открыто хвастают своими выдающимися подвигами в этой сфере.
Наши путешественники видели, что оно процветает на Таити.
В Сицилии разбойник - уважаемая профессия, что-то вроде призвания.
В эпоху феодализма Франция была одним огромным логовом воров, с той
поры изменились только формы, а остальное осталось прежним. Только теперь
воруют не крупные вассалы - они сами стали объектом грабежа, так как, судя
по их правам, аристократы превратились в рабов короля, который поставил их
на колени {Равенство, провозглашенное Революцией, - это просто месть слабого
сильному; сегодня мы видим то же самое, что было в прошлом, только в
перевернутом виде - всему свое время. Завтра будет крутой поворот, потому
что в Природе нет ничего стабильного, это касается и правительств, которые
управляют нами и постоянно доказывают свою изменчивость и эфемерность.
(Прим. автора)}.
Знаменитый пират сэр Эдвин Камерон долгое время блокировал Кромвеля в
гавани.
Досточтимый Мак-Грегор создал целую науку грабежа: он рассылал своих
людей по округе собирать с крестьян налоги и выдавать им расписки от имени
землевладельца.
Короче, можете не напрягать свои мозги, девочки: любой способ отобрать
что-нибудь у ближнего абсолютно законен. Ловкость, хитрость, сила-
существует множество самых разных средств для достижения благородной цели;
задача слабого - добиваться более справедливого распределения всего, чем
можно владеть; задача сильного - получить, скопить, увеличить свое состояние
любым способом, любым путем. Если закон Природы требует какого-то переворота
или сдвига, неужели ей есть дело до тех, кто погибнет при этом? Все
человеческие попытки - результат приложения природных законов, и это должно
успокоить совесть человека, развеять его сомнения и колебания перед любым
поступком; это должно вдохновить его на любой поступок, какой придет ему в
голову. Ничто не бывает случайным, все в этом мире диктуется необходимостью,
поэтому необходимостьоправдываетабсолютновсе,ивсякаявещь,
демонстрирующая свою необходимость, постыдной считаться не должна.
Сын того самого Камерона усовершенствовал воровство: приказы главаря
слепо выполнялись его людьми, все награбленное шло в общий котел, а затем
добыча делилась с неукоснительной справедливостью.
В старые времена подвиги разбойников и грабителей воспевали в легендах,
почитали их за геройство, а самые искусные в этом деле пользовались большим
уважением.
Два знаменитых разбойника покровительствовали претенденту на английский
трон, внуку Иакова II, и грабили и воровали, чтобы ему помочь.
Когда иллиноец {Иллинойцы, племена, жившие по берегам рек Иллинойс и
Миссисипи в Америке.} совершает кражу, он, по заведенной традиции, отдает
судье половину добычи, тот оправдывает его, и ни один судья не видит в этом
ничего дурного.
Есть страны, где воровство наказывается, как говорят "Lex talionis" {По
закону "равного возмездия", т. е. по принципу "око за око, зуб за зуб" (лат.
выражение).} {По закону "равного возмездия", т. е. по принципу "око за око,
зуб за зуб" (лат. выражение).} пойманного вора тоже грабят, потом отпускают.
Возможно, такой закон покажется вам чересчур мягким. Ну что ж, есть и более
суровые и жестокие, и я докажу вам их несправедливость. Но прежде чем
продолжить нашу лекцию, я ненадолго остановлюсь на этом законе возмездия.
Предположим, что Петр оскорбляет и третирует Павла, затем в суде, где
царствует принцип "око за око", Петра заставляют страдать от тех же обид,
которые он нанес Павлу. Но это же вопиющая несправедливость, потому что
когда Петр наносил эти оскорбления, у него были свои мотивы, которые
согласно всем законам естественной справедливости снижают, если можно так
сказать, степень его вины, а вот когда, в качестве наказания, вы третируете
его точно так же, как он третировал Павла, у вас нет мотива, который
вдохновлял обидчика, хотя, на первый взгляд, наказание адекватно проступку.
Таким образом, я показал вам крайнюю несправедливость закона, который так
возносят глупцы {Законом возмездия мыобязаныленостииглупости
законодателей. Ведь насколько проще промычать "глаз за глаз", чем умно и
справедливо определить степень вины и назначить наказание. Это требует
больших умственных способностей, и за исключением трех-четырех случаев я не
знаю во Франции ни одного представителя судебной власти за последние
восемнадцать веков, который обладал бы хоть зачатками здравого смысла.
(Прим. автора)}.
Было время, когда одним из прав немецких баронов считалось право
грабить на большой дороге. Это право вытекало из самых древних установлений
в обществе, когда свободный человек или бродяга зарабатывал себе на
пропитание на манер лесных зверей и птиц: доставал пищу излюбого
попавшегося под руку источника; в те далекие времена человек был дитя и
ученик Природы, сегодня он - раб нелепых предрассудков, отвратительных
законов и религиозных глупостей. "Все ценности в этом мире, - вопит слабый,
- были равномерно распределены среди всех людей". Очень хорошо. Но, сотворив
слабых и сильных, Природа достаточно ясно показала, что она предназначала
эти ценности только сильным и что слабые лишены возможности пользоваться
ими, за исключением жалких крох со стола, за которым сидят сильные и
капризные деспоты. Природа призвала последних обогащаться за счет слабых,
которые, в отместку, могут воровать у богатых, так что она разговаривает с
людьми тем же языком, каким советует вольным птицам воровать зерно с полей,
волку - пожирать ягнят, пауку - плести свою паутину и ловить мух. Все, все в
этом мире - воровство, нескончаемая и яростная борьба за выживание;
стремление отобрать что-нибудь у других - основная и самая законная страсть,
которую посеяла в нашем сердце Природа. Таковы главные законы поведения,
которые навечно вошли в нашу плоть и кровь; воровство - первейший инстинкт
живых существ и, без сомнения, самый приятный.
Воровство уважали лакедемоняне. Его узаконил Ликург; по мнению великого
законодателя, оно делало спартанцев ловкими, быстрыми, сильными и смелыми;
на Филиппинах до сих пор почитают воров и разбойников.
Германцы считали его упражнением, весьма полезным для юношества, и
устраивали состязания, над которыми смеялись римляне; египтяне включали его
в программу своих школ; всякий американец - ловкий вор; оно широко
распространено в Африке; без предубеждения относятся к нему по ту сторону
Альп.
Каждую ночь Нерон выходил из своего дворца и отправлялся на улицу
грабить, а утром все награбленное им у своих подданных продавали на рыночной
площади, и деньги шли в императорскую казну.
Президент Рие, сын Самюэля Бернара и отец Беленвилье, грабил в силу
своих наклонностей и для собственного обогащения: на мосту Пон-Неф он
поджидал с пистолетом в руке ночных прохожих и выворачивал их карманы.
Однажды ему понравились часы друга своего отца, тогда, как гласит молва, он
дождался, когда тот вышел из дома Самюэля после ужина, и ограбил его;
ограбленный тут же вернулся к отцу разбойника, пожаловался и назвал
преступника; вначале Самюэль возмутился и сказал, что это невозможно,
поклялся, что сын его спит в своей кровати, но, войдя в спальню, они нашли
кровать пустой. Немного позже Рие вернулся домой, старики набросились на
него с обвинениями, он сознался не только в этом, но и во многих других
ограблениях, обещал исправиться исдержалслово:Риесталочень
высокопоставленным, судейским чиновником {Такая же слабость была у отца
Генриха IV. (Прим. автора)}.
Воровство и разврат - братья-близнецы: воровство дает необходимую
встряскунервнойсистеме,отсюдавспыхивает пламя, разжигающее
сладострастие. Тот, кто подобно мне, безо всякой нужды соединяет это с
распутством, знаком с тем тайным удовольствием, какое можно испытать, разве
что жульничая за игорным столом или в других азартных играх. Отъявленный
шулер граф де X. во время игры доходил до невероятного возбуждения; однажды
я видел, как он ободрал одного юношу на сотню луидоров - мне кажется, граф
сильно возжелал этого молодого человека и просто не мог испытать эрекцию без
воровства. Они сели играть в вист, граф смошенничал, член его поднялся,,
потом он занялся с партнером содомией, но, насколько я помню, деньги ему не
вернул.
Из тех же самых соображений и с аналогичной целью Аргафон воровал все,
что попадется под руку; он организовал публичный дом, где очаровательные
женщины обкрадывали клиентов, и это зрелище доводило его до экстаза.
А кто сравнится в воровстве с нашими финансистами? Я вам приведу пример
из прошлого века.
В ту пору во всем королевстве насчитывалось девятьсот миллионов
наличных денег; к концу царствования Людовика XIV жители платили в виде
налогов 750 тысяч в год, и из этой суммы только 250 тысяч доходило до
королевской казны, то есть полмиллиона оседало в карманах жуликов. И неужели
вы думаете, что этих по большому счету выдающихся воров мучала совесть?
- Хорошо, - заметила я, - меня, конечно, впечатляет ваш список и
восхищают ваши аргументы, но, признаться, я никак не могу понять, по какой
причине такой богатый человек, как вы, получает удовольствие от воровства.
- Потому что сам процесс сильнейшим образом действует на нервную
систему, я уже говорил об этом, и об этом свидетельствует моя недавняя
эрекция, - отвечал Дорваль. - Это чрезвычайно возбуждает меня, хотя я очень
богат, но независимо от моего богатства я устроен как и любой другой
человек. К этому могу добавить, что я имею не более того, что мне
необходимо, а иметь необходимое не означает быть богатым.Воровство
позволяет мне получать больше, наполнить чашу до краев. Однако повторяю; мы
счастливы совсем не удовлетворением своих элементарных потребностей -
счастье в том, чтобы иметь возможность и власть утолить наши маленькие, но
ненасытные прихоти, которые безграничны. Нельзя назвать счастливым того, кто
имеет лишь самое необходимое, - он попросту бедняк.
Приближалась ночь, мы снова понадобились Дорвалю, который предвкушал
новый сладострастный спектакль, и предстоящее предприятие требовало полного
сосредоточения.
- Бросьте этих германцев в карету, - приказал Дорваль одному из своих
наймитов, человеку, знавшему, что делать в таких случаях, - и увезите
подальше отсюда. Они не проснутся, так что разденьте их и положите голыми
где-нибудь на улице. Пусть Бог сам позаботится о своих неразумных чадах.
- Господин! - вскричала я. - К чему такая изощренная жестокость?
- Ты так считаешь? Но это не совсем так. Они удовлетворили мои желания,
другого я от них и не требовал, так что теперь прикажешь мне с ними делать?
Поэтому отдадим их на волю провидения, в конце концов, все в его власти.
Если Природа заинтересована в этой парочке, будьте уверены - они не
погибнут, а если нет... - и Дорваль, улыбаясь, развел руками.
- Но ведь это вы обрекаете их на гибель.
- Я? Я только действую заодно с Природой: я довожу дело до определенной
черты, где останавливаюсь, а дальше ее всемогущая рука делает остальное. Им
еще повезло, что с ними не поступили хуже, хотя, впрочем, может быть,
следовало...
Приказ Дорваля был выполнен незамедлительно: спящих глубоким сном
бедняг-немцев отнесли в карету и увезли. Как мы узнали позже, с ними
случилось следующее: их сбросили в глухой аллее возле бульвара, а на
следующее утро в полиции, когда стало ясно, что ни один не может толком
объяснить происшедшее, их отпустили.
Когда немцев увезли, Дорваль дал нам ровно четвертую часть того, что
было у них взято, затем вышел из комнаты. Фатима предупредила меня, что нас
ожидает еще один неприятный и довольно опасный эпизод, она не знала в
точности, в чем он будет заключаться, но была уверена, что ничего страшного
с нами не случится. Едва она успела шепотом сообщить мне это, как на пороге
появилась женщина и приказала нам следовать за ней; мы повиновались, и,
поднявшись по нескольким лестницам и пройдя по длинным коридорам в самой
верхней части дома, она втолкнула нас в темную комнату, где до прихода
Дорваля мы ничего не видели вокруг себя.
Вскоре пришел Дорваль. Его сопровождали два огромных усатых типа очень
мрачного вида, они держали в руках свечи, которые вырывали из темноты
необычную обстановку комнаты. В тот момент, когда за ними на засов закрылась
дверь, мой взгляд упал на сооружение, похожее на эшафот, в дальнем углу
комнаты. На нем стояли две виселицы, под ними лежалооборудование,
необходимое для повешения.
Дорваль заговорил грубым голосом:
- Итак, негодницы, сейчас вы будете наказаны за свои преступления. Это
произойдет здесь. - Он уселся в большое кресло и велел своим прислужникам
снять с нас все до последней тряпки. - Да, да, и чулки и туфли тоже. Все.
Снятую одежду бросили в кучу к его ногам. Он переворошил ее и взял все
деньги, какие нашел в наших карманах, потом, скатав одежду в сверток,
выбросил ее в окно.
Лицо его было бесстрастным, голос флегматичным. Как будто про себя, но
не спуская с нас глаз, он проворчал:
- Это тряпье больше им не понадобится. Приготовьте для них по савану, а
гробы у меня уже есть.
Откуда-то из-за эшафота один из помощников Дорваля действительно
вытащил два гроба и поставил их рядышком.
- Дело в том, - начал Дорваль, - что сегодня в этом самом месте, а
именно - в моем доме, вы двое самым наглым образом украли у двух
добропорядочных людей драгоценности и золото, это достоверный факт, и тем не
менее, я вас спрашиваю: "Вы признаете себя виновными в этом преступлении?"
- Мы виновны, мой господин, - покорно отвечала Фатима. Я не смогла
вымолвить ни слова. Его речь была так ужасна и неожиданна, что я начала
думать, что теряю рассудок.
- Раз вы признались в своем преступлении, - заключил Дорваль, -
дальнейшие формальности ни к чему, однако я должен получитьполное
признание. Итак, Жюльетта, - продолжал предатель, обращаясь ко мне, - ты
признаешь свою вину в их смерти, признаешь, что нынче ночью бесчеловечно,
без одежды, выбросила их на улицу?
- Господин! - едва не задохнулась я от возмущения и обиды. - Вы же
сами...
Потом, опомнившись, сказала:
- Да. Мы обе виновны в этом преступлении.
- Отлично. Осталось огласить приговор. Вы выслушаете его, стоя на
коленях. На колени! А теперь подойдите ближе.
Мы опустились на колени и приблизились к нему. Только теперь я
заметила, какой эффект производила на распутника эта жуткая сцена. Чтобы
дать свободу тому отростку, который, разбухая и увеличиваясь, уже не
вмещался в тесном пространстве, он расстегнул штаны; вы видели, как
выпрямляется согнутый и прижатый к земле молодой побег, когда с него снимают
тяжесть? Вот так же стремительно и упруго его член взметнулся вверх и,
дрогнув, застыл в этом положении.
Дорваль принялся ритмично растирать его и приговаривать:
- Вас повесят, вы обе умрете по-настоящему, обе умрете! Две шлюхи, Роза
Фатима и Клодин Жюльетта, приговариваются к смерти за то, что самым
вероломным, самым бессовестным образом обокрали, ограбили, а затем выбросили
на улицу, с явным намерением убить, двоих несчастных, которые были гостями в
доме господина Дорваля; справедливость требует, чтобы приговор был приведен
в исполнение немедленно.
Мы поднялись и по сигналу одного из клевретов - сначала я, затем Фатима
- подошли к нему. Он был в неописуемом экстазе. Мы стали ласкать его орган,
а в это время Дорваль хрипло ругался и возбуждался все сильнее: его руки
беспорядочно бегали по нашим обнаженным телам, изо рта вперемежку со слюной
вылетали бессвязные богохульства и угрозы.
- О, как я жесток, - бормотал он, - что предаю такую сладкую плоть
навозным червям. Но отсрочки быть не может, приговор произнесен и будет
исполнен сейчас же; эти шелковистые бутоны у вас между ног, такие зовущие
сегодня, завтра будут прибежищем червей... Ах, черт меня побери со всеми
потрохами, какое это блаженство...
Потом подручные взяли Фатиму в свои сильные руки, а я продолжала
ласкать Дорваля. Бедную девушку мгновенно связали, накинули на шею петлю, но
все было устроено таким образом, что жертва, зависнув в воздухе на короткое
мгновение, упала на пол, где был подстелен матрац. Следом за ней наступила
моя очередь; меня трясло как в лихорадке, слезы слепили мои глаза.. Из того,
что они проделали с Фатимой, я видела не все, но достаточно, чтобы
перепугаться до смерти, остальное ускользнуло от моего взгляда, и только
испытав то же самое, я поняла, как мало опасности заключалось в этом
необычном ритуале. Когда оба головореза приблизились ко мне, преодолевая
ужас, я бросилась в ноги Дорвалю. Мое сопротивление возбудило его еще
сильнее, и он укусил меня в бок с таким остервенением, что следы его зубов
были видны еще два месяца. Меня потащили к виселице, и несколько секунд
спустя я лежала без движения рядом с Фатимой. Дорваль наклонился над нами.
- Гром и молния на мою задницу! Так вы хотите сказать, что эти сучки
еще живы?
- Просим прощения, господин, - убежденно заявил один, - но все в
порядке: они уже не дышат.
В этот момент жуткая страсть Дорваля достигла предела - он упал на
Фатиму, которая даже не дрогнула, всадил в нее дрожащий от бешенства член,
но после нескольких яростных толчков подскочил, как на пружине, и бросился
на меня; я также постаралась не шевельнуться, притворяясь мертвой; изрыгая
проклятия, он вонзил свою шпагу до самого эфеса в мое влагалище, и его
оргазм сопровождался симптомами, которые больше напоминали ярость, чем
наслаждение.
Может быть, ему стало все-таки стыдно или он почувствовал омерзение от
своего поступка, - я не знаю, - но больше Дорваля мы не видели. Что касается
его слуг, они исчезли в тот момент, когда хозяин забрался на эшафот, чтобы
ввергнуть нас в кошмар своего безумия. Снова появилась женщина, которая
привела нас сюда, развязала нас, подала освежающие напитки и сказала, что
тяжелые испытания позади, но дала совет держать язык за зубами, когда мы
вернемся домой.
- Мне приказано доставить вас голыми туда, откуда вы приехали, -
продолжала она. - Вы можете пожаловаться, если хотите, мадам Дювержье, но
это ничего вам не даст. А теперь уже поздно, вы должны добраться до дома к
рассвету.
Рассердившись, я хотела поговорить с Дорвалем, но мне было сказано, что
это невозможно, хотя наш странный хозяин наверняка наблюдал за нами из
соседней комнаты. Женщина повторила, что мы должны торопиться; экипаж ждал
нас, мы сели и менее чем через час входили в дом нашей хозяйки.
Мадам Дювержье была еще в постели. Зайдя в свою комнату, каждая из нас
нашла десять луидоров и совершенно новую одежду, гораздо роскошнее той, что
мы потеряли.
- Мы ничего ей не скажем, согласна? Ведь нам заплатили и вернули
одежду, которая еще лучше, чем прежняя, - сказала Фатима. - А Дювержье
совсем необязательно знать о наших делах Я же говорила тебе, Жюльетта, что
это делается за ее спиной, и пусть так оно и остается. Раз мы не обязаны
делиться с ней, не стоит и упоминать об этом. - Фатима пристально посмотрела
на меня. - Знаешь, дорогая, ты совсем задешево получила очень хороший урок;
успокойся: сделка была удачной. То, чему ты научилась у Дорваля, поможет
тебе каждый раз получать в три-четыре раза больше, чем теперь.
- Даже и не знаю, смогу ли я еще раз пойти на такой риск, - призналась
я.
- Ты будешь круглой идиоткой, если упустишь такой случай, - с жаром
сказала Фатима. - Запомни хорошенько советы Дорваля. Равенство, милочка моя,
равенство - вот мой путеводный принцип, и там, где о равенстве не
позаботились судьба или случай, мы должны добиться его сами при помощи своей
ловкости.
Через несколько дней у меня произошел разговор с мадам Дювержье.
Внимательно осмотрев меня, она начала так:
- Мне кажется, с твоей девственностью в естественном, так сказать,
месте покончено, а теперь, Жюльетта, ты должна научиться совокупляться с
обратной стороны, тогда тебя ждет еще больший успех, чем до сих пор, пока мы
брали пошлину только за проезд через твою переднюю аллейку. Состояние наших
дел таково, что нам придется подумать об этом. Я надеюсь, что не услышу от
тебя глупых возражений; в прошлом у нас в заведении были идиотки, которые
всерьез полагали, что стыдно и неестественно отдаваться мужчинам подобным
образом, так вот - они не заслужили уважения в моем доме и значительно
подорвали мою коммерцию. Хотя ты совсем неопытна в таких делах, надеюсь, в
голове у тебя нет детских предрассудков, о которых ты когда-нибудь будешь
вспоминать со стыдом, поэтому прошу тебя выслушать внимательно все, что я
тебе скажу.
Я должна сообщить тебе, дитя мое, что в любом случае дело сводится к
одному: женщина - она всюду, со всех сторон, женщина, и ей все равно - во
всяком случае не хуже, - подставляет ли она свой зад или предлагает
влагалище; она имеет полное право взять член в рот или ласкать его рукой;
если ее сжатые вместе ляжки доставляют удовольствие одному мужчине, почему
другому не могут понравиться ее подмышки? Кругом одно и то же, мой ангел,
главное - заработать деньги, а каким образом - это не имеет значения.
Еще встречаются люди - по большей части неизлечимые идиоты, а остальные
- клоуны, которые осмеливаются утверждать, что содомия есть преступление
против человечества, так как отрицательно влияет на рождаемость. Это
абсолютно не так: на земле всегда хватит народу, несмотря на содомию. Однако
давай на секунду допустим, что население начинает убывать, тогда винить в
этом надо только Природу, потому что именно от нее люди, склонные к подобной
страсти, получили не только вкус и наклонность к сношению в задний проход,
но и своеобразную или, скажем, ненормальную конституцию, котораяне
позволяет им получать чувственное удовольствие обычным способом, каким
доставляют их женщинам. Ведь не Природа лишает нас способности предоставить
мужчинам необычные наслаждения, а наши так называемые законы воспроизводства
рода. Природа же дала многим мужчинам такие, извращенные в глазах болванов,
желания и предусмотрела в женщине сообразную им конституцию, выходит,
содомия ничуть ей не противйа, но напротив - служит частью ее замысла.
Запреты и ограничения придуманы людьми, а Природа ничего не запрещает, тем
более что кровно заинтересована в том, чтобы ограничить рост населения,
который ей неугоден. Эта гипотеза со всей очевидностью подтверждается тем
фактом, что она ограничила время, в течение которого женщина может зачать.
Разве она поступила бы подобным образом, если бы так был ей нужен постоянный
прирост? Пойдем дальше: почему она установила одни границы, но не установила
других? Она установила предел женской плодовитости, а в мужчину ее мудрость
вдохнула необычные страсти или отвращение к некоторым вещам, однако и эти
неординарные желания требуют утоления. Чтобы не ходить далеко в поисках
объяснения, ограничусь только одним, которое можно ощутить, пощупать, если
угодно: я имею в виду чувственность. Так вот, не вдаваясь в дальнейшие
рассуждения, скажу, что именно через посредство чувственности Природа
обращает к нам свой призыв. Будь уверена, Жюльетта, - продолжала Дювержье,
кажется, не сознавая, что ее юная собеседница уже имела кое-какой опыт в
этих делах, - г- что неизмеримо приятнее иметь сношение в задний проход, чем
в любое другое отверстие; чувственные женщины, хоть раз испробовавшие это,
либо забывают напрочь об обычном совокуплении, либо не желают и слышать о
нем. Спроси сама, и ты услышишь один и тот же ответ. Следовательно, дитя
мое, ты должна попробовать сама - ради своего кошелькаисвоего,
удовольствия - и убедиться, что мужчины охотно и гораздо больше платят за
удовлетворение этой своей прихоти, чем за примитивное шаркание животом о
живот. Сегодня мой доход составляет тридцать тысяч в год, и, скажу честно,
на три четверти я обязана этому самым потаенным отверстиям нашего тела,
которые я с успехом сдавала внаем самой широкой публике. Влагалище почти
ничего не приносит в наше время, дорогая моя, оно уже не в моде, мужчины
устали от него, да что там говорить - ты просто не сможешь никому продать
свою куночку, и я бы бросила коммерцию завтра же, если бы не нашлось женщин,
которые с удовольствием готовы подставить любому желающему свой зад.
Завтра утром, радость моя, - резюмировала откровенная дама, - ты со
своей, так сказать, мужской девственностью отправишься к достопочтенному
архиепископу Лиона, который платит мне пятьдесят луидоров за штуку. Не
вздумай оказать сопротивление хрупким и своенравным желаниям добрейшего
прелата, иначе они испарятся бесследно при малейшем намеке на упрямство с
твоей стороны. Учти, что вовсе не твои чары, а только беспрекословное
послушание будет залогом твоего успеха, а если старый сквалыга не найдет в
тебе покорную рабыню, ты добьешься от него не больше, чем от мраморной
статуи.
Получив подробные наставления относительно роли, которую мне предстояло
сыграть, наутро, в девять часов, я была в аббатстве Сен-Виктуар, где, бывая
проездом в Париже, останавливался святой муж. Он ожидал меня в постели.
Когда я вошла, он повернулся к очень красивой женщине лет тридцати,
которая, как я догадалась, служила кем-товродераспорядителяпри
сладострастных шалостях монсеньора.
- Мадам Лакруа, будьте добры подвести эту девочку поближе. - Потом
некоторое время пристально меня рассматривал. - М-да, совсем неплохо, даже
весьма неплохо. Сколько тебе лет, мой маленький херувим?
- Пятнадцать с половиной, монсеньор.
- Ну что ж, тогда вы можете раздеть ее, мадам Лакруа. Прошу вас быть
внимательной и принять все обычные меры предосторожности.
Только когда на мне из одежды ничего не осталось, я поняла смысл этих
предосторожностей. Благочестивый поклонник Содома, больше всего опасавшийся,
как бы женские прелести, те, что ниже живота, не испортили картины, которую
он старательно предвкушал, требовал, чтобы эти притягательные места были
полностью скрыты от его взора, чтобы не было даже намека на их наличие. И
действительно, мадам Лакруа настолько тщательно запеленала меня, что не
осталось никаких признаков моих чресл. После этого услужливая дама подвела
меня к кровати монсеньора.
- Попку, мадам, попку, - произнес он, - умоляю вас, только попку.
Погодите-ка: вы сделали все как надо?
- Все в порядке, монсеньор, и ваше преосвященство убедится, что перед
ним именно тот предмет, какой он желает видеть, что в егополном
распоряжении будет самая очаровательная девственная попочка, какую ему
приходилось обнимать.
- Да, да, клянусь честью, - бормотал монсеньор, - она довольно мило
слеплена. А теперь отойдите в сторону: я хочу немного поиграть с ней. Лакруа
наклонила меня немного вперед, так, чтобы уважаемый архиепископ мог вдоволь
лобызать мои ягодицы, и он, блаженно пыхтя, с четверть часа терся и тыкался
в них своим лицом. Можете не сомневаться, что самая распространенная ласка,
которой предаются мужчины-подобного вкуса и которая заключается в том, что
язык глубоко-глубоко проникает в задний проход, была главным моментом в
обычной программе архиепископа, а в какой-то момент проявилось его, в высшей
степени необъяснимое, отвращение к близлежащему отверстию, когда мои нижние
губки обнажились - совсем чуть-чуть, - и его язык по чистой случайности
скользнул между ними. Он молниеносно отпрянул, оттолкнул меня с выражением
такого сильного негодования и презрения, что, будь я его постоянной
любовницей, меня бы вышвырнули за двадцать лиг от его преосвященства. Когда
была завершена предварительная процедура, Лакруа разделась, и монсеньор
поднялся с постели.
- Дитя, - сказал он, укладывая меня в положение, требуемое для его
удовольствия, - надеюсь, ты получила совет, как себя вести. Покорность и
послушание - вот два качества, которые мы ценим превыше всего.
Глядя ему прямо в глаза с чистосердечным и кротким выражением, я
заверила монсеньора, что ему не придется приказывать дважды.
- Очень хорошо, будем надеяться. Ибо малейшее неповиновение огорчит
меня безмерно, а если учесть, с каким трудом я настраиваюсь, ты поймешь,
каково будет мое отчаяние, если ты будешь недостаточно усердна и сведешь все
наши усилия на нет. Мне больше нечего добавить. Мадам Лакруа, смажьте как
следует проход и постарайтесь направить мой член в нужное место. Как только
у нас это получится, мы попробуем продержаться некоторое время и оттянуть
кульминацию, которая вознаградит нас за все эти дьявольски утомительные
хлопоты.
Любезная мадам Лакруа, казалось, была готова свернуть горы - настолько
она сосредоточилась. Однако архиепископ был еще не совсем готов, и прошло
несколько минут, прежде чем мое безоговорочное смирение, а также умелые
действия Лакруа, наконец, увенчались успехом.
- Вот, кажется, все в порядке, - сказал святой отец. - Честное слово, я
давно не ощущал в себе столько сил, воистину, это непорочная и девственная
попочка, будь я проклят, если это не так. А теперь, Лакруа, ступайте на свое
место, ибо все говорит о том, что семя мое вот-вот прольется в этот
благословенный сосуд.
Это был сигнал. Мадам Лакруа позвонила, и тут же появилась вторая
женщина, лица которой я даже не успела заметить. Она быстро закатила рукава,
взяла в руку связку розог и начала обрабатывать святейший зад, в это время
Лакруа, одним прыжком оседлав меня, наклонилась вперед и подставила свои
роскошные ягодицы бесстыдному содомиту, который прильнул к ним лицом. Очень
скоро, доведенный до предела столь причудливым сочетанием возбуждающих
элементов, он впрыснул в мое чрево обильную порцию нектара, а его судорожные
рывки в эти мгновения совпадали с хлесткими ударами, терзавшими его зад.
Все было кончено. Выжатый, как губка, монсеньор снова забрался в свою
постель. Ему подали утренний шоколад, распорядительница оделась и приказала
мне следовать за второй женщиной, которая своей сильной жилистой рукой
указала мне на дверь, сунула в ладонь пятьдесят луидоров для Дювержье и в
два раза больше для меня, посадила меня в экипаж и велела кучеру доставить
домой.
На следующий день моим клиентом оказался пятидесятилетний старик, очень
бледный и с очень мрачным взглядом. Вид его не предвещал ничего хорошего.
Прежде чем отвести менявегоапартаменты,Дювержьестрого
предупредила, что этому человеку нельзя ни в чем отказывать. "Это один из
лучших моих клиентов, и если ты его разочаруешь, мои дела окончательно будут
подорваны".
Человек этот тоже занимался содомией. После обычной подготовки он
перевернул меня на живот, разложил на кровати и приготовился приступить к
делу. Его руки крепко вцепились мне в ягодицы и растянули их в разные
стороны. Он уже пришел в экстаз при виде маленькой сладкой норки, и вдруг
мне показалось очень странным, что он как будто прячется от моего взгляда
или старается скрыть свой член. Неожиданно, будто обожженная нехорошим
предчувствием, я резко обернулась, и что бы вы думали, я увидела? Великий
Боже! Моим глазам предстало нечто, сплошь покрытое гнойничками... Синеватые
сочащиеся язвочки-жуткие,отвратительныекрасноречивыепризнаки
венерической болезни, которая пожирала это мерзкое тело.
- Вы с ума сошли! - закричала я. - Взгляните на себя! Вы хоть знаете,
что это такое? Вы же меня погубите!
- Что?! - процедил негодяй сквозь плотно сжатые зубы, стараясь снова
перевернуть меня на живот. - Это еще что такое? Ты смеешь возражать! Можешь
пожаловаться хозяйке, и она объяснит тебе, как надо себя вести. Ты думаешь,
я платил бы такую цену за женщин, если бы не получал удовольствие, заражая
их? Большего наслаждения мне не надо. Я бы давно излечился, если бы это не
было так приятно.
- Ах, господин мой, уверяю вас, мне ничего об этом не сказали.
С этими-словами я вырвалась, стрелой вылетела из комнаты, нашла
Дювержье и, можете себе представить, с каким гневом набросилась на нее.
Услышав наш разговор, на пороге появился клиент и обменялся быстрым взглядом
с хозяйкой.
- Успокойся, Жюльетта!
- Ну уж нет, будь я проклята, если успокоюсь, мадам! - в ярости заявила
я. - Я не слепая и видела, что этот господин...
- Будет тебе, ты ошиблась. Ты же умная девушка, Жюльетта, возвращайся к
нему.
- Ни за что. Я знаю, чем это кончится. Подумать только! Вы хотите
принести меня в жертву!
- Милая Жюльетта...
- Ваша милая Жюльетта советует вам найти кого-нибудь другого для такого
дела. И не теряйте времени: этот господин ждет.
Дювержье вздохнула и пожала плечами.
- Сударь, - начала она.
Но он, грубо выругавшись, пригрозил уничтожить меня и не пожелал
слушать ни о какой замене; только после долгих и жарких споров он уступил и
согласился заразить кого-нибудь другого. В конце концов дело было улажено,
появилась новая девушка, а я выскользнула за дверь. Меня заменила новенькая
лет тринадцати или около того; ей завязали глаза, и процедура прошла
успешно. Через неделю ее отправили в больницу. Извещенный об этом, гнусный
развратник заявился туда полюбоваться на ее страдания и еще раз получить
высшее удовольствие. Дювержье рассказала мне, что с тех пор, как она его
узнала, у него не было никаких других желаний.
Еще дюжина мужчин с похожими вкусами - правда, все они были в добром
здравии - прошли через мои руки и мое тело в течение последующего месяца, и
мне показалось, что это был один и тот же человек, только разнообразивший
свои прихоти. Затем наступил день, когда меня доставили в дом человека, тоже
содомита, чье распутство отличалось некоторыми особенностями, о которых я
просто не имею права умолчать. Они покажутся вам еще занимательнее, когда
скажу, что одним из этих клиентов был наш дорогой Нуарсей, который через
несколько дней вернется к нам - как раз к тому времени, как я закончу свой
рассказ. Кстати, он с удовольствием послушал бы об этих приключениях, хотя
все их знает наизусть.
Постоянно влекомый в запредельные дали разврата, достойного этого
обаятельного человека, которого все вы знаете и с которым я как-нибудь
познакомлю вас поближе, Нуарсей любил, чтобы жена его присутствовала при его
оргиях и участвовала в них. Должна заметить, что Нуарсей, когда мы
встретились в первый раз, посчитал меня девственницей, и вообще он имел дело
только с нетронутыми девушками, по крайней мере, что касается задней части
тела.
Мадам де Нуарсей была очень грациозная и приятная женщина не старше
двадцати лет. Ее отдали замуж в очень нежном возрасте, а если учесть, что
мужу ее в ту пору было около сорока и что распутство его не знало границ,
можете себе представить, что должно было пережить это трогательное создание
с самого первого дня, как стало рабой этого развратника.
Когда я вошла в будуар, супруги уже были там. Спустя минуту Нуарсей
позвонил, и через другую дверь появились двое юношейсемнадцатии
девятнадцати лет. Оба они были почти голые.
- Милая моя девочка, мне намекнули, что ты обладаешь самым великолепным
задом в мире, - начал Нуарсей, обратившись ко мне, когда вся компания была в
сборе. - Мадам, - посмотрел он на жену, - окажите мне такую любезность:
разденьте это сокровище.
- Простите, господин де Нуарсей, - ответила бедняжка, покраснев и
смутившись, - но вы предлагаете мне такие вещи...
- Я предлагаю самые элементарные вещи, мадам, но весьма странно ваше
поведение, как будто вы к ним не привыкли, хотя делаете это уже давно. Вы
меня просто удивляете. Разве у жены нет своих обязанностей? И разве я не
предоставляю вам самых широких возможностей выполнять их? Все это очень
странно, и мне кажется, вам пора рационально подходить к этому вопросу.
- Я ни за что не соглашусь!
- Тем хуже для вас. Если человек стоит перед неизбежностью, в сто раз
лучше согласиться, причем добровольно, чем подвергаться каждодневной пытке.
Но это ваше личное дело. А теперь, мадам, разденьте это дитя.
Испытывая симпатию к бедной женщине, чтобы избавить ее от бесполезного
сопротивления, чреватого неизбежной карой, я уже начала раздеваться сама,
когда Нуарсей, нахмурившись, жестом остановил меня и, угрожающе подняв руку,
не оставил жене ничего другого, как повиноваться. Пока она делала свое дело,
Нуарсей обеими руками возбуждал своих помощников, которые в свою очередь
осыпали его страстными ласками: один массировал ему член, другой щекотал
задний проход. Когда меня раздели, Нуарсей приказал приблизить к нему мой
зад. Жена придерживала мои ягодицы, чтобы он мог целовать их, и он целовал
их с невероятной жадностью; потом он велел раздеть своих мальчиков - их
раздела мадам де Нуарсей и, свернув валявшуюся на полу одежду, разделась
сама. Таким образом, обнаженный Нуарсей оказалсявцентрегруппы,
составившейся из двух соблазнительных женщин и парочки смазливых юношей. И
он, не обращая внимания на члены и влагалища, окружавшие его, начал свою
необычную мессу сладострастия: объектом его страстных неумеренных ласк стали
мужские и женские ягодицы, и я сомневаюсь, что есть на свете задницы,
которые кто-нибудь целовал с таким пылом. Распутник заставлял нас принимать
самые разные позы, то укладывая юношу на женское тело, то - наоборот, чтобы
создать возбуждающий и роскошный контраст. Наконец, достаточно распалившись,
он приказал жене положить меня лицом вниз на кушетку будуара и направить его
орган в мое чрево, но прежде заставил ее подготовить языком мой задний
проход. Как вам известно, Нуарсей имеет член восемнадцать сантиметров в
обхвате и длиной около двадцати пяти, поэтому не без мучительных - в прямом
смысле - трудов я смогла принять его, однако благодаря его несокрушимому
желанию и умелой помощи его жены он вошел в меня по самую мошонку. Тем
временем члены его наперсников поочередно погружались в его собственный
анус. Затем, положив жену рядом со мной в той же позе, в какой была я, он
дал знак юношам подвергнуть ее тем же сладострастным упражнениям, которыми
занимался со мной. Один из членов оставался без дела, и Нуарсей схватил его
и ввел в нежное отверстие своего юного помощника. Был недолгий момент, когда
мадам де Нуарсей пыталась сопротивляться, но своей сильной рукой жестокий
супруг быстро призвал ее к порядку.
Чудесно, - так прокомментировал он завершение первой стадии. - Чего еще
мне желать? Мой зад в деле, я занят задом девственницы, и кто-то сношает в
зад мою жену. Клянусь честью, лучше и быть не может.
- Ах, сударь, - простонала в приступе стыдливости его жена, - значит,
вы наслаждаетесь моим безысходным отчаянием?
- Вы правы, мадам, и притом даже очень. Вы знаете, что я откровенен в
таких вещах, поэтому поверите, что мой экстаз был бы намного меньше, если бы
вы хоть чуточку разделяли его.
- Бессовестный негодяй!
- Черт побери моюдушу,выправы:бессовестный,безбожный,
беспринципный, безнравственный и, добавлю, ужасный негодяй! И не скрываю
этого. Продолжай, продолжай,моясладкоголосая,напеваймнесвои
оскорбления; если бы кто знал, как приятны женские стенания, они, словно по
волшебству, делают мой член несгибаемым и приближают оргазм. Жюльетта,
теперь приготовься ты: сожмись немного, я кончаю...
В этот момент, насилуя меня, сам будучи объектом насилия и наблюдая,
как насилуют его жену, этот удивительный человек поразил меня, будто ударом
молнии, в самые недра моего чрева. Оргазм был всеобщим, и сплетенный клубок
участников забился в конвульсиях. Однако Нуарсей, неутомимый Нуарсей, вечный
тиран своей жены, Нуарсей, который, чтобы заново воспламенить себя, уже
почувствовал в себе потребность в новых мерзостях, этот бесподобный Нуарсей
произнес:
- Мадам готова к следующему номеру программы?
- Неужели есть какая-то высшая необходимость без конца повторять эту
гнусность?
- Вот именно, мадам, самая высшая необходимость. Этого требует мое
самочувствие.
И бесстыдный Нуарсей, положив жену на кушетку, подозвал меня и заставил
сесть на нее и вылить в ее раскрытый рот всю плоть, которую перед этим влил
мне в задний проход. Не смея возразить, я вытолкнула из себявсю
находившуюся во мне жидкость и, признаться, не без трепетной и порочной
радости смотрела вниз на то, как жестоко порок унижает добродетель.
Несчастная женщина, выпучив глаза, судорожно глотала сперму, и если бы она
уронила хоть одну каплю, мне кажется, супруг задушил бы ее.
Полюбовавшись на это надругательство, жестокий Нуарсей совершил немало
других. Мадам де Нуарсей перевернули на живот, и три члена по очереди
принялись терзать ее зад. Невозможно представить, в каком быстром темпе
действовали трое содомитов - первый бросался на приступ, пробивал брешь,
отступал, тут же его сменял второй, в следующую минуту третий, и все время,
пока длилась осада, Нуарсей яростно тискал мое тело. После этого, не спуская
сузившихся глаз с изрядно потрепанных ягодиц супруги, он совершил акт
содомии с каждым из юных своих помощников. Пока он совокуплялся с одним, мы
с другим усердно мяли и месили роскошные полусферы его жены, и как только
распутнику удавалось кончить, он мгновенно извлекал свой орган и опорожнял
его в рот несчастной супруги.
Между тем атмосфера безумной оргии сгущалась почти осязаемо: Нуарсей
пообещал два луидора тому из нас троих, кто будет сильнее терзать и унижать
нашу жертву, правила игры допускали удары кулаком, пинки, укусы, пощечины,
щипки - лучше сказать, что правил не существовалововсе.Негодяй,
подбадривая нас, мастурбировал в одиночестве и наблюдал за турниром. Мы
испробовали все мыслимые инемыслимыеспособыпричинятьстрадания
человеческому телу и только вошли во вкус, как мадам де Нуарсей потеряла
сознание. Тогда мы окружили дрожащего от вожделения хозяина и принялись
тереть его почти дымящийся член об истерзанное замученное тело неподвижной
женщины. Вслед за этим Нуарсей передал меня своим неутомимым юным слугам:
теперь один из них должен был содомировать меня, а второму я должна была
сосать член, и вот, оказавшись между ними, я в какие-томгновения
чувствовала, как их шпаги, отталкивая друг друга, обе входят в мое влагалище
или одновременно проникают - одна в анус, а вторая - в вагину.
Оргия была в самом разгаре, когда - я помню это отлично - Нуарсей,
спохватившись, что одно из моих отверстий оказалось незанятым, втолкнул свой
член мне в рот и влил в него последний обильный заряд в то время, как мое
влагалище и задний проход заполнили плоды сладострастия юных педерастов; все
четверо кончили в один момент, и клянусь Богом, никогда до той минуты я не
растворялась в столь восхитительных волнах наслаждения.
Мое рвение и предрасположенность к пороку поразили Нуарсея, и он
предложил мне остаться отужинать вместе с обоими пажами. Ужин был обставлен
с изысканной роскошью, за столом прислуживала только мадам де Нуарсей,
совершенно раздетая, которой муж обещал устроить сцену, более ужасную, чем
предыдущая, если она будет недостаточно усердна в своих обязанностях
служанки.
Разумеется, Нуарсей - необыкновенный человек. Вы согласитесь, что там,
где приходится подводить рациональный фундамент под иррациональные поступки,
человек - обычный человек - находит мало аргументов. Мне пришла в голову
мысль упрекнуть хозяина за его отношение к своей жене, и я начала так:
- Это поразительная, редкая несправедливость, какой вы подвергаете вашу
бедную супругу...
- Редкая? - прервал он меня. - Я так не думаю. Но что касается
несправедливости, ты совершенно права. Все, с чем ей приходится иметь дело,
чертовски несправедливо, но лишь с ее точки зрения. С моей же, уверяю тебя,
нет ничего справедливее, и доказательством служит тот факт, что ничто так не
возбуждает меня, как издевательства, которым я ее подвергаю. Всякая страсть,
Жюльетта, имеет две стороны: если смотреть со стороны жертвы, которой
приходится терпеть, страсть кажется несправедливой, между тем как для того,
кто ее мучает, - это самая справедливая вещь на свете. Когда говорят
страсти, как бы жестоко ни звучали их слова для того, кому суждено страдать,
они говорят голосом самой Природы; ни от кого иного, кроме Природы, мы не
получили эти страсти, ничто, кроме Природы, не вдохновляет нас на них; да,
они заставляют нас творить ужасные вещи, но эти ужасы необходимы, и через
них законы Природы, чьи мотивы могут от нас ускользать, но чьи механизмы
легко доступны внимательному взгляду, обнажают свое порочное содержание,
которое, по меньшей мере, равно их содержанию добродетельному. Тем, кто
лишен врожденной склонности к добродетели, не остается ничего иного, как
слепо повиноваться властной деснице и при этом знать, что это рука Природы и
что именно их она выбрала для того, чтобы творить зло и сохранять таким
образом мировую гармонию.
- Однако, - спросила я сидевшего передо мной распутника с черным
сердцем, - когда ваше опьянение проходит, разве вы не ощущаете слабые и,
быть может, смутные порывы добродетели, которые, послушайсявыих,
непременно привели бы вас на путь добра?
- Да, - процедил Нуарсей, - я действительно чувствую в себе подобные
позывы. Буря страстей клокочет, потом утихает, и в наступившей тишине
возникает такое ощущение. Да, это довольно странное чувство. Однако я с ним
справляюсь.
Я помолчала, размышляя. Может быть, и вправду во мне столкнулись
добродетель и порок? А если это добродетель, должна ли я послушаться ее?
Чтобы решить этот вопрос и решить его окончательно, я попыталась привести
свой разум в состояние самого полного доступного ему покоя с тем, чтобы
непредвзято рассудить борющиеся стороны, потом спросила себя: что есть
добродетель? Если я увижу, что она имеет какое-то реальное существование, я
буду ее анализировать, а если порочная жизнь мне покажется предпочтительнее,
я приму ее, и мой выбор будет чистой случайностью. Размышляя так, я пришла к
мысли, что под именем добродетели восхваляют самые разные виды или способы
бытия, посредством которых человек, отбросив в сторону свои собственные
удовольствия и интересы, отдает себя в первую очередь всеобщему благу, из
чего вытекает следующее: чтобы быть добродетельной, я должна отказаться от
самой себя и от своего счастья и думать исключительно о счастье других - и
все это во имя людей, которые наверняка не стали бы делать того же ради
меня; но даже если бы они и сделали это, разве поступок их будет достаточным
основанием, чтобы уподобляться им, если я чувствую, что все мое существо
восстает против этого? Допустим, повторяю, допустим, - что добродетелью
называют то, что полезно обществу, тогда, сужая это понятие до чьих-нибудь
собственных интересов, мы увидим, что индивидуальная добродетель зачастую
прямо противоположна общественной, так как интересы отдельной личности почти
всегда противостоят общественным; таким образом, в нашу дискуссию вторгается
отрицательный момент, и добродетель, будучи чисто произвольным понятием,
перестает иметь положительный аспект. Возвращаясь к истокам конфликта, я
чувствовала, что добродетели недостает реального существования, и однажды с
удивительной ясностью поняла, что не порыв к добродетели заговорил во мне, а
тот слабый голосок, который то и дело прорезывается на краткое время, и
голос этот принадлежит воспитанию и предрассудкам. Покончив с этим вопросом,
я "принялась сравнивать удовольствия, доставляемые пороком и добродетелью. Я
начала с добродетели: я взвешивала, обмеривала, ощупывала ее со всех сторон
- вдумчиво, тщательно, критически. Как же она глупа и пресна показалась мне,
насколько безвкусна и мелочна! Она оставляла меня холодной, безразличной,
наводила скуку. При внимательном рассмотрениияувидела,чтовсе
удовольствия достаются тому, кому недалекие люди служат своей добродетелью,
а. взамен, в виде вознаграждения, получают лишь нечто, весьма отдаленно
напоминающее благодарность. И я подумала: неужели это и есть удовольствие?
Какая огромная разница между этим хилым чувством, от которого ничто не
шевельнется в сердце, и мощным ощущением порока, от которого трепещут нервы,
пробуждается тело и за спиной вырастают крылья! Стоит только подумать о
самом мелком преступлении, и - пожалуйста! - божественный животворящий сок
начинает бродить по моим жилам, я вся горю, меня бьет озноб, мысль эта
приводит меня в экстаз, восхитительные манящие миражи возникают в этом мире,
который я собираюсь покорить при помощи зла; в моем мозгу рождаются
невероятные картины, и я пьянею от них; во мне зарождается новая жизнь,
новая душа вырастает в моем теле; новая душа поет от восторга, и если бы
теперь мне оставалось жить лишь несколько минут, я прожила бы их в этом
сладостном ожидании.
- Знаете, сударь, - обратилась я к своему необыкновенному собеседнику,
чьи речи, не скрою, чрезвычайно меня взбудоражили, и я решила возразить
затем только, чтобы еще раз послушать их. - Мне кажется,отказать
добродетели в существовании - значит, слишком поспешно отвернуться от нее и,
возможно, подвергнуться опасности сбиться с пути, если не обращать внимания
на принципы, на эти путеводные вехи, которые должны неуклонно вести нас к
добронравию.
- Ну что ж, - ответил Нуарсей, - давай порассуждаем вместе. Твои
замечания говорят о том, что ты стремишься понять меня, и мне очень приятно
беседовать с людьми такого рода.
Во всех обстоятельствах нашей жизни, - продолжал он, - по крайней мере
во всех, где мы имеем свободу выбора, мы испытываем два порыва или, если
угодно, два искушения: одно зовет нас к тому, что люди назвали добром, то
есть призывает быть добродетельными, второе склоняет к тому, что называют
злом, то есть к пороку. Теперь обратимся к этому конфликту: нам надо понять,
почему у нас появляются два противоположных мнения и почему мы колеблемся.
Никаких сомнений не было бы, заявляют законопослушные граждане, если бы не
наши страсти: страсти сдерживают порыв к добродетели, которую - и они
признают это - Природа посеяла в наших сердцах, другими словами, укротите
свои страсти, и сомнения отпадут сами по себе. Но откуда они взяли, эти,
считающие себя непогрешимыми люди, что страсти суть следствия искушения
пороком и что добродетель всегда вытекает из искушения добром? Какими
неопровержимыми доказательствами подтверждают они эту мысль? Для того, чтобы
познать истину, чтобы понять, какому из двух противоречивых чувств отдать
предпочтение, надо спросить свое сердце, и ты можешь быть уверена: из двух
голосов тот, что я услышу первым, и будет самым властным, и я пойду за ним и
приму его как естественный зов Природы, тогда как другой голос будет лишь
искажать ее замысел. Должен заметить, что я рассматриваю при этом не
отдельные народы, ибо национальные обычаи привели к деградации самого
понятия добродетели, - нет, я рассматриваю все человечество в целом. Я
изучил сердца людей, прежде всего дикарей, затем цивилизованных существ, и
из этой мудрой книги понял, чему отдать предпочтение - порокуили
добродетели и какой из двух призывов сильнее. В самом начале исследований я
подверг анализу явное противоречие между своим интересом и интересом
всеобщим и увидел, что если человек собственному благупредпочитает
общественное и, следовательно, хочет быть добродетельным, он обрекает себя
на несчастливейшую жизнь, но если, напротив, человек ценит выше личный
интерес, он будет счастлив при условии, конечно, что законы общества оставят
его в покое. Однако общественные законы не имеют ничего общего с Природой,
они чужды ей, значит, в нашем исследовании на них не стоит обращать никакого
внимания; тогда, исключив из анализа эти законы, мы неизбежно придем к
выводу, что человексчастливеевпороке,нежеливдобродетели,
следовательно, мы докажем, что истинным будет более сильный порыв, то есть
порыв, ведущий к счастью, который и есть зов Природы, а противоположный
порыв, ведущий к несчастьям, должен быть с той же долей очевидности
неестественным. Таким образом, мы видим, что добродетель, как человеческое
чувство, ни в коей мере не является стихийной или санкционированной свыше,
скорее всего, это жертва, на которую человек соглашается по необходимости
жить в обществе - дьявольски великая жертва, которую он приносит, получая
взамен жалкие крохи счастья, в какой-то степени компенсирующие его лишения.
Поэтому человек должен иметь право выбора: либо зов порока, который явно и
недвусмысленно исходит от Природы, но который в рамках человеческих законов,
быть может, и не дает ему безмятежного счастья, возможно, вообще даст ему
намного меньше, чем он предполагает; либо призрачный путь добродетели -
ложный путь, который, вынуждая его отказываться от некоторыхвещей,
возможно, в чем-то вознаграждает его за жестокость, проявленную по отношению
к самому себе, когда в своем сердце он уничтожает первый порыв. В моих
глазах ценность добродетельного чувства падает еще ниже, когда я вспоминаю,
что это не первый и не естественный порыв, что, по своему определению, он
является низменным и пошлым чувством, отдающим коммерцией: я что-то даю тебе
и взамен рассчитываю получить что-нибудь от тебя. Следовательно, порок - это
наше врожденное чувство и всегда самое сильное, идущее от Природы, это ключ
к ее промыслу, между тем как самая высшая из добродетелей при внимательном
рассмотрении оказывается законченным эгоизмом и, стало быть, пороком. Более
того, я утверждаю, что все порочно в человеке, только порок - сущность его
природы и его конституции. Порочен человек, когда превыше чужих интересов
ставит свой собственный, не менее порочен он, когда погружается на самое дно
добродетели, поскольку эта добродетель, эта жертва и отказ от своих страстей
- не что иное в нем, как уступка своему тщеславию или, скорее, желание
выторговать для себя глоток счастья, наспех сваренного зелья, вместо того
ядреного опьяняющего напитка, который пьют, шагая по дороге преступлений.
Однако волей-неволей, несмотря ни на что, человек вечно ищет счастья,
никогда он не думает ни о чем другом, и абсурдно предполагать, что может
существовать такая вещь как бескорыстная добродетель, чья цель - творить
добро без всякого мотива, такая добродетель иллюзорна. Можешь быть уверена,
что человек проповедует добродетельтолькостайнымиэгоистичными
намерениями и ждет за это награды или хотя бы благодарности, которая сделает
другого человека его должником. Я и слышать не желаю лепета о добродетелях,
заложенных в наши души как часть нашего темперамента или характера:
некоторые происходят от самобичевания, другие - результат расчета, ибо тот,
в ком они находят свое выражение, не имеет иного достоинства, кроме того,
что отдает свое сердце наиболее дорогому для него чувству. Внимательно
присмотрись к своим желаниям, и ты увидишь, что за ними всегда стоит
себялюбие. Порочный человек стремится к той же цели, но менее скрытно, так
сказать, с большим бесстыдством, и за это, конечно же, заслуживает большего
уважения; он достигнет своей цели другим путем и гораздо вернее, чем его
ущербный соперник, если не помешает закон, но последний гнусен, потому что
постоянно вторгается на территорию вероятного человеческого счастья во имя
сохранения счастья всеобщего и при этом отбирает намного больше, чем
предлагает. Отсюда можно сделать вывод, что раз добродетель в человеке всего
лишь его вторичный и побочный порыв, а самое властное его желание - добиться
собственного счастья за счет своего ближнего, человеческие желания, которые
противоречат и идут наперекор страстям, ничем не лучшеоткровенного
стремления купить то же счастье подешевле, то есть с минимальными жертвами и
без риска быть вздернутым на виселице, следовательно, хваленая добродетель
оказывается на деле слепым и рабским подчинением законам, которые, меняясь в
зависимости от климата, активно отрицают всякое разумное и объективное
существование этой самой добродетели, потому что она заслуживает лишь
абсолютного презрения и исключительной ненависти, и самое разумное - ни за
что, ни при каких обстоятельствах, не следовать этому хваленому сверх всякой
меры образу жизни, ибо он обусловлен местными установлениями, суевериями и
нездоровым темпераментом, это презренный и коварный путь для жалких людишек,
который ввергнет тебя в ужасные неминуемые несчастья, тем более, что\ как
только человек ступит на эту стезю, у него уже не будет никакой возможности
сойти с нее. Вот что такое добродетельная жизнь! Только больной или
умалишенный способен на подобную глупость - добровольно влезать в эту могилу
для дистрофиков.
Я знаю, какие аргументы иногда выдвигают в защиту добродетели. Они
бывают настолько прекрасны, что даже порочные люди обманываются их внешней
привлекательностью и верят им. Но ты, Жюльетта, не вздумай попасться на эту
удочку софистики. Если порочный человек и уважает добродетель, так потому
лишь, что она служит ему, оказывается для него полезной. Только авторитет
законов вносит разлад в идеальные отношения между злом и добром, потому как
добродетель никогда не прибегает к физическому насилию. Добродетельный
человек никогда не противится страстям преступника, и лишь очень порочный
человек может противостоять им, так как у преступника и у грешника одни и те
же интересы, сталкивающиеся между собой, в то время как, . имея дело с
добродетельной личностью, злодей такого соперничества не ощущает. Вполне
возможно, что они не придут к согласию, что касается принципов, однако их
несогласие носит мирный характер; напротив того, страсти порочного человека
требуют безусловного повиновения окружающих и на меньшее не согласны, всегда
и всюду Ьни вступают в противоречие со страстями своего двойника, и между
ними идет нескончаемая война. Уважение, которое оказывает добродетели
злодей, опять-таки вызвано настоящим эгоизмом, ибо чужая добродетель дает
ему возможность наслаждаться мирно и спокойно, что очень важно для нас,
поклонников либертинажа. Мне могут возразить, что поклонники добродетели
черпают в ней неизъяснимое удовольствие, однако я сомневаюсь в этом:
сумасшествие в любом виде не может привести ни к чему путному; я отрицаю не
сам принцип удовольствия - просто я считаю, что добродетель доставляет
удовольствие не только порочное, как я уже говорил, но и совсем мизерное, и
если у меня есть выбор между двумя ощущениями, почему я должен выбрать
наименьшее?
Сущность удовольствия заключается в насилии. Человек слабых страстей
никогда не будет так же счастлив, как тот, в ком они бурлят. Теперь ты
видишь, какая большая разница между двумя удовольствиями - добродетелью и
пороком. Возьмем человека, утверждающего, что он очень счастлив при мысли о
том, что завещал миллион своему наследнику, но можешь ли ты, положа руку на
сердце, сказать, что испытанное им счастье хоть в чем-то сравнимо с тем
удовольствием, которое познал наследник, промотавший этот миллион, умертвив
своего благодетеля? Независимо от того, насколько сильна идея счастья в
нашем сознании, она воспламеняет наше воображение только через реальность, и
как бы не наслаждался добронравный человек своими добрыми делами, его
воображаемое счастье никогда не даст его настоящему "я" таких острых
ощущений, какие он мог бы получить от многократно повторяющихся физических
наслаждений, проматывая миллион своей жертвы. И ни ограбление, ни убийство
ближнего не омрачат его счастье, ведь грабители и убийцы обладают ясным умом
и глубокой философией, и их удовольствиям могут помешать разве что угрызения
совести, но человек, мыслящий философски, сильный в своих принципах,
окончательно поборовший досадные и губительные пережитки прошлого и ни перед
чем не останавливающийся, - такой человек будет наслаждаться незамутненным
счастьем, и разница между двумя нашими персонажами состоит в следующем:
постоянно, всю свою жизнь, первый будет терзаться отчаянным вопросом:
"Неужели это и есть все удовольствие, что дал мне этот миллион?" А второму
ни разу не придет в голову спросить себя: "И зачем только я это сделал?"
Таким образом, добродетельный поступок -может привести к сожалению и
раскаянию, между тем как порочный человек избавлен от них. Короче говоря,
добродетель питается призрачным и надуманным счастьем, ибо нет на свете
иного счастья, кроме личного, а добродетель лишена всяких чувств. Скажи,
разве из добродетели проистекает наше положение, слава, почет, богатство?
Разве не видишь ты каждый день, как процветает порок и как добро томится в
цепях? И уж совсем нелепо ожидать, что добродетель будет вознаграждена в
другом мире! Тогда чего ради молиться фальшивому деспотичному, себялюбивому
и постоянно злому божеству - я повторяю, злому, потому что знаю, о чем
говорю, которое ничего не дает тем, кто ему служит, и которое лишь обещает
невозможное или сомнительное вознаграждение в далеком-далеком будущем? Кроме
того, не следует забывать об опасности, подстерегающей нас, когда мы
стремимся к добродетели в преклонном возрасте, когда человек бессознательно
ищет одиночества, потому что уж лучше быть порочным по отношению к другим,
чем добрым к самому себе. "Настолько велико различие между тем, как мы
живем, и тем, как должны жить, что человек, с презрением отворачивающийся от
реальной жизни и вздыхающий о жизни идеальной, - говорил Макиавелли, - ищет
скорее погибели, нежели спасения, следовательно, тот, кто проповедует
абсолютное добро среди тьмы злодеев, неминуемо должен погибнуть. Встретив
добродетельного негодяя и обнаружив в нем это качество, не обманитесь:
оказавшись на краю пропасти, он, движимый гордыней и отчаянием, будет
неуемно восхвалять добродетель, и весь секрет в том, что это служит ему
последним утешением".
Во время этих мудрых речей мадам де Нуарсей и оба ганимеда заснули.
Нуарсей мельком взглянул в их сторону.
- Ограниченные создания, - презрительно заметил он, - машины для
наслаждения, очень удобные для наших целей, но, по правде говоря, их
трогательная бесчувственность меня удручает. - Потомеговзглядв
задумчивости остановился на мне. - А ты с твоим тонким умом прекрасно
понимаешь меня и даже предвосхищаешь мои мысли, в общем, я в восторге от
твоего общества. Кроме того, - добавил он, прищурившись, - ты не можешь
скрыть, что влюблена в зло.
Я вздрогнула.
- Да, сударь, да. Вы совершенно правы. Зло ослепляет меня, оно...
- Ты далеко пойдешь, дитя мое. Я тебя люблю, поэтому мне хочется узнать
о тебе больше.
- Мне лестно слышать это, сударь, и я даже осмелюсь сказать, что
заслуживаю этих комплиментов - настолько чувства мои совпадают с вашими... Я
получила недолгое воспитание, а потом в монастыре меня просветила одна
подруга. Увы, сударь, я не простого происхождения, и оно должно было
защитить меня от унижения, в каком я оказалась теперь в силу прискорбных
обстоятельств.
И я рассказала ему свою историю.
- Жюльетта, - покачал он головой, выслушав ее с величайшим вниманием, -
я очень огорчен всем тем, что услышал.
- Почему?
- Почему? Да потому что я знал твоего отца. Я и есть причина его
банкротства: я разорил его. Был момент, когда от меня зависело все его
состояние, и у меня был выбор: удвоить богатство твоего отца или совсем
обобрать его; посоветовавшись со своими принципами, я обнаружил, что на
самом деле у меня выбора нет, и мне пришлось предпочесть свое собственное
благополучие. Он умер в нищете, а я имею доход триста тысяч луидоров в год.
После всего, что ты мне рассказала, я по идее должен возместить тебе урон,
поскольку ты пострадала из-за моих преступлений, но такой жест попахивает
добродетелью. Видишь, как я боюсь даже этого слова и никогда не позволил бы
себе ничего подобного. Но больше боюсь того, что те давние события воздвигли
между нами непреодолимую стену; я искренне сожалею об этом, но больше всего
огорчен тем, что нашему приятному знакомству приходит конец.
- Ужасный вы человек! - вскричала я. - Хоть я и жертва ваших пороков,
но без ума от них... Я обожаю ваши принципы...
- Я все тебе объясню, Жюльетта, - начал он. - Твой отец и твоя мать...
- Продолжайте, прошу вас.
- Их существование представляло для меня угрозу. Чтобы предотвратить
вероломство с их стороны, мне пришлось пожертвовать ими. И они друг за
другом тихо сошли в могилу. Все дело в особенностях яда... Как-то раз они
обедали в моем доме...
Я не смогла сдержать дрожь - я содрогнулась до глубины души, но
продолжала смотреть на Нуарсея флегматичным равнодушным взглядом порочного
существа, в тот момент я еще не осознала, что одновременно с этим взглядом
Природа за один миг испепелила мое сердце и обратила его в камень.
- Чудовище, - повторила я хриплым голосом и потом, медленно произнося
каждое слово, добавила: - Твое ремесло ужасно, и я люблю тебя.
- Меня, убийцу твоих родителей?
- Какое мне до этого дело? Я смотрю на мир не глазами, а чувствами, и
ни одно из них ни разу не затронули те люди, от которых навсегда избавило
меня ваше злодейство. Услышав вашу исповедь, я возбудилась, я вся горю...
Ах, кажется, я сейчас сойду с ума...
- Прелестное создание, - улыбнулся Нуарсей, - твоя наивность, твоя
чистая душа, все в тебе противоречит моим принципам, но я отступлю от них и
удержу тебя, Жюльетта. Я не , хочу расставаться с тобой. Ты не вернешься к
Дювержье, я и слышать об этом не желаю.
- Но, - сударь, ваша жена...
- Она будет твоей рабыней, ты будешь царить в моем доме, все будут
подчиняться твоим приказаниям, тебе останется лить отдавать их и ждать
исполнения. Это правда, что злодейство имеет огромную власть надо мной: все,
что носит на себе печать зла, дорого мне. Природа сделала меня таким -
презирая добродетель, я все ниже и ниже, даже помимо своей воли, склоняюсь
перед злодейством и бесстыдством. Ах, Жюльетта, Жюльетта, подойди сюда, я
готов: покажи свой прекрасный зад... Дай мне твою жопу, шлюха, я хочу
трахать ее... хочу испустить дух от блаженства, от того, что жертвой моей
похоти будет плод моей алчности.
Я приблизилась, и неожиданно во мне вспыхнула непонятная сладостная
ярость.
- Да, Нуарсей, трахай меня, трахай! Ты - скотина, и я с восторгом
отдаюсь убийце своих родителей. Давай, пронзи мою задницу, прочисти мое
влагалище, выжми из него все соки, потому что слез нет в моих глазах. Моя
сперма - вот то единственное, что я могу пролить на отвратительный прах
своей семьи, которую ты уничтожил.
Мы быстро разбудили наших помощников. Нуарсей занимался со мной
содомией, то же самое проделывал с ним его слуга. Жена его легла на меня
сверху, обратив к нему свои ягодицы, он кусал и жевал их, он их грыз и
терзал, он осыпал их звонкими ударами и делал все это с таким остервенением,
что тело несчастной женщины истекло кровью прежде, чем Нуарсей сбросил свое
семя.
Как только я обосновалась в его городском доме, Нуарсей выразил свое
неудовольствие по поводу моих выходов на улицу и даже не позволил мне
забрать вещи, которые я оставила у Дювержье; на следующее утро он представил
меня челяди как свою ну, и с того дня я вступила в управление домашними
делами.
Однако я улучила момент и ненадолго забежала к своей бывшей хозяйке -
хотя особого желания видеть ее у меня не было, я не имела намерения
окончательно порвать с ней.
- Милая Жюльетта, - обрадовалась Дювержье, увидев меня. - Как хорошо,
что ты пришла. Заходи, заходи, мне так много надо рассказать тебе.
Мы закрылись в ее комнате; она горячо расцеловала меня и поздравила с
тем, что мне удалось завоевать благосклонность такого богатого и знатного
человека, как Нуарсей.
- А теперь, - сказала она, - выслушай меня, моя милая.
Я не знаю, как ты оцениваешь свое новое положение, но мне кажется,
будет большой ошибкой, если ты в новом качестве содержанки собираешься
хранить верность человеку, который меняет каждый год семь или восемь сотен
женщин. Но как бы ни был богат мужчина, как бы хорошо к нам не относился, мы
ничем ему не обязаны - абсолютно ничем, потому что он делает это ради себя
самого, даже если осыплет нас всеми сокровищами Индии. Скажем, он ради нас
швыряет золото налево и направо, но почему? Либо из-за своего тщеславия и
желания единолично пользоваться нами, либоиз-заревности,которая
заставляет его тратить деньги, чтобы никто не посягал на предмет его
страсти. Но скажи, Жюльетта, разве щедрость мужчины достаточная причина,
чтобы потакать всем его безумствам? Допустим, что ему не понравится, если он
увидит нас в объятиях другого, но следует ли из этого, что мы не можем себе
позволить такого удовольствия? Пойдем дальше: даже если ты до безумия любишь
.
1
,
.
2
-
,
-
.
3
,
4
,
.
5
-
,
,
6
,
,
7
,
,
-
8
;
,
,
9
-
.
,
10
,
,
11
.
12
(
.
)
.
13
14
.
15
-
:
16
17
.
18
,
,
:
19
-
.
,
,
-
20
;
21
-
,
22
;
-
,
,
23
,
.
-
24
,
,
?
25
-
,
26
,
27
;
,
28
.
,
,
29
,
,
30
,
.
31
:
32
,
,
33
.
34
,
35
,
36
.
37
38
,
,
,
.
39
,
,
40
.
,
,
,
41
,
,
42
.
43
,
,
"
"
44
"
"
,
.
.
"
,
"
(
.
45
)
.
"
"
,
.
.
"
,
46
"
(
.
)
.
,
.
47
,
.
,
48
,
.
49
,
.
50
,
,
,
51
"
"
,
,
52
.
,
53
,
,
54
,
55
,
,
,
,
56
,
,
,
57
,
,
,
.
58
,
,
59
60
.
"
"
,
61
.
62
,
-
63
64
,
.
65
(
.
)
.
66
,
67
.
68
,
69
:
70
;
71
,
-
,
72
.
"
,
-
,
73
-
"
.
.
,
74
,
,
75
76
,
,
77
.
,
78
,
,
,
79
,
,
80
-
,
-
.
,
81
-
,
;
82
-
-
,
83
.
,
84
;
-
85
,
,
.
86
.
;
87
,
,
,
;
88
.
89
,
,
90
,
;
91
;
-
;
92
;
93
.
94
95
,
96
,
.
97
,
,
98
:
-
99
.
100
,
,
,
101
,
,
;
102
,
103
;
,
,
104
,
,
,
,
105
.
,
106
,
,
107
,
:
108
,
109
.
(
.
)
.
110
-
-
:
111
,
,
112
.
,
,
113
,
,
,
114
.
115
.
;
116
,
-
,
117
118
.
,
,
,
,
119
,
,
,
120
.
121
,
122
;
,
123
,
.
124
?
125
.
126
127
;
128
,
129
,
.
130
,
?
131
-
,
-
,
-
,
,
132
,
,
,
,
133
,
,
.
134
-
135
,
,
136
,
-
.
-
,
137
,
138
.
,
,
139
,
.
140
,
.
;
141
-
142
,
,
143
,
.
,
144
,
-
.
145
,
,
146
,
147
.
148
-
,
-
149
,
,
,
,
-
150
.
,
151
-
.
.
152
-
!
-
.
-
?
153
-
?
.
,
154
,
?
155
,
,
.
156
,
-
157
,
.
.
.
-
,
,
.
158
-
.
159
-
?
:
160
,
,
.
161
,
,
,
,
,
162
.
.
.
163
:
164
-
.
,
165
:
,
166
,
,
167
,
.
168
,
,
169
,
.
,
170
,
171
,
,
,
172
.
,
173
;
,
,
174
175
,
,
176
.
177
.
178
,
,
179
.
,
180
,
,
,
181
.
,
,
182
.
183
:
184
-
,
,
.
185
.
-
186
.
-
,
,
.
.
187
.
188
,
,
,
,
189
.
190
,
.
,
191
,
:
192
-
.
,
193
.
194
-
-
195
.
196
-
,
-
,
-
,
197
-
,
198
,
,
199
,
:
"
?
"
200
-
,
,
-
.
201
.
,
202
,
.
203
-
,
-
,
-
204
,
205
.
,
,
-
,
,
-
206
,
,
,
207
,
?
208
-
!
-
.
-
209
.
.
.
210
,
,
:
211
-
.
.
212
-
.
.
,
213
.
!
.
214
.
215
,
.
216
,
,
,
217
,
;
,
218
,
219
?
,
220
,
.
221
:
222
-
,
-
,
!
,
223
,
,
224
,
,
,
225
,
,
,
226
;
,
227
.
228
-
,
229
-
.
.
,
230
:
231
,
232
.
233
-
,
,
-
,
-
234
.
,
235
;
,
236
,
.
.
.
,
237
,
.
.
.
238
,
239
.
,
,
240
,
,
241
,
,
.
242
;
,
.
.
,
243
,
,
,
244
,
,
245
,
,
246
.
,
247
,
.
248
,
,
249
.
,
250
.
.
251
-
!
,
252
?
253
-
,
,
-
,
-
254
:
.
255
-
256
,
,
,
257
,
,
258
;
,
;
259
,
,
260
,
,
261
.
262
,
-
263
,
-
,
-
.
264
,
,
,
265
.
,
266
,
,
,
267
,
,
268
.
269
-
,
,
-
270
.
-
,
,
,
271
.
,
272
.
273
,
,
,
274
,
275
.
,
;
276
,
.
277
.
,
278
,
,
279
.
280
-
,
?
281
,
,
,
-
.
-
282
,
,
283
,
.
284
,
.
-
285
.
-
,
,
;
286
:
.
,
,
287
-
,
.
288
-
,
,
-
289
.
290
-
,
,
-
291
.
-
.
,
,
292
-
,
,
293
,
294
.
295
.
296
,
:
297
-
,
,
,
298
,
,
,
299
,
,
,
300
.
301
,
.
,
302
;
,
303
,
304
,
-
305
.
,
,
306
,
-
307
,
,
308
.
309
,
,
310
:
-
,
,
,
-
311
,
-
312
;
;
313
,
314
?
,
,
315
-
,
-
.
316
-
,
317
-
,
,
318
,
.
319
:
,
.
320
,
,
321
,
,
322
,
,
323
,
,
,
324
,
325
.
326
,
327
.
,
,
328
,
,
329
,
-
.
330
,
,
331
,
,
332
.
333
,
,
.
334
,
335
?
:
,
336
?
,
337
,
338
.
339
,
,
,
,
340
:
.
,
341
,
,
342
.
,
,
-
,
343
,
,
-
344
,
-
-
,
345
;
,
,
346
,
347
.
,
.
,
348
,
-
,
349
-
,
350
,
351
.
,
,
,
352
,
353
.
354
,
,
,
355
,
-
356
,
,
,
357
.
358
,
,
-
,
-
359
,
,
360
,
.
361
362
,
363
.
,
,
364
,
365
,
,
366
.
367
,
368
,
,
,
-
,
,
369
,
.
.
370
,
,
371
,
,
-
372
.
373
-
,
.
-
374
.
-
-
,
,
375
.
,
?
376
-
,
.
377
-
,
,
.
378
.
379
,
380
.
,
,
381
,
,
,
,
382
,
,
383
,
.
384
,
,
385
.
386
.
387
-
,
,
,
-
,
-
,
.
388
-
:
?
389
-
,
,
,
390
,
,
391
,
392
.
393
-
,
,
,
-
,
-
394
.
:
.
395
,
,
396
,
,
,
397
.
,
,
398
-
,
399
-
,
400
,
-
,
401
,
,
402
-
-
,
-
403
.
,
404
,
,
405
,
.
406
,
,
407
.
408
-
,
-
,
,
409
,
-
,
,
.
410
-
,
.
411
,
412
,
.
413
-
,
.
414
,
,
,
,
415
,
416
.
.
,
417
.
418
,
419
,
420
.
421
,
,
-
422
.
,
423
,
,
424
,
,
.
425
-
,
,
,
-
.
-
,
426
,
,
427
,
,
.
,
,
428
,
,
-
429
.
430
.
,
431
,
.
,
432
,
433
,
,
434
,
.
435
,
436
,
,
437
,
.
438
.
,
,
439
.
,
440
,
441
,
442
,
443
.
444
,
445
.
.
446
,
447
,
.
"
448
,
,
449
"
.
450
.
451
,
452
.
453
.
,
454
,
455
.
,
456
,
,
,
?
457
!
,
.
.
.
458
-
,
459
,
.
460
-
!
-
.
-
!
,
461
?
!
462
-
?
!
-
,
463
.
-
?
!
464
,
,
.
,
465
,
,
466
?
.
,
467
.
468
-
,
,
,
.
469
-
,
,
470
,
,
.
471
,
472
.
473
-
,
!
474
-
,
,
,
!
-
475
.
-
,
.
.
.
476
-
,
.
,
,
477
.
478
-
.
,
.
!
479
!
480
-
.
.
.
481
-
-
482
.
:
.
483
.
484
-
,
-
.
485
,
,
486
;
487
-
.
,
488
,
.
489
;
,
490
.
.
,
491
492
.
,
,
493
,
.
494
-
,
495
-
,
496
,
,
497
.
,
,
498
,
,
499
.
,
500
,
,
501
-
,
502
.
,
,
503
.
504
,
505
,
-
506
,
,
507
.
,
,
508
,
,
509
,
,
510
.
511
512
.
,
,
513
,
514
,
515
,
.
516
,
.
517
,
518
.
.
519
-
,
,
520
,
-
,
,
521
.
-
,
-
,
-
:
522
.
523
-
,
,
-
,
524
,
-
.
.
.
525
-
,
,
526
,
,
.
527
.
?
528
?
529
,
,
.
530
-
!
531
-
.
,
532
,
,
.
533
.
,
,
.
534
,
535
,
,
,
536
,
,
,
,
537
,
.
,
538
,
539
:
,
540
.
,
541
.
,
,
542
;
-
543
,
,
544
.
,
,
545
.
546
,
,
,
547
:
548
,
,
,
549
-
.
550
,
,
-
,
551
.
,
,
552
553
,
554
.
,
555
,
-
556
-
,
557
.
558
559
.
,
,
,
560
,
561
.
,
562
.
,
563
,
564
.
565
,
-
.
-
566
?
,
,
-
567
.
,
.
568
-
,
,
-
,
-
,
569
?
570
-
,
,
.
,
571
,
,
,
572
.
573
-
!
574
-
,
:
,
,
575
,
,
,
!
576
.
,
,
,
577
;
,
,
,
578
,
.
,
579
:
,
.
.
.
580
,
,
,
581
,
,
582
,
.
,
583
.
,
,
584
,
,
,
,
585
,
586
:
587
-
?
588
-
-
589
?
590
-
,
,
.
591
.
592
,
,
593
,
594
.
,
595
,
,
596
,
.
597
,
,
,
598
,
,
.
599
,
600
.
,
601
.
,
602
-
,
,
603
,
,
,
,
604
,
.
,
605
,
606
.
,
607
,
608
,
609
.
610
:
611
,
612
,
,
,
,
,
613
-
,
.
,
614
,
.
615
616
,
617
.
618
619
.
:
620
,
621
,
,
,
-
622
,
,
,
623
-
,
-
.
624
,
-
-
,
625
,
,
626
,
627
;
628
,
,
629
.
630
,
631
.
632
,
,
633
,
,
,
634
,
635
.
636
,
-
.
,
,
637
,
638
-
-
.
639
,
:
640
-
,
,
641
.
.
.
642
-
?
-
.
-
.
643
,
.
,
,
644
,
.
,
,
645
,
,
646
,
,
.
,
647
,
:
,
648
,
,
,
649
,
-
.
650
,
,
,
651
;
,
,
652
,
,
,
;
,
653
,
,
654
,
,
655
,
,
656
,
,
.
,
657
,
,
658
,
659
,
660
.
661
-
,
-
662
,
-
,
,
663
,
,
,
,
664
?
665
-
,
-
,
-
666
.
,
,
667
.
,
.
668
.
669
,
.
,
670
?
,
?
671
,
672
,
673
,
:
674
?
,
-
,
675
,
,
676
,
.
,
677
,
678
,
,
679
,
,
680
:
,
681
-
682
,
683
;
,
684
,
,
,
685
?
,
,
,
-
686
,
,
,
-
687
,
,
688
,
689
;
,
690
,
,
,
691
.
,
692
,
,
693
,
,
694
,
,
695
.
,
696
"
,
.
697
:
,
,
698
-
,
,
.
,
699
!
,
,
700
.
,
701
,
,
702
.
,
,
,
703
.
:
?
704
,
705
,
,
,
706
!
707
,
-
!
-
708
,
,
,
709
,
,
710
;
711
,
;
,
712
;
,
713
,
714
.
715
-
,
,
-
,
716
,
,
,
717
,
.
-
,
718
-
,
,
719
,
,
720
,
,
721
.
722
-
,
-
,
-
.
723
,
,
724
.
725
,
-
,
-
726
,
,
,
727
,
:
,
,
728
,
,
729
,
.
:
,
730
.
731
,
,
732
:
,
-
733
-
,
,
734
,
.
,
,
735
,
736
?
737
?
,
738
,
,
739
,
,
:
740
,
,
,
741
,
742
.
,
743
,
744
,
-
,
.
745
,
,
,
746
,
-
747
.
748
749
,
750
,
,
,
751
,
,
,
752
,
,
,
753
.
,
754
,
,
755
;
,
,
756
,
,
,
757
,
,
,
758
,
,
,
759
,
,
760
.
,
,
,
761
,
,
762
,
,
763
-
,
,
764
,
-
.
765
:
,
766
,
,
767
,
,
,
768
,
;
-
769
,
,
,
770
,
-
,
771
,
.
772
,
,
773
,
,
,
774
,
:
-
775
-
.
,
-
776
,
,
777
,
778
,
,
.
779
,
,
,
-
780
.
,
781
,
,
782
,
,
783
-
,
,
,
784
,
,
785
,
,
.
786
-
,
,
,
787
,
,
788
,
-
789
,
.
,
790
791
,
792
.
,
793
:
794
,
-
,
,
795
,
,
,
796
.
797
,
,
798
.
,
,
799
,
,
,
,
800
;
,
801
,
,
,
802
803
,
804
.
,
805
,
-
806
,
,
807
,
808
,
809
,
,
810
,
,
811
,
812
,
813
,
-
814
,
,
815
,
,
816
,
,
817
,
,
818
,
819
.
!
820
-
821
.
822
,
.
823
,
824
.
,
,
825
.
,
826
,
,
.
827
,
828
.
829
,
830
,
831
,
,
,
.
832
,
.
833
,
,
,
834
;
,
835
,
836
,
837
.
,
838
,
-
,
839
,
,
840
.
,
841
,
:
842
;
843
-
,
844
,
,
,
845
,
846
?
847
.
848
,
,
.
849
,
-
850
.
,
,
851
,
,
,
852
,
,
-
853
,
,
,
854
?
,
855
,
,
856
,
857
"
"
858
,
859
,
.
,
860
,
861
,
862
,
,
,
,
863
864
,
-
865
,
:
866
,
,
:
867
"
,
?
"
868
:
"
?
"
869
,
-
870
,
.
,
871
,
872
,
,
.
,
873
,
,
,
?
874
,
875
?
,
876
!
,
877
-
,
,
,
878
,
,
,
879
-
?
880
,
,
,
881
,
882
,
,
883
.
"
,
884
,
,
,
,
885
,
-
,
-
886
,
,
,
,
887
,
.
888
,
:
889
,
,
,
890
,
,
891
"
.
892
.
893
.
894
-
,
-
,
-
895
,
,
,
,
896
.
-
897
.
-
898
,
,
899
.
,
-
,
,
-
900
,
.
901
.
902
-
,
,
.
.
,
.
.
.
903
-
,
.
,
904
.
905
-
,
,
,
906
-
.
.
.
907
,
908
.
,
,
,
909
,
910
.
911
.
912
-
,
-
,
,
-
913
,
.
914
-
?
915
-
?
.
916
:
.
,
917
,
:
918
;
,
,
919
,
920
.
,
.
921
,
,
,
922
-
,
923
.
,
924
.
,
925
;
,
926
,
.
927
-
!
-
.
-
,
928
.
.
.
.
.
.
929
-
,
,
-
.
-
.
.
.
930
-
,
.
931
-
.
932
,
.
933
.
.
.
.
-
934
.
.
.
935
-
,
936
937
,
,
938
.
939
-
,
-
,
940
,
:
-
,
.
941
-
,
?
942
-
?
,
,
943
,
944
.
,
,
.
.
.
945
,
,
.
.
.
946
-
,
-
,
-
,
947
,
,
948
,
.
,
.
949
,
.
950
-
,
-
,
.
.
.
951
-
,
,
952
,
953
.
,
:
,
954
,
.
-
955
,
,
,
956
.
,
,
,
,
957
:
.
.
.
,
,
958
.
.
.
,
,
959
.
960
,
961
.
962
-
,
,
,
!
-
,
963
.
,
,
964
,
,
.
965
-
,
966
,
.
967
.
968
,
.
969
,
,
,
970
,
,
971
,
972
.
973
,
974
975
,
;
976
,
977
.
978
-
979
,
980
.
981
-
,
-
,
.
-
,
982
.
,
,
.
983
;
984
,
985
,
.
986
-
,
-
,
-
,
.
987
,
,
,
988
,
989
,
990
.
,
,
991
-
,
992
,
.
,
993
,
?
-
994
,
-
,
995
,
996
.
,
,
,
997
?
,
,
998
,
,
999
?
:
1000