достигнуть.
Если рассуждать без предубеждений, то я не знаю, Мирза, не лучше ли,
чтобы в государстве существовало несколько религий?
Замечено, чтолюди, исповедующиерелигии,толькотерпимые
государственною властью, оказываются обычно более полезными для отечества,
чем те, которые принадлежат к господствующей вере, потому что первые лишены
почестей и, имея возможность отличаться только пышностью и богатством,
стремятся приобретать их трудом и берут на себя самые тяжкие общественные
обязанности.
К тому же все без исключения вероучения содержат в себе полезные для
общества правила; поэтому хорошо, когда они усердно соблюдаются. А что же
может больше возбуждать это усердие, как не многочисленность религий?
Это соперницы, ничего не прощающие друг другу. Ревность их передается и
отдельным лицам: каждый держится настороже и остерегается таких поступков,
которые могут нанести бесчестие его лагерю и подвергнуть оный презрению или
беспощадной критике противников.
Поэтому всегда замечалось, что появление в государстве новой секты -
вернейшее средство исправить заблуждения прежней.
Напрасно говорят, будто не в интересах монарха терпеть в своем
государстве несколько вероучений. Даже если бы все секты мира собрались в
нем, это не нанесло бы ему ни малейшего ущерба, ибо нет такой секты, которая
не предписывала бы повиновения и не проповедовала бы покорности.
Согласен, история полна религиозных войн. Но причина этому - не
множество религий, а дух нетерпимости, которым бывала охвачена религия,
считавшая себя господствующей,тотдух прозелитизма,который евреи
заимствовали у египтян и который, как заразная, повальная болезнь, перешел
от них к магометанам и христианам; наконец, тот дух заблуждения, развитие
коего нельзя считать не чем иным, как полным затмением человеческого разума.
Словом, если бы даже не было бесчеловечно угнетать чужую совесть, если
бы даже не проистекало из этого дурных последствий, которые в угнетении
коренятся во множестве, то и тогда лишь глупец может не понимать, в чем тут
дело. Тот, кто хочет заставить меня переменить веру, делает это несомненно
потому, что сам не переменил бы свою, если бы его стали к этому принуждать.
Следовательно, такой человек находит странным, что я не делаю того, чего он
сам не сделал бы, может быть, за власть над целым миром.
Из Парижа, месяца Джеммади 1, 26-го дня, 1715 года
ПИСЬМО LXXXVI. Рика к ***
Здешние семьи, кажется, управляются сами собою. У мужа только тень
власти над женою, у отца - над детьми, у господина - над рабами. Во все их
несогласия вмешивается правосудие, и будь уверен, что оно всегда настроено
против ревнивого мужа, раздражительного отца, придирчивого господина.
Намедни я зашел в то место, где отправляется правосудие. Прежде чем
туда доберешься, приходится пройти под огнем множества молоденьких торговок,
зазывающих тебя вкрадчивым голоском. Вначале это зрелище кажется довольно
забавным, но оно становится зловещим, когда войдешь в большие залы, где
встречаешь людей, одеяние которых еще мрачнее их лиц. Наконец, входишь в
святилище, где раскрываются семейные тайны и выплывают на свет божий самые
темные делишки.
Вот скромная девушка описывает страдания, причиняемые ей слишком долго
сохраняемой девственностью,говорит освоейборьбеимучительном
сопротивлении. Она так мало гордится своей стойкостью, что грозит скорым
падением, и, дабы отец не оставался в неведении относительно ее нужд, она
выкладывает их перед всем народом.
Вот является бесстыжая женщина и перечисляет в качестве повода к
разводу все оскорбления, которые она нанесла мужу.
Другая столь же скромная дама заявляет,что ей надоело только
довольствоваться званием женщины, а не наслаждаться им: она разоблачает
тайны, скрытые во тьме брачной ночи, и требует, чтобы ее подвергли осмотру
самых опытных экспертов и чтобы судебное решение восстановило ее во всех
правах девственницы. Бывают и такие, что осмеливаются бросать вызов мужьям и
требуют у них публичного состязания, весьма затруднительного в присутствии
посторонних: такое испытание столь же позорно для женщины, подвергающейся
ему, сколь и для мужа, унизившегося до него.
Бесчисленноемножествоизнасилованных илисоблазненныхдевушек
изображают мужчин гораздо худшими, чем они есть на самом деле. Громкий голос
любви гулко раздается под сводами этого судилища: там только и разговору,
что о разгневанных отцах,обманутых дочерях,неверных любовниках и
оскорбленных мужьях.
По здешним законам, всякий ребенок, рожденный в браке, считается
принадлежащим мужу. Последний может иметь сколько угодно веских оснований не
верить этому. Закон верит за него и избавляет его от расследования и
сомнений.
В этом судилище дела решаются большинством голосов, но, говоря, все
давно уже убедились по опыту, что лучше было бы решать их по меньшинству. И
это правильно: ведь людей справедливых очень мало, и никто не отрицает, что
несправедливых куда больше.
Из Парижа, месяца Джеммади 2, 1-го дня, 1715 года.
ПИСЬМО LXXXVII. Рика к ***
Говорят, что человек - животное общительное. С этой точки зрения мне
кажется, что француз больше человек, чем кто-либо другой: он человек по
преимуществу, так как и создан-то, по-видимому, исключительно для общества.
Но я заметил среди французов таких людей, которые не только общительны,
но представляют сами собою целое общество. Они пролезают во все уголки, они
в одно и то же время населяют все городские кварталы. Сотня таких людей
наполняет город больше, чем две тысячи граждан; в глазах иностранцев они
могут заполнить пустоту, оставленную чумою или голодом. В школах спрашивают,
может ли одно и то же тело одновременно находиться в нескольких местах: эти
господа являют собою доказательство возможности того явления, кое философы
ставят под вопрос.
Они всегда спешат, потому что заняты важным делом: спрашивают у всех
встречных, куда те идут и откуда.
У них никак не выбьешь из головы, что приличие будто бы требует
ежедневного посещения всех знакомых в розницу, не считая визитов, которые
делаются оптом в тех местах, где происходят собрания. Но так как дорога в
такие собрания слишком коротка, то парижане не применяют их в расчет при
соблюдении своего церемониала.
Стуком молотков они наносят дверям больше урона, чем ветры и бури. Если
бы кто-нибудь вздумал просматривать у привратников книги,в которых
записывают посетителей, он ежедневно находил бы там все те же имена,
исковерканные швейцарами на тысячу ладов. Всю жизнь эти люди либо плетутся
за чьим-нибудь гробом, выражая соболезнование, либо поздравляют кого-нибудь
по случаю бракосочетания. Стоит королю наградить кого-либо из подданных,
чтобы они разорились на карету и съездили поздравить награжденного. Наконец
они в изнеможении возвращаются домой и отдыхают, чтобы назавтра снова
приняться за свои тяжелые обязанности.
Один из них умер на днях от усталости, и на его могиле начертали
следующую эпитафию: "Здесь покоится тот, кто никогда не ведал покоя. Он
прогулялся в пятистах тридцати похоронных шествиях. Он порадовался рождению
двух тысяч шестисот восьмидесяти младенцев. Пенсии, с которыми он, - всегда
в разных выражениях, - поздравил своих друзей, достигают в общей сложности
двух миллионов шестисот тысяч ливров. Расстояние, пройденное им по городским
мостовым, равняется девяти тысячам шестистам стадиям, а пройденное в деревне
- тридцати шести. Разговор его был всегда занимателен; в запасе у него
имелось триста шестьдесят пять рассказов; кроме того, с юности он овладел
ставосемнадцатью изречениями древних,которые ипускал вход в
соответствующих случаях. Он скончался на шестидесятом году жизни. Я умолкаю,
путник! Где же мне рассказать тебе обо всем, что он делал и что видел!"
Из Парижа месяца Джеммади 2, 3-го дня, 1715 года
ПИСЬМО LXXXVIII. Узбек к Реди в Венецию
ВПариже царствуют свобода и равенство.Ни происхождение,ни
добронравие, ни даже военные заслуги, как бы блестящи они ни были, не
выделяют человека из толпы. Местничество тут неизвестно. Говорят, что в
Париже тот человек первый, у кого лучше выезд.
Вельможа - это лицо, которое лицезрит короля, беседует с министрами и у
кого имеются предки, долги и пенсии. Если вдобавок он умеет скрывать свою
праздностьзахлопотливым видомилизапритворною склонностью к
развлечениям, то он считает себя счастливейшим из людей.
В Персии вельможами являются только те, кому монарх предоставляет
большее или меньшее участие в управлении. Здесь же есть вельможи по
происхождению, но никаким влиянием они не пользуются. Короли поступают
подобно искусным мастеровым, которые для работы всегда пользуются самым
простым инструментом.
Королевская милость - высшее божество у французов. Министр - это
великий жрец, приносящий верховному божеству обильные жертвы. Окружающие его
не носят белых одежд: то они приносят жертвы, то их самих приносят в жертву,
и вместе со всем народом они покорствуют своему идолу.
Из Парижа, месяца Джеммади 2, 9-го дня, 1715 года
ПИСЬМО LXXXIX. Узбек к Иббену в Смирну
Желание славы ничем неотличается отинстинкта самосохранения,
свойственного всем созданиям. Мы как бы умножаем свое существо, когда можем
запечатлеть его в памяти других: мы приобретаем таким образом новую жизнь, и
она становится для нас столь же драгоценной, как и полученная от неба.
Но подобно тому как не все люди в равной мере привязаны к жизни, так и
не все они одинаково чувствительны к славе. Эта благородная страсть,
конечно,всегда живет в нашем сердце,но воображение и воспитание
видоизменяют ее на тысячу ладов.
Разница, существующая в этом отношении между отдельными людьми, еще
явственнее обнаруживается между народами.
Можно принять за твердо установленную истину, что в каждом государстве
желание славы растет вместе со свободой его подданных и ослабевает вместе с
нею же: слава никогда не бывает спутницей рабства.
Один здравомыслящий человек сказал мне недавно: "Во Франции люди во
многих отношениях свободнее, чем в Персии; поэтому и славу у нас ценят
больше. Эта благодетельная страсть побуждает француза с удовольствием и
охотно делать то, чего ваш султан добивается от своих подданных только тем,
что беспрестанно угрожает им казнями и манит наградами.
Поэтому у нас государь печется о чести даже последнего из своих
подданных. Для ограждения ее у нас существуют достойные уважения судилища:
честь - это священное сокровище нации, единственное, над которым государь не
является властелином, ибо не может им быть без вреда для собственных
интересов. Так что если какой-нибудь подданный сочтет себя оскорбленным
благодаря ли предпочтению, оказанному государем другому лицу, благодаря ли
малейшему знаку неуважения, он немедленно покидает двор, оставляет должность
и службу и удаляется к себе.
Разница между французскими войсками и вашими заключается в том, что
ваши войска,составленные из рабов, низких по самой природе своей,
преодолевают страх смерти только благодаря страху перед наказанием, отчего в
душе у них пробуждается новый вид ужаса, доводящий их до отупения; а наши
солдаты с радостью подставляют себя под удары и побеждают страх благодаря
нравственному удовлетворению, которое выше страха.
Но святилище чести,славы и добродетели особенно утвердилось в
республиках и в тех странах, где можно произносить слово отечество. В Риме,
в Афинах, в Лакедемоне наградою за самые выдающиеся заслуги был только
почет. Венок из дубовых или лавровых листьев, статуя, похвальная речь
служили величайшей наградой за выигранное сражение или завоеванный город.
Там человек, совершивший благородный поступок, считал самый этот
поступокдостаточнымдлясебявознаграждением. Видялюбогоиз
соотечественников, он испытывалудовольствиеотсознания, что
облагодетельствовал его: он считал свои заслуги по числу своих сограждан.
Каждому дано делать добро другому; а содействовать счастью целого общества
значит уподобиться богам.
Но это благородное соревнование совершенно угашено в сердцах ваших
соотечественников, у которых должности и почести не что иное, как проявление
прихоти государя. У вас не придают ни малейшего значения громкой славе и
добродетели, если они не сопровождаются благосклонностью повелителя, вместе
с которою они рождаются и умирают. У вас человек, пользующийся всеобщим
уважением, никогда не бывает уверен, что завтра его не постигнет бесчестье.
Сегодня он во главе армии, но может случиться, что государь назначит его
своим поваром и лишит его надежды на всякую другую похвалу, кроме как за
хорошо приготовленный плов".
Из Парижа, месяца Джеммади 2, 15-го дня, 1715 года.
ПИСЬМО ХС. Узбек к нему же в Смирну
Из этой страсти к славе, свойственной всей французской нации, в умах
отдельных лиц сложилось некое весьма щепетильное понятие о чести. Это
понятие, собственно говоря, присуще любой профессии, но особенно резко
проявляется оно у военных; у них оно принимает наиболее законченную форму.
Мне очень трудно дать тебе почувствовать, что это такое, потому что у нас
нет об этом точного представления.
В былые времена французы, в особенности дворяне, подчинялись только тем
законам, которые предписывались этим понятием чести: эти законы определяли
все их поведение и были так строги, что под страхом еще более жестокого
наказания, чем самая смерть, нельзя было не только их преступать - уж и не
говорю об этом, - но даже чуть-чуть от них уклоняться.
Когда приходилось улаживать какое-нибудь столкновение, эти законы
предписывали только один способ решения: дуэль. Она начисто разрешала все
затруднения. Но плохо было то, что зачастую решение вопроса предоставлялось
не тем лицам, которые были в нем заинтересованы.
Достаточно тебе было просто быть знакомым с одним из поссорившихся,
чтобы быть обязанным вмешаться в распрю и платиться собственной персоной,
как если бы ты сам был оскорблен. Такой знакомый считал для себя честью,
если нанемостанавливался выбор иему оказывалось столь лестное
предпочтение, и тот самый человек, который не дал бы другому и четырех
пистолей, чтобы спасти от виселицы его самого и всю его семью, нисколько не
затруднялся тысячи раз рисковать жизнью за своего знакомца.
Подобный способ решения споров нельзя назвать удачным, потому что из
того, что один человек ловчее или сильнее другого, еще не следует, что
правда на его стороне.
Поэтому короли и запретили дуэль под страхом строжайших наказаний, но
тщетно: Честь, всегда стремящаяся царствовать, бунтует и не признает никаких
законов.
Таким образом, французы оказались в весьма затруднительном положении:
законы Чести обязывают порядочного человека отомстить за оскорбление, а, с
другой стороны, правосудие карает его самым жестоким образом, если он за
себя отомстит. Если следуешь законам Чести, гибнешь на эшафоте; если
подчинишься законам правосудия, тебя навсегда изгонят из общества. Остается,
стало быть, только жестокая альтернатива: либо умереть, либо сделаться
недостойным жизни.
Из Парижа, месяца Джеммади 2, 18-го дня, 1715 года
ПИСЬМО XCI. Узбек к Рустану в Испагань
Здесь появился человек, переодетый персидским послом, нагло надувающий
двух величайших в мире монархов. Он подносит французскому королю такие
подарки, которые наш повелитель не решился бы предложить даже государю
маленькой Имеретии или Грузии; своей подлой скаредностью он оскорбил величие
обоих государств.
Он сделался посмешищем народа, считающего себя самым учтивым в Европе,
и дал Западу повод говорить, что царь царей повелевает только варварами.
Ему оказали почести, хотя, судя по его поведению, он хотел бы, чтобы
ему в них было отказано, а французский двор, как будто больше его принимая к
сердцу величие Персии, поддержал его достоинство перед лицом народа,
которому он внушил одно презрение.
Не рассказывай об этом в Испагани: пощади голову несчастного. Я не
хочу, чтобы наши министры наказали его за их же собственную неосторожность и
недостойный выбор.
Из Парижа, в последний день месяца Джеммади 2, 1715 года
ПИСЬМО ХСII. Узбек к Реди в Венецию
Монарха, царствовавшего так долго, не стало*. При жизни о нем много
говорили; когда он умер, все замолчали. Твердый и мужественный в этот
последний час, он, казалось, покорился только судьбе. Так умирал великий
Шах-Аббас, после того как наполнил вселенную своим именем.
--------------
* Он скончался 1 сентября 1715 года.
Не воображай, что это великое событие послужило здесь поводом только к
нравственным размышлениям. Всякий подумал о своих делах и о том, какие ему
выгоды извлечь из этой перемены. Королю, правнуку усопшего монарха, всего
пять лет от роду,поэтому принц,его дядя{314}, объявлен Регентом
королевства.
Усопший монарх оставил завещание, которым ограничивал власть Регента.
Но ловкий принц отправился в парламент и, предъявив там свои права, добился
отмены распоряжения государя, который, казалось, хотел пережить самого себя
и притязал на царствование даже и после смерти.
Парламенты похожи на те развалины, которые хоть и попирает нога
человека, а они все же наводят на мысль о каком-нибудь храме, прославленном
некогда древней религией народов. Парламенты уже ни во что не вмешиваются,
кроме отправления правосудия, и их авторитет все более и более умаляется,
если только какое-нибудь непредвиденное стечение обстоятельств не вернет им
силу и жизнь. Эти великие учреждения разделили судьбу всего человеческого:
они отступили перед все разрушающим временем, все подтачивающей порчей
нравов, все подавившей монаршей властью.
Однако Регент, стремясь заслужить народное расположение, сначала,
казалось, относился с уважением к этому образу общественной свободы и,
словно собираясь поднять поверженный храм и идола, хотел, чтобы их считали
опорой монархии и основой всякой законной власти.
Из Парижа, месяца Реджеба 4-го дня, 1715 года.
ПИСЬМО XCIII. Узбек к своему брату, отшельнику Каввинского монастыря
Смиренно преклоняюсь пред тобою, святой отшельник, и простираюсь во
прах: следы ног твоих для меня дороже зеницы моих очей. Твоя святость столь
велика, словно ты обладаешь сердцем нашего святого пророка: подвижничеству
твоему дивится самое небо; ангелы взирают на тебя с вершины славы и
глаголят: "Почему он еще на земле, когда дух его с нами и витает вокруг
престола, стоящего на облаках?"
И как же мне не почитать тебя, мне, узнавшему от наших ученых, что даже
неверным дервишам всегда присуща святость, внушающая правоверным уважение, и
что бог избрал на служение себе во всех концах земли самые чистые души и
отделил их от нечестивого мира, дабы их подвижничество и пламенные молитвы
умеряли гнев его, готовый разразиться над столькими мятежными народами.
Христиане рассказывают чудеса о своих первых подвижниках, которые
тысячами удалялись встрашные пустыни Фиваиды;во главе их стояли
Павел{315}, Антоний{315} и Пахомий{315}. Если то, что о них рассказывают,
правда, то жития их столь же полны чудесами, как и жития самых святых наших
имамов. Иногда по целых десять лет не видели они ни одного человека; зато
дни и ночи проводили они с демонами; эти лукавые духи беспрестанно мучили
их; пустынники находили их у себя на ложе, встречали за столом - невозможно
было от них скрыться. Если все это правда, почтенный отшельник, то нужно
признать, что никогда и никому еще не приходилось жить в таком скверном
обществе.
Здравомыслящие христиане относятся ковсем этим историям как к
аллегориям, которые должны разъяснить нам, сколь плачевна участь человека.
Тщетно ищем мы спокойствия в пустыне: искушения преследуют нас всюду;
страсти, представляющиеся в обличье демонов, не оставляют нас; эти чудовища
нашего сердца, эти обманы ума, эти пустые призраки лжи и заблуждения
постоянно являются нам, чтобы соблазнять нас, и нападают на нас даже во
время поста, даже когда на нас надета власяница, то есть когда мы всего
сильнее.
Что касается меня, высокочтимый отшельник, то я знаю, что посланец
божий сковал сатану и низверг его в бездну: он очистил землю, некогда
подвластную сатане, и сделал ее достойной пребывания на ней ангелов и
пророков.
Из Парижа, месяца Шахбана 9-го дня, 1715 года
ПИСЬМО XCIV. Узбек к Реди в Венецию
Мне никогда не приходилось слышать разговоров о государственном праве,
чтобы при этом собеседники не начинали тщательно доискиваться, как возникло
общество. Мне это кажется смешным. Вот если бы люди не создали общества,
если бы они избегали друг друга и рассеивались в разные стороны, тогда
следовало бы спросить о причине такого явления и искать объяснения их
отчужденности. Но люди с самого рождения связаны между собою; сын родился
подле отца и подле него остался: вот вам и общество и причина его
возникновения.
Государственное право более известно в Европе, чем в Азии; однако можно
сказать, что страсти монархов, долготерпение народов, лесть писателей
извратили все его принципы.
В том виде, в каком оно находится сейчас, это право является наукой,
которая учит государей, до каких пределов могут они нарушать справедливость,
Не нанося ущерба собственным интересам. Что же это за назначение для науки,
Реди, - возводить несправедливость в систему, устанавливать для нее правила,
определять ее принципы, извлекать из нее следствия, - и все это только для
того, чтобы приглушить совесть монархов!
Неограниченная власть наших высоких султанов, для которой не существует
иного закона, кроме нее самой, порождает не больше чудовищ, чем эта
недостойная наука, стремящаяся сломить справедливость, которая должна быть
непреклонна.
Можно бы сказать, Реди, что существуют две совершенно различных
справедливости: одна управляет делами частных лиц и царствует в гражданском
праве,а другая -устраняет распри, возникающие между народами, и
тиранствует в праве государственном. Как будто государственное право не
является и правом гражданским, - только не одной какой-нибудь страны, а
всего мира.
Свои мысли об этом я изложу тебе в следующем письме.
Из Парижа, месяца Зильхаже 1-го дня, 1716 года.
ПИСЬМО XCV. Узбек к нему же
Судьи должны разрешать тяжбы между отдельными гражданами. Каждый народ
должен сам разрешать свои споры с другим народом. При отправлении этого
второго вида правосудия не должно быть других правил, чем при отправлении
первого.
Надобность в третейском судье между двумя народами ощущается очень
редко, потому что предмет спора почти всегда ясен и легко разрешим. Обычно
интересы двух наций бывают такразличны,чтонужно только любить
справедливость,чтобы установить,на чьей она стороне; нельзя быть
предубежденным в своем собственном деле.
Иной случай, когда распря возникает между отдельными лицами. Так как
они живут в обществе, их интересы бывают настолько спутаны и перемешаны,
несогласия столь разнообразны, что необходимо, чтобы кто-нибудь третий
разобрался в том, что старается затемнить алчность враждующих сторон.
Существует только два вида справедливых войн: те, что предпринимаются
для того, чтобы отразить нападение неприятеля, и вторые - чтобы помочь
союзнику, подвергшемуся нападению.
Было бы несправедливо начинать войну из-за личных раздоров государей,
если только случай не настолько серьезен, что из-за него стоит предать
смерти виновного государя или народ. Поэтому государь не может начать войну
из-за того, что ему отказали в подобающих ему почестях или обошлись
непочтительно с его послом и тому подобное; точно так же частное лицо не
может убить того, кто отказывает ему в первенстве. Объявление войны должно
быть актом справедливости, причем наказание должно быть соразмерно вине;
поэтому нужно предварительно убедиться, заслуживает ли смерти тот, кому
объявляют войну; ибо воевать с кем-нибудь значит иметь намерение наказать
его смертью.
В государственном праве самым суровым актом правосудия является война,
потому что результатом ее может быть разрушение общества.
На втором месте стоит отмщение. Соразмерять наказание с преступлением -
закон, которого никакие суды не могли обойти.
Третий акт правосудий состоит в том, чтобы лишить государя тех
преимуществ, которые он может извлечь из нас; здесь опять-таки наказание
должно быть соразмерно вине.
Четвертый акт правосудия, который должен применяться чаще других,
заключается в отказе от союза с народом, подающим повод к жалобам. Это
наказание соответствует изгнанию, установленному судами с целью удаления
виновного из общества. Таким образом, государь, от союза с которым мы
отказываемся, исключается из нашего общества и перестает быть одним из его
членов.
Нельзя нанести большего оскорбления государю, чем отказавшись от союза
с ним, и нельзя оказать ему большей чести, чем заключив с ним союз. Нет
ничего славнее и даже полезнее для людей, как видеть, что другие неизменно
дорожат сохранением с ними хороших отношений.
Но чтобы союз нас действительно связывал, он должен быть справедлив:
например, союз, заключенный двумя нациями в целях притеснения третьей,
незаконен, и его можно нарушить, не совершая этим преступления.
Не согласно с честью и достоинством государя вступать в союз с тираном.
Рассказывают,что один фараон указывал самосскому царю{318} наего
жестокость и тиранство и убеждал его исправиться.Когда же тот не
послушался, фараон известил его об отказе от его дружбы и от союза с ним.
Завоевание само посебе не дает никаких прав.Если население
завоеванной страны уцелело, то завоевание должно служить залогом мира и
восстановления справедливости;если женарод уничтожен или рассеян,
завоевание становится памятником тирании.
Мирные договоры столь священны для людей, что являются как бы голосом
природы, заявляющей свои права. Они всегда законны, когда условия их таковы,
что оба заключивших их народа сохраняют неприкосновенность; в противном
случае то из двух обществ, которому предстоит гибель, так как оно лишено
естественной защиты в мирных условиях, может искать защиты в войне.
Ибо природа, установившая среди людей различия в силе и слабости, часто
с помощью отчаяния уравнивает силу слабых с могуществом сильных.
Вот, любезный Реди, что я называю государственным правом. Вот тебе
право людей, или, вернее, право человеческого разума.
Из Парижа, месяца Зильхаже 4-го дня, 1716 года
ПИСЬМО XCVI. Первый евнух к Узбеку в Париж
Сюда прибыло много желтых женщин из королевства Висапур{318}. Я купил
одну для твоего брата, мазандаранского губернатора{318}, который месяц тому
назад прислал мне свое высочайшее повеление и сто туманов.
Я знаю толк в женщинах, тем более что им не обворожить меня и что
волнения страсти меня не ослепляют.
Я никогда не встречал столь правильной и совершенной красоты: ее
блестящие глаза придают жизнь лицу и подчеркивают восхитительный цвет кожи,
пред которым меркнут все прелести страны черкесов.
Ее торговал одновременно со мною главный евнух некоего испаганского
купца, но она презрительно отворачивалась от его взоров и, казалось, искала
моих, словно желая сказать мне, что гнусный купец недостоин ее и что она
предназначена для более знатного супруга.
Признаюсь тебе, я ощущаю тайную радость, когда думаю о прелестях этой
красавицы: я представляю себе, как она входит в сераль твоего брата; я с
удовольствием предугадываю удивление всех его жен, надменную печаль одних,
немую, но тем более тяжкую скорбь других, злорадное самоутешение тех, кому
уже не на что больше надеяться, и уязвленное самолюбие тех, кто еще питает
надежду.
Находясь здесь, я переверну весь сераль на другом конце государства.
Сколько страстей вызову я! Сколько причиню страхов и горестей!
А между тем, несмотря на внутреннее смятение, наружно все будет
казаться по-прежнему спокойным: великие перевороты затаятся в глубине
сердца; печали будут подавлены, радость сдержана; послушание будет таким же
беспрекословным и правила столь же непреклонными; из самых глубин отчаяния
возникнет кротость, как всегда, вынужденная.
Мы замечаем, что чем больше женщин у нас под надзором, тем меньше они
доставляют нам хлопот. Большая необходимость нравиться, меньшая легкость
сближения, больше примеров покорности, - из всего этого слагаются их цепи.
Одни неустанно следят за каждым шагом других, как будто все они сообща с
нами стараются усилить собственную зависимость; они выполняют часть нашей
работы и открывают нам глаза, когда мы их закрываем. Да что я говорю! Они
беспрестанно восстанавливают своего господина против соперниц, и сами не
замечают, как близки они к тем, кто подвергается наказанию.
Новсеэто,блистательный повелитель,ничто,когда господин
отсутствует. Что можем мы сделать при помощи пустого призрака власти, раз
она никогда не выпадает на нашу долю целиком? Мы только в слабой степени
представляем половину тебя самого: мы можем проявлять по отношению к
женщинам только ненавистную им строгость. Ты же умеряешь страх надеждами; ты
полновластнее, когда ласкаешь, чем когда грозишь.
Вернись же, блистательный повелитель, вернись к нам, чтобы повсюду
утвердить свое владычество. Приди и успокой мятежные страсти, приди и отними
всякий предлог к падению; приди, чтобы успокоить ропщущую любовь и скрасить
самый долг; приди, наконец, чтобы облегчить твоим верным евнухам бремя,
становящееся день ото дня все более тяжелым.
Из испаганского сераля, месяца Зильхаже 8-го дня, 1716 года
ПИСЬМО XCVII. Узбек к Гассейну, дервишу Ярронской горы
О ты, мудрый дервиш, чей любознательный ум блещет столькими знаниями,
послушай, что я скажу тебе.
Есть здесь философы, не достигшие, правда, вершин восточной мудрости,
не вознесенные к сияющему престолу, не внимавшие неизъяснимым словам, что
звучат в хорах ангельских, не почувствовавшие на себе грозных проявлений
божественного гнева: они предоставлены самим себе и не удостоены святых
чудес, зато они идут в тишине по следам человеческого разума.
Ты и представить себе не можешь, как далеко завел их этот вожатый. Они
распутали хаос и с помощью простой механики объяснили основы божественного
зодчества.Творец природы наделил материю движением,иэтого было
достаточно, чтобы произвести то изумительное разнообразие, которое мы видим
во вселенной.
Пускай обыкновенные законодатели предлагают нам законы для упорядочения
человеческих обществ -законы, настолько же подверженные изменениям,
насколько изменчив ум предлагающих и ум народов, их соблюдающих! А философы
говорят нам о законах всеобщих, незыблемых, вечных, которые соблюдаются без
всяких изъятий,в безграничном пространстве, с бесконечным порядком,
последовательностью и быстротой.
Что же, по-твоему, представляют собою эти законы, божественный человек?
Может быть, ты надеешься, что, войдя в совет всевышнего, просто изумишься
возвышенности этих тайн,и поэтому заранее отказываешься понимать и
собираешься только удивляться?
Но скоро ты переменишь свое мнение: эти тайны не ослепляют своею мнимой
значительностью;онидолгооставались непознанными вследствие своей
простоты,итолько последолгих размышлений людипоняли всюих
плодотворность и широчайшее значение.
Первая из них та, что всякое тело стремится двигаться по прямой линии,
если только не встречает какого-нибудь препятствия, отклоняющего его с пути;
а вторая, являющаяся всего лишь следствием первой, состоит в том, что всякое
тело, вращающееся вокруг какого-нибудь центра, стремится удалиться от него,
потому что чем дальше оно от этого центра, тем более приближается к прямой
описываемая им линия.
Вот ключ к природе, дивный дервиш; вот плодотворные начала, из которых
выводятся необозримые следствия.
Познание пяти-шести истин преисполнило чудесами науку этих философов и
дало им возможность произвести почти столько же чудес и удивительных вещей,
сколько рассказывается про наших святых пророков.
Я уверен, что нет у нас такого ученого, который не попал бы в
затруднительное положение, если бы ему предложили свесить на весах воздух,
окружающий землю, или измерить количество воды, ежегодно падающей на ее
поверхность, и который крепко не задумался бы, прежде чем сказать, сколько
миль в час проходит звук, сколько времени нужно лучу солнца, чтобы дойти до
нас, сколько миль отсюда до Сатурна, какую кривизну следует придать корпусу
корабля, чтобы он оказался лучшим из всех возможных судов.
Пожалуй,еслибыкакой-нибудьбожественный человек разукрасил
произведения этих философов возвышенными и дивными словами, если бы он
прибавил к ним смелые Метафоры и таинственные аллегории, получилась бы
прекрасная книга, которая уступала бы только святому Алкорану.
И все же, если уж говорить откровенно, мне не по душе иносказательный
стиль. В нашем Алкоране есть много мелочей, которые всегда кажутся мне
именно мелочами, хотя они очень выигрывают благодаря силе и живости
выражения. Казалось бы, боговдохновенные книги заключают в себе не что иное,
как божественные мысли, изложенные человеческим языком. А между тем в нашем
Алкоране то и дело находишь божеский язык, а мысли человеческие, как будто
по какой-то удивительной прихоти бог диктовал слова, а человек поставлял
мысли.
Ты скажешь, пожалуй, что я слишком вольно рассуждаю о том, что есть у
нас самого святого; подумаешь, что это плод независимости, какою отличаются
люди здешней страны. Нет, - благодарение небу! - ум не развратил моего
сердца, и, пока я жив, Али будет моим пророком.
Из Парижа, месяца Шахбана 15-го дня, 1716 года.
ПИСЬМО XCVIII. Узбек к Иббену в Смирну
Нет места на земле, где фортуна была бы столь непостоянна, как здесь.
Каждые десять лет происходят здесь перевороты, которые повергают богача в
нищету и на быстрых крыльях возносят нищего на вершины богатства. Один
удивляется своей бедности, другой - своему изобилию. Новоявленный богач
поражается мудрости провидения, бедняк - роковой слепоте судьбы.
Откупщики утопают в сокровищах; Танталов среди них сыщется немного. А
между тем они принимаются за это ремесло, находясь в крайней нищете; пока
они бедны, их презирают, как мразь; когда они богаты, им оказывают некоторое
уважение; зато они ничем и не пренебрегают, чтобы приобрести его.
В настоящее время они в ужасном положении. Только что учреждена палата,
названная палатой Справедливости{321}, потому что она собирается лишить их
всего имущества. Откупщики не могут ни перевести своего состояния на чужое
имя, ни скрыть его, потому что их под страхом смертной казни обязывают
подать о нем точные сведения. Таким образом, их прогоняют сквозь весьма
узкое ущелье: я хочу сказать - между жизнью и деньгами. В довершение бед
есть тут министр{322}, известный своим остроумием, который удостаивает их
шуточками и балагурит над всеми постановлениями Государственного совета. Не
каждый день встретишь министра, расположенного смешить народ, и нужно быть
благодарными этому министру за то, что он взялся за такое дело.
Сословие лакеев уважается во Франции больше чем где бы то ни было: это
питомник вельмож; он заполняет пустоту в других сословиях. Принадлежащие к
лакейскому сословию люди занимают места вельмож-несчастливцев, разорившихся
чиновников, дворян, убитых на кровопролитной войне. А если они не могут
заполнить пробелы лично, они спасают знатные семьи с помощью своих дочерей,
приданое коих является чем-то вроде навоза, удобряющего гористые и безводные
земли.
Я нахожу, Иббен, что провидение превосходно распределило богатства:
если бы оно даровало их только хорошим людям, то трудно было бы отличить
добродетель от богатства и почувствовать все ничтожество денег. Но когда
видишь, что за люди в избытке наделены богатством, начинаешь так презирать
богачей, что в конце концов становится для тебя презренным и само богатство.
Из Парижа, месяца Махаррама 26-го дня, 1716 года
ПИСЬМО XCIX. Рика к Реди в Венецию
Я несказанно дивлюсь причудам французской моды. Парижане уже забыли,
как одевались этим летом, и совсем не знают, как будут одеваться зимой. И
прямо-таки невозможно представить себе, во что обходится человеку одеть жену
по моде.
Что толку точно описывать тебе их наряды и украшения? Новая мода сведет
на нет все мои старания, как сводит на нет работу всех поставщиков, и все
переменится прежде, чем ты получишь мое письмо.
Если женщина уедет на полгода из Парижа в деревню, она вернется оттуда
настолько отставшей от моды, как если бы прожила там тридцать лет. Сын не
узнает своей матери на портрете: таким странным кажется ему платье, в
котором она изображена; ему кажется, будто это какая-то американка или что
художнику просто вздумалось пофантазировать.
Иногда прически мало-помалу становятся все выше и выше, как вдруг
какой-то переворот превращает их в совсем низкие. Было время, когда прически
достигали такой огромной вышины, что лицо женщины приходилось посередине ее
особы. Другой раз на середине оказывались ноги: каблуки превращались в
пьедестал, поддерживавший их в воздухе. Кто поверит, что архитекторам не раз
приходилось повышать,понижать или расширять двери в зависимости от
требований дамских причесок, и правилам строительного искусства приходилось
подчиняться этим капризам; иной раз видишь на чьем-нибудь лице неимоверное
количество мушек, а на другой день все они уже исчезают. Прежде у женщин
были тонкие талии и острые язычки - теперь об этом нет и помину. У столь
переменчивой нации, что ни говори, насмешники, дочери сложены иначе, чем
матери.
С манерами и образом жизни дело обстоит так же, как с модами: французы
меняют нравы сообразно с возрастом их короля. Монарх мог бы даже, если бы
захотел, привить народу серьезность. Государь придает свой характер двору,
двор - столице, столица - провинции. Душа властелина - форма, по которой
отливаются все другие.
Из Парижа, месяца Самара 8-го дня, 1717 года.
ПИСЬМО С. Рика к нему же
Я писал тебе недавно о поразительном непостоянстве французов в вопросах
моды. Вместе с тем просто непостижимо, до какой степени они на ней помешаны;
они все к ней сводят, мода является мерилом, исходя из которого они судят о
том, что делается у других народов: все иностранное кажется им смешным.
Право, их пристрастие к своим обычаям никак не вяжется с тем непостоянством,
с каким они меняют эти обычаи чуть ли не каждый день.
Говоря, что они презирают все иностранное, я имею в виду лишь пустяки,
ибо когда дело касается вещей важных, они, по-видимому, так мало себе
доверяют, что дошли до полного унижения. Они охотно признают, что другие
народы мудрее, лишь бы все признавали, что французы одеты лучше всех. Они
согласны подчиниться законам соперничающей с ними нации, но при условии, что
французские парикмахеры будут всюду законодателями по части париков. Они в
полном восторге от того, что вкусы их поваров царят от севера до юга и что
предписания их камеристок распространяются на будуары всей Европы.
При таких благородных преимуществах какое им дело до того, что здравый
смысл приходит к ним со стороны и что они заимствовали у соседей все, что
относится к политическому и гражданскому управлению?
Кто бы мог подумать,что самое древнее и самое могущественное
королевство в Европе вот уже более десяти столетий управляется законами,
созданными вовсе не для него{323}? Если бы французы были кем-нибудь
завоеваны, понять это было бы нетрудно, но ведь они сами завоеватели!
Они отреклись от древних законов, составленных их первыми королями на
всенародных собраниях, и, что особенно странно, приняли взамен римские
законы, которые были частью написаны, частью кодифицированы императорами,
жившими одновременно с их собственными законодателями.
А чтобы заимствование было полным, чтобы всякий здравый смысл пришел к
ним извне, они приняли и все папские установления и сделали из них новый
отдел своего права: еще новый вид рабства.
Правда, за последнее время составлено несколько городских и земских
уложений; но почти все они заимствованы из римского права.
Законов заимствованных и, так сказать, получивших право гражданства
такое множество, что оно в равной мере подавляет и правосудие и судей. Но
все эти томы законов еще ничто в сравнении с неисчислимыми полчищами
толкователей, комментаторов, компиляторов - людей, настолько же беспомощных
по их умственным способностям, насколько они сильны своей поразительной
многочисленностью.
Это еще не все. Чужие законы ввели всевозможные формальности, крайности
которых - срам для человеческого разума. Трудно решить, где формализм более
опасен: в юриспруденции или в медицине; где он натворил больше опустошений -
под мантией ли юриста, или под широкополой шляпой врача, и разорил ли он
больше людей с помощью юриспруденции, чем убил их при посредстве медицины.
Из Парижа, месяца Сафара 12-го дня, 1717 года
ПИСЬМО CI. Узбек к ***
Здесь все говорят о Конституции{324}. На днях я зашел в один дом и
прежде всего увидел какого-то румяного толстяка,говорившего громким
голосом: "Я подал докладную записку; не стану отвечать на все, что вы
сказали; прочтите эту записку, и увидите, что я разрешил все ваши сомнения.
Я изрядно попотел над ней, - добавил он, проводя рукою по лбу, - мне
пришлось пустить в ход всю свою ученость и перечитать уйму римских авторов".
- "Еще бы! - вставил другой гость, - ведь это - прекрасное произведение, и я
сомневаюсь, чтобы тот иезуит, который так часто у вас бывает, мог бы
написать лучше". - "Прочтите же, - сказал первый, - и вы в четверть часа
лучше ознакомитесь с этим предметом, чем если бы я целый день говорил вам о
нем". Вот как избегал он вступить в разговор и подвергнуть испытанию свою
самоуверенность. Но его все-таки прижали к стене, и волей-неволей ему
пришлось заговорить; тут он начал выкладывать всякие богословские глупости,
причем его поддерживал какой-то дервиш, весьма почтительно ему поддакивая.
Когда двое из присутствовавших отвергали какой-нибудь его довод, он прежде
всего говорил: "Это не подлежит никакому сомнению: мы так решили, а мы -
судьи непогрешимые". - "Позвольте, - сказал я тогда, - а почему, собственно
говоря, вы непогрешимы?" - "Да разве вы не видите, - возразил он, - что нас
просвещает святой дух?" - "Вот это хорошо, - ответил я ему, - ведь по всему,
что вы сегодня говорили, видно, что вы весьма нуждаетесь в просвещении".
Из Парижа, месяца Ребиаба 1, 18-го дня, 1717 года.
ПИСЬМО CII. Узбек к Иббену в Смирну
Самые могущественные государства Европы - это государства императора и
королей французского, испанского и английского. Италия и большая часть
Германии раздроблены на бесчисленное множество мелких государств, правители
которых, по правде говоря, мученики власти. У наших славных султанов больше
жен, чем у некоторых из этих государей - подданных. Особенно достойны
сочувствия итальянские князья, которые еще меньше связаны между собою: их
государства, как караван-сараи, открыты для всех, и они обязаны давать у
себя приют первому попавшемуся; поэтому итальянским князьям приходится
искать покровительства у крупных государей и делиться с ними скорее своими
опасениями, чем дружбой.
Большая часть европейских правительств монархические, или, вернее, они
так называются, ибо я сомневаюсь, существовали ли когда-нибудь действительно
монархические правительства; во всяком случае, трудно допустить, чтобы они
могли долго пребывать в чистом виде. Эта форма правления насильственная, и
она скоро перерождается либо в деспотию, либо в республику: власть никогда
не может быть поровну разделена между народом и государем; равновесие трудно
сохранять: власть неизбежно уменьшается с одной стороны и соответственно
увеличивается - с другой; но преимущество обычно бывает на стороне государя,
ибо он стоит во главе армии.
И действительно, власть европейских королей очень велика, можно даже
сказать, что они обладают ею в той степени, в какой сами хотят. Но они не
пользуются ею так широко, как наши султаны, - во-первых, потому, что не
хотят затрагивать нравов и религии народов, а во-вторых, потому, что им
невыгодно простирать ее столь далеко.
Ничто не приближает так наших повелителей к их подданным,как
осуществляемая ими огромная власть; ничто так не подвергает их переворотам и
превратностям судьбы.
Их обыкновение сразу же предавать смерти всякого, кто им не угоден,
нарушает равновесие, которое должно быть между преступлением и наказанием и
которое является как бы душою государств игармонией империй;это
равновесие,тщательно соблюдаемое христианскими государями,даетим
безграничное преимущество перед нашими султанами.
Персиянин, по неосторожности или по несчастной случайности навлекший на
себя гнев государя, уверен, что его постигнет смерть: малейшая его ошибка
или прихоть повелителя неизбежно влекут за собою такой исход. А если
персиянин покусится на жизнь своего государя или предаст врагам его
крепости, он точно так же лишится жизни: следовательно, в этом последнем
случае он подвергается не большему риску, чем в первом.
Поэтому при малейшей немилости, предвидя неизбежность смерти и зная,
что хуже ничего быть не может, персиянин естественно начинает заводить смуту
в государстве и составлять заговор против монарха:это единственное
средство, которое ему остается.
Иначе обстоит дело с европейскими вельможами,которых немилость
государя лишает только его благосклонности и расположения. Они удаляются от
двора и помышляют лишь о том, чтобы наслаждаться спокойной жизнью и
преимуществами своего происхождения.Их казнят только за оскорбление
величества, поэтому они стараются воздержаться от этого преступления,
принимая во внимание, как много они при этом потеряют и как мало выиграют.
Оттого возмущения здесь редки, и мало государей погибает насильственной
смертью.
Если бы при той неограниченной власти, какою обладают наши правители,
они не принимали стольких предосторожностей, чтобы обезопасить свою жизнь,
они и дня бы не прожили, а если бы они не держали на жалованье бесчисленного
количества солдат, чтобы тиранствовать над остальными подданными, власть их
не продержалась бы и месяца.
Только четыре-пять веков тому назад французский король завел себе,
вопреки тогдашним обычаям,телохранителей, чтобы уберечься от убийц,
подосланных к нему незначительным азиатским государем: до тех пор короли
жили спокойно среди своих подданных, как отцы среди детей.
Французские короли не только не могут по собственному произволу лишать
жизни кого-либо из своих подданных, как наши султаны, но, наоборот, они
всегда несут с собою милость для преступников. Если человеку посчастливится
увидеть августейшее лицо государя, этого достаточно, чтобы он перестал быть
недостойным жизни. Эти монархи подобны солнцу, всюду несущему тепло и жизнь.
Из Парижа, месяца Ребиаба 2, 8-го дня, 1717 года.
ПИСЬМО CIII. Узбек к нему же
Чтобы продолжить то, о чем я писал последний раз, расскажу тебе
приблизительно, что говорил мне на днях один довольно здравомыслящий
европеец:
"Самое худшее, что только могли выдумать азиатские государи, это
прятаться, как они это делают. Они хотят внушить большее к себе уважение, но
на деле внушают уважение лишь к королевскому сану, а не к самому королю, и
привязанность подданных относится к трону, а не к определенному лицу, его
занимающему.
Невидимая власть, управляющая народом, остается для него всегда одной и
той же. Хотя бы целых десять известных ему только по имени государей
перерезали друг друга, народ не почувствует ни малейшей разницы, - все равно
как если бы им последовательно управляли десять духов.
Если бы гнусный убийца нашего великого короля Генриха IV{327} направил
свой удар вместо него на какого-нибудь индийского царя и овладел королевской
печатью и несметными сокровищами, как будто именно для него накопленными, он
мог бы спокойно взять в свои руки бразды правления, и никто из подданных и
не подумал бы возмущаться судьбой короля, его семьи и детей.
Люди удивляются: отчего это никогда не происходит изменений в правлении
восточных государей? Да оттого, что управление их тиранично и жестоко.
Изменения могут быть произведены либо государем, либо народом. Но там
государи избегают что-либо менять, так как, обладая столь великой властью,
они располагают всем, что только можно; если бы они изменили что-либо, то
это могло бы нанести им только ущерб.
Что касается подданных,то,если кто-нибудь из них ипримет
какое-нибудь решение относительно государственных дел, выполнить его он не
сможет, так как тогда ему нужно было бы что-то противопоставить страшной и
всегда единой власти; для этого у него нет ни времени, ни средств. Зато
стоит ему лишь добраться до источника этой власти, и тогда ему достаточно
одной руки и одного мгновения. Убийца восходит на престол, в то время как
монарх сходит с него, падает и испускает дух у ног бунтовщика.
В Европе недовольные думают, как бы завести какие-нибудь тайные
сношения,обратиться кнеприятелю,захватить какую-нибудь крепость,
возбудить ропот среди подданных. В Азии недовольный идет прямо к государю,
захватывает его врасплох, наносит удар и низвергает; он истребляет даже
самую мысль о нем; в одно и то же мгновение он раб и господин, в одно и то
же мгновение - узурпатор и законный монарх.
Несчастен такой государь, ибо у него только одна голова на плечах! Он
словно лишь для того сосредоточивает на ней все свое могущество, чтобы
указать первому попавшемуся честолюбцу, где найти это могущество все
целиком".
Из Парижа, месяца Ребиаба 2, 17-го дня, 1717 года.
ПИСЬМО CIV. Узбек к нему же
Не все европейские народы одинаково подчиняются своим государям:
например, нетерпеливый нрав англичан никогда не дает их королю возможности
упрочить свою власть; покорность и повиновение - добродетели, на которые они
притязают меньше всего. На сей счет они высказывают самые диковинные
суждения. По их мнению, одна только связь может соединять людей, а именно
благодарность: муж, жена, отец и сын связаны между собою только любовью,
которую они питают друг к другу, или благодеяниями, которые они друг другу
оказывают; и различные поводы для признательности являются источником
возникновения всех государств и всех обществ.
Но если государь, вместо того чтобы обеспечить подданным счастливую
жизнь,вздумает ихугнетать илиистреблять,повод кповиновению
прекращается: подданных ничто больше не соединяет с государем, ничто не
привязывает к нему, и они возвращаются к своей естественной свободе.
Англичане утверждают, что неограниченная власть не может быть законной,
потому что происхождение ее ни в каком случае не могло быть законным. Ибо мы
не можем, говорят они, дать другому больше власти над нами, чем сколько
имеем ее сами. А ведь у нас нет над собою неограниченной власти: мы не
можем, например, лишать себя жизни. Стало быть, заключают они, никто на
земле не имеет такой власти.
По понятиям англичан, оскорбление величества есть не что иное, как
преступление, совершаемое более слабым против более сильного и выражающееся
в неповиновении этому последнему, в чем бы оно ни заключалось. Поэтому
английский народ, оказавшись сильнее одного из своих королей, объявил, что
государь, начавший войну против своего народа, повинен в оскорблении
величества{328}. Следовательно, они вполне правы, когда говорят, что им
нетрудно следовать предписанию их Алкорана, повелевающего им повиноваться
властям, так как и невозможно этому предписанию не подчиняться; тем паче что
их обязывают повиноваться не наиболее добродетельному, а наиболее сильному.
Англичане рассказывают, что один из их королей, победив и взяв в плен
государя,который оспаривал у него корону, вздумал упрекать его за
неверность и измену. "Да ведь всего только мгновение тому назад, - ответил
ему незадачливый государь, - выяснилось, кто из нас двоих изменник".
Узурпатор объявляет мятежниками всех, кто не угнетал Отечество подобно
ему, и, думая, что нет закона там, где не видно судей, приказывает почитать,
как веления неба, прихоти случайности и фортуны.
Из Парижа, месяц Ребиаба 2, 20-го дня, 1717 года
ПИСЬМО CV. Реди к Узбеку в Париж
В одном из писем ты много говорил мне о науках и искусствах,
процветающих на Западе.Считай меня варваром, но я не уверен, что
извлекаемая из них польза искупает то дурное употребление, которое ежедневно
из них делается.
Я слышал, что уже одно только изобретение бомб отняло свободу у всех
народов Европы. Государи, не имея больше возможности доверить защиту
укреплений горожанам, которые сдались бы после первой же бомбы, получили
предлог для содержания больших постоянных армий, с помощью которых начали
притеснять подданных.
Ты знаешь, что с тех пор как изобретен порох, нет больше неприступных
крепостей;иными словами,Узбек,нет больше наземле убежища от
несправедливости и насилий.
Я содрогаюсь при мысли, что в конце концов откроют какой-нибудь секрет,
при помощи которого станет еще легче уничтожать людей и истреблять целые
народы.
Ты читал историков; обрати внимание: почти все государства держались
только невежеством и разрушались лишь потому, что процветание искусств
достигало в них слишком высокой степени. В этом отношении наша древняя
персидская империя может служить красноречивым примером.
Я в Европе недавно, но слышал от осведомленных людей об опустошениях,
которые причиняет химия.По-видимому,она является четвертым бичом,
разоряющим людей и уничтожающим их понемногу, но беспрестанно, в то время
как война,моровая язва, голод уничтожают их во множестве, зато с
перерывами.
К чему послужило нам изобретение компаса и открытие множества новых
племен, как не к тому, что к нам перешли от них не столько их богатства,
сколько болезни? По общему соглашению, золото и серебро должны были
определять стоимость любых товаров и служить залогом их ценности, так как
эти металлы были редки и не годились для какого бы то ни было иного
употребления. Зачем же нужно было, чтобы они стали менее редки и чтобы для
обозначения стоимости какой-нибудь снеди у нас было два-три денежных знака
вместо одного? От этого произошло только неудобство.
С другой стороны, обнаружение золота стало крайне пагубным для вновь
открытых стран. Целые народы были истреблены, а люди, избежавшие смерти,
попали в такое жестокое рабство, что мусульман приводит в содрогание один
только рассказ о них.
Блаженно невежество детей Магомета! Милая простота, столь любезная
нашему пророку, ты всегда напоминаешь мне простодушие первобытных времен и
спокойствие, царившее в сердцах наших праотцев.
Из Венеции, месяца Рамазана 5-го дня, 1717 года
ПИСЬМО CVI. Узбек к Реди в Венецию
Или ты совсем не думаешь того, что говоришь, или поступаешь лучше, чем
думаешь. Ты оставил отечество, чтобы учиться, а презираешь всякую науку; ты
приехал получать образование в страну, где насаждаются искусства, а считаешь
их пагубными. Сказать тебе правду, Реди? Я больше согласен с тобою, чем ты
сам.
Подумал ли ты о том варварском и жалком состоянии, в которое повергла
бы нас утрата искусств? Нет необходимости представлять себе это: это можно
видеть воочию. Еще существуют на Земле народы, среди которых какая-нибудь
сносно вышколенная обезьяна могла бы жить с честью. Она была бы почти на
одном уровне с прочими обитателями; никто не находил бы ее образ мыслей
странным, а характер причудливым; жила бы она, как все другие, да еще чего
доброго выделялась бы миловидностью.
Ты говоришь, что почти все основатели империй не знали искусств. Не
буду отрицать: варварские народы разливались по земле, как неукротимые
потоки,изаполонили своими свирепыми армиями самые благоустроенные
государства, но не упускай из виду, что они научились искусствам или
приучали к ним покоренные народы; иначе их власть исчезла бы, как гул грома
и бурь.
Ты говоришь, что боишься, как бы не изобрели какого-нибудь еще более
жестокого, чем теперешний, способа истребления. Нет. Если бы обнаружилось
такое роковое открытие, оно вскоре было бы запрещено человеческим правом и
по единодушному соглашению народов было бы похоронено. Отнюдь не в интересах
государей добиваться завоеваний такими путями: они должны искать подданных,
а не пространства.
Ты жалуешься на изобретение пороха и бомб, находишь странным, что нет
больше неприступных крепостей, иными словами, ты находишь странным, что в
наше время войны кончаются скорее, чем прежде.
Читая исторические сочинения, ты не мог не заметить, что со времени
изобретения пороха сражения сделались гораздо менее кровопролитными, чем
бывали раньше, потому что теперь почти не бывает рукопашных схваток.
И если бы оказалось, что данное искусство в каком-нибудь отдельном
случае привело к предосудительным последствиям, то следует ли из-за этого
его отвергнуть? Или ты думаешь, Реди, что религия, принесенная с неба нашим
пророком, пагубна потому, что ей предназначено в один прекрасный день
пристыдить и покорить вероломных христиан?
Ты считаешь, что искусства расслабляют народы и поэтому влекут за собою
падение империй. Ты говоришь о крушении империи древних персов, явившемся
следствием их изнеженности. Но этот пример ровно ничего не доказывает,
потому что неоднократно побеждавшие и подчинившие их себе греки с гораздо
большим рвением развивали искусства, чем они.
Когда говорят, что искусства изнеживают людей, то во всяком случае не
имеют в виду тех, кто ими занимается, потому что люди эти никогда не бывают
праздными, а праздность больше всех пороков ослабляет мужество.
Следовательно, речь идет только о тех, кто пользуется искусствами. Но
так как в благоустроенном государстве люди, наслаждающиеся радостями,
которые доставляются каким-нибудь искусством, обязаны и сами заниматься
каким-нибудь искусством, чтобы не впасть в постыдную нищету, то из этого
следует, что праздность и изнеженность с искусствами несовместимы.
Париж,пожалуй,самый чувственный город на свете,город, где
удовольствия всего утонченнее, но в то же время в нем, пожалуй, и живется
тяжелее. Чтобы один человек жил наслаждаясь, нужно, чтобы сотня других
работала не покладая рук. Какая-нибудь женщина вобьет себе в голову, что ей
необходимо появиться на балу в определенном наряде, и с этой минуты
пятьдесят ремесленников перестанут спать, и у них не будет времени даже
попить и поесть: она повелевает, и ей повинуются куда проворнее, чем даже
нашему монарху, ибо выгода - величайший монарх на земле.
Этим пылом вработе,этой страстью к обогащению охвачены все
общественные слои, от ремесленников до вельмож. Никто не хочет быть беднее
человека, стоящего непосредственно ниже его. В Париже встречаются люди, у
которых средств хватит, чтобы прожить до самого Страшного суда, а они, не
боясь сократить свои дни, беспрерывно трудятся, чтобы, по их словам, было на
что жить.
Весь народ охвачен этим духом: всюду видишь труд и изворотливость. Где
же то изнеженное население, о котором ты столько говоришь?
Предположим, Реди, что в каком-нибудь королевстве допускаются только
такие искусства, которые совершенно необходимы для обработки земли - а таких
искусств, между прочим, очень много, - все же прочие, которые служат только
наслаждению и прихотям, изгнаны. Я утверждаю, что такое государство было бы
одним из самых жалких в мире.
Если бы даже его подданные имели достаточно мужества, чтобы обходиться
без столь большого количества вещей, необходимых для удовлетворения их
потребностей, народ хирел бы с каждым днем, и государство настолько ослабело
бы, что его могла бы завоевать любая незначительная держава. Было бы легко
распространиться на этот счет и доказать тебе, что в таком случае доходы
частных лиц почти совсем прекратились бы, а следовательно, прекратились бы и
доходы монарха. Не было бы почти никакой связи между способностями граждан;
кончился бы оборот капиталов и рост доходов, которые происходят от той
зависимости, в какой находятся друг к другу искусства; каждый человек жил бы
плодами своей земли и извлекал бы из нее ровно столько, сколько нужно, чтобы
не умереть с голоду. Но так как доходы с земли составляют иной раз только
одну двадцатую общих доходов государства, то число жителей соответственно
уменьшилось бы и осталась бы только двадцатая их часть.
Обрати внимание, каких размеров достигают доходы от промышленности.
Капитал, вложенный в землю, приносит владельцу всего-навсего двадцатую часть
своей стоимости, а художник, затратив красок на один пистоль, напишет
картину, которая принесет ему пятьдесят пистолей. То же можно сказать о
золотых дел мастерах, о мастерах, изготовляющих шерстяные или шелковые
ткани, и обо всех вообще ремесленниках.
.
1
,
,
,
,
2
?
3
,
,
,
4
,
,
5
,
,
6
,
,
7
8
.
9
10
;
,
.
11
,
?
12
,
.
13
:
,
14
15
.
16
,
-
17
.
18
,
19
.
20
,
,
,
21
.
22
,
.
-
23
,
,
,
24
,
,
25
,
,
,
26
;
,
,
27
,
.
28
,
,
29
,
30
,
,
31
.
,
,
32
,
,
.
33
,
,
,
34
,
,
.
35
36
,
,
-
,
37
38
39
.
*
*
*
40
41
,
,
.
42
,
-
,
-
.
43
,
,
44
,
,
.
45
,
.
46
,
,
47
.
48
,
,
,
49
,
.
,
50
,
51
.
52
,
53
,
54
.
,
55
,
,
,
56
.
57
58
,
.
59
,
60
,
:
61
,
,
,
62
63
.
,
64
,
65
:
,
66
,
,
.
67
68
,
.
69
:
,
70
,
,
71
.
72
,
,
,
73
.
74
.
75
.
76
,
,
,
77
,
.
78
:
,
,
79
.
80
81
,
,
-
,
.
82
83
84
.
*
*
*
85
86
,
-
.
87
,
,
-
:
88
,
-
,
-
,
.
89
,
,
90
.
,
91
.
92
,
;
93
,
.
,
94
:
95
,
96
.
97
,
:
98
,
.
99
,
100
,
,
101
,
.
102
,
103
.
104
,
.
105
-
,
106
,
,
107
.
108
-
,
,
-
109
.
-
,
110
.
111
,
112
.
113
,
114
:
"
,
.
115
.
116
.
,
,
-
117
,
-
,
118
.
,
119
,
,
120
-
.
;
121
;
,
122
,
123
.
.
,
124
!
,
!
"
125
126
,
-
,
127
128
129
.
130
131
.
,
132
,
,
,
133
.
.
,
134
,
.
135
-
,
,
136
,
.
137
138
,
.
139
,
140
.
141
,
.
142
,
143
.
144
-
.
-
145
,
.
146
:
,
,
147
.
148
149
,
,
-
,
150
151
152
.
153
154
,
155
.
,
156
:
,
157
,
.
158
,
159
.
,
160
,
,
161
.
162
,
,
163
.
164
,
165
166
:
.
167
:
"
168
,
;
169
.
170
,
,
171
.
172
173
.
:
174
-
,
,
175
,
176
.
-
177
,
,
178
,
,
179
.
180
,
181
,
,
,
182
,
183
,
;
184
185
,
.
186
,
187
,
.
,
188
,
189
.
,
,
190
.
191
,
,
192
.
193
,
,
194
:
.
195
;
196
.
197
198
,
,
199
.
200
,
,
201
.
,
202
,
,
.
203
,
,
204
,
205
"
.
206
207
,
,
-
,
.
208
209
210
.
211
212
,
,
213
.
214
,
,
,
215
;
.
216
,
,
217
.
218
,
,
219
,
:
220
,
221
,
,
-
222
,
-
-
.
223
-
,
224
:
.
225
.
,
226
,
.
227
,
228
,
229
.
,
230
231
,
,
232
,
,
233
.
234
,
235
,
,
,
236
.
237
,
238
:
,
,
239
.
240
,
:
241
,
,
242
,
,
243
.
,
;
244
,
.
,
245
,
:
,
246
.
247
248
,
,
-
,
249
250
251
.
252
253
,
,
254
.
255
,
256
;
257
.
258
,
,
259
,
.
260
,
,
,
,
261
,
,
262
,
,
263
.
264
:
.
265
,
266
.
267
268
,
,
269
270
271
.
272
273
,
,
*
.
274
;
,
.
275
,
,
,
.
276
-
,
.
277
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
278
*
.
279
280
,
281
.
,
282
.
,
,
283
,
,
,
284
.
285
,
.
286
,
,
287
,
,
,
288
.
289
,
290
,
-
,
291
.
,
292
,
,
293
-
294
.
:
295
,
296
,
.
297
,
,
,
298
,
,
299
,
,
300
.
301
302
,
-
,
.
303
304
305
.
,
306
307
,
,
308
:
.
309
,
:
310
;
311
:
"
,
312
,
?
"
313
,
,
,
314
,
,
315
316
,
317
,
.
318
,
319
;
320
,
.
,
,
321
,
,
322
.
;
323
;
324
;
,
-
325
.
,
,
326
,
327
.
328
329
,
,
.
330
:
;
331
,
,
;
332
,
,
333
,
,
334
,
,
335
.
336
,
,
,
337
:
,
338
,
339
.
340
341
,
-
,
342
343
344
.
345
346
,
347
,
348
.
.
,
349
,
350
351
.
;
352
:
353
.
354
,
;
355
,
,
,
356
.
357
,
,
,
358
,
,
359
.
,
360
,
-
,
,
361
,
,
-
362
,
!
363
,
364
,
,
,
365
,
,
366
.
367
,
,
368
:
369
,
-
,
,
370
.
371
,
-
-
,
372
.
373
.
374
375
,
-
,
.
376
377
378
.
379
380
.
381
.
382
,
383
.
384
385
,
.
386
,
387
,
,
;
388
.
389
,
.
390
,
,
391
,
,
-
392
,
.
393
:
,
394
,
,
-
395
,
.
396
-
,
397
,
-
398
.
399
-
,
400
;
401
,
.
402
,
;
403
,
,
404
;
-
405
.
406
,
407
.
408
.
-
409
,
.
410
,
411
,
;
-
412
.
413
,
,
414
,
.
415
,
416
.
,
,
417
,
418
.
419
,
420
,
,
.
421
,
,
422
.
423
,
:
424
,
,
,
425
,
,
.
426
.
427
,
428
.
429
,
.
430
.
431
,
432
;
,
433
.
434
,
435
,
.
,
,
436
;
437
,
,
438
,
.
439
,
,
440
.
441
,
,
.
442
,
,
,
.
443
444
,
-
,
445
446
447
.
448
449
.
450
,
,
451
.
452
,
453
.
454
:
455
,
456
.
457
458
,
,
,
459
,
,
460
.
461
,
,
462
:
,
;
463
,
,
464
,
,
,
465
,
,
466
.
467
,
.
468
!
!
469
,
,
470
-
:
471
;
,
;
472
;
473
,
,
.
474
,
,
475
.
,
476
,
,
-
.
477
,
478
;
479
,
.
!
480
,
481
,
,
.
482
,
,
,
483
.
,
484
?
485
:
486
.
;
487
,
,
.
488
,
,
,
489
.
,
490
;
,
491
;
,
,
,
492
.
493
494
,
-
,
495
496
497
.
,
498
499
,
,
,
500
,
.
501
,
,
,
,
502
,
,
503
,
504
:
505
,
.
506
,
.
507
508
.
,
509
,
,
510
.
511
512
-
,
,
513
,
!
514
,
,
,
515
,
,
,
516
.
517
,
-
,
,
?
518
,
,
,
,
519
,
520
?
521
:
522
;
523
,
524
.
525
,
,
526
-
,
;
527
,
,
,
528
,
-
,
,
529
,
530
.
531
,
;
,
532
.
533
-
534
,
535
.
536
,
,
537
,
,
538
,
,
539
,
,
,
540
,
,
541
,
,
542
,
.
543
,
-
544
,
545
,
546
,
.
547
,
,
548
.
,
549
,
550
.
,
,
551
,
.
552
,
,
553
-
,
554
.
555
,
,
,
556
;
,
,
557
.
,
-
!
-
558
,
,
,
.
559
560
,
-
,
.
561
562
563
.
564
565
,
,
.
566
,
567
.
568
,
-
.
569
,
-
.
570
;
.
571
,
;
572
,
,
;
,
573
;
,
.
574
.
,
575
,
576
.
577
,
,
578
.
,
579
:
-
.
580
,
,
581
.
582
,
,
583
,
.
584
:
585
;
.
586
-
,
587
,
,
.
588
,
,
589
-
,
590
.
591
,
,
:
592
,
593
.
594
,
,
595
,
.
596
597
,
-
,
598
599
600
.
601
602
.
,
603
,
,
.
604
-
,
605
.
606
?
607
,
,
608
,
.
609
,
610
,
.
611
:
,
612
;
,
-
613
.
614
-
,
615
-
.
,
616
,
617
.
:
618
,
.
,
619
,
620
,
621
;
-
622
,
.
623
-
.
624
,
,
,
,
625
.
626
,
:
627
.
,
628
,
.
,
629
-
,
-
.
-
,
630
.
631
632
,
-
,
.
633
634
635
.
636
637
638
.
,
;
639
,
,
640
,
:
.
641
,
,
642
.
643
,
,
,
644
,
,
-
,
645
,
.
,
646
,
,
.
647
,
,
648
.
649
,
650
.
651
,
652
,
653
?
654
,
655
,
656
?
-
657
,
,
!
658
,
659
,
,
,
660
,
,
,
661
.
662
,
663
,
664
:
.
665
,
666
;
.
667
,
,
668
,
.
669
670
,
,
-
,
671
,
672
.
673
.
,
674
-
.
,
675
:
;
-
676
,
,
677
,
.
678
679
,
-
,
680
681
682
.
*
*
*
683
684
.
685
-
,
686
:
"
;
,
687
;
,
,
.
688
,
-
,
,
-
689
"
.
690
-
"
!
-
,
-
-
,
691
,
,
,
692
"
.
-
"
,
-
,
-
693
,
694
"
.
695
.
-
,
-
696
;
,
697
-
,
.
698
-
,
699
:
"
:
,
-
700
"
.
-
"
,
-
,
-
,
701
,
?
"
-
"
,
-
,
-
702
?
"
-
"
,
-
,
-
,
703
,
,
"
.
704
705
,
,
-
,
.
706
707
708
.
709
710
-
711
,
.
712
,
713
,
,
.
714
,
-
.
715
,
:
716
,
-
,
,
717
;
718
719
,
.
720
,
,
,
721
,
,
-
722
;
,
,
723
.
,
724
,
:
725
;
726
:
727
-
;
,
728
.
729
,
,
730
,
,
.
731
,
,
-
-
,
,
732
,
-
,
,
733
.
734
,
735
;
736
.
737
,
,
738
,
739
;
740
,
,
741
.
742
,
743
,
,
:
744
.
745
746
,
:
,
747
,
.
748
,
,
749
,
750
:
751
,
.
752
,
753
.
754
,
755
.
756
,
,
757
,
.
758
,
759
.
760
,
,
761
,
,
762
,
763
,
,
764
.
765
-
,
766
,
,
,
767
:
768
,
.
769
770
-
,
,
,
,
771
.
772
,
,
773
.
,
.
774
775
,
,
-
,
.
776
777
778
.
779
780
,
,
781
,
782
:
783
"
,
,
784
,
.
,
785
,
,
786
,
,
787
.
788
,
,
789
.
790
,
,
-
791
.
792
793
-
794
,
,
795
,
796
,
.
797
:
798
?
,
.
799
,
.
800
-
,
,
,
801
,
;
-
,
802
.
803
,
,
-
804
-
,
805
,
-
806
;
,
.
807
,
808
.
,
809
,
.
810
,
-
811
,
,
-
,
812
.
,
813
,
;
814
;
,
815
-
.
816
,
!
817
,
818
,
819
"
.
820
821
,
,
-
,
.
822
823
824
.
825
826
:
827
,
828
;
-
,
829
.
830
.
,
,
831
:
,
,
,
832
,
,
833
;
834
.
835
,
836
,
,
837
:
,
838
,
.
839
,
,
840
.
841
,
,
,
842
.
:
843
,
,
.
,
,
844
.
845
,
,
846
,
847
,
.
848
,
,
,
849
,
,
850
.
,
,
,
851
,
852
,
;
853
,
.
854
,
,
855
,
,
856
.
"
,
-
857
,
-
,
"
.
858
,
859
,
,
,
,
,
,
860
,
.
861
862
,
,
-
,
863
864
865
.
866
867
,
868
.
,
,
869
,
870
.
871
,
872
.
,
873
,
,
874
,
875
.
876
,
,
877
;
,
,
878
.
879
,
-
,
880
881
.
882
;
:
883
,
884
.
885
.
886
,
,
887
.
-
,
,
888
,
,
889
,
,
,
890
.
891
892
,
,
,
893
?
,
894
,
895
896
.
,
897
-
-
898
?
.
899
,
900
.
,
,
,
901
,
902
.
903
!
,
904
,
905
,
.
906
907
,
-
,
908
909
910
.
911
912
,
,
,
913
.
,
,
;
914
,
,
915
.
,
?
,
916
.
917
,
918
?
:
919
.
,
-
920
.
921
;
922
,
;
,
,
923
.
924
,
.
925
:
,
926
,
927
,
,
928
;
,
929
.
930
,
,
-
931
,
,
.
.
932
,
933
.
934
:
,
935
.
936
,
,
937
,
,
,
938
,
.
939
,
,
940
,
941
,
.
942
,
-
943
,
-
944
?
,
,
,
945
,
,
946
?
947
,
948
.
,
949
.
,
950
951
,
.
952
,
,
953
,
,
954
,
.
955
,
,
.
956
,
,
957
-
,
958
-
,
,
959
,
.
960
,
,
,
,
961
,
,
,
962
.
,
,
963
.
-
,
964
,
965
,
966
:
,
,
967
,
-
.
968
,
969
,
.
970
,
.
,
971
,
,
,
972
,
,
,
,
973
.
974
:
.
975
,
?
976
,
,
-
977
,
-
978
,
,
,
-
,
979
,
.
,
980
.
981
,
982
,
983
,
,
984
,
.
985
,
986
,
,
987
.
;
988
,
989
,
;
990
,
,
991
.
992
,
993
.
994
,
.
995
,
,
-
996
,
,
,
997
,
.
998
,
,
999
,
.
1000