгоценности, бумажник, шкатулку - она взяла все и пришла
со своими скромными сокровищами в загородный дом, где я назначил ей встречу.
Кстати, она и сообщила мне об исчезновении сестры, причину которого не могла
понять.
- Скоро ты ее увидишь, - сказал я. - Мне показалось, что лучше спрятать
ее в надежное место. Сейчас едем в деревню, она нас ждет.
Сначала такая предосторожность вызвала у Вероники беспокойство, и я
успокоил ее. Но можете представить себе сами, что с ней было, когда она
услышала от Лауренсии о том, как, ее похитили, и о том, как с ней обращалась
Клементия в моем замке.
- Ах, негодяй! Ты обманул меня! - гневно бросила она мне в лицо.
- Нисколько, ведь я ничего тебе не обещал. Твоя сестра вызвала во мне
такое же желание, как и ты, и я захотел насладиться обеими, или вернее всеми
троими, мой ангел, потому что теперь уже не стоит скрывать or Тебя, что
Камилла также была моей добычей.
- А ты посмел внушить мне мысль убить ее... О чудовище!
Затем пошли слезы, вопли отчаяния, но я спокойноприступилк
наслаждениям. Обе очаровательные девочки вместе удовлетворили мою похоть,
обе умилостивили мои страсти, все без исключения - задница, влагалище, рот,
груди, подмышки - везде я получил удовольствие, все эти места я осквернил; в
обеих я обнаружил не меньше прелестей, чем в старшей сестре. А ягодицы
Вероники затмили все, что я до тех пор видел в этом роде - невозможно было
иметь более роскошного зада, более прекрасной груди! К сожалению, увлечение
мое продолжалось всего тридня:насытившисьэтимивосхитительными
созданиями, я уже стал думать о том, как их уничтожить. Но сделать это надо
было самым жестоким способом: чем больше удовольствия они мне доставили, тем
сильнее я хотел подвергнуть их тела физическим страданиям и еще хотел, чтобы
это выглядело как можно отвратительнее. Что же придумать? Я все испробовал,
все испытал, я бы рассмеялся в лицо самым знаменитым палачам на свете,
вздумай они предложить мне пытку, которая была бы мне неизвестна. И вот до
чего дошло в конце концов мое изощренное воображение. Я потратил пятьдесят
тысяч франков, украденных Вероникой у своих несчастных родителей, на
изготовление машины, которую опишу вам подробнее.
Обе сестрицы, совершенно голые, были облачены в нечто, похожее на
кольчугу с пружинами, которая удерживала их на небольшомдеревянном
табурете, утыканном шипами, которые приводились в действиепомере
надобности. Девушки сидели на расстоянии восьми футов друг от друга, между
ними стоял стол, уставленный самыми аппетитными блюдами - этобыла
единственная пища, которую они перед собой видели. Но чтобы добраться до
нее, надо было протянуть руку, и весь фокус заключался в том, что здесь
начиналась первая пытка, которая мешала дотянуться до стола.3-чтсм
следовала другая, еще более болезненная: вытягивая руку. любая из несчастных
приводила в действие четыре тысячи стальных игл, которые начинали рвать,
колоть, терзать обеих. Таким образом жертвы могли утолить голод, который их
пожирал, только убивая друг друга. Они пробыли целую неделю в таком ужасном
состоянии, и каждый день я наблюдал за пыткой в течение восьми часов,
забавляясь содомией на их глазах с самыми лучшими образчиками из моего
сераля. Никогда в жизни я не получал столь острого удовольствия, невозможно
рассказать обо всем, что я ощущал при виде этой сцены, скажу лишь, что
обычно я извергался по четыре-пять раз за сеанс.
- Черт побери! Я могу в это поверить, - перебил Северино, сопроводив
свое восклицание обильным излиянием в зад одной из самых красивых девушек,
присутствующих на ужине. - Да, разрази меня гром! Я верю в это, ибо живо
представил себе эту потрясающую сцену, и наш собрат Жером должен был
испытать необыкновенное удовольствие, если судить по тому, которое я
получил, слушая его рассказ.
- Нам необходимо завести себе такую машину, - сказал Амбруаз, который
понуждал Жюстину ласкать себя, - и я хочу заявить, что первой я посажу на
нее вот эту девку.
- Продолжай, продолжай, Жером, - сказал Сильвестр, демонстрируя свой
орган, твердый как железный стержень, - иначе ты заставишь нас всех кончить,
если мы еще немного задержимся на этой восхитительной мысли.
- Во время моих многочисленных поездок в Мессину, - возобновил
повествованиеЖером, - я познакомился с нашими любезными
коллегами-бенедиктинцамииззнаменитогоаббатстваСвятого Николая
Ассенского; они великодушно пригласили меня в свой дом и сад, и за обедом я
встретился с отцом Бонифацио из Болоньи, одним изсамыхблестящих
либертенов, каких я знал в своей жизни. Сходство наших характеров близко
сдружило нас, и мы поведали друг другу множество занимательных вещей.
- Вы думаете, Жером, - сказал он мне однажды, - что мы лишены здесь
удовольствий, которыми вволю наслаждаются светские люди. Нет, мой друг, если
так, то вы сильно ошибаетесь... Если бы вы были членом ордена, я мог бы
раскрыть вам его секреты, впрочем, при вашем богатстве, вступить в него
легче легкого.
- Но как быть с земельными владениями, которые я приобрел на вашем
острове?
- Это еще одна причина для вашего вступления, - заверил меня Бонифацио.
- Ваши владения останутся при вас, и вас примут с распростертыми объятиями и
сразу посвятят во все тайны ордена.
Эта идея захватила меня необыкновенно. Гарантия удовлетворитьи
увеличить мои пороки под маской религиозности, надежда, о которой также
намекнул мне Бонифацио, сделаться высшим посредником между человеком и его
придуманным Богом, еще более сладостная надежда осквернять гнусную исповедь,
чтобы безнаказанно обкрадывать стариков и старух и срывать цветы невинности
у молодых - все это возбуждало меня несказанно, и через восемь дней после
этого разговора я имел честь надеть на себя монашескую сбрую и оказаться
причастным ко всем утехам этих распутников. Вы не поверите, друзья мои, но
уважение и почтение к духовенству в этой стране совсем не такое, как во
Франции: не было в Мессине ни одной семьи, чьи секреты не знали бы и чьим
доверием не пользовались эти мерзавцы! Поэтому нетрудно догадаться, как они
распоряжались и темидругим.Чтожекасаетсявнутреннихмер
предосторожности, разумеется, они были столь же строги у бенедиктинцев
Святого Николая Ассенского, что и ваши.
В громадных подземельях, известных лишь самым почетным членам ордена,
можно было найти в изобилии все, что могли предложить Италия, Греция и
Сицилия самого прекрасного материала в смысле юношей и девиц; как и здесь,
там торжествовал инцест, я видел монахов, которые сношали уже пятое свое
поколение после того, как насладились четырьмя предыдущими. Единственная
разница между теми отшельниками и вами заключается в том, что они даже не
давали себе труда скрывать сокровища в своем огромном склепе и никогда туда
не спускались. Образцы того, что они скопили, были выставлены в миниатюре в
тайном кабинете их апартаментов, куда по первому сигналу доставляли все,
чего требовали их фаллосы, таким образом не было ни единой минуты, когда бы
они не наслаждались или великолепной кухней или восхитительными предметами,
населявшими их сераль. Что же касательно до их извращенных прихотей, они
были так же необычны, как и ваши, и оказавшись в вашей обители, эти
достойные люди убедили бы вас в том, что всюду, где религия питает
распутство, его плоды всегда одинаково сладки.
Самая необычная страсть, которую я обнаружил в среде этих вдовствующих
монахов, была у дома Хризостома, настоятеля монастыря. Он мог насладиться
только отравленной девушкой: он содомировалеевовремяжестоких
предсмертных конвульсий, в то время как двое мужчин по очереди прочищали ему
задницу и пороли его. Если девица не испускала дух во время операции, он
закалывал ее кинжалом во время оргазма. Если она умирала долго, он дожидался
ее последнего вздоха, чтобы наполнить ее зад спермой.
С этими святыми отцами я окончательно развратился и укоренился в своих
принципах да так, что с тех пор ничто иное не смогло бы возбудить меня.
- Друг мой, - сказал я как-то раз Бонифацио года через два такой
эпикурейской жизни, - все, что мы делаем, бесспорно очень приятно, но
предметы, которыми мы наслаждаемся, попали сюдаблагодарясиле,и
признаться, в таком качестве они возбуждают меня меньше, чем если бы
достались мне посредством искусства или хитрости. Я в достаточной мере
проникся твоими привычками и теперь для осуществления моих планов мне не
хватает лишь священного трибунала исповеди. Обещаю тебе, что очень скоро
буду заседать в нем, как ты мне и предрекал. Эта мысль захватила меня
безумно, просто невероятно, до такой степени я рассчитываю на то, что
принесет мне эта новая должность, на которой я смогу тешить одновременно и
мою алчность и мою развращенность.
- Хорошо, - сказал Бонифацио, - нет ничего проще. Спустя неделю он
вручил мне ключ от исповедальни часовни Богоматери и прибавил:
- Ступайте, счастливейший из смертных, вот сладострастный будуар, куда
вы так стремились: пользуйтесь им всласть, оскверните здесь по меньшей мере
столько нежных предметов, сколько я испортил за восемь лет, чтобы я не жалел
о том, что привел вас сюда.
Эта новая ступень привела меня в такой восторг, что я не спал всю ночь.
На следующий день, с рассветом, я был на месте, и поскольку как раз были
пасхальные праздники, утро мое прошло не так плохо. Не буду докучать вам
всей чепухой, которая обрушилась на меня потоком, расскажу лишь о девице
четырнадцати лет по имени Фрозинаизблагороднойсемьистаким
очаровательным личиком, что она скрывала его под вуалью, чтобы избежать
любопытных взглядов толпы. Фрозина раскрылась передо мной со всем пылом
своего возраста. Ее сердце до сих пор молчало, хотя ни одна девушка в
Мессине не имела столько обожателей, однако ее темперамент уже давал себя
знать. Своими ловкими вопросами я подвинул ее юную и наивную душу к тому,
чего она не ведала.
- Вы страдаете, милое дитя, - говорил я с участием, - я вижу это, но вы
сами виноваты: целомудрие не требует того, чтобы вы пожертвовали ради него
своей природой; ваши родители обманывают вас насчет аскетизма добродетели.
Они изображают ее жестоким и несправедливым образом. Подумайте сами, как
можете вы оскорбить природу, которая вас сотворила и внушила вам страстные
желания, если уступите ей? Все здесь зависит от вашего выбора: если он
окажется правильным, вам не в чем будет каяться. Я предлагаю вам и свои
советы и свои услуги, но это надо хранить в Тайне, ибо не всем приходящим
исповедаться я оказываю такую честь, и ревность, которая может появиться у
них, вас погубит. Приходите завтра ровно в полдень в эту часовню, я проведу
вас к себе и уверяю, - что вы уйдете счастливой и успокоенной. Только
избавьтесь от этой докучливой дуэньи, которая ходит за вами по пятам, и
приходите одна; скажите, что я жду вас для набожной беседы, и пусть она
придет за вами в два часа.
Фрозина согласилась и дала мне слово. Она его сдержала, и вот, что я
предпринял, чтобы покорить это юное создание и чтобы не дать ей возможности
вернуться в семью.
Сразу после этого разговора я уехал из Мессины; я прибыл в свой замок,
сказав в монастыре, что вынужден отлучиться на несколько дней по неотложным
делам. Меня заменила Клементия, она же должна была встретить Фрозину, затем
неназойливо склонить ее к поездке в деревню. После этого благодаря заботам
Бонифацио, которому я способствовал в его делах, чтобы заручиться его
помощью в моих, - так вот, благодаря его дружескому участию слух о похищении
Фрозины должен был разнестись по всему городу. Затем родители девочки должны
были получить от дочери поддельное письмо, в котором она уведомляет, что
один знатный сеньор из Флоренции, который давно преследует девушку, посадил
ее насильно на борт фелюги, которая поспешно отплыла от берега, что этот
господин взял ее в жены, и поскольку в этом не было ничего обидного для ее
чести, она согласилась и теперь просит родителей не чинитьникаких
препятствий, и что она напишет им подробнее, когда устроится окончательно.
Какой-то бог покровительствует похотливым хитрецам, природа благоволит
к ним и защищает их, поэтому их планы чаще всего удаются, но осмелюсь
утверждать, что из всех хитростей такого рода ни одна не удалась в полной
мере. Фрозина прибыла в мои владения на следующий день после того, как я
назначил ей встречу в часовне, и в тот же вечер она стала жертвой моего
распутства. И как же был я удивлен, обнаружив, что несмотря на прелестнейшее
в мире личико, Фрозина обладала весьма скромными прелестями! Ни разу в жизни
я не видел более худого зада, более смуглой кожи, к тому же никакого намека
на грудь, да еще уродливое и расположенное не на местевлагалище.
Соблазненный красивой внешностью, я все-таки совокупился с ней, правда,
обращался при этом очень грубо: кому нравится оставаться в дураках? Фрозина
поняла свою ошибку и горько ее оплакивала, когда Клементия бросила ее в
темницу - с тем, чтобы спрятать ее от возможных поисков и чтобы сделать ее
еще несчастнее, так как я по своему обыкновению не очень церемонился с ней
во время утех.
Бонифацио остался весьма доволен успехом нашего предприятия, но захотел
в свою очередь воспользоваться его плодами. Напрасно я говорил ему. что
предмет не стоит таких трудов: очарованный знатностью и лицом Фрозины, он
пожелал убедиться сам и, разумеется, я не мог помешать ему.
- Это будет случай, - сказал мне Бонифацио, - оказать любезность
Хризостому, нашему настоятелю. Мы с ним в очень дружеских отношениях, я
рассказал ему о твоем удачном приключении и уверен, что он с удовольствием
примет в нем участие.
- Ну что ж, - ответил я - привычки, вкусы и характер отца Хризостома
мне нравятся, и я всегда рад услужить ему.
Мы приехали ко мне; мой сераль никогда не бездействовал и на этот раз
тоже сполна удовлетворил жадную похоть моих собратьев, которые вместе со
мной совершили там немало жестокостей.
Вам уже известна страсть Хризостома, прихоти Бонифацио были не менее
необычны: он любил вырывать зубы, иногда он сношал жертву в зад, пока мы
занимались этим, потом рвал зубы сам, а мы занимались содомией. Оба вволю
потешились с Фрозиной, и когда она потеряла все тридцать два прекрасных
зуба, которыми одарила ее природа, настоятель пожелал убить ее своим
способом. Несчастную заставили проглотить сулемы вместе с царской водкой, и
ее страдания и конвульсии были настолько сильны, что не было никакой
возможности удержать ее с тем, чтобы насладиться ею. Тем не менее Хризостом
своего добился, и его наслаждение было ознаменовано необыкновенным разгулом.
Мы захотели последовать его примеру и убедились, что не существует в
разврате ничего более пикантного,чемспособнаслаждения,который
предпочитал Хризостом. В этом нет ничего удивительного: в такие моменты в
женщине сокращается каждая мышца, она испытывает столь мощные ощущения, что
они электризуют вас даже помимо вашей воли.
- Жюстина! - вскричал Клемент, перебивая своего собрата. - Вы слышите:
Хризостом рассуждал точно так же, как я. Лучший способ возбуждения всех
чувств заключается в том, чтобы вызвать в предмете наслаждения как можно
более сильные ощущения.
- Но кто в этом сомневается? - заметил Северино. - Неужели ради этого
стоило прерывать Жерома?
- Самое интересное в том, - продолжал рассказчик, - что никто на свете
не был уверен в этом так, как Хризостом, и никто так часто и так успешно не
использовал это на практике. Фрозина скончалась в этих муках в тот момент,
когда член Бонифацио находился в ее анусе, член
Хризостома - во влагалище, а мой - у нее подмышкой. И это была не
единственная наша жертва в тот вечер. Мы расправились таким образом с шестью
обитательницами сераля: трое содрогались в предсмертных муках, и мы снова
сношали каждую в вагину, в зад и в рот. После девушек мы попробовали юношей
и тем восстановили свои силы.
Наши оргии прерывались философскими беседами: какникак мы творили
жуткие дела и подсознательно пытались оправдать их, и более других в этом
преуспел Хризостом. Однажды он прочитал нам следующую лекцию.
- Просто удивительно, что люди по своей глупости придают какое-то
значение морали; я, например, ни разу не ощутил в ней какой-нибудь
потребности: порок опасен только тем, что он не является всеобщим. Никому не
понравится соседство заразного больного, потому что все боятся заразится, но
когда человек заболел сам, бояться ему уже нечего. Среди членов абсолютно
порочного общества не было бы никаких недомолвок, все были бы развращены в
одинаковой степени и без опаски общались бы друг с другом. В таком случае
опасной станет добродетель: перестав быть общепринятой привычкой, она
сделается заразной и вредной. Только такой переход от одного состояния к
другому может иметь определенные неудобства, потому что люди остаются
прежними. Зато совершенно безразлично - быть добрым или злым, поскольку все
обладают и тем и другим качеством; только если начинается модана
добродетельность, становится опасным быть злым, и наоборот, опасно быть
добрым, если все остальные развращены. И если состояние, в котором находится
человек, само по себе безразлично, зачем бояться сделаться или злодеем или
добряком? Какой смысл удивляться тому, что кто-то принимает сторону порока,
когда все подталкивает нас к этому. когда, в конце концов, это ничего не
меняет? Кто мне докажет, что лучше делать людей счастливыми, чем мучить их?
Оставим пока удовольствие, которое я могу получить, поступая тем или иным
образом, и зададимся вопросом: в чем польза от того, что другие будут
счастливы? И если нет в этом пользы, почему не сделать их несчастными? По
моему разумению, здесь надо вести речь о том, что я должен испытать при том
или ином поступке, ведь будучи, благодаря природе, озабочен своим счастьем и
безразличен к счастью других, я буду неправ перед ней только в том случае,
если откажусь жить сообразно своим взглядам и принципам. То же самое
существо, которое делают несчастным мои вкусы или мои поступки, потому что
оно слабее меня, воспользуется своей силой в отношении кого-нибудь другого,
и все возвратится к равенству. Кошка уничтожает мышь, а ее пожирают другие
звери. Природа сотворила нас только через это относительное и всеобщее
разрушение. Поэтому никогда не нужно противиться разложению или распутству,
к которому влекут нас наши наклонности. Из этого следует, что самым
счастливым состоянием будет то, при котором извращенность нравов станет
всеобщей, так как если счастье заключено в пороке, тот, кто безоглядно
предается ему, будет самымсчастливым.Глубокозаблуждаютсялюди,
утверждающие, что существовало нечто вроде естественной справедливости,
запечатленной в сердце человека, и что результатом этого закона явилась
абсурдная заповедь: никогда не поступай с другими так, как не хочешь, чтобы
поступили с тобой. Это глупый закон, плод слабости существа инертного,
никогда не нашел бы места в сердце человека, обладающего хоть какой-то
энергией, и если бы я хотел утвердить какие-нибудь принципы, я бы почерпнул
заповеди не в душах слабых людей. Тот, кто боится, что ему причинят зло,
всегда будет говорить, что так делать нельзя, между тем как тот, кто смеется
над богами, людьми и законами, не перестанет творить его. Главное - понять,
кто из двоих поступает хорошо или плохо, хотя на мой взгляд, здесь все
предельно ясно. Я сомневаюсь, что добродетельный человек испытывает хотя бы
четверть того удовольствия, которое получает злодей, совершаяплохой
поступок. Так почему я, имеющий свободу выбора, должен предпочесть жизнь,
которая меня совершенно не волнует, вместо того, чтобы с головой окунуться в
бурный водоворот наслаждений и сладострастия. Если мы расширим горизонт
наших рассуждений и посмотрим на общество в целом, окажется, что самым
счастливым, причемвовсехотношениях,обществомявляетсясамое
разложившееся. Я далек от того, чтобы ограничиться отдельными пороками: я не
хочу, чтобы человек был просто распутником, пьяницей, вором, предателем и
т.д. - я имею в виду, что он должен испытать все и прежде всего должен
творить дела, которые кажутся наиболее чудовищными, так как только расширяя
сферу своих безумств, он скорее получит максимальную долю счастья в
распутстве. Ложные представления об окружающих людях - это еще один источник
бесконечных ошибочных суждений в области морали, и мы придумываем себе
абсурдные обязанности по отношению к этим созданиям только на том основании,
что они тоже считают себя в чем-то нам обязанными. Давайте иметь мужество
отказаться от подачек, и наши обязательства перед ними вмиг рассыпятся в
прах. Я хочу вас спросить: что такое все живущие на земле в сравнении с
одним-единственным нашим желанием? И по какой причине я должен лишать себя
самого малого удовольствий ради того, чтобы понравиться человеку, который
для меня - никто и совсем меня не интересует? Если же он в чем-то для меня
опасен, я, разумеется, не буду его трогать, не не ради него, а ради себя,
ибо только для себя я должен искать блага; но если мне нечего опасаться, я
извлеку из него все, что можно, чтобы получить больше удовольствий, и буду
считать окружающих существами, предназначенными служить мне. Итак, повторяю:
мораль не нужна для счастья, скажу больше - она ему вредит, и только в лоне
самого беспредельного разврата и люди и целые общества могутнайти
максимально возможную дозу земного блаженства.
Осуществляя эти системы на практике, мы с моими друзьями предавались
всему, что есть самого пикантного и изысканного в распутстве и жестокости.
Вот в таком расположении духа мы находились, когда на мой справедливый
суд привели юношу шестнадцати лет, красивого как Амур, обвиняемого в попытке
отравить свою мать. Все было ясно с самого начала: все факты были против
него. Он не имел никаких шансов спастись, но мои друзья и я сам стали
думать, как избавить его от наказания, так как все трое жаждали насладиться
им, и тут мое коварное воображение подсказало мне выход, который не только
спасал виновника, но и губил невинного.
- Где сейчас яд, которым ты якобы отравил мать? - спросил я юношу.
- Он у нее.
- Прекрасно! Тогда ты скажешь на последнем допросе, что это она
собиралась лишить тебя жизни. Ты ведь хочешь ее смерти? Так вот, она
погибнет. Ты доволен?
- Я в восторге, господин! Я ненавижу эту женщину и даже готов умереть
вместе с ней.
- Уликой будет яд, который находится у нее.
- Да, но только всем известно, что я купил его у аптекаря нашего
городка, и мне пришлось сказать, что яд нужен моей матери, чтобы травить
крыс в доме.
- Других улик против тебя нет?
- Нет.
- Тогда я сам распоряжусь твоей жизнью и жизнью твоей матери.
Я послал за аптекарем.
- Поостерегитесь, - заявил я ему, - обвинять этого ребенка, он
действительно купил яд по просьбе матери, и теперь мышьяк у нее в руках. И
мы уверены, что она сама хотела отравить его, значит противоположное
свидетельство вас погубит.
- Но тогда я буду виноват в любом случае, - возразил аптекарь.
- Нисколько; мальчик действовал по велению своей матери, хозяйки дома,
и вы не могли знать о ее намерениях. Но, если вы продали яд малолетнему, не
спросив, кто послал его, вы пропали.
Ботаник, убежденный этими доводами, сказал так, как я его научил; юноша
говорил моими словами, и его несчастная мать, прижатая к стене этими
обвинениями и не в силах их опровергнуть, погибла на эшафоте, в то время как
мы с друзьями, наблюдая казнь, занимались с ее сыном самыми сладострастными
способами содомии. Я никогда не забуду, как, сжимая анусом член Бонифацио, я
извергнулся в зад юноши в тот самый момент, когда его мать испустила дух.
Готовность, с какой очаровательный мальчикотдавалсянам,радость,
написанная на его лице при виде предсмертных конвульсий женщины, давшей ему
жизнь, - все это стало причиной такого высокого мнения о его способностях,
что мы порешили отправить его в Неаполь, где с возрастом, усовершенствовав
свои принципы, он мог бы сделаться, без сомнения, одним из самых ловких
мерзавцев в Европе.
Какое злодейство! Это обвинение вырвалось бы здесь из уст глупости. Вы
подарили обществу чудовище, чьи изощренные злодеяния, возможно, станут
причиной тысяч смертей! Какой благородный поступок! Так ответим мы глупости,
увешанной готическими предрассудками морали и добродетели: мы служили
природе, предоставив ей один из инструментов, которыми она творит зло,
необходимое для нее.
Еще три месяца мы провели в моем поместье, купаясь в роскоши и
разврате, пока, наконец, соображения осторожности не вернули нас в то место,
которое уготовил нам наш долг. Первым приключением, которым я обязан месту
исповедника, когдамывернулись,сталслучайсоднойнабожной
тридцатилетней, но все еще красивой и свежей женщиной; когда меня вызвали к
ней, она лежала на смертном одре.
- Отец мой, - начала она, - пришла пора исправить самую отвратительную
из несправедливостей. Здесь на столе миллион золотом, и вы видите перед
собой эту прелестную девочку, - продолжала она, указывая на очаровательное
создание лет двенадцати, - ни то, ни другое мне не принадлежат, хотя я по
своей злой воле держу их у себя... Увы, кто знает: может быть, я бы
поступила еще хуже. Одна моя подруга, когда умирала в Неаполе два года
назад, поручила мне этого ребенка и эти деньги, заставив меня поклясться,
что я передам их герцогу Спинозе в Милане. Соблазнившись золотом, я все
оставила себе, но злодейство не приносит счастья, и совесть настолько меня
замучила, что я прошу вас как можно скорее избавить меня от груза моего
поступка. Хотя я вам доверяю, святой отец, я вынуждена оставить записку
своим наследникам, чтобы уведомить их об этом решении.
- Такая предосторожность, мадам, - живо прервал я ее, - не только
напрасно обнародует вашу вину, но и докажет ваше недоверие ко мне, поэтому я
не имею права заниматься этим делом.
- Ах, сударь, сударь, не будем больше говорить об этой злосчастной
записке: вы один исполните мой долг, вы один успокоите мою совесть, и никто
об этом не узнает.
- Ваш поступок, мадам, - сказал я уже спокойнее, - разумеется, ужасен,
и я не уверен, успокоит ли небо столь простой способ, предлагаемый вами.
Затем я продолжал сурово:
- Как вы могли так надругаться над дружбой, религией, честью и
природой! Нет, не думайте, будто возвращение присвоенного поможет вам. Вы
богаты, мадам, и вы знаете нужды бедных, так что прибавьте к этой сумме
половину вашего состояния, чтобы удовлетворить высшую справедливость. Вы
знаете, мадам, что ваша вина велика, и только бедные могут похлопотать за
вас перед Господом. И не надо торговаться со своей совестью: коль скоро вы
стали добычей демонов, которые ждут вас с нетерпением, вы потеряли право
умолять Всевышнего простить ваши прегрешения.
- Вы меня пугаете, отец мой!
- Это мой долг, мадам; будучи посредником между небом и вами, я должен
показать вам меч, нависший над вашей головой. И когда еще смогу я это
сделать? Только в последний момент, когда вы еще можете спастись. Но вы
пропали, если будете колебаться.
Оглушенная моими последними словами, моя богобоязненная пациентка
велела принести шкатулку, содержимое которой составляло восемьсот тысяч
ливров - половину ее состояния.
- Возьмите, - сказала она, заливаясь слезами, - возьмите, святой отец,
я возвращаю свой долг; молитесь за мою грешную душу и утешьте меня.
- Я бы очень этого хотел, мадам, - отвечал я, кивком головы, велев
Клементии, одетой как дуэнья, которую я представил как свою сестру, унести
золото и увести девочку, - да, я от всего сердца желал бы рассеять ваши
страхи, но не буду обманывать вас. Я чувствую, что вы должны рассчитывать на
милосердие божие, но вот уравняет ли этот дар ваше прегрешение? Смогут ли
успокоить разгневанного Бога эти деньги, возмещающие зло, которое вы
причинили людям? Если представить себе все величие, всю беспредельность
этого высшего Существа, как можно тешить себя надеждой разжалобить его,
когда вы имели несчастье так жестоко его оскорбить? Вы знаете характер этого
беспощадного Бога из истории его народа, вы видите, что он везде и всюду
ревнив, мстителен, неумолим, и все те качества, что в человеке называются
пороками, в нем являются добродетелями. В самом деле, как без строгости мог
он проявить свою власть, если его непрерывно обижали его собственные
создания, если ему постоянно завидовал демон? Отличительная черта власти
есть крайняя строгость, а терпимость - это добродетель и удел слабого.
Признаком силы всегда был деспотизм, и не надо рассказывать мне, что Бог
добр, потому что я знаю, что он справедлив, а истинная справедливость
никогда не сочеталась с добротой, которая в сущности есть не что иное, как
следствие слабости и глупости. Вы жестоко оскорбили вашего Создателя, мадам;
искупление не возмещает ваши прегрешения, и я не буду скрывать от вас, что
не в моей власти спасти вас от справедливого наказания, которого вы
заслуживаете: я могу лишь молить Всевышнего о спасении вашей души. И я буду
молиться за вас, но не могу быть уверен в успехе, ибо я такое же слабое и
ничтожной создание, как и вы. Муки, к которым вам надо готовиться, ужасны. Я
знаю, что вечно гореть в аду - это жестокое наказание, что при одной мысли
об этом кровь застывает в жилах, но такова ваша участь, и я не в силах
избавить вас от нее.
Должен признаться, что в тот момент чувства, испытываемые мною, были
столь же сильны, что и ужас, сотрясавший мою подопечную; от возбуждения у
меня трещали по швам панталоны, и не сдерживаясь более, я начал помогать
себе рукой.
- О святой отец, - заговорила простодушная женщина, не заметив моих
движений, - отпустите хотя бы мне грехи.
- Упаси меня Бог! - ответил я твердым и строгим голосом. - Я не смею
осквернить благословение, данное мне свыше; я не могу дать грешнику то, что
достойно лишь человека благочестивого. А потребовать этого, осмелиться
просить об этом - еще один грех, за который вы непременно понесете кару
небесную. Прощайте, мадам, ваши силы слабеют - я это вижу, так соберите те,
что у вас еще остались, чтобы достойно появиться перед Господом, а момент
появления там всегда ужасен, когда предстоит выслушать высший приговор,
который низвергнет грешника в ад!
При этих словах несчастная потеряла сознание, а я, опьяневот
вожделения, от коварства и злодейства, дал волю своему разъяренному фаллосу
и вонзил его в зад той, которая, умирая от угрызений совести, сохранила
достаточно прелестей, чтобы еще внушать подобные желания. Кстати, такого
мощного оргазма я давно не испытывал. Сделав свое дело, я исчез вместе с
драгоценностями, которые нашел в комнате, и в тот же вечер узнал, что
совестливая душа моей бедной грешницы отправилась в преисподнюю на волнах
спермы, которой я залил ей потроха.
Между тем даже на вершине спокойного блаженства, которым я наслаждался
благодарясвоейфилософии,менянепокидало какое-то чувство
неудовлетворенности или беспокойства - бич человеческой души и гнусный удел
нашего печального человечества. Я был пресыщен всем на свете, и никакое
удовольствие не могло как следует встряхнуть меня: я придумывал ужасные
забавы и осуществлял их с хладнокровием. Я ни в чем себе не отказывал, и как
бы ни были разрушительны мои развратные намерения, я приводил их в
исполнение не моргнув глазом. Я посылал искать жертв своего распутства на
всех островах архипелага, а однажды мои эмиссары столкнулись с посланцами
очень влиятельного синьора, и я с удовлетворением узнал, что они перехитрили
людей этого султана.
Но теперь этого мне было мало, простые человеческие удовольствия не
вызывали во мне никаких ощущений - я нуждался в преступлениях и не находил
достаточно возбуждающих.
Как-то раз, рассматривая Этну, которая изрыгала из своего чрева языки
пламени, я захотел стать этим знаменитым вулканом.
- О сатанинское жерло, - воскликнул я, глядя на него, - если бы я,
подобно тебе, мог поглотить все города, которые есть. поблизости, сколько бы
слез пролилось!
Не успел я произнести свое заклинание, как услышал за спиной шум: рядом
был незнакомый человек.
- Вы только что высказали весьма странное желание, - заметил он.
- В таком состоянии, в котором вы меня видите, - с веселостью ответил
я, - можно высказать еще более необычное.
- Пусть так, - сказал незнакомец, - но давайте остановимся покамест на
первом, и да будет вам известно, что это возможно сделать. Я - химик, всю
жизнь я провел за изучением природы, за раскрытием ее секретов; мои занятия
питала мысль о бессмертии, и за двадцать лет все свои открытия я обращал
только во зло людям. Я говорю с вами откровенно и, услышав ваши странные
слова, понял, что могу доверять вам. Поэтому повторяю: возможно вызвать
ужасное извержение этой горы, если желаете, мы займемся этим вместе.
- Сударь, - заговорил я, пригласив собеседника присесть радом с собой
под дерево, - давайте поговорим, прошу вас. Правда ли, что вы можете
имитировать вулкан?
- Нет ничего проще.
- И последствия его взрыва будут такие же, как от землетрясения?
- Совершенно верно.
- И мы разрушим города?
- Мы сотрем их с лица земли, мы перевернем весь остров.
- Так давайте сделаем это, сударь: я осыплю вас золотом, если у вас
получится.
- Мне ничего не надо, - ответил мой странный человек, - меня забавляет
зло, и я занимаюсь им безвозмездно. Продаю я только рецепты, полезные людям
- то, что идет им во вред, я делаю бесплатно.
Я не спускал с него глаз.
- Как это прекрасно, - сказал я с энтузиазмом, - когда встречаются
люди, которые мыслят, как вы! Объясните же, небесный посланец, какая у вас
причина творить зло. И что вы чувствуете при этом?
- Тогда слушайте меня внимательно, - ответил Альмани (так звали
химика), - я отвечу на оба ваших вопроса. Причина, побудившая меня заняться
злодейством, появилась во мне в результате глубокого исследования природы.
Чем больше тайн я раскрывал, тем сильнее мне хотелось вредить людям.
Посмотрите хорошенько на все ее поступки, и вы найдете еехищной,
разрушительной и злобной, непоследовательной, противоречивой и опустошающей.
Обратите взгляд на беспредельные несчастья, которые ее адская рука сеет в
этом мире. Неужели она сотворила нас, чтобы сделать несчастными? Почему
жалкий человек, как и все прочие существа, создаваемые ею, выходит из ее
лаборатории таким несовершенным? Не означает ли это, что ее смертоносное
искусство имеет целью только порождать жертвы, что зло есть ее единственный
элемент и что лишь для того, чтобы наполнить мир кровью, слезами и печалью,
она осуществляет свои созидательные способности? Что она использует свою
энергию только для того, чтобы сеять страдания? Один из ваших философов
объявил себя возлюбленным природы, ну а я, друг мой, считаю себя ее палачом.
Изучите ее, исследуйте эту жестокую, бессердечную природу: вы увидите, что
она творит только ради разрушения, она достигает своих целей только
посредством убийств и жиреет, как Минотавр, только за счет несчастья и
уничтожения людей. Так какое уважение, какую любовь можете вы питать к такой
силе, все действия которой направлены против вас? Видели ли вы хоть один ее
дар, который бы не сопровождался суровым испытанием? Если она освещает вас в
течение двенадцати часов, так лишь затем, чтобы на остальные двенадцать
погрузить в темноту; если она позволяет вам наслаждаться нежностью лета, так
сопровождает это блаженство ужасными молниями; рядом с самой целебной травой
ее предательская рука сеет ядовитые растения; самую прекрасную страну на
свете она обезобразит вулканами, которые обращают ее в прах и пепел; если
она на короткое время украшает себя перед вашим взором, зато остальную часть
года облачается в уродливые одежды; если дает нам какие-то силы в первой
половине нашей жизни, так для того лишь, чтобы во время старости наказать
нас мучениями и страданиями; если позволяет вам порадоваться причудливой
картиной этого мира, зато вы на каждом шагу ужасаетесь жутким несчастьям,
разбросанным повсюду. Посмотрите, с каким злорадством она смешивает в вашей
жизни толику удовольствия и множество бед; поразмыслите хладнокровно, если,
конечно, у вас получится, над болезнями, которыми она вас осаждает, над
неравноправием, которое она установиламеждулюдьми,надужасными
последствиями, которые она прибавляет к вашим самым нежным страстям; рядом с
любовью всегда стоит ярость; рядом с мужеством - жестокость; рядом с
вдохновением - убийство; рядом с чувствительностью - слезы; рядом с
мудростью - все болезни, вызываемые воздержанием. А в какие гнусные ситуации
она вас ставит: иногда душа ваша испытывает такое отвращение к жизни, что и
жить не хочется, если вам не сообщат день вашей смерти. Да, друг мой, да: я
ненавижу природу и ненавижу потому, что хорошо ее узнал. Изучив ее жуткие
секреты, я замкнулся в себе и почувствовал (это ответ на ваш второй вопрос)
в себе, вернее испытал чувство, похожее на неодолимое желание копировать ее
черные дела. Я сказал себе: итак, некое презрение, некое мерзкое существо
дало мне жизнь, чтобы я находил удовольствие во всем, что вредит мне
подобным. И вот (мне тогда было шестнадцать лет) едва я вылез из колыбели
этого чудовища, как она втягивает меня в те самые ужасы, которые ее
забавляют! Здесь речь идет уже не о развращении: при своем рождении я
получил как бы дар, такую наклонность. Выходит, ее варварская рука может
приносить только зло? Выходит, зло ей по нраву? Как можно любить такую мать!
Нет, я буду походить на нее, имитировать ее, но всегда презирать; я буду
поступать, как она, если ей хочется, но только проклиная ее; я буду с гневом
смотреть, как мои страсти служат ей, и настолько глубоко проникну в ее
тайны, что сделаюсь, если это возможно, еще более злым, чтобы сильнее
уязвлять ее всю мою жизнь. Ее смертоносные сети наброшены только на нас - ну
что же, решил я, попробуем заманить в них и ее, вынудим ее мастурбировать;
замкнем ее в самой себе, чтобы сильнее ее оскорбить. Но блудница посмеялась
надо мной, ее возможности оказались шире, чем мои, мы боролись не на равных.
Демонстрируя мне свои следствия, она скрывала их причины. Посемуя
ограничился копированием первых: я не сумел понять мотив, который вкладывал
кинжал в ее руку, но смог выкрасть у нее оружие и стал пользоваться им по ее
примеру.
- О друг мой! - не сдержал я восторга. - Я ни разу не встречал более
пылкого воображения, чем у вас! Какая энергия! Какая мощь! Сколько, должно
быть, зла принесли вы в мир с такой гениальной головой!
- Я живу только благодаря злу и ради зла, - ответил мне Альмани. -
Только зло движет мною; я дышу лишь затем, чтобы творить его, мой организм
наслаждается им одним.
- Альмани, - с жаром перебил я его, - вы, конечно, возбуждаетесь,
предаваясь злодейству?
- Посудите сами, - сказал химик, вкладывая в мою ладонь член толщиной в
руку, испещренный фиолетовыми жилами, которые, казалось, вот-вот лопнут под
напором струившейся по ним крови.
- А ваши вкусы, дорогой мой, каковы они?
- Я люблю, когда во время моих опытов кто-нибудь погибает; в это время
я сношаю козу и кончаю, когда жертва испускает дух.
- И вы никогда не сношаетесь с людьми?
- Никогда; я - скотоложец и убийца и от этого не отступлю.
Не успел Альмани ответить, как у наших ног разверзлась земля и
вырвалась лава. Я поднялся, испуганный, а он, даже не шелохнувшись,
продолжал массировать свой орган и флегматично поинтересовался, куда я
спешу.
- Не уходите,. - заметил он. - вы хотели узнать мои страсти, так
глядите. Посмотрите, - продолжал он, увеличивая темп мастурбации,-
посмотрите, как поток моей спермы хлынет в это месиво битума и серы,
приготовленное нашей любезной природой. Мне кажется, я в аду и извергаюсь в
адский огонь, эта мысль забавляет меня, я и пришел сюда только удовлетворить
свою страсть.
Здесь он выругался, зарычал и взорвался, и его семя отправилось гасить
лаву.
- Идемте со мной, Альмани, - предложил я ему, - я так жажду познать вас
до конца. У меня для вас есть жертвы, а я хочу заодно раскрыть ваши секреты.
Когда мы пришли, химик полюбовался моим жилищем, похвалил мои вкусы,
позабавился в моем серале. Я дал ему козочек и с удовольствием наблюдал, как
он совокупляется с ними и при помощи провода наводит молнию на голову
прекрасной неаполитанки шестнадцатилетнего возраста, которая погибла при
этой операции; другую он поразил электричеством, и она скончалась в ужасных
муках; он наполнил легкие третьей таким количеством воздуха, что она
задохнулась через секунду. Он долго рассматривал свою обнаженную жертву,
долго тискал и лобзал ей ягодицы, сосал задний проход, и, по его словам,
один этот эпизод давал ему необходимую дозу возбуждения, чтобы приговорить
ее к смерти. Его эксперименты коснулись также юношей, с которыми он покончил
таким же образом. Затем он показал мне многие свои секреты, и мы приступили
к великому предприятию - цели нашего знакомства. Способ был прост: надо было
лишь приготовить лепешки весом десять-двенадцать фунтов, начиненные водой,
железными опилками и серой; их зарывают в землю на глубину три или четыре
фута на расстоянии нескольких лье приблизительно в двадцати дюймах друг от
друга; как только они нагреваются, происходит спонтанный взрыв. Мы запасли
столько взрывчатого материала, что весь остров испытал одно из самых
жестоких землетрясений, какие потрясали его за всю историю: в Мессине было
разрушено десять тысяч домов, стерто с лица земли пять больших зданий, и
двадцать пять тысяч душ стали жертвой нашего беспрецедентного злодеяния.
- Знаете, дорогой, - сказал я химику, когда мы осуществили эту
операцию, - когда люди сделали вместе так много зла, самое разумное для них
- расстаться; возьмите пятьдесят тысяч франков инебудемникому
рассказывать друг о друге...
- Молчание - это я вам обещаю, - отвечал Альмани, - а деньги не возьму.
Разве вы забыли мои слова: я не принимаю вознаграждения за свое злодейство?
Если бы я сделал вам добро, я бы принял деньги, но речь идет о зле, которое
доставило мне удовольствие, так что мы квиты. Прощайте...
Мое отвращение к Сицилии удвоилось после того ужасного события и,
почувствовав, что в будущем ничто на свете не удержит меня здесь, я продал
свое поместье, перерезав горло всем предметам из моего сераля и даже
Клементии, несмотря на ее исключительную привязанность ко мне. Пораженная
моей жестокостью и неблагодарностью, увидев с ужасом, что я приготовил ей
более мучительную смерть, чем остальным, она осмелилась обратиться ко мне с
упреками.
- Эх, Клементия, - сказал я ей, - как же плохо ты знаешь распутников,
если не веришь в то, что я придумал для тебя такую смерть! Разве тебе не
известно, что признательность, которой ты собираешься навьючить мою душу,
является для ее истертых пружин еще одним толчком к преступлению, и если я,
убивая тебя, испытаю печаль или угрызения, то это будет оттого, что не смог
мучить тебя сильнее?
Она умерла на моих глазах, и я прекрасно кончил. Я отплыл в Африку с
намерением присоединиться к варварам тех опасных стран, чтобы сделаться,
если смогу, в тысячу раз более жестоким, чем они.
Но именно тогда меня коснулось непостоянство судьбы, которая показала
мне свою изнанку: воистину, хотя ее рука почти всегда благоволит к злодеям,
те, кто были палачами, должны стать в свою очередь жертвами, когда
появляются более сильные злодеи... Впрочем, эта истина не годится для
добродетели, ибо, судя по моему рассказу, ее всегда кто-нибудь терзает и
преследует, но она, эта истина, учит нас, что человек, будучи, по своей
слабости, игрушкой всех капризов фортуны, должен противостоять им, если он
не сумасшедший, только терпением и мужеством.
Я сел в Палермо на небольшое легкое судно, которое нанял для себя
одного. Доплыл до скал Куля, мы заметили вдалеке берега Африки. А чуть
дальше нас атаковал пиратский корабль, и мы сдались без сопротивления. В
один миг, друзья мои, я лишился и богатства и свободы; в одну минуту я
потерял все, чем более всего дорожат люди. Увы, сказал я себе, когда меня
заковали в цепи, если бы эти неправедно скопленные деньги попали в лучшие
руки, может быть, я примирился бы с судьбой, но найдут ли они лучшее
применение у негодяев, которые рыскают в этих водах только для того, чтобы
пополнить гарем тунисского бея? Будет ли им лучше у них, чем у меня, потому
что я также купил бы на них сераль? Где же она, высшая справедливость
судьбы? Но в конце концов я решил, что это лишь один из ее капризов: сегодня
он меня разорил, а завтра другой поможет мне.
За несколько часов мы доплыли до Туниса. Мой пират привел к бею,
который приказал своему "бостанги" отправить меня на работу в сады, а мои
богатства были конфискованы. Я начал увещевать, просить - мне дали понять,
что я - служитель религии, которая ужасает Магомета, и что мне лучше молчать
и хорошо работать. Мне было только тридцать два года - довольно цветущий
возраст, - и хотя мои утехи измотали меня, я чувствовал в себе достаточно
сил, чтобы терпеливо переносить свою судьбу. Я скверно питался, мало спал,
много работал, но если в моем физическом состоянии произошли какие-то
изменения, мой дух - говорю об этом, не хвастаясь - совершенно не пострадал,
и в мыслях у меня по-прежнему была похоть и злоба {Эти пороки обостряются с
возрастом, но не стареют. Ослабевают силы, чтобы осуществлять их на деле,
часто истощаются средства, но их неистребимая суть остается прежней. Она
даже усиливается вместо того, чтобы исчезнуть (Прим автора.)}. Иногда я
смотрел на стену сераля, у подножия которых трудился, и думал: да, Жером, у
тебя тоже был сераль и много очаровательных жертв в нем, и вот ты сам, из-за
своей оплошности, принужден служить тем, с кем ты соперничал.
Однажды вечером, предаваясь таким грустным мыслям, я заметил записку,
упавшую к моим ногам, и поспешно подобрал ее. О, Небо! Каково было мое
удивление, когда я узнал почерк и увидел имя Жозефины... той самой
несчастной, которую я продал в Берлине с уверенностью, что она станет
жертвой извращенного убийства.
"Приятно платить добром за зло (говорилось в записке). Вы полагали, что
я погибну от рук злодея и с этой целью продали меня, однако моя звезда
охранила меня от ужасной судьбы, которую вы мне предназначили. И если мне
суждено быть счастливой, так это будет в тот момент, когда я разорву ваши
цепи. Завтра, в этот же час, вы получите в знак моих чувств к вам кошелек с
тремястами веницианскими цехинами и портрет той, которая когда-то любила
вас... В нем будет письмо, оно подскажет вам средства спасти нас обоих.
Прощайте, чудовище... которого я все еще люблю против своей воли; если ты не
отвечаешь мне тем же, по крайней мере уважай ту, которая мстит тебе только
благодеяниями. Жозефина".
О непостижимые движения самого ужасного из всех характеров! Моей первой
мыслью было отчаяние оттого, что от жуткой смерти спаслась жертва, которую я
на это осудил; второй мыслью была досада: я буду чем-то обязан женщине, над
которой всегда хотел только властвовать. Ну ладно, решил я, примем сей дар
судьбы, главное - вырваться отсюда. Когда я воспользуюсь ею, она узнает, что
такое моя признательность.
Вторая записка, деньги, портрет - все я получил в назначенный час. Я
поцеловал деньги, плюнул на портрет и жадно прочитал письмо. Меня извещали,
что Жозефина владеет значительным состоянием, которое я могу разделить
вместе с ней, если пожелаю и, особенно, если заслужу это; что я должен
немедленно отправиться в указанное место к хозяину судна, который ждет, и
договориться с ним о цене за переправку нас обоих в Марсель и о том, какие
следует принять для этого меры.
Я помчался к этому человеку и получил от него утешительные разъяснения.
Дельмас был раскаивающийся ренегат, который жаждал вновь увидеть свою родину
и вырваться из лап турок как можно изящнее. Окошко захлопнулось; на
следующий день я получил последнее послание, где говорилось, что наше
предприятие произойдет ночью; мне предлагалось хорошенько запомнить это,
чтобы наверняка найти Жозефину, ее сердце и ее сокровища ранним утром в
глухом трюме судна Дельмаса.
Я был пунктуален. Не стану рассказывать вам о сцене встречи: она была
нежной со стороны Жозефины и даже окроплена слезами, с моей стороны она была
довольно сухой и сопровождалась тем внутренним чувством злобы и яростного
протеста: когда кто-то попадет в мои объятия, я тотчас ощущаю живейшее
желание подчинить его своей власти. Жозефина была в том возрасте, когда все
черты переходят из стадии утонченности и очарования в красоту: она,
действительно, была очень красивой женщиной. В ожидании, пока капитан
поднимет паруса, мы выпили бутылку сиракузского вина, и моя милая спутница
поведала мне о своих приключениях.
Человеком, купившим ее у меня, был Фридрих, король Пруссии, узнавший о
ней от своего брата и пожелавший принести невинное создание в жертву своей
злодейской похоти. Чудом избежав мучительной смерти, предназначенной ей -
кстати, с помощью лакея, который ее обрюхатил, - она в ту же ночь скрылась
из Берлина и уехала, как и я, в Венецию. В этом городе ей помогали
многочисленные галантные приключения, пока ее не выкрал один тунисский пират
и не продал ее бею, чьей фавориткой она не замедлила стать. То, что она
захватила с собой, было большим богатством, однако составляло только треть
сокровищ, подаренных ей властителем, но всего унести она не смогла; я
насчитал около пятисот тысяч франков.
- Прекрасно, дорогая, - сказал я Жозефине, - этого хватит, чтобы нам
обосноваться в Марселе; мы оба еще достаточно молоды, чтобы не экономить эти
деньги и надеяться когда-нибудь разбогатеть. Моя рука, - продолжал я с
.
,
,
1
:
,
2
,
,
3
,
,
4
"
"
.
-
-
,
5
,
-
,
-
,
6
"
"
.
.
,
7
8
9
.
,
,
,
10
11
,
,
12
,
,
,
13
,
.
14
,
,
15
,
16
,
17
,
.
18
,
,
,
19
,
.
20
,
21
,
.
22
,
,
23
:
,
,
,
24
-
,
,
25
(
)
,
26
,
.
,
27
.
:
28
,
,
29
.
30
,
31
,
.
32
,
-
,
33
,
,
,
34
,
:
35
.
,
36
,
,
37
.
(
,
38
)
,
39
.
,
40
,
,
,
41
,
,
42
.
,
.
43
;
,
44
.
45
-
,
-
,
,
-
!
46
-
?
.
.
47
-
.
.
.
.
.
.
.
.
.
48
,
!
!
49
,
,
50
,
51
,
52
.
,
.
53
.
,
54
.
,
55
;
,
,
56
.
-
-
57
,
,
,
.
58
,
59
,
.
,
,
60
:
,
.
61
,
,
62
,
,
,
63
,
.
.
.
64
,
,
65
,
,
66
,
,
.
67
,
,
,
68
,
,
69
,
70
:
,
71
,
72
,
73
.
74
75
.
76
-
,
-
77
,
-
:
78
,
,
79
.
80
-
,
,
-
81
.
-
,
.
82
-
,
-
.
83
,
,
,
84
,
85
,
86
,
87
.
88
,
89
.
90
.
91
,
,
,
92
,
93
,
,
,
94
,
.
95
,
,
,
96
,
.
97
,
98
.
,
99
,
100
.
,
,
101
,
,
,
102
,
,
103
.
104
,
.
,
105
.
106
,
,
.
107
,
,
,
-
108
,
,
.
,
109
,
!
110
,
111
,
112
113
.
,
,
114
,
.
115
,
,
116
,
.
117
,
,
118
,
119
,
.
120
:
,
,
,
121
.
,
122
,
,
123
,
,
,
124
,
,
125
.
.
,
126
,
,
,
127
,
.
128
,
,
,
129
,
,
130
.
,
131
,
,
132
.
133
,
,
.
134
,
,
;
135
"
"
,
,
136
,
.
137
,
,
138
,
.
139
,
140
,
141
,
142
.
,
,
143
,
144
.
,
,
-
145
,
,
146
.
,
147
,
,
148
,
-
149
-
150
.
151
,
152
,
,
153
.
154
.
,
,
155
,
;
156
.
157
,
,
158
.
159
.
160
,
,
161
.
,
-
162
,
,
,
163
,
.
,
164
,
,
,
165
,
,
,
166
,
,
,
167
;
,
,
,
168
,
,
169
,
,
,
170
171
.
172
,
173
,
,
,
,
174
.
;
175
,
,
:
176
,
177
.
,
,
,
178
,
,
179
,
.
,
180
:
181
-
?
182
,
,
183
.
184
,
,
,
,
185
.
,
186
,
,
187
.
.
188
,
,
:
189
,
,
.
190
!
!
191
,
:
,
192
,
193
.
,
194
:
.
195
,
196
,
.
197
198
,
,
199
,
,
,
.
200
-
,
-
,
-
201
?
202
-
,
-
,
-
203
,
;
,
,
204
.
205
-
,
-
,
-
,
206
,
.
,
207
,
,
.
208
,
,
209
-
,
210
,
.
,
211
:
,
212
,
,
.
213
,
:
,
214
,
,
.
215
-
?
216
-
,
217
.
218
-
?
219
-
.
220
-
,
!
221
-
?
222
-
.
223
-
.
:
224
-
,
:
225
.
226
-
,
?
227
-
:
228
.
229
-
:
,
,
,
230
,
,
,
-
231
.
,
,
232
.
233
-
,
,
?
234
-
!
,
-
235
.
,
,
236
,
,
.
237
,
-
,
,
238
?
:
239
,
240
?
,
241
,
,
242
,
,
243
.
,
244
,
-
,
,
245
?
?
246
?
,
247
,
,
,
,
248
,
.
249
,
,
250
,
251
,
,
252
.
,
,
253
,
,
254
,
,
,
255
,
256
.
,
,
,
.
257
,
,
258
.
259
-
,
-
260
,
-
,
,
,
.
261
,
;
,
262
,
,
.
263
:
,
.
264
,
,
265
.
.
266
,
267
.
,
268
,
.
"
"
269
,
,
270
,
.
271
,
:
,
,
-
272
,
.
273
,
,
274
.
275
-
,
-
.
-
,
276
.
,
.
277
,
278
.
,
,
279
,
,
,
,
280
.
281
-
,
!
!
-
.
282
-
,
.
283
,
,
,
284
,
,
,
285
.
286
-
.
.
.
!
287
,
,
288
.
,
289
,
-
,
,
,
290
,
-
,
;
291
,
.
292
,
-
293
,
!
,
294
:
295
,
,
.
296
:
,
297
,
298
.
?
,
299
,
,
300
,
.
301
.
302
,
,
303
,
.
304
,
,
,
305
,
306
,
,
307
.
,
308
,
-
309
,
.
310
,
,
,
311
,
.
-
312
,
:
.
313
,
,
314
,
.
,
315
,
.
316
,
,
317
318
.
,
319
,
,
,
320
-
.
321
-
!
,
-
,
322
,
323
.
-
,
!
,
324
,
325
,
,
326
,
.
327
-
,
-
,
328
,
-
,
329
.
330
-
,
,
,
-
,
331
,
,
-
,
332
.
333
-
,
-
334
,
-
335
-
336
;
,
337
,
338
,
.
339
,
.
340
-
,
,
-
,
-
341
,
.
,
,
342
,
.
.
.
,
343
,
,
,
344
.
345
-
,
346
?
347
-
,
-
.
348
-
,
349
.
350
.
351
,
,
352
,
353
,
,
354
355
-
,
356
357
.
,
,
358
,
359
:
,
360
!
,
361
.
362
,
,
363
,
.
364
,
,
365
,
,
366
;
,
367
,
,
368
,
.
369
,
370
371
.
,
,
372
,
,
373
,
,
374
,
375
.
,
376
,
,
,
377
,
,
378
,
.
379
,
380
,
,
.
381
:
382
,
383
.
,
384
.
,
385
,
.
386
387
,
.
388
-
,
-
-
389
,
-
,
,
,
390
,
,
,
391
,
,
392
.
393
394
.
,
395
,
.
396
,
,
,
397
,
398
.
399
-
,
-
,
-
.
400
:
401
-
,
,
,
402
:
,
403
,
,
404
,
.
405
,
.
406
,
,
,
407
,
.
408
,
,
409
410
,
,
411
.
412
.
,
413
,
414
.
,
415
.
416
-
,
,
-
,
-
,
417
:
,
418
;
.
419
.
,
420
,
421
,
?
:
422
,
.
423
,
,
424
,
,
425
,
.
,
426
,
-
.
427
,
,
428
;
,
,
429
.
430
.
,
,
431
,
432
.
433
;
,
434
,
435
.
,
,
436
.
437
,
,
438
,
-
,
439
.
440
,
,
441
,
,
442
,
,
443
,
444
,
445
,
,
.
446
-
,
447
,
,
448
,
449
.
,
450
,
451
.
,
,
452
,
!
453
,
,
454
,
.
455
,
-
,
,
456
:
?
457
,
458
-
,
459
,
460
.
461
,
462
.
.
463
:
,
464
,
,
.
465
-
,
-
,
-
466
,
.
,
467
,
468
.
469
-
,
-
-
,
470
,
.
471
;
472
,
473
.
474
,
475
:
,
,
476
,
,
.
477
,
478
,
,
479
.
,
480
,
481
,
.
482
,
.
483
,
484
,
,
485
.
:
486
,
,
487
.
488
-
!
-
,
.
-
:
489
,
.
490
,
491
.
492
-
?
-
.
-
493
?
494
-
,
-
,
-
495
,
,
496
.
,
497
,
498
-
,
-
.
499
.
500
:
,
501
,
.
502
.
503
:
504
,
505
.
.
506
-
,
-
507
;
,
,
-
508
:
,
.
509
,
,
510
,
.
511
,
512
.
513
:
,
514
.
515
,
516
.
-
,
517
;
518
,
,
,
519
,
.
,
520
,
,
521
?
,
-
,
522
.
,
,
523
?
,
,
?
524
,
,
525
,
:
,
526
?
,
?
527
,
,
528
,
,
,
529
,
,
530
.
531
,
,
532
,
-
,
533
.
,
534
.
535
.
,
536
.
,
537
,
538
,
,
,
539
,
.
,
540
,
,
541
,
542
:
,
,
543
.
,
,
544
,
-
545
,
-
,
546
.
,
,
,
547
,
,
,
548
,
,
.
-
,
549
,
,
550
.
,
551
,
,
552
.
,
,
,
553
,
,
554
.
555
,
,
556
,
,
557
.
,
:
558
,
,
,
,
559
.
.
-
,
560
,
,
561
,
562
.
-
563
,
564
,
565
-
.
566
,
567
.
:
568
-
?
569
,
,
570
-
?
-
571
,
,
,
,
,
,
572
;
,
573
,
,
,
574
,
.
,
:
575
,
-
,
576
577
.
578
,
579
,
.
580
,
581
,
,
582
.
:
583
.
,
584
,
,
585
,
,
586
,
.
587
-
,
?
-
.
588
-
.
589
-
!
,
590
.
?
,
591
.
?
592
-
,
!
593
.
594
-
,
.
595
-
,
,
596
,
,
,
597
.
598
-
?
599
-
.
600
-
.
601
.
602
-
,
-
,
-
,
603
,
.
604
,
,
605
.
606
-
,
-
.
607
-
;
,
,
608
.
,
,
609
,
,
.
610
,
,
,
;
611
,
,
612
,
,
613
,
,
614
.
,
,
,
615
,
.
616
,
,
,
617
,
618
,
-
,
619
,
,
620
,
,
,
621
.
622
!
.
623
,
,
,
624
!
!
,
625
:
626
,
,
,
627
.
628
,
629
,
,
,
,
630
.
,
631
,
,
632
,
;
633
,
.
634
-
,
-
,
-
635
.
,
636
,
-
,
637
,
-
,
,
638
.
.
.
,
:
,
639
.
,
640
,
,
,
641
.
,
642
,
,
643
,
644
.
,
,
645
,
.
646
-
,
,
-
,
-
647
,
,
648
.
649
-
,
,
,
650
:
,
,
651
.
652
-
,
,
-
,
-
,
,
653
,
,
.
654
:
655
-
,
,
656
!
,
,
.
657
,
,
,
658
,
.
659
,
,
,
660
.
:
661
,
,
662
.
663
-
,
!
664
-
,
;
,
665
,
.
666
?
,
.
667
,
.
668
,
669
,
670
-
.
671
-
,
-
,
,
-
,
,
672
;
.
673
-
,
,
-
,
,
674
,
,
,
675
,
-
,
676
,
.
,
677
,
?
678
,
,
679
?
,
680
,
,
681
?
682
,
,
683
,
,
,
,
684
,
.
,
685
,
686
,
?
687
,
-
.
688
,
,
689
,
,
,
690
,
,
691
.
,
;
692
,
,
693
,
694
:
.
695
,
,
696
,
.
,
,
.
697
,
-
,
698
,
,
699
.
700
,
,
,
701
,
,
;
702
,
,
703
.
704
-
,
-
,
705
,
-
.
706
-
!
-
.
-
707
,
;
,
708
.
,
709
-
,
710
.
,
,
-
,
,
711
,
,
712
,
,
713
!
714
,
,
715
,
,
716
,
,
,
717
,
.
,
718
.
,
719
,
,
,
720
721
,
.
722
,
723
,
-
724
-
725
.
,
726
:
727
.
,
728
,
729
.
730
,
731
,
,
732
.
733
,
734
-
735
.
736
-
,
,
737
,
.
738
-
,
-
,
,
-
,
739
,
,
.
,
740
!
741
,
:
742
.
743
-
,
-
.
744
-
,
,
-
745
,
-
.
746
-
,
-
,
-
747
,
,
.
-
,
748
,
;
749
,
750
.
,
751
,
,
.
:
752
,
,
.
753
-
,
-
,
754
,
-
,
.
,
755
?
756
-
.
757
-
,
?
758
-
.
759
-
?
760
-
,
.
761
-
,
:
,
762
.
763
-
,
-
,
-
764
,
.
,
765
-
,
,
.
766
.
767
-
,
-
,
-
768
,
,
!
,
,
769
.
?
770
-
,
-
(
771
)
,
-
.
,
772
,
.
773
,
.
774
,
,
775
,
,
.
776
,
777
.
,
?
778
,
,
,
779
?
,
780
,
781
,
,
,
782
?
783
,
?
784
,
,
,
.
785
,
,
:
,
786
,
787
,
,
788
.
,
789
,
?
790
,
?
791
,
,
792
;
,
793
;
794
;
795
,
;
796
,
797
;
-
798
,
,
799
;
800
,
,
801
.
,
802
;
,
,
803
,
,
,
,
804
,
,
805
,
;
806
;
-
;
807
-
;
-
;
808
-
,
.
809
:
,
810
,
.
,
,
:
811
,
.
812
,
(
)
813
,
,
814
.
:
,
,
815
,
,
816
.
(
)
817
,
,
818
!
:
819
,
.
,
820
?
,
?
!
821
,
,
,
;
822
,
,
,
;
823
,
,
824
,
,
,
,
825
.
-
826
,
,
,
;
827
,
.
828
,
,
,
.
829
,
.
830
:
,
831
,
832
.
833
-
!
-
.
-
834
,
!
!
!
,
835
,
!
836
-
,
-
.
-
837
;
,
,
838
.
839
-
,
-
,
-
,
,
,
840
?
841
-
,
-
,
842
,
,
,
,
-
843
.
844
-
,
,
?
845
-
,
-
;
846
,
.
847
-
?
848
-
;
-
.
849
,
850
.
,
,
,
,
851
,
852
.
853
-
,
.
-
.
-
,
854
.
,
-
,
,
-
855
,
,
856
.
,
857
,
,
858
.
859
,
,
860
.
861
-
,
,
-
,
-
862
.
,
.
863
,
,
,
864
.
,
865
866
,
867
;
,
868
;
,
869
.
,
870
,
,
,
,
871
,
872
.
,
873
.
,
874
-
.
:
875
-
,
,
876
;
877
878
;
,
.
879
,
880
,
:
881
,
,
882
.
883
-
,
,
-
,
884
,
-
,
885
-
;
886
.
.
.
887
-
-
,
-
,
-
.
888
:
?
889
,
,
,
890
,
.
.
.
.
891
,
892
,
,
893
,
894
,
.
895
,
,
896
,
,
897
.
898
-
,
,
-
,
-
,
899
,
!
900
,
,
,
901
,
,
902
,
,
,
903
?
904
,
.
905
,
,
906
,
,
.
907
,
908
:
,
,
909
,
,
,
910
.
.
.
,
911
,
,
,
-
912
,
,
,
,
,
,
913
,
,
,
914
,
.
915
,
916
.
,
.
917
,
.
918
,
,
;
919
,
.
,
,
920
,
921
,
,
,
922
,
,
923
?
,
,
924
?
,
925
?
,
:
926
,
.
927
.
,
928
"
"
,
929
.
,
-
,
930
-
,
,
931
.
-
932
,
-
,
933
,
.
,
,
934
,
-
935
,
-
,
-
,
936
-
937
,
.
,
,
938
,
.
939
,
(
.
)
.
940
,
,
:
,
,
941
,
,
-
942
,
,
.
943
,
,
,
944
,
.
,
!
945
,
.
.
.
946
,
,
947
.
948
"
(
)
.
,
949
,
950
,
.
951
,
,
952
.
,
,
953
,
-
954
.
.
.
,
.
955
,
.
.
.
;
956
,
,
957
.
"
.
958
!
959
,
,
960
;
:
-
,
961
.
,
,
962
,
-
.
,
,
963
.
964
,
,
-
.
965
,
.
,
966
,
967
,
,
,
;
968
,
,
969
,
970
.
971
.
972
,
973
.
;
974
,
,
975
;
,
976
,
977
.
978
.
:
979
,
980
981
:
-
,
982
.
,
983
:
,
984
,
.
,
985
,
,
986
.
987
,
,
,
,
988
989
.
,
-
990
,
,
,
-
991
,
,
.
992
,
993
,
.
,
994
,
,
995
,
,
;
996
.
997
-
,
,
-
,
-
,
998
;
,
999
-
.
,
-
1000