усилить наслаждение извращениями или преступлениями?
- Все, абсолютно все, ни одним не надо пренебрегать, и по-настоящему
сластолюбивый человек должен искать любую возможность разврата, которая
может сделать его удовольствие еще острее; он виноват перед природой, если
хоть в чем-то сдерживает себя.
- Но если бы все думали точно так же, - сказала Жюстина, - общество
превратилось бы в дикий лес, где каждый заботился бы только о том, как
перерезать горло другому.
- Никто не сомневается, - заметил монах, - что убийство составляет один
из самых священных законов природы. Какова ее цель, когда она созидает?
Разве не в том, чтобы ее творение было поскорее уничтожено? Если разрушение
есть один из ее законов, разрушитель повинуется ей. И ты сама видишь,
сколько преступлений порождается из этого факта!
- Этим и оправдываются все ваши жестокости в отношении нас? - сказала
Онорина.
- Конечно, моя милая, - ответил Сильвестр, - потому, что я считаю
жестокость самой мощной пружиной всех преступлений. Жестокость их порождает,
посредством жестокости они совершаются. Терпеливый и добрый человек есть
отрицание природы; активен только злодей, и нет в мире ничего сладостнее
плодов жестокости и злодейства; добродетель оставляет душу холодной, только
порок волнуется, возбуждает ее, встряхивает и заставляет наслаждаться.
- Таким образом предательство и клевета, самые опасные, самые активные
результаты злодейства, являются для вас удовольствиями?
- Я всегда буду считать таковым все, что скорее всего приведет к
разрушению, осквернению, унижению или полному исчезновению будущего, так как
только эти вещи радуют меня по-настоящему, и для меня зло, которое я делаю
или которое помимо меня выпадает на долю других, - это наиболее верный путь
к благу.
- Значит, вы можете хладнокровно предать самого близкого друга,
оклеветать самого дорогого человека?
- И получу при этом больше удовольствия, чем если бы жертвы не были
ничем со мной связаны, потому что в этом случае зло будет больше,
следовательно тоньше и острее будет испытываемое удовольствие. Однако в
науке предательства, так же как и клеветы, существуют свои принципы, свое
искусство и своя теория, которыми необходимо пользоваться, если вы хотите
мирно вкушать их сладостные плоды. Скажем, если злодей предал или оклеветал
одного человека, чтобы послужить другому, этот поступок не сделает его
счастливее, если он кого-нибудь убил во благо другому, к вечеру он будет
себя чувствовать так, словно ничего не совершал, стало быть он ничем не
послужил своему злодейству. Нужно, чтобы его удар, нанесенный обоюдоострым
оружием, пришелся сразу на несколько человек и никому не принес пользы, вот
в этом и заключаются главные положения этих двух наук, в этом состоят
принципы, которых я придерживался всю жизнь.
- Но как с такими максимами, - поинтересовалась Жюстина, - вы не
уничтожите друг друга?
- Потому что прочность нашего союза способствует его сохранению, а для
его поддержания мы предпочитаем приносить в жертву своим страстям предметы,
недостатка в которых, как ты понимаешь, здесь нет. Только не думай, будто по
этой причине мы обожаем друг друга: мы ежедневно и слишком часто видимся,
чтобы между нами могло возникнуть подобное чувство, но мы вынуждены
держаться вместе ради общего дела примерно так же, как это бывает у
разбойников, чей союз основан только на пороке и необходимости заниматься
своим ремеслом.
- И все-таки, святой отец, - сказала Жюстина, - осмелюсь думать, что
даже среди такого безграничного разврата вы не можете не питать уважения к
добродетели.
- А вот и нет, дитя мое, - ответил монах, - я всю жизнь презирал ее от
всей души, я ни разу не совершил ни одного доброго поступка, и самое большое
мое удовольствие состояло в ее оскорблении. Однако я хочу сношаться, надо
довести это дело до конца; покажи-ка мне свою спинку, которая так сильно на
меня подействовала недавно.
И старый сатир, вновь овладев Жюстиной, ставшей на четвереньки,
принялся жадно целовать клеймо, которое, очевидно, доводилоегодо
исступления. Время от времени он совал свой нос девушке подмышки, что было
одним из самых приятных эпизодов в его грязных утехах; иногда Онорина и ее
подруга подставляли ему свои широко раскрытые влагалища, и распутник;
продолжая ритмичные движения тазом, ерзал в них и носом и языком до тех пор,
пока не исторг из обоих немного семени и мочи, но дело никакне
продвигалось.
- Это все не то, - досадливо сказал Сильвестр, - я хотел бы поиметь
вагину, наполненную менструальной кровью, а ее здесь нет. Сбегай, Онорина, в
сераль и приведи поскорее подходящий предмет.
Пока исполнялось его приказание, монах, выбравшись извлагалища
Жюстины, стал лизать ей зад.
- А ну, помочись мне в рот, сучка! - вдруг крикнул он. - Не видишь
что-ли: я жду этого целый час?
Жюстина подчинилась. В это время другая девушка возбуждала монаха
всевозможными искусными способами, и он, возможно, кончил бы, но тут
вернулась Онорина вместе с женщиной лет тридцати, чья окровавленная рубашка
говорила о том, что ее хозяйка находится в требуемом состоянии. Ипполита -
так звали эту наложницу - подверглась осмотру, и оказалось, что это не
просто месячные, это - целый кровавый поток.
- О черт побери! - воспламенился монах. - Вот, что мне нужно, я буду
сношать тебя, тварь, но ты должна испражняться... экскременты и месячные! О
дьявольщина, какой это будет ужасный оргазм!
Сильвестр проник в желанное влагалище, и скоро его член напоминал руку
мясника. Удовлетворенный с одной стороны, в следующие мгновения он получил
удовлетворение с другой: ему наполнили ладони дерьмом, он намазал им себе
лицо, затем, покинув Ипполиту, заставил Жюстину сосать свой член, залитый
кровью. Пришлось повиноваться, и прямо изо рта прелестной нашей героини он
снова вторгся в ее вагину. Ипполита немедленно подставила к его лицу свое
истекающее красной слизью отверстие, он жадно приник к нему губами, Онорина
придвинула свои ягодицы вплотную к влагалищу, которое сводило монаха с ума,
а вторая дежурная изо всех сил порола его. Наконец настал кризис: Сильвестр
взвыл как пьяный дьявол и тут же, опьяневший от мерзости и сладострастия,
погрузился в мирный сон.
На следующий день Жюстину вызвали на ужин, во время которого должна
была состояться приемная церемония. Честь присутствовать на нем получили
двенадцать прекраснейших созданий из трех классов: девственниц, весталок и
содомиток. Переступив порог, Жюстина сразу увидела героиню вечера.
- Вот та, кого общество дает вам в подруги, сударыни, - объявил
Северино, срывая с бюста новенькой скрывавшие его покровы и представляя
собравшимся юное создание лет пятнадцати с самым очаровательным и кротким
личиком.
Ее прекрасные глаза, влажные от слез, были отражением ее чувствительной
души, ее фигура была стройная и гибкая, кожа сияла первозданной белизной; у
нее были самые роскошные на свете волосы и во всем ее облике было что-то
настолько соблазнительное, что и глаза и сердце присутствующих неудержимо
потянулись к ней. Ее звали Октавия. Представительница очень знатного рода,
она была похищена в своей карете вместе с гувернанткой, двумя горничными и
тремя лакеями, когда ехала в Париж, чтобы стать супругой одного из самых
родовитых сеньоров Франции; ее свиту перерезали люди, посланные монахами
обители Сент-Мари-де-Буа. Девушку бросили в кабриолет, приставили к ней
одного верхового и женщину, которая должна была получить за пленницу
вознаграждение, затем привезли в это ужасное место.
Пока никто не сказал о ней ни слова: десять наших монахов, млея в
экстазе от стольких прелестей, могли лишь любоваться ими. Власть красоты не
может не вызывать уважения, самый закоренелый негодяй невольно возводит ее в
своего рода культ, низвергая который, всегда испытывает угрызения совести,
но монстры, о коих здесь идет речь, недолго пребывали в смятении перед таким
чудом.
- Пойдем, черт тебя возьми, - грубо сказал настоятель, притягивая ее к
своему креслу, - дай-ка нам взглянуть, так ли хорошо все остальное, как твоя
мордашка, которую природа столь щедро одарила.
Красавица смешалась, покраснела и пыталась вырваться, и Северино
схватил ее за талию.
- Пойми же, сучка, - прикрикнул он, - что ты здесь уже не госпожа, что
твоя участь - повиноваться; иди сюда и оголись поскорее!
И распутник сунул одну руку ей под юбки, крепко держа ее другой.
Подошедший Клемент поднял до пояса одежды Октавии и продемонстрировал всем
самый свежий, самый белоснежный, самый круглый зад на свете, увидеть который
так долго жаждала вся развратная братия. Все подступили ближе, все окружили
этот трон сладострастия, все осыпали его восторженными словами и стали
толкаться, чтобы ощупать его и потискать, сойдясь, в конце концов, на том,
что никогда не видели они ничего столь прекрасного и безупречного.
Между тем скромная Октавия, не привыкшая к подобному обращению,
ударилась в слезы и стала вырываться.
- Раздевайся, разрази тебя гром! - заорал Антонин. - Нельзя же оценить
девчонку, прикрытую тряпками.
Все бросились помогать Северино: один сорвал шейный платок, другой
юбку; теперь Октавия напоминала молодую лань, окруженную сворой собак: в
одно мгновение ее бросающие в озноб прелести раскрылись перед глазами всех
собравшихся в зале. Конечно же, никогда свет не видел великолепия более
трогательного, форм более совершенных. О святое небо, какой красоте, какой
свежести, какой невинности и нежности предстояло стать добычей этих чудовищ!
Сгоравшая от стыда Октавия не знала, куда спрятать свое тело, со всех сторон
ее пожирали похотливые взгляды, со всех сторон тянулись к ней грязные руки.
Круг сомкнулся, она оказалась в центре, возле каждого монаха находились
четыре женщины, возбуждавшие его различными способами. Октавия представала
перед каждым; Антонин не мог более сдерживаться, ему ласкали седалище, одной
рукой он стискивал ягодицы Жюстины, другой теребил влагалище весталки. Он
поцеловал Октавию в губы и схватил рукой вагину новенькой. Жест был
настолько грубый, что девушка закричала. Тогда Антонин стиснул ее прелести
еще сильнее, и его семя брызнуло неожиданно и вопреки его желанию: его
проглотила стоявшая на коленях очаровательная наложница.
Октавия перешла к Жерому: ему кололи иглой ягодицы, его возбуждали две
красивые девушки - одна спереди, другая сзади, - а четвертая, не старше
шестнадцати лет, испускала ему в рот утробные звуки.
- Какая белизна, какая прелесть! - бормотал он, ощупывая Октавию. - О
дивное дитя! Какой прекрасный зад!
Он тут же сравнил его с тем, который выдыхал ему в нос - один из самых
красивых в серале.
- М-да, - проговорил он, - я даже не знаю...
Потом, прильнув губами к прелестям, на которые пал его выбор, вскричал:
- Яблоко получишь ты, Октавия, оно принадлежит только тебе... Дай мне
вкусить драгоценный плод этого возлюбленного дерева моей души... О! Да, да,
испражняйтесь обе, и я навсегда буду считать первой красавицей ту, кто
сделает это раньше.
Октавия смешалась и не смогла выполнить такоетребование,что
объяснялось ее невинностью; ее соперница сделала как надо; Жером мигом
возбудился, больно покусал ягодицы Октавии, и новенькая перешла к следующим
мерзостям.
Амбруаз сношал в зад пятнадцатилетнюю девственницу, вротему
испражнялись, он теребил руками две задницы; когда приблизилась Октавия, он
даже не изменил позу.
- Дай мне свой язык, шлюха! - приказал он ей. И его рот, испачканный
испражнениями, осмелился коснуться уст самой Гебы.
- О дьявольщина! - вскричал он, укусив этот свежий благоуханный язычок.
- Я так и знал, что эта сучка явилась сюда, чтобы выдавить из меня сперму!
И злодей, продолжая богохульствовать, вторгся в прекрасный зад, сразу
пробив брешь.
Насталчереднаставника;онвосседалнагруди прелестной
восемнадцатилетней девушки, которая лизала ему бока и которой он щипал
влагалище, две задницы пускали газы ему под нос, четвертая женщина, юная и
прекрасная как божий день, пощипывала ему яички и возбуждала рукой член.
Развратник схватил Октавию, двадцать хлестких ударов обрушились на ее
ягодицы, и обход продолжался.
Юная дебютантка приблизилась к Сильвестру. Этот распутник облизывал три
представленных ему вагины, его сосала четвертая женщина; несравненное
влагалище Октавии нависло над теми, которые обрабатывал его язык, и, будто
взбесившись, монах, теряя сперму, оставил кровавый след зубов на лобке
Октавии, едва прикрытом нежным пушком.
Клемент содомировал двенадцатилетнюю девочку, похожую на агнца, которую
заставлял рыдать его громадный орган; кроме того, ему щипали ягодицы и
испражнялись под нос.
- Клянусь всеми задами в мире! - рычал он. - Нет прекраснее картины,
чем добродетель рядом с пороком!
Он, как сумасшедший, накинулся на красивейшие ягодицы, которые по его
приказу подставила ему Октавия.
- Испражняйся, или я тебя укушу.
Дрожащая Октавия поняла, что единственный выход для нее заключается в
повиновении, но и беспрекословная покорность не избавила ее от кары, которой
ей пригрозили, и, несмотря на свежие аккуратные экскременты, ее изящные
прелестные ягодицы были жестоко и до крови искусаны.
- Теперь, - провозгласил Северино, - время заняться более серьезными
вещами; я, например, так и не сбросил сперму и предупреждаю вас, господа,
что ждать более не намерен.
Он овладел несчастной дебютанткой и уложил ее на софу лицом вниз. Не
полагаясь еще на свои силы, он призвал на помощь Клемента; Октавия плакала и
молила о пощаде, ее не слушали; адский огонь горел в глазах безбожного
монаха, прекрасное и нежное тело целиком было в его власти, и он жадно
оглядел его, готовясь ударить наверняка и без всяких подготовительных
церемоний: разве можно сорвать розы, расцветшие таким пышным цветом, если
заботиться о том, чтобы убрать шипы? Для услады глаз распутник избрал
ягодицы Жюстины.
- Таким образом, - объяснил он, - я буду наслаждаться двумя самыми
красивыми задницами в зале.
Как бы ни была велика разница между добычей и охотником, дело не
обошлось без борьбы. О победе возвестил пронзительный крик, но ничто не
могло умилостивить победителя: чем больше жертва молила, тем сильнее
становился натиск, и, несмотря на отчаянное сопротивление, кол монаха вошел
в тело несчастной по самые яички.
- Никогда еще победа не доставалась мне с таким трудом, - сказал
Северино, поднимаясь. - Сначала я подумал, что придется отступить перед
воротами. Зато какой узкий проход! Сколько в нем жара! Сильвестр, -
продолжал настоятель, - кажется, ты сегодня дежурный регент?
- Да.
- Выдай Жюстине четыреста ударов кнутом: она не пустила газы, когда я
потребовал.
- А я напомню Октавии о ее принадлежности к полу, которым ты пренебрег,
- заявил Антонин, овладевая девушкой, которая оставалась в прежней позе, - в
крепости будет еще одна брешь.
В следующий момент Октавия потеряла невинность, и раздались новые крики
восторга.
- Слава Богу, - сказал бесчестный монах, - а то я сомневался в успехе,
когда не услышал стонов этой девки, но мой триумф несомненен, потому что
есть и кровь и слезы.
- В самом деле, - подхватил Клемент, беря в руку девятихвостую плеть, -
ну и я не буду менять эту благородную позу: уж очень она меня волнует.
Октавию держали две девушки: одна, оседлав ее поясницу, представила
взору экзекутора прекраснейший зад, вторая, устроившись немного сбоку,
сделала то же самое.
Клемент оглядел композицию и провел ладонью по телу жертвы, она
вздрогнула, взмолилась, но не смягчила злодея.
- Ах ты, разрази меня на месте! - все сильнее возбуждался монах,
которого уже обрабатывали розгами две девицы, пока он осматривал алтарь,
готовясь обрушить на него свою ярость. - Ах, друзья мои, ну как не выпороть
ученицу, которая нахально показывает нам такую прелестную жопку!
В воздухе тотчас раздался свист плети и глухой звук ударов, сыпавшихся
на оба зада, к ним примешивались крики Октавии, которым вторили богохульные
ругательства монаха. Какая это была сцена для распутников, наслаждавшихся
среди тринадцати дев сотнями разных мерзких утех! Ониаплодировали,
подбадривая своего собрата. Тем временем кожа Октавии меняла свой цвет,
яркий румянец примешивался к ослепительно лилейной белизне, но то, что на
короткое время, быть может, позабавило бы Амура, если бы жертвоприношением
руководила умеренность, становится преступлением против всех законов, когда
дело доходит до крайностей. Эта мысль, которая, разумеется пришла в голову
Клементу, дала новый толчок его коварной похоти: чем громче стонала юная
ученица, тем суровее становился наставник, и скоро все ее тело от поясницы
до колен имело жалкий вид, только тогда наперсницы выжали из него сперму и
окропили ею окровавленные остатки этих жестоких утех.
- Я не буду так строг, - сказал Жером, принимая измученную прелестницу
в свои руки и пристраиваясь к ее коралловым устам. - Вот в этот храм я
принесу жертву, в этот восхитительный ротик...
Однако мы умолкаем: представьте себе мерзкую рептилию, оскверняющую
розу, и вы получите полную картину происходящего.
- Что до меня, то я предпочитаю влагалище, - сказал Сильвестр, поднимая
вверх бедра девушки и усаживая ее на диван. - Я желаю, чтобы этот
своенравный орган пронзил ей все потроха, я люблю розу, когда она только что
сорвана, меня волнует этот беспорядок гораздо больше, чем нетронутые цветы.
Две юные вагины с готовностью подставились под его поцелуи, он захотел,
чтобы они мочились на лицо его жертвы, а двенадцатилетняя девочка колола ей
ягодицы булавкой, отчего тело Октавии дергалось навстречу его толчкам. Его
охватил экстаз, распутник пришел в ярость и сбросил в невинное влагалище
самой прекрасной и самой кроткой из дев грязную сперму, которая когда-либо
созревала в гульфике монаха.
- Ну а я прочищу ей жопку, - заявил Антонин, - но пусть она останется в
той же позе. Пусть мне почешут спину розгами, впрочем, и этого, пожалуй,
недостаточно: окружите меня задницами, умоляю вас, иначе...
В момент извержения распутник с такой силой бил жертву по лицу, что из
обеих ее ноздрей брызнула кровь, а девушку взяли из его рук в бесчувственном
состоянии.
После этого монахи сели за стол; никогда еще трапеза не была такой
веселой и не сопровождалась такими изощренными оргиями; все женщины были
обнаженные, все ласкали, лобзали, сосали и покусывали уставшие мужские тела,
когда Северино, заметив, что буйные головы собратьев начинают кружиться
сверх меры и что предполагаемая цель наслаждений скорее отдаляется, чем
приближается, предложил, чтобы умерить всеобщий пыл,проситьЖерома
рассказать историю своей жизни, что он обещал сделать давным-давно.
- С удовольствием, - отозвался монах, который, сидя рядом с очнувшейся
дебютанткой, уже четверть часа обсасывал ей язык, - это задержит извержение,
а то я скоро уже не смогу держать шлюзы на запоре. Итак, приготовьтесь,
друзья мои, выслушать один из самых непристойных рассказов, какие когда-либо
оскверняли ваши уши.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Рассказ Жерома
Первые же поступки моего детства показали бы всем, кто причисляет себя
к роду человеческому, что мне предстоит сделаться одним из самых больших
негодяев, каких рождала французская земля. Я получил от природы наклонности,
настолько извращенные, эта неистовая природа проявлялась во мне образом,
настолько противным всем принципам морали, что, глядя на меня, приходилось
констатировать, что либо я - чудовище, созданное для того, чтобы обесчестить
нашу общую праматерь, либо она имела какие-то свои причины создать меня
таким, потому что только ее рука могла вложить в меня неистребимую
склонность к мерзким порокам, поразительные примеры которых яявлял
ежедневно.
Моя семья жила в Лионе. Отец занимался там коммерцией и довольно
успешно, чтобы оставить нам в один прекрасный день состояние, более чем
достаточное для нашего существования, когда его забрала смерть, а я в это
время лежал в колыбели. Мать, которая меня обожала и придавала моему
воспитанию невероятное значение, воспитывала меня вместе с сестренкой,
рожденной через год после моего рождения как раз в неделю смерти отца. Ее
назвали София, и когда она достигла возраста тринадцати лет, возраста, в
котором она, благодаря моим стараниям, стала играть видную роль в моих
приключениях, можно было уверенно сказать, что это самая красивая девушка в
Лионе. Такое обилие прелестей не замедлило сказаться в том, чтоя
почувствовал, как вдруг исчезают так называемые барьеры природы, когда
поднимается член, и тогда в ней остается только то, что бросая друг к другу
два пола, приглашает их вместе насладиться всеми радостями любви и разврата.
И вот эти радости, более близкие моему сердцу, чем чувства, слишком похожие
на добродетель, чтобы я навсегда отверг их, стали моими единственными, и я
должен признать, что с той поры, как мне открылись все привлекательные черты
Софии, я желал ее тело, но не ее сердце. И я уверенно мигу заявить, что
никогда не знал того ложного чувства нежности, которое, относясь скорее к
моральной стороне наслаждения, признает только удовольствия, связанные с
предметами обожания. Я имел много женщин в своей жизни и утверждаю, что ни
одна не была дорога моему сердцу, мне вовсе непонятно, как можно любить
предмет, которым наслаждаешься. О, каким жалким казалось мне наслаждение,
если его элементами было какое-то другое чувство, кромепотребности
сношаться! Я сношался лишь для того, чтобы оскорбить предмет моей похоти, и
в половом акте не видел иной радости, кроме осквернения этого предмета:
желание обладать им возникает во мне прежде наслаждения, я его ненавижу,
когда сперма пролита.
Моя мать воспитывала Софию в доме, и поскольку я был экстерном в
пансионе, где учился, я почти весь день проводил со своей очаровательной
сестрой. Ее прелестная мордашка, ее шикарные волосы, ее соблазнительная
фигурка бросали меня в дрожь и вызывали, как уже говорил, желание как можно
скорее увидеть разницу между ее телом и своим, желание любоваться этими
различиями и продемонстрировать ей то, что вложила в мою конституцию
природа. Не зная, как объяснить сестре то, что я чувствовал, я вознамерился
не соблазнить ее, а застать врасплох, так как в этом был какой-то элемент
предательства, который мне нравился. Для этого яцелыйгодделал
невозможное, чтобы добиться своего, но безуспешно. Тогда я почувствовал, что
надо решиться на просьбу, однако и в это я хотел внести привкус коварства:
иначе я не смог бы возбудиться. Вот каким образом я приступил к исполнению
своего плана.
Комната Софии располагалась достаточно далеко от комнаты матери, чтобы
дать мне возможность попытаться, и под тем предлогом, что хочу лечь
пораньше, я незаметно забрался под кровать предмета своих желаний с твердым
намерением перебраться в постель, как только она ляжет. Меня не смущало, что
такой поступок вызовет у Софии жуткий страх. О чем может думать человек, у
которого стоит член? Я не замечал ничего вокруг, кроме своего единственного
предмета, и все мои поступки диктовались только этим чувством. Вот София
вошла к себе, и я услышал, как она молится Богу. Можете представить себе
сами, как раздражала меня эта задержка, я проклинал ее причину с такой же
искренностью, с какой мог бы сделать это и сегодня, когда будучи ближе
знаком с этой химерой, я бы, как мне кажется, оскорбил любого, кто вздумал
бы молиться ей от чистого сердца.
Наконец София легла; едва коснулась она постели, как я был у ее
изголовья. София потеряла сознание; я прижал ее к своей груди и, озабоченный
более тем, чтобы осмотреть ее, нежели привести в чувство, успел обследовать
все ее прелести, прежде чем ее стыдливость смогла помешать моим замыслам...
Так вот что такое женщина! Так я думал, трогая лобок Софии. Так что же здесь
красивого? А вот это, продолжал я про себя, поглаживая ягодицы, намного
лучше и гораздо красивее, чем передняя часть. Но по какому странному капризу
природа не одарила своими щедротами ту часть женского тела, которая отличает
его от нашего? Ведь нет никакого сомнения, что именно к этому стремятся
мужчины, но чего можно желать там, где ничего нет? Неужели их привлекает вот
это? - недоумевал я, касаясь прекраснейших на свете, хотя и небольших
грудей. Здесь нет ничего особенного, не считая этих двух шаров, так нелепо
сооруженных на груди. Итак, сделал я вывод, возвращаясь к заду, только эта
часть достойна нашего почитания, и раз уж мы обладаем ею в той же мере, что
и женщины, я не понимаю, какой смысл так усердно добиваться ее. Все враки! В
женщине нет ничего выдающегося, и я могу смотреть на нее без всякого
волнения... Впрочем, мой член при этом поднимается, я чувствую, что это тело
могло бы меня позабавить, но обожать его, как это делают мужчины, если им
верить..? Ну уж, увольте.
- София, - произнес я довольно резко: именно такой тон надо употреблять
с женщинами, чтобы поставить их на место, - проснись же, София! Ты что, с
ума сошла? Ведь это я!
Когда она начала приходить в чувство, я продолжал:
- Сестренка, милая, я не сделаю тебе ничего дурного, я просто хотел
посмотреть на твое тело, и теперь я удовлетворен: погляди, до чего оно меня
довело, успокой мой пыл; когда я один, это делается вот так: посмотри, два
движения рукой, отсюда вытекает сок, и все в порядке. Но теперь мы вдвоем,
поэтому избавь меня от такой необходимости, София; мне кажется, я получил бы
больше удовольствия, если бы этим занялась твоя рука.
И без лишних церемоний я вложил свой член в ее ладонь; София сжала его
и обняла меня.
- О друг мой, - прошептала она, - нет нужды скрывать, что я, подобно
тебе, давно размышляю о различиях, которые могут иметься между двумя полами,
и у меня было огромное желание рассмотреть тебя всего. Но мне мешала
стыдливость,матьнеперестаеттвердить мне о благоразумии,
добродетельности, скромности... Чтобы утвердить в моей душе всеэти
добродетели, она недавно отдала меня на попечение местного викария, человека
строгого... сухого, который только и говорит, что о любви к Богу и о
сдержанности, приличествующей иным девушкам, и после таких проповедей, друг
мой, если бы ты не начал первым, я бы ни за что не завела об этом разговор.
- София, - сказал я тогда сестре, устраиваясь в ее постели и прижимаясь
к ней, - я не намного старше тебя и не намного опытнее, но природа
достаточно меня вразумила и убедила, что все культы, все религиозные
мистерии - это не что иное, как презренная чепуха. Пойми, мой ангел: нет
другого Бога, кроме удовольствия, и только на его алтарях должны мы
совершать обряды.
- Это правда, Жером?
- О да, да! Это говорит мне мое сердце, и оно уверяет тебя в этом.
- Но как сделать, чтобы познать это удовольствие?
- Возбуждать себя и друг друга. Когда долго теребить эту штуку, из нее
брызжет белый сок, который заставляет меня стонать от восторга; не успею я
кончить, как хочется начать снова... Но вот насчет тебя, поскольку у тебя
ничего подобного нет, я даже не знаю, как это сделать.
- Смотри, Жером, - отвечала сестра, кладя мою руку на свой клитор, -
природа и меня вразумляла так же, как и тебя, и если ты захочешь пощекотать
этот маленький бугорок, ты почувствуешь, как он твердеет и набухает под
пальцами, если ты будешь его легонько массировать, пока я займусь тем, что у
меня в руке, тогда, друг мой, или я сильно ошибаюсь, или мы оба получим
удовольствие.
Не успел я исполнить желание сестры, как она вытянулась, вздохнула
глубоко, и через минуту плутовка окропила мои пальцы. Я поспешил ответить на
этот порыв сладострастия, навалился на нее, впиваясь губами в ее рот, и
энергично массируя себе член, отплатил ей той же монетой. Ее бедра и лобок
залил тот восхитительный сок, выброс которого доставилмнестолько
наслаждения. После этого мы оба погрузились вкороткоеоцепенение,
естественное следствие сладострастного каприза, которое доказывает своей
приятной истомой, до какой степени была только что потрясена душа и
насколько она нуждается в отдыхе. Но в тогдашнем возрасте желания очень
скоро пробуждаются вновь.
- О София, - сказал я сестре, - мне кажется, что мы оба многого еще не
знаем, поверь мне, что не так надо вкушать это удовольствие, мы забыли
некоторые обстоятельства, которые, впрочем, и не могут быть нам известны.
Надо лечь одному на другого, и поскольку в тебе есть отверстие, а в моем
теле имеется выступающая штука, необходимо, чтобы она вошла в твою полость,
и при этом мы должны энергично двигаться, вот каков, по-моему, весь механизм
сладострастия.
- Я согласна с тобой, друг мой, - отвечала сестра, - но не знаю, о
какой полости идет речь, куда ты хочешь проникнуть.
- Если я не ошибаюсь, если правильно понимаю намеки природы на этот
счет, - сказал я, вставляя один палец в задний проход Софии, - вот где это
отверстие.
- Хорошо, попытайся, - сказала сестра, - я не против, если только это
будет не очень больно.
Едва получив согласие Софии, я уложил ее на живот на краю постели и
быстро овладел ее задом. Орган мой в то время еще не подрос, поэтому разрыв
был небольшой, и София, которая сгорала от нетерпения испытать все до конца,
приложила старание, и мой содомитский натиск увенчался успехом.
- Ах, как мне было больно! - пожаловалась она, когда операция
завершилась.
- Потому что это в первый раз, - ответил я. - Держу пари, что во второй
ты испытаешь только удовольствие.
- Ладно, тогда начинай снова, друг мой, я готова ко всему.
Я еще раз овладел ею, семя мое изверглось, и София тоже кончила.
- Не знаю, правильно ли мы это делали, - сказала сестра, - но
удовольствие я получила очень большое... А как ты, Жером?
Но здесь пыл мой начал спадать, никакой любви во мне не было, чисто
физическое желание насладиться сестрой было единственным двигателем моего
поступка, и наслаждение разом охладило это желание. Теперь я смотрел на тело
Софии безо всякого восторга. Стоит ли говорить, что эти прелести, которые
совсем недавно воспламеняли меня, вызывали уже только отвращение. Поэтому я
с холодностью ответил своей маленькой сучке, что считаю наши действия
правильными и что, коль скоро оба мы следовали велениям природы, вряд ли она
хотела нас обмануть; впрочем, я добавил, что благоразумнее будет расстаться,
что мое долгое пребывание в ее комнате может нас скомпрометировать и что мне
пора спать. София захотела удержать меня.
- Ты оставляешь меня в возбужденном состоянии, - сказала она, - и мне
придется самой успокаивать себя. О Жером, останься еще ненадолго!
Но непостоянный Жером совершил три извержения, и, несмотря на красоту
его дорогой сестренки, он решительно нуждался в отдыхе хотя бы для того,
чтобы прежняя иллюзия могла появиться вновь.
Я обещал описать вам самые потаенные движения своего сердца, поэтому не
могу умолчать о своих размышлениях. Когда я вернулся к себе, они были совсем
не в пользу предмета, который недавно разжег мой пыл, во мне не осталось к
нему никакого уважения, чары рассеялись, и София, перестав меня возбуждать,
скорее меня раздражала. Я вновь возбудился, однако не для того, чтобы еще
раз воздать должное ее прелестям, а для того, чтобы унизить их: я унижал
Софию в своем воображении и, перейдя незаметно от презрения к ненависти,
дошел до того, что стал желать ей зла. Я рассердился на себя, что не
догадался поссориться с ней, более того, я был в отчаянии, что не поколотил
ее: как, должно быть, приятно бить женщину, когда ею насладился, но я могу
исправить эту оплошность, я могу доставить ей неприятности хотя бы тем, что
расскажу о ее поведении; она потеряет свое доброе имя, не сможет никогда
выйти замуж и, уж конечно, будет глубоко несчастна. Стоит ли добавлять, что
эта коварная мысль тотчас исторгла из меня сперму, причем оргазм был в
тысячу раз мощнее, чем тот, что я совершил в зад Софии.
Вдохновленный этим ужасным планом, на следующий день я старательно
избегал сестру и рассказал о своем приключении двоюродному брату, который
был старше меня на два года и имел прекраснейшее на свете лицо; чтобы я мог
убедиться в действии своего признания, он дал мне пощупать свой член, очень
большой и отвердевший.
- Все, что ты мне поведал, я уже испытал, - сказал мне Александр, - как
и ты, я сношал свою сестру, как и ты, сегодня я презираю предмет своих
сладострастных утех. Так что это вполне естественное чувство, мой друг:
нельзя любить того, кого мы уже сношали. Поэтому я предлагаю тебе объединить
наши наслаждения и нашу ненависть. Самый большой знак презрения, каким можно
заклеймить женщину, - это отдать ее на потеху другому. Я вручаю тебе
Анриетту, она - твоя двоюродная сестра, ей пятнадцать лет, да ты и сам
знаешь, как она красива, ты можешь делать с ней все, что захочешь. Взамен я
прошу у тебя только твою сестру, и когда нам обоим надоедят наши потаскушки,
мы придумаем, как заставить их подольшеоплакиватьсвоеневольное
предательство и глупую доверчивость.
Этот многообещающий союз привел меня в восхищение, я схватил орган
своего кузена и начал возбуждать его.
- Нет, нет, лучше повернись, - остановил меня Александр, - я хочу
сделать с тобой то, что ты делал со своей сестрицей.
Я предоставил в его распоряжение свои ягодицы, и вот впервые в жизни
меня подвергли содомии.
- Друг мой, - обратился ко мне Александр, когда сбросил семя в мои
потроха, - вот так надо поступать с мужчинами, но если ты не занимался этим
с моей кузиной, ты не сделал ей все, что мог бы сделать. Не то, чтобы такой
способ наслаждаться женщиной можно назватьсамымсладострастными,
следовательно, наилучшим, но он существует, и ты должен его познать; зови
скорее свою сестру и я подкреплю практикой уроки, которые, по-моему, ты не
преподал ей прежде.
Я знал, что моя мать вскоре должна была поехать на знаменитую ярмарку и
собиралась на время путешествия оставить Софию на попечение гувернантки,
которую было нетрудно совратить. Я предупредил Александра, чтобы он сделал
все от него зависящее и получил свою сестру в свое полное распоряжение. Так
Анриетта пришла вместе с братом, а Мишелина, наша дуэнья, согласилась предо-
ставить нас четверых самим себе, за что мы обещали не говорить, что весь
вечер она проведет со своим любовником.
Если мой кузен был одним из самых привлекательных юношей, каких я
видел, то Анриетта, его сестра, пятнадцатилетняя девица, без сомнения, могла
считаться одной из первых красавиц в Лионе: она была белокура, обладала
кожей ослепительной белизны, украшенной приятным румянцем, рот ее украшали
прекраснейшие на свете зубки, а ее гибкое и упругое тело было уже слишком
развито для ее возраста.
Я едва обменялся с Софией несколькими словами, так как не разговаривал
с ней с тех пор, как сношал ее в последний раз. В общем я решительно объявил
ей, что хочу, чтобы она занялась с моим кузеном тем же, чем занималась со
мной.
- А вот эта красивая девушка, - продолжал я, указывая на Анриетту, -
будет платой за ваше послушание, поэтому сами можете понять, насколько
огорчит меня ваш отказ.
- Однако, друг мой, - обратилась Анриетта к своему брату, - вы не
говорили мне об этом соглашении, если бы я знала, ни за что не пришла бы
сюда.
- Оставь, Анриетта, перестань разыгрывать из себя девственницу! -
усмехнулся Александр. - Какая разница между мной и моим кузеном? И почему ты
затрудняешься дать ему то, что получал я?
- Не будем уговаривать этих девиц, - сказал я, развязывая шнурок,
поддерживающий юбки Софии, - возьми мою сестру из моих рук, отдай мне свою,
и давай займемся удовольствиями.
Из глаз наших девушек брызнули слезы; они подошли друг к другу и
обнялись, но мы с Александром уверили их, что душещипательные сцены здесь ни
к чему, что надо проливать не слезы, а сперму, мигом разделись и передали
друг другу своих сестер. О Боже, как прекрасна была Анриетта! Какая кожа!
Какой румянец! Какие восхитительные пропорции! Я больше не представлял себе,
как можно возбудиться при виде Софии, после того, как увидел свою кузину,
словом, я был в экстазе; конечно, и Александр был не меньше восхищен,
оглядывая прелести моей сестры: он жадно тискал и целовал все ее тело, а
бедная София, бросая на меня взор влажных глаз, казалось, упрекает меня в
коварстве. Анриетта чувствовала себя так же: было очевидно, что эти два
очаровательных создания слушали только голос удовольствия, отдаваясь своим
любовникам, но невинность одержала в них победу над проституцией, к которой
их принуждали.
- Довольно слез, сожалений и церемоний! - грубо сказал Александр. -
Займемся делом и докажем, что самое изощренное сладострастие будет царить во
время наших общих игр.
Его желания были скоро исполнены, и я стал участником оргий, роскошнее
которых ничего не знал. Мой кузен два раза овладел моей сестрой во влагалище
и три раза в зад. Он научил меня, как наслаждаться женщинами, я попробовал,
и попытка убедила меня лишний раз в том, что если природа поместила в одном
месте храм воспроизводства, то не совместила с ним храм наслаждения. Нимало
не раскаиваясь в непоследовательности, я думал лишь о том, как получше
отомстить за прежние почести идолу, которому всегда служил и которого отныне
буду проклинать до конца своих дней. Поэтому девушка больше пострадала от
содомии, нежели от натиска в вагину, и я заметил своему наставнику, что если
род человеческий воспроизводится исключительно через влагалище,тогда
природа не испытывает большой нужды в размножении, потому что предназначила
для этого тот из двуххрамов,которыйобладаетстольскромными
достоинствами.
После предательских утех мы с Александром обратились к своим первым
удовольствиям. Он насладился своей сестрой на моих глазах, я перед ним
прочистил задницу своей; мы заставили их ласкать себя, мы содомировали друг
друга, мы сплелись все четверо и долго лобзали друг другу зады. Александр
продемонстрировал мне тысячу сладострастных эпизодов, которых я еще не знал
по причине юного возраста, и мы завершили празднество сытной трапезой. Наши
молодые любовницы, окончательно пришедшие в себя и прирученные, предавались
радостям доброй кухни с таким же удовольствием, с каким вкушали наслаждения
плоти, и мы разошлись, пообещав друг другу вскоре встретиться снова. Мы так
усердно и так часто сдерживали данное слово, что живот наших красоток
заметно вырос. Несмотря на мои предосторожности и мою приверженность заднице
кузины, оказалось, что ребенок, которым разродилась Анриетта, принадлежит
мне: это была девочка, которая будет играть большую роль в этой истории. Это
событие, скрыть которое удалось с немалым трудом, окончательно охладило наши
чувства к нашим принцессам.
- Ты по-прежнему тверд в своем намерении относительно твоей сестры? -
спросил меня Александр несколько месяцев спустя, на что я ответил такими
словами;
- Я еще больше хочу отомстить ей самым жестоким образом за иллюзию, в
плен которой заманили меня ее чары; в моих глазах она является ужасным
чудовищем, но если ты влюблен в нее, я смирю свои чувства.
- Кто? Я? - воскликнул Александр. - Чтобы я увлекся женщиной, которой
наслаждался! Разве я не раскрыл тебе свое сердце? Будь уверен, что оно
похоже на твое, поверь мне, что я тоже терпеть не могу этих девиц, и если
хочешь, мы придумаем вместе, как их погубить.
- Дадим друг другу клятву, - добавил я, - и пусть ничто не помешает
нам.
- Согласен, - ответил Александр, - но какое средство мы изберем?
- Я знаю одно очень надежное: сделай так, чтобы моя мать застала тебя
вместе с моей сестрой, я знаю ее суровость, она придет в бешенство, и София
пропала.
- Как это пропала?
- Ее поместят в монастырь.
- Хорошенькое наказание! Нет, для Анриетты я желаючего-нибудь
посущественнее.
- Как далеко ты хочешь зайти в своем гневе?
- Я хочу, чтобы она была обесчещена, унижена, разорена, оставлена
нищей; я хочу, чтобы она просила милостыню у моего порога, а я буду с
великим удовольствием отказывать ей.
- Хорошо, - сказал я другу, - в таком случае я был прав, думая, что
превосхожу тебя в этом смысле... Однако ничего пока не хочу объяснять.
Условимся действовать по отдельности, затем расскажем друг другу о своих
делах, и тот, кто окажется искуснее, получит от другого признание в
поражении. Согласен?
- Согласен, - сказал Александр, - но мы должны еще раз получить
удовольствие, прежде чем приступить к делу.
Поскольку моя мать снова отсутствовала, мы устроили последнюю встречу
там же, где состоялась первая. На этот раз мынасладилисьтакими
сладострастными сценами, каких не устраивали до сих пор, и закончили их тем,
что жестоко оскорбили бывших идолов своего культа. Мы привязали их друг к
другу живот к животу и в таком положении в продолжение четверти часа
избивали хлыстами; мы награждали их пощечинами, придумывали дляних
всевозможные наказания; одним словом, мы унизили их до последнего предела и
дошли до того, что плевали им в лицо, испражнялись на грудь, мочились в рот
и в вагину, одновременно осыпая их самыми гнусными ругательствами. Они
рыдали, мы смеялись над ними. Мы не усадили их с собой за стол, они
прислуживали нам голыми; потом, заставив их одеться, мы вышвырнули обеих
хорошим пинком в зад. Насколько же скромнее вели бы себя женщины, если бы
знали, в какое рабство толкает их либертинаж! {Пусть теперь попробуют
сказать, что эта книга аморальна, коль скоро вся она служит доказательством
этому утверждению (Прим. автора.)}
Поскольку мы обещали друг другу действовать раздельно, я потерял
Александра из виду приблизительно на шесть недель и воспользовался этим
временем, чтобы расставить вокруг несчастной Софии все батареи, действие
которых вы скоро увидите сами. Моя сестра, будучи очень темпераментной от
природы, с той же легкостью уступила домогательствам одного из моих друзей,
с какой отдалась моему кузену, и с этим другом я ее и застал. Не буду
описывать вам ярость матери, скажу лишь, что она была ужасна.
- Ты должна опередить ее действия, - сказал я Софии, - поторопись, ты
попадешь под замок, если не воспользуешься моим -советом; избавься от этого
чудовища, попытайся покончить с этим докучливым аргусом, а я дам тебе верное
средство.
Растерянная София поколебалась и наконец сдалась. Я приготовил роковой
напиток, сестра подставила его матери, и та свалилась на пол.
- О святое небо! - вскричал я, с шумом влетая в комнату. - Матушка...
что с вами? Это наверняка дело рук Софии, этого бездушного чудовища,
которому грозил ваш справедливый гнев... Вот как отомстила она за ваши спра-
ведливые нарекания. Пусть же она поплатится за свое преступление. Я раскрыл
его, надо арестовать Софию! Надо наказать виновницу чудовищного убийства,
пусть она погибнет, пусть отплатит кровью за смерть моей матери.
Именно с этими словами я представил пришедшему комиссару яд, найденный
в комнате сестры и завернутый в ее белье.
- Неужели и теперь могут быть какие-то сомнения, сударь? - продолжал я,
обращаясь к представителю закона. - Разве преступница не изобличена? Для
меня ужасно, что приходится выдавать свою сестру, но я предпочитаю, чтобы
она умерла, чем носила на себе печать бесчестия, и нисколько не колеблюсь
между прекращением ее дней и опасными последствиямибезнаказанности.
Исполняйте свой долг, сударь, я буду несчастнейшим из людей, зато мне не
придется упрекать себя в преступлении этой злодейки.
Потрясенная София бросила на меня ужасный взгляд, она хотела что-то
сказать, но ярость, боль и отчаяние помешали ей; она рухнула без чувств, ее
унесли... Судебная процедура прошла как обычно, я пришел в суд, подтвердил
свое заявление. София пыталась возложить вину на меня, объявить меня автором
этого смертоубийства. Моя мать, которая была еще жива, приняла мою сторону и
сама обвинила Софию; она рассказала о ее поведении: какие еще доказательства
были нужны судьям? Софию приговорили к смерти. Я помчался к Александру.
- Ну и как твои дела? - поинтересовался я.
- Скоро увидите, образчик добродетели, - отвечал мне Александр. - Разве
вы не слышали о девушке, которую должны нынче вечером повесить за попытку
отравить свою мать?
- Да, но эта девушка, - моя сестра; это она дарила тебе наслаждение, а
эта казнь - дело моих рук.
- Ты ошибаешься, Жером, это моя работа.
- Негодяй! - воскликнул я, бросаясь на шею друга. - Теперь я вижу, что
мы молча действовали одними и теми же средствами, разве это лучше всего не
доказывает, что мы созданы друг для друга? Спешим, толпа собирается, сейчас
наших сестер приведут к эшафоту,пойдемнасладимсяихпоследними
мгновеньями.
Мы взяли экипаж и не успели приехать на площадь, как привели наших
жертв.
- О Фемида! - возликовал я. - Как любезно с твоей стороны, что ты
послужила нашим страстям!
У Александра, как кол, топорщился член, я начал ласкать его, он оказал
мне ту же услугу, и мы, глядя в лорнеты на обвязанные веревкой шеи обеих
наших потаскух, залили бедра друг друга спермой как раз в тот миг, когда
бедные игрушки нашего злодейства благодаря нашим заботам умерли самой
ужасной смертью.
- Вот истинное удовольствие, - сказал мне Александр, - нет на свете
ничего слаще этого.
- Да. Но если такое необходимо в нашем возрасте, что мы еще придумаем,
когда угасающие страсти потребуют более сильных стимулов?
- Что-нибудь да придумаем, - ответил Александр, - только ни за что не
станем воздерживаться от удовольствий в призрачной надежде прожить подольше,
ибо это полнейшая чепуха.
- А твоя мать жива? - спросил я своего кузена.
- Нет.
- Тогда ты счастливее меня: моя еще дышит, и я собираюсь разделаться с
ней.
Я побежал домой и сдержал слово: преступление было совершено моими
собственными руками. И благодаря этому двойному злодеянию я провел ночь в
море уединенных наслаждений в тысячу раз более острых, нежели те, что
предлагает нам распутство в окружении самых сладостных предметов своего
культа.
В последние годы жизни матери наша коммерция шла довольно вяло, и я
решил продать то немногое, что имел. Это должно было дать мне средства на
три или четырегодаприличногосуществования.Затемясобрался
попутешествовать, оставил в пансионе дочь, рожденную кузиной, с намерением
когда-нибудь бросить ее в жертву своим удовольствиям, и отправился в путь.
Полученное мною образование давало мне возможность найти место учителя, хотя
я был еще слишком молод для этого; я приехал в Дижон и в этом качестве
устроился в доме советника парламента, у которого было двое детей: сын и
дочь.
Профессия, которую я избрал, как нельзя лучше подходила для моих
сладострастных упражнений, и в своем воображении я уже видел вокруг себя
многочисленных жертв своей страсти в лице порученных мне воспитанников. Ах,
как будет приятно, думал я, злоупотреблять доверием родителей и наивностью
их чад! Какое благодатное поле открывалось для этого чувства внутренней
озлобленности, которое меня пожирало и требовало отомстить самым жестоким
способом за оказываемое мне расположение! Надо поскорее напялить на себя
мантию философии, и она вскоре станет для меня прикрытием всех пороков...
Такие мысли одолевали меня в двадцать лет.
Имя чиновника, у которого я устроился, было Мольдан, между прочим, он
сразу оказал мне самое полное доверие. Мне предстояло заняться воспитанием
пятнадцатилетнего юноши по имени Сюльпис и его сестры Жозефины, которой было
только тринадцать. Признаюсь вам, друзья мои, без всякого преувеличения, что
никогда до тех пор не встречал я столь красивых детей. Поначалу на моих
уроках присутствовала гувернантка Жозефины, затем эта предосторожность
показалась хозяину излишней, и оба прелестных предмета моих страстных
желаний оказались в полном моем распоряжении.
Юный Сюльпис, которого я внимательно изучал, продемонстрировал мне две
своих слабых стороны: во-первых, огненный темперамент, во-вторых, чрезмерную
страсть к сестре. Прекрасно! Так подумал я, как только обнаружил это,
теперь-то я совершенно уверен в успехе. О милый мальчик! Как я желаю разжечь
в тебе факел бурных страстей, и твоя очаровательная наивность послужит мне
фитилем.
С самого начала второго месяца моего пребывания в доме господина де
Мольдана я готовил первые атаки: поцелуй в губы, рука, будто случайно
засунутая в панталоны, очень скоро обеспечили мой триумф. Сюльпис находился
в адском возбуждении и при четвертом движении моих пальцев плутишка обрызгал
меня спермой. Я тут же сторицей отплатил ему. Боже мой, какой зад! Передо
мной был зад самого Амура: какая белизна!Какоеизящество!Какая
упругость!.. Я осыпал его жаркими ласками и принялся сосать его небольшой
очаровательный член, чтобы дать мальчику необходимые силы выдержать новый
натиск. Сюльпис вновь пришел в возбуждение, я поставил его в соответствующую
позу, увлажнил языком отверстие, которое жаждал обследовать, и за три
движения оказался в его заднем проходе; конвульсия, встряхнувшая его тело,
возвестила о моем торжестве, и скоро его увенчали потоки семени, сброшенного
в глубину задницы моего прелестного ученика. Воспламенившись страстными
поцелуями, которыми я, не переставая сношать его, покрывал свежие сладостные
уста моего прекрасного любовника, спермой, которой он поминутно окроплял мне
руки, я снова ощутил твердость в чреслах, и четыре раза подряд мой мощный
орган оставил в его потрохах неоспоримые свидетельства моей страсти к нему.
И тут случилось невероятное: по примеру школяра из Пергамо Сюльпис посетовал
на мою слабость.
- Неужели это все? - вопросил он.
- Пока все, - ответил я, - но не волнуйся, любовь моя, нынче ночью я
тебя загоняю. Мы ляжем вместе, никто не будет нам мешать, и в постели я
надеюсь доказать тебе свою силу, которая вряд ли тебя разочарует.
И вот она наступила, эта желанная ночь, но увы, Сюльпис, я уже
насладился тобой, и с глаз моих спала повязка; я достаточно познакомил
слушателей со своим характером, чтобы вы поняли, что с исчезновением иллюзии
в моем сердце разгоралось новое желание, утолить которое могло только
злодейство. Однако я сделал над собой усилие: Сюльпис десять раз подвергся
содомии, отплатил мне пятью заходами, еще семь раз пролил мне в рот и на
грудь свою кипящую сперму и на следующее утро оставил меня в чувствах,
которые, надо сказать, были далеко не в его пользу.
Между тем мои планы все еще тормозила осторожность: я получил только
половину добычи, и чтобы присовокупить к ней Жозефину, мне требовалась
помощь Сюльписа. Через несколько дней после наших последних утех я заговорил
с ним о его сердечных делах.
- Увы, - ответил он, - я безумно хочу насладиться этой очаровательной
девушкой, но мне мешает робость, и я не смею признаться в своих чувствах.
- Эта робость, успокоил я его, - не что иное, как детская причуда; нет
ничего плохого в том, чтобы желать свою собственную сестру, напротив, чем
теснее наша связь с предметом нашего желания, тем большеоснований
удовлетворить его, ибо нет ничего священнее страстей, и противиться им -
большой грех. Я уверен, что ваша сестра испытывает к вам те же чувства,
какие сжигают ваше сердце, смело признавайтесь ей и увидите, с какой
радостью она вам ответит; однако не надо долго тянуть, так как решительность
есть залог успеха: кто щадит женщину, теряет ее, кто действует решительно,
может рассчитывать на победу, и впредь остерегайтесь давать дамам время на
размышления. Только в одном я опасаюсь за вас: я имею в виду любовь. Вы -
пропащий человек, если вздумаете играть в метафизику. Запомните, что женщина
создана не для того, чтобы любить ее, у нее нет никаких достоинств, дающих
ей право претендовать на это: она существует лишь для нашего удовольствия,
только для этого она и дышит. И только под таким углом зрения вы должны
рассматривать вашу сестру, сношайте ее на здоровье, а я помогу вам по мере
своих возможностей. Чем больше воздержанности, тем больше детской слабости:
добродетель губит юношу, только порок красит его и служит ему.
Сюльпис, ободренный моими советами, обещал мне серьезно взяться за
дело. С того дня я старался создать для него благоприятную обстановку и
вскоре убедился, что самые первые его попытки были чрезвычайно успешны,
однако, оставаясь в плену у робости, он не сумел ими воспользоваться. Он был
любим - это все, что он знал достоверно, и несколько стыдливых поцелуев были
тому залогом.КогдаяпопенялСюльписузаегонепростительную
неповоротливость, он сказал:
- Друг мой, я был бы смелее с представителем своего пола, но эти
проклятые юбки меня смущают.
- Отнесись к ним благосклоннее, дитя мое, -сказаляэтому
очаровательному юноше, - этот признак негодного, слабого и презренного пола
дает нам понять еще лучше, как низко должен ценить его всякий разумный
мужчина. Задери повыше юбки, которые тебя отпугивают, и насладившись, ты
лучше оценишь то, что под ними скрыто. Но не ошибись, - продолжал я с тайной
ревностью, желая сохранить для себя содомитские розы восхитительнейшего
зада, который предполагал у Жозефины, - и помни, что не между ягодицами, а
спереди, между бедрами, природа поместила храм, где мужчина должен воздавать
почести женщинам. Вначале ты испытаешь небольшое сопротивление, но пусть оно
еще сильнее распалит тебя: толкай, дави, разрывай, и очень скоро ты
восторжествуешь.
На следующий день я с искренним удовлетворением узнал, что операция
была сделана, и что в изящных руках своего брата прекраснейшая из дев
наконец сделалась женщиной. Оказалось, что Сюльпис вовсе не испытал того
пресыщения, последствия которого были столь устойчивы во мне, и после
первого наслаждения влюбился в сестру в тысячу раз сильнее, и я, снедаемый
ревностью, увидел, что мне не остается иного средства для достижения цели,
кроме хитрости и коварства. Я спешил: мой ученик мог получить от своего
воображения советы вкусить блаженство в том месте, где я собирался сорвать
первые цветы, а этого я бы никогда не простил ему. Их свидания происходили в
кабинете неподалеку от моей комнаты, поэтому, проделав отверстие в стене, я
мог видеть все подробности. Я хотел предупредить Сюльписа: он мог увлечься,
и тогда надо было вмешаться и остановить идущий от природы порыв. Какой пыл!
Какой темперамент с одной стороны! Сколько грации, свежести и красоты с
другой! О Микеланджело! Вот кого должен был ты избрать своими моделями,
когда твоя искусная кисть рисовала нам Амура и Психею. Судите сами о
состоянии, в котором я находился: нет необходимости описывать его. Не в моем
возрасте можно было созерцать хладнокровноподобныйспектакль,мой
обезумевший член сам стучался в стенку, как будто в отчаянии от преград,
стоявших перед его желаниями. Не желая более томить его, на следующий же
день я выбрал самый жаркий эпизод из каждодневного спектакля и ворвался в
кабинет.
- Жозефина, - заявил я своей юной ученице, почти потерявшей сознание от
страха, - ваше недостойное поведение погубило вас; мой долг - сообщить о нем
вашим родителям, и я сделаю это сию же минуту, если вы не согласитесь оба
принять меня третьим в свои утехи.
- Ты - злой человек, - гневно сказал мне бедный Сюльпис, держа в руке
член, весь залитый спермой, которая только что пролиласьструейв
целомудренную вагину его прекрасной возлюбленной, - разве не сам ты устроил
ловушку, в которую мы сегодня угодили? Разве то, что случилось, не есть
результат твоих коварных наущений?
- Я не желаю спорить с вами, - нахально заявил я, - но было бы
недостойно с моей стороны, если бы я давал вам такие советы.
- Но разве достойно то, что ты нам сейчас предлагаешь?
- Сюльпис, виновен я или нет, от этого вина ваша не уменьшается, и
громадная разница между тем, в чем вы меня обвиняете, и тем, чем занимаетесь
сами, заключается в том, что ваше поведение подтверждают факты, а мое никто
не докажет. Однако будьте благоразумны и давайте лучше прекратим спор,
который никак не вяжется с бурными желаниями, которые разожгло во мне ваше
занятие; признаемте все свою вину и не будем больше упрекать друг друга. Вы
сами видите, что я имею право ставить условия: я застал вас, и мне поверят;
вы сможете сослаться только на мои слова - я могу представить факты.
И не дожидаясь ответа Сюльписа, я схватил Жозефину, которая после
недолгого сопротивления, сломленного моими угрозами, предоставила мне свой
восхитительный зад, а он действительно превзошел все мои ожидания. Я уложил
маленькую прелестницу на голое тело ее братца, который не замедлил заключить
ее в объятия и ввести свой скромных размеров инструмент в ее вагину, а я,
втолкнув свой в задниц проход девственницы, оказавшейся в очень удобной
позе, причинил ей настолько сильную боль, что она позабыла про удовольствие,
которое хотел доставить ей брат-любовник: она не выдержала пытки, так как я
едва не разорвал ее пополам, резко повернулась и вытолкнула мой член из
пещерки. Она истекала кровью, но это меня не пугало: жалость не может
заставить сложить оружие такой орган, как у меня. Я снова схватил ее, крепче
насадил на копье Сюльписа, по-прежнему твердое и неумолимое, и опять вонзил
свой коя ей в задницу; на этот раз одна моя рука крепко держала ее за бедра,
а другой я изо всех сил бил ее по ягодицам, обезумев от ярости, в которую
привело меня ее сопротивление; я оскорблял ее, я угрожал ей и, наверное,
разворотил ей все потроха; я бы скорее убил ее, чем смилостивился: мне нужна
была ее задница или ее жизнь.
- Подожди меня, Сюльпис, - закричал я, - мы кончим вместе, друг мой;
зальем ее со всех сторон, и я бы хотел, чтобы сейчас кто-то третий
извергнулся ей в рот, чтобы она испытала несказанное наслаждение, когда
сперма хлынет во все отверстия ее тела.
Но Сюльпис, который почувствовал, как Жозефина, несмотря на боль,
испытала оргазм в его объятиях, так вот, Сюльпис не смог более сдерживаться:
он излил свое семя, я сделал то же самое следом, и мы все трое были
счастливы.
Вскоре начались новые эпизоды. Я сорвал цветок невинности, которого так
жаждал и который уже не представлял собой никакой для меня ценности, поэтому
я оставил сорванную розу Сюльпису, заставил его содомировать Жозефину; я
вставил инструмент своей рукой, чтобы он не заблудился, а сам овладел им
сзади, и вот мы втроем слились в одном объятии, как истинные дети Содома. Не
меняя положения, мы извергнулись дважды, и тут меня охватила странная мания
- желание насладиться вагиной. Мне представилось, какой узкой должна быть
пещерка Жозефины, так как брешь в ней пробило орудие, намного меньше по
размерам, чем мое; итак, я насадил ее на свой кол и захотел, чтобы в это
время меня содомировал мой ученик. Трудно себе представить, с каким пылом
извергнулась моя маленькая сучка: я почувствовал, как она трираза
сотрясалась в конвульсиях в моих объятиях, пока я обсасывал ее рот. Я залил
ее семенем, получив порцию чужого в свой зад, и мы без сил откинулись на
диван, подле которого благодаря моим заботам тотчас появился сытный обед. Мы
больше не могли совокупляться, но у нас достало сил сосать друг друга. Я
потребовал эту услугу от Жозефины, и пока ее благоуханный ротик смаковал
меня, мои губы сжимали трепетный член Сюльписа. Затем я тискал руками два
восхитительных зада, мой ученик прочищал мне седалище, его сестра ласкала
мои яички; я получил сперму, сбросил свою, Жозефина извергнулась еще раз, и
мы, подгоняемые временем, расстались, пообещав друг другу неоднократно
повторять эту сцену, изобретение которой в конечном счете мои новички мне
простили.
Я был весьма доволен и искусно скрывал эту двойную интригу целый год, и
в продолжении этого периода не было дня без того, чтобы мы вновь не
праздновали подобные жертвоприношения. Наконец появилось отвращение, и с
ним, как это обычно всегда у меня бывает, пришло желание дать волю своему
коварству. Я не имел иного средства удовлетворить эту прихоть своего
жестокого воображения, кроме как объявить господину де Мольдану о тайных
занятиях его детей. Я предвидел всю опасность такого шага, но был уверен,
что моя голова, богатая на злодейские выдумки, предоставит мне разнообразные
возможности одержать победу. Я предупредил Мольдана; о Боже, каково было мое
удивление, когда я вместо гнева увидел на его лице улыбку!
- Друг мой, - сказал мне мошенник, - я философски отношусь к таким
забавам; будь уверен, что если бы я был так строг в морали, каким ты меня
считаешь, я бы навел о тебе более подробные справки, и тогда уже по причине
твоего возраста ты не получил бы места, на которое претендовал. А теперь,
Жером, - продолжал Мольдан, увлекая меня в кабинет, украшенный со всей
роскошью, какую только может позволить себе сладострастие, - позволь
показать тебе образчик моих нравов.
Говоря это, распутник расстегнул мне панталоны и, взявшись одной рукой
за мой член, другой за мое седалище, добрый папаша двух моих воспитанников
скоро убедил меня в том, что не ему должен был яжаловатьсяна
безнравственное поведение его детей.
- Стало быть, друг мой, ты видел, как они сношаются, - продолжал
Мольдан, вставляя свой язык в мой рот, - и это зрелище привело тебя в ужас?
Хорошо, тогда я клянусь, что мне оно внушило бы совсем иное чувство. Чтобы
доказать тебе это, прошу тебя поскорее дать мне возможность полюбоваться
этим чудесным спектаклем. А пока, Жером, я покажу тебе самым наглядным
образом, что мое распутство не уступает распутству моих чад.
И любезный советник, склонив меня на диван, долго рассматривал мой зад,
страстно лобзал его и наконец с силой вошел в меня,
- Настал твой черед, Жером, - сказал он, закончив, - вот мой зад,
займись же им.
Я быстро исполнил его желание, и развратник, завершая сцену, велел мне
предоставить детям всю свободу, какую они пожелают, чтобы они могли
выполнить планы, которые имеет на их счет природа.
- Было бы жестоко мешать им, - добавил он, - а мы с тобой неспособны на
жестокость, тем более, что они никому не причиняют зла.
- Однако, - возразил я этому странному господину, - если бы я имел
подобную склонность к распутству, неужели вы простили бы мне это?
- Не сомневайся! - сказал мне Мольдан. - Я бы потребовал от тебя только
доверия. Признаюсь даже, что я полагал твою связь смоимидетьми
свершившимся фактом и огорчен, что резкость твоих жалоб свидетельствует об
обратном. Оставь свой педантизм, мой милый, в тебе есть темперамент, я вижу
это, займись утехами вместе с моими детьми и завтра же сделай так, чтобы я
застал их вместе.
Я удовлетворил желание Мольдана: подвел его к щели, которую проделал
для себя, сказав, что это сделано для него, и негодяй прильнул к ней,
предоставив в мое распоряжение свою задницу. Сцена была восхитительна, она
уже настолько разожгла его воображение, что либертен извергнулся два раза
кряду.
- Я не видел ничего столь прекрасного, - заявил он, отходя от щели, - я
больше не могу совладать с собой, поэтому немедленно должен насладиться
этими чудными детками. Предупреди их, Жером, что завтра я хочу развлекаться
вместе с ними, и мы вчетвером получим ни с чем не сравнимое удовольствие.
- По правде говоря, - сказал я, разыгрывая осторожность, которую счел
уместной в данных обстоятельствах, - я никогда не думал, что учитель ваших
детей получит от вас поручение развращать их.
- Вот как плохо ты понял значение слова "мораль". Истинная мораль, мой
друг, неотделима от природы; именно в природе заключен единственный принцип
всех моральных заповедей, а коль скоро она сама внушает нам все наши
беспутства, ни в одном из них нет ничего аморального. Если на свете и есть
существа, чьими прелестями я хотел бы насладиться особенно, так это те,
которые обязаны мне жизнью.
- Ладно, сударь, - сказал я, круто изменив свои планы и не отказываясь
от скорого отмщения, а лишь стараясь растянуть это удовольствие, - завтра
ваше желание будет исполнено: я предупрежу ваших детей, и мы оба в их
объятиях позволим себе все самые пикантные излишества, какие есть в
распутстве.
Я сдержал слово. Сюльпис и Жозефина, хотя и были несколько удивлены
моим сообщением, тем не менее обещали отнестись со всей благосклонностью к
фантазиям своего папаши и сохранить в самом глубоком секрете то, что между
нами произошло. И вот прекраснейший из дней осветил самую сладострастную из
всех сцен.
Ее местом стал роскошный кабинет, в котором я уже был с Мольданом;
обслуживать предстоявшую вакханалию должна была очаровательная гувернантка
восемнадцати лет, три недели назад приставленная к Жозефине и, как мне
показалось, пользовавшаяся особым доверием и расположением Мольдана.
- Она не будет лишней, - сказал мне советник, - ты видишь, как она
прекрасна и, поверь мне, она не менее того распутна. Погляди, - продолжал
Мольдан, загоняя Викторию сзади, - погляди, друг мой, можно ли найти более
очаровательную жопку!
- Она действительно хороша, - признал я, разминая ее, - но льщу себя
надеждой, что увидев аналогичные предметы ваших прелестных детей, вряд ли вы
отдадите ей предпочтение.
- Вполне возможно, - отвечал Мольдан, - однако хочу признаться тебе,
что на данный момент мне нравится именно эта.
И он от всей души несколько минут обнюхивал и облизывал ее.
- Пойди, Жером, - сказал он наконец, - пойди за нашими жертвами и
приведи их сюда голенькими. Следуй за Жеромом, Виктория, ты подготовишь для
них соответствующие туалеты, а я тем временем проникнусь похотливыми
мыслями, исполнение которых украсит наше празднество... Да, я придумаю
что-нибудь необыкновенное.
Мы с Викторией вошли к детям; они нас ждали. Газовые накидки, ленты и
цветы - вот единственные одеяния, которыми мы их прикрыли. Виктория
занималась мальчиком, я - девочкой; когда мы вернулись, Мольдан, сидя на
диване в окружении зеркал, занимался мастурбацией.
- Смотрите, сударь, - начал я, - вот предметы, достойные вашего
сластолюбия, смело пользуйтесь ими, пустьнеостанетсяниединой
сладострастной выдумки, какую вы не употребите с ними, и поверьте, что они
?
1
-
,
,
,
-
2
,
3
;
,
4
-
.
5
-
,
-
,
-
6
,
,
7
.
8
-
,
-
,
-
9
.
,
?
10
,
?
11
,
.
,
12
!
13
-
?
-
14
.
15
-
,
,
-
,
-
,
16
.
,
17
.
18
;
,
19
;
,
20
,
,
.
21
-
,
,
22
,
?
23
-
,
24
,
,
,
25
-
,
,
26
,
-
27
.
28
-
,
,
29
?
30
-
,
31
,
,
32
.
33
,
,
,
34
,
,
35
.
,
36
,
,
37
,
-
,
38
,
,
39
.
,
,
40
,
,
41
,
42
,
.
43
-
,
-
,
-
44
?
45
-
,
46
,
47
,
,
.
,
48
:
,
49
,
50
,
51
,
52
.
53
-
-
,
,
-
,
-
,
54
55
.
56
-
,
,
-
,
-
57
,
,
58
.
,
59
;
-
,
60
.
61
,
,
,
62
,
,
,
63
.
,
64
;
65
,
;
66
,
,
67
,
68
.
69
-
,
-
,
-
70
,
,
.
,
,
71
.
72
,
,
73
,
.
74
-
,
,
!
-
.
-
75
-
:
?
76
.
77
,
,
,
,
78
,
79
,
.
-
80
-
,
,
81
,
-
.
82
-
!
-
.
-
,
,
83
,
,
.
.
.
!
84
,
!
85
,
86
.
,
87
:
,
88
,
,
,
,
89
.
,
90
.
91
,
,
92
,
,
93
.
:
94
,
,
95
.
96
,
97
.
98
:
,
99
.
,
.
100
-
,
,
,
-
101
,
102
103
.
104
,
,
105
,
,
;
106
-
107
,
108
.
.
,
109
,
110
,
,
111
;
,
112
-
-
-
.
,
113
,
114
,
.
115
:
,
116
,
.
117
,
118
,
,
,
119
,
,
120
.
121
-
,
,
-
,
122
,
-
-
,
,
123
,
.
124
,
,
125
.
126
-
,
,
-
,
-
,
127
-
;
!
128
,
.
129
130
,
,
,
131
.
,
132
,
133
,
,
,
,
,
134
.
135
,
,
136
.
137
-
,
!
-
.
-
138
,
.
139
:
,
140
;
,
:
141
142
.
,
143
,
.
,
,
144
,
!
145
,
,
146
,
.
147
,
,
148
,
.
149
;
,
,
150
,
.
151
.
152
,
.
153
,
:
154
.
155
:
,
156
-
,
,
-
,
157
,
.
158
-
,
!
-
,
.
-
159
!
!
160
,
-
161
.
162
-
-
,
-
,
-
.
.
.
163
,
,
,
:
164
-
,
,
.
.
.
165
.
.
.
!
,
,
166
,
,
167
.
168
,
169
;
;
170
,
,
171
.
172
,
173
,
;
,
174
.
175
-
,
!
-
.
,
176
,
.
177
-
!
-
,
.
178
-
,
,
!
179
,
,
,
180
.
181
;
182
,
183
,
,
,
184
,
.
185
,
186
,
.
187
.
188
,
;
189
,
,
,
190
,
,
,
191
,
.
192
,
,
193
;
,
194
.
195
-
!
-
.
-
,
196
!
197
,
,
,
198
.
199
-
,
.
200
,
201
,
,
202
,
,
,
203
.
204
-
,
-
,
-
205
;
,
,
,
,
206
.
207
.
208
,
;
209
,
;
210
,
,
211
,
212
:
,
,
213
,
?
214
.
215
-
,
-
,
-
216
.
217
,
218
.
,
219
:
,
220
,
,
,
221
.
222
-
,
-
223
,
.
-
,
224
.
!
!
,
-
225
,
-
,
?
226
-
.
227
-
:
,
228
.
229
-
,
,
230
-
,
,
,
-
231
.
232
,
233
.
234
-
,
-
,
-
,
235
,
,
236
.
237
-
,
-
,
,
-
238
:
.
239
:
,
,
240
,
,
,
241
.
242
,
243
,
,
.
244
-
,
!
-
,
245
,
,
246
.
-
,
,
247
,
!
248
,
249
,
,
250
.
,
251
!
,
252
.
,
253
,
,
254
,
,
,
255
,
,
256
.
,
,
257
,
:
258
,
,
259
,
260
.
261
-
,
-
,
262
.
-
263
,
.
.
.
264
:
,
265
,
.
266
-
,
,
-
,
267
.
-
,
268
,
,
269
,
,
.
270
,
,
271
,
272
,
.
273
,
274
,
-
275
.
276
-
,
-
,
-
277
.
,
,
,
,
278
:
,
,
.
.
.
279
,
280
,
281
.
282
;
283
;
284
,
,
,
,
285
,
,
286
,
287
,
,
,
288
,
-
.
289
-
,
-
,
,
290
,
,
-
,
291
.
,
,
292
,
,
-
293
.
294
295
296
297
298
299
300
301
,
302
,
303
,
.
,
304
,
,
305
,
,
,
306
,
-
,
,
307
,
-
308
,
309
,
310
.
311
.
312
,
,
313
,
,
314
.
,
315
,
,
316
.
317
,
,
,
318
,
,
319
,
,
320
.
,
321
,
,
322
,
,
323
,
.
324
,
,
,
325
,
,
,
326
,
,
327
,
,
.
,
328
,
,
329
,
,
330
.
,
331
,
,
332
,
.
,
,
333
-
,
334
!
,
,
335
,
:
336
,
,
337
.
338
,
339
,
,
340
.
,
,
341
,
,
342
,
343
,
344
.
,
,
,
345
,
,
-
346
,
.
347
,
,
.
,
348
,
:
349
.
350
.
351
,
352
,
,
353
,
354
,
.
,
355
.
,
356
?
,
357
,
.
358
,
,
.
359
,
,
360
,
,
361
,
,
,
,
362
.
363
;
,
364
.
;
,
365
,
,
,
366
,
.
.
.
367
!
,
.
368
?
,
,
,
369
,
.
370
,
371
?
,
372
,
,
?
373
?
-
,
,
374
.
,
,
375
.
,
,
,
376
,
,
377
,
,
.
!
378
,
379
.
.
.
,
,
,
380
,
,
,
381
.
.
?
,
.
382
-
,
-
:
383
,
,
-
,
!
,
384
?
!
385
,
:
386
-
,
,
,
387
,
:
,
388
,
;
,
:
,
389
,
,
.
,
390
,
;
,
391
,
.
392
;
393
.
394
-
,
-
,
-
,
,
395
,
,
,
396
.
397
,
,
398
,
.
.
.
399
,
,
400
.
.
.
,
,
401
,
,
,
402
,
,
.
403
-
,
-
,
404
,
-
,
405
,
,
406
-
,
.
,
:
407
,
,
408
.
409
-
,
?
410
-
,
!
,
.
411
-
,
?
412
-
.
,
413
,
;
414
,
.
.
.
,
415
,
,
.
416
-
,
,
-
,
,
-
417
,
,
418
,
,
419
,
,
,
420
,
,
,
,
421
.
422
,
,
423
,
.
424
,
,
,
425
,
.
426
,
427
.
,
428
,
429
,
430
.
431
.
432
-
,
-
,
-
,
433
,
,
,
434
,
,
,
.
435
,
,
436
,
,
,
437
,
,
-
,
438
.
439
-
,
,
-
,
-
,
440
,
.
441
-
,
442
,
-
,
,
-
443
.
444
-
,
,
-
,
-
,
445
.
446
,
447
.
,
448
,
,
,
449
,
.
450
-
,
!
-
,
451
.
452
-
,
-
.
-
,
453
.
454
-
,
,
,
.
455
,
,
.
456
-
,
,
-
,
-
457
.
.
.
,
?
458
,
,
459
460
,
.
461
.
,
,
462
,
.
463
,
464
,
,
465
;
,
,
,
466
467
.
.
468
-
,
-
,
-
469
.
,
!
470
,
,
471
,
,
472
.
473
,
474
.
,
475
,
,
476
,
,
,
,
477
.
,
,
478
,
,
:
479
,
,
480
,
.
,
481
,
,
,
482
:
,
,
,
,
483
,
,
484
;
,
485
,
,
.
,
486
,
487
,
,
.
488
,
489
,
490
;
491
,
,
492
.
493
-
,
,
,
-
,
-
494
,
,
,
495
.
,
:
496
,
.
497
.
,
498
,
-
.
499
,
-
,
,
500
,
,
,
.
501
,
,
502
,
503
.
504
,
505
.
506
-
,
,
,
-
,
-
507
,
.
508
,
509
.
510
-
,
-
,
511
,
-
,
512
,
,
.
,
513
,
514
,
,
,
;
515
,
,
-
,
516
.
517
,
518
,
519
.
,
520
.
521
,
,
,
-
522
,
,
523
.
524
,
525
,
,
,
,
,
526
:
,
527
,
,
528
,
529
.
530
,
531
,
.
532
,
,
,
533
.
534
-
,
-
,
,
-
535
,
,
536
.
537
-
,
,
-
,
-
538
,
,
539
.
540
-
,
,
!
-
541
.
-
?
542
,
?
543
-
,
-
,
,
544
,
-
,
,
545
.
546
;
547
,
,
548
,
,
,
549
.
,
!
!
550
!
!
,
551
,
,
,
552
,
;
,
,
553
:
,
554
,
,
,
555
.
:
,
556
,
557
,
,
558
.
559
-
,
!
-
.
-
560
,
561
.
562
,
,
563
.
564
.
,
,
,
565
,
566
,
.
567
,
,
568
,
569
.
570
,
,
,
571
,
572
,
573
,
574
.
575
576
.
,
577
;
,
578
,
.
579
,
580
,
.
581
,
,
582
,
583
,
,
.
584
,
585
.
586
,
,
,
,
587
:
,
.
588
,
,
589
.
590
-
-
?
-
591
,
592
;
593
-
,
594
;
595
,
,
.
596
-
?
?
-
.
-
,
597
!
?
,
598
,
,
,
599
,
,
.
600
-
,
-
,
-
601
.
602
-
,
-
,
-
?
603
-
:
,
604
,
,
,
605
.
606
-
?
607
-
.
608
-
!
,
-
609
.
610
-
?
611
-
,
,
,
,
612
;
,
,
613
.
614
-
,
-
,
-
,
,
615
.
.
.
.
616
,
617
,
,
,
618
.
?
619
-
,
-
,
-
620
,
.
621
,
622
,
.
623
,
,
,
624
.
625
626
;
,
627
;
,
628
,
,
,
629
,
.
630
,
.
,
631
;
,
,
632
.
,
633
,
!
634
,
,
635
(
.
.
)
636
,
637
638
,
,
639
.
,
640
,
,
641
,
.
642
,
,
.
643
-
,
-
,
-
,
644
,
-
;
645
,
,
646
.
647
.
648
,
,
.
649
-
!
-
,
.
-
.
.
.
650
?
,
,
651
.
.
.
-
652
.
.
653
,
!
,
654
,
.
655
,
656
.
657
-
-
,
?
-
,
658
.
-
?
659
,
,
,
660
,
,
661
.
662
,
,
,
663
.
664
,
-
665
,
,
;
,
666
.
.
.
,
,
667
.
,
668
.
,
,
669
;
:
670
?
.
.
671
-
?
-
.
672
-
,
,
-
.
-
673
,
674
?
675
-
,
,
-
;
,
676
-
.
677
-
,
,
.
678
-
!
-
,
.
-
,
679
,
680
,
?
,
,
681
,
682
.
683
,
684
.
685
-
!
-
.
-
,
686
!
687
,
,
,
,
688
,
,
689
,
,
690
691
.
692
-
,
-
,
-
693
.
694
-
.
,
,
695
?
696
-
-
,
-
,
-
697
,
698
.
699
-
?
-
.
700
-
.
701
-
:
,
702
.
703
:
704
.
705
,
,
706
707
.
708
,
709
,
.
710
.
711
,
,
,
712
-
,
.
713
,
714
;
715
,
:
716
.
717
,
,
718
,
719
.
,
720
,
,
721
!
722
,
723
!
724
,
.
.
.
725
.
726
,
,
,
,
727
.
728
,
729
.
,
,
,
730
.
731
,
732
,
733
.
734
,
,
735
:
-
,
,
-
,
736
.
!
,
,
737
-
.
!
738
,
739
.
740
741
:
,
,
742
,
.
743
744
.
.
,
!
745
:
!
!
746
!
.
.
747
,
748
.
,
749
,
,
,
750
;
,
,
751
,
,
752
.
753
,
,
,
754
,
,
755
,
,
756
.
757
:
758
.
759
-
?
-
.
760
-
,
-
,
-
,
,
761
.
,
,
762
,
.
763
,
,
,
,
764
,
;
765
,
,
766
,
767
.
:
768
,
,
769
,
770
,
,
.
771
:
772
,
,
773
.
774
.
775
-
,
-
,
-
776
,
,
.
777
-
,
,
-
,
;
778
,
,
,
779
,
780
,
,
-
781
.
,
,
782
,
,
783
;
,
784
:
,
,
,
785
,
786
.
:
.
-
787
,
.
,
788
,
,
,
789
:
,
790
.
791
,
,
792
.
,
:
793
,
.
794
,
,
795
.
796
,
,
797
,
,
.
798
-
,
,
799
.
800
,
:
801
-
,
,
802
.
803
-
,
,
-
804
,
-
,
805
,
806
.
,
,
,
807
,
.
,
-
808
,
809
,
,
-
,
,
810
,
,
,
811
.
,
812
:
,
,
,
813
.
814
,
815
,
816
.
,
817
,
,
818
,
,
819
,
,
,
820
.
:
821
,
822
,
.
823
,
,
,
824
.
:
,
825
.
!
826
!
,
827
!
!
,
828
.
829
,
:
.
830
,
831
,
,
832
.
,
833
834
.
835
-
,
-
,
836
,
-
;
-
837
,
,
838
.
839
-
-
,
-
,
840
,
,
841
,
-
842
,
?
,
,
843
?
844
-
,
-
,
-
845
,
.
846
-
,
?
847
-
,
,
,
848
,
,
,
849
,
,
,
850
.
,
851
,
852
;
.
853
,
:
,
;
854
-
.
855
,
,
856
,
,
857
,
.
858
,
859
,
,
860
,
861
,
,
,
862
-
:
,
863
,
864
.
,
:
865
,
.
,
866
,
-
,
867
;
,
868
,
,
869
;
,
,
,
870
;
,
:
871
.
872
-
,
,
-
,
-
,
;
873
,
,
-
874
,
,
875
.
876
,
,
,
,
877
,
,
:
878
,
,
879
.
880
.
,
881
,
882
,
;
883
,
,
884
,
,
.
885
,
,
886
-
.
,
887
,
,
888
,
;
,
,
889
.
,
890
:
,
891
,
.
892
,
,
893
,
.
894
,
.
895
,
896
,
.
897
,
,
898
;
,
,
,
899
,
,
,
900
,
901
.
902
,
903
,
904
.
,
905
,
,
906
.
907
,
908
.
,
,
909
,
,
910
.
;
,
911
,
!
912
-
,
-
,
-
913
;
,
,
914
,
,
915
,
.
,
916
,
-
,
,
917
,
,
-
918
.
919
,
,
920
,
,
921
,
922
.
923
-
,
,
,
,
-
924
,
,
-
?
925
,
,
.
926
,
927
.
,
,
928
,
.
929
,
,
,
930
,
931
-
,
,
-
,
,
-
,
932
.
933
,
,
,
934
,
,
935
,
.
936
-
,
-
,
-
937
,
,
.
938
-
,
-
,
-
939
,
?
940
-
!
-
.
-
941
.
,
942
,
943
.
,
,
,
944
,
,
945
.
946
:
,
947
,
,
,
,
948
.
,
949
,
950
.
951
-
,
-
,
,
-
952
,
953
.
,
,
954
,
.
955
-
,
-
,
,
956
,
-
,
957
.
958
-
"
"
.
,
959
,
;
960
,
961
,
.
962
,
,
,
963
.
964
-
,
,
-
,
965
,
,
-
966
:
,
967
,
968
.
969
.
,
970
,
971
,
972
.
973
.
974
,
;
975
976
,
,
977
,
.
978
-
,
-
,
-
,
979
,
,
.
,
-
980
,
,
-
,
,
981
!
982
-
,
-
,
,
-
983
,
,
984
.
985
-
,
-
,
-
,
986
.
987
.
988
-
,
,
-
,
-
989
.
,
,
990
,
991
,
.
.
.
,
992
-
.
993
;
.
,
994
-
,
.
995
,
-
;
,
,
996
,
.
997
-
,
,
-
,
-
,
998
,
,
999
,
,
,
1000