только, что я - ваш супруг.
Из Парижа, месяца Шахбана 5-го дня, 1714 года
ПИСЬМО LXVI. Рика к ***
Здесь много занимаются науками, но я не знаю, так ли уж здесь люди
учены. Тот, кто во всем сомневается в качестве философа, не решается ничего
отрицать в качестве богослова. Такой противоречивый человек всегда доволен
собою, лишь бы только договориться о том, какое ему носить звание.
Большая часть французов помешана на том, чтобы слыть умными, а тот, кто
считает себя умным, помешан на том, чтобы писать книги.
Между тем хуже этого нельзя ничего придумать: природа, по-видимому,
мудро позаботилась, чтобы человеческие глупости были преходящими, книги же
увековечивают их. Дураку следовало бы довольствоваться уже и тем, что он
надоел всем своим современникам, а он хочет досаждать еще и грядущим
поколениям; он хочет, чтобы его глупость торжествовала над забвением,
которым он мог бы наслаждаться, как могилой; он хочет, чтобы потомство было
осведомлено о том, что он жил на свете, и чтобы оно вовеки не забыло, что он
был дурак.
Из всех писателей я больше всего презираю компиляторов, которые
набирают где только могут обрывки чужих произведений и вкрапливают их в
свои, как цветочные клумбы в однообразный газон. Они нисколько не выше
типографских рабочих, набирающих буквы, из сочетания коих составляется
книга, к которой они приложили только руку. Хотелось бы, чтобы люди уважали
самобытные сочинения, и мне кажется, что выдергивать отдельные отрывки из
святилища, в котором они заключаются, чтобы подвергнуть их незаслуженному
презрению, - своего рода святотатство.
Почему человек, которому нечего сказать, не молчит? И кому нужна эта
двойная работа? "Но я предлагаю новый порядок". - "Подумаешь, какой умник!
Вы приходите в мою библиотеку и переставляете книги, стоящие вверху, вниз, а
стоящие внизу - наверх. Вот так великое произведение искусства!"
Я пишу тебе, ***, об этом потому, что меня вывела из себя книга,
которую я только что прочитал, - книга такая толстая, что, казалось, она
содержит в себе всю премудрость, а она только заморочила мне голову, ничему
не научив.
Из Парижа, месяца Шахбана 8-го дня, 1714 года
ПИСЬМО LXVII. Иббен к Узбеку в Париж
Три корабля пришли сюда, не привезя мне от тебя известий. Не болен ли
ты? Или тебе просто вздумалось меня помучить?
Если ты позабыл меня, живя в стране, где ты ни с чем не связан, то что
же будет в Персии и в лоне твоей семьи? Но, может быть, я ошибаюсь: ты так
любезен, что всюду найдешь друзей. Сердце - гражданин всех стран. Как же
возвышенной душе избежать новых привязанностей? Признаюсь тебе: я уважаю
старую дружбу, но ничего не имею и против того, чтобы повсюду приобретать
новых друзей.
В какой бы стране мне ни приходилось бывать, я жил так, словно
собирался провести там всю жизнь: я всюду одинаково ценил добродетельных
людей, проявлял сострадание, или скорее нежность, к несчастным, уважение к
людям, которых не ослепило богатство. Таков мой нрав, Узбек: всюду, где
только есть люди, я найду себе друзей.
Тут живет один огнепоклонник; он, думается мне, занимает первое место
после тебя в моем сердце: он - сама честность. Особые обстоятельства
принудили его удалиться в Смирну, и он ведет здесь спокойное существование
вместе с любимой женой на доход от честной торговли. Вся его жизнь отмечена
великодушными поступками, и, хотя он стремится к безвестности, в сердце его
больше доблести, чем в сердцах самых великих монархов.
Я тысячу раз говорил ему о тебе, показываю ему все твои письма и
замечаю, что это доставляет ему удовольствие. Вижу, что ты обрел в его лице
еще неведомого тебе друга.
Ты найдешь здесь рассказ о его главных приключениях; ему очень не
хотелось о них писать, но из дружбы ко мне он не мог мне отказать, а я
доверяю их твоей дружбе.
"ИСТОРИЯ АФЕРИДОНА И АСТАРТЫ
Я родился в среде огнепоклонников, исповедующих, пожалуй, самую древнюю
религию изо всех существующих в мире религий. На мое несчастье любовь пришла
ко мне раньше разума. Мне едва исполнилось шесть лет, а я уже не мог жить
без своей сестры: мои глаза постоянно были прикованы к ней, а стоило ей на
минуту оставить меня, как они наполнялись слезами; моя любовь росла быстрее,
чем я сам. Отец, удивленный столь сильной привязанностью, охотно повенчал бы
нас, согласно древнему обычаю огнепоклонников, установленному Камбизом{285},
но страх перед магометанами, под игом которых мы живем, мешает людям нашего
племени даже думать об - этих святых союзах, не только дозволенных, но и
предписываемых нашей религией и являющихся простодушным подтверждением
союза, уже установленного самой природой.
Поэтому отец мой, видя, что было бы опасно послушаться собственного
сердца и потворствовать моей склонности, решил погасить пламя, которое он
считал только зарождающимся, между тем как оно уже отчаянно полыхало. Под
предлогом путешествия он увез меня с собою, поручив заботы о сестре нашей
родственнице, ибо моя мать умерла за два года до того. Не стану говорить, в
какое отчаяние повергла меня эта разлука: я обнимал сестру, заливавшуюся
слезами,но сам не пролил ни слезинки;горе сделало меня как бы
бесчувственным. Мы приехали в Тифлис, и отец, доверив мое воспитание
родственнику, оставил меня там, а сам возвратился домой.
Немного спустя я узнал, что он, при содействии друга, поместил мою
сестру в царский бейрам{286}, где она стала служанкой султанши. Если бы мне
сообщили о ее смерти, я не был бы больше потрясен, ибо, не говоря уже о том,
что я утратил надежду когда-либо вновь увидеть ее, вступление в бейрам
делало ее магометанкой, и, следуя предрассудку этой религии, она впредь
могла питать ко мне лишь отвращение. Между тем, наскучив жизнью в Тифлисе,
тяготясь даже самим существованием на свете, я возвратился в Испагань.
Горькими были первые слова, с которыми я обратился к отцу: я упрекал его за
то, что он поместил дочь в такой дом, куда можно войти, только отрекшись от
своей веры. "Ты навлек этим на свою семью, - сказал я ему, - гнев бога и
солнца, светящего тебе; ты поступил хуже, чем если бы осквернил Стихии,
потому что ты осквернил душу своей дочери, не менее их чистую. Я умру от
скорби и любви, но да будет смерть моя единственным наказанием, которым
покарает тебя бог!" С этими словами я вышел и целых два года только и делал,
что бродил под стенами бейрама и взирал на дом, где могла находиться моя
сестра, причем я ежедневно тысячи раз подвергался опасности быть задушенным
евнухами, которые ходили дозором вокруг этих страшных мест.
Наконец, отец мой умер, а султанша, которой прислуживала сестра, видя,
что красота ее расцветает с каждым днем, воспылала ревностью и выдала
девушку за евнуха, страстно желавшего ее. Благодаря этому сестра моя вышла
из сераля и поселилась со своим евнухом в доме, который они сняли в
Испагани.
Больше трех месяцев мне не удавалось повидаться с ней:евнух,
ревнивейший из мужей, под различными предлогами отказывал мне в этом.
Наконец, я вошел в его бейрам, и он разрешил мне поговорить с сестрою через
решетчатое окно. Даже рысьи глаза не могли бы разглядеть ее: так была она
закутана в одежды и покрывала, и я узнал ее только по голосу. Каково было
мое волнение, когда я оказался так близко и так далеко от нее! Но я держал
себя в руках; я знал, что за мною наблюдают. Что касается ее, то мне
показалось, что она плачет. Муж ее стал было неловко оправдываться, но я
повел себя с ним, как с последним из рабов. Он очень смутился, когда
услышал, что я говорю с сестрою на незнакомом ему наречии: то был язык
древнеперсидский, являющийся нашим священным языком. "Сестра моя, - сказал я
ей, - неужели правда, что ты отреклась от веры твоих отцов? Я знаю, что,
вступая в бейрам, ты должна была перейти в магометанство, но скажи: неужели
и сердце твое, как уста, согласилось отречься от веры, которая разрешает мне
любить тебя? И ради кого отреклась ты от этой веры, которая должна быть так
дорога нам? Ради негодяя, еще запятнанного оковами, которые он носил! Ради
того, кто был бы последним из людей, будь он еще мужчиной!" - "Брат мой! -
ответила она, - человек, о котором ты говоришь, мне муж; я должна его
почитать, каким бы недостойным он тебе ни казался; я тоже была бы последней
из женщин, если бы..." - "Ах, сестра! - воскликнул я, - ты огнепоклонница:
он не супруг тебе и не может им быть. Если ты тверда в вере, как твои отцы,
ты должна считать его просто чудовищем". - "Увы! - отвечала она, - как
далека от меня эта вера! Едва я выучила ее предписания, как уже мне пришлось
их забыть. Ты видишь, что мне уже чужд тот язык, на котором мы с тобой
говорим, - видишь, как мне трудно на нем изъясняться. Но знай, что
воспоминания о нашем детстве по-прежнему дороги мне; что с тех пор я знала
лишь ложные радости, что дня не проходило, чтобы я не думала о тебе, и даже
мое замужество связано с мыслью о тебе больше, чем ты думаешь, ибо я
решилась на него только в надежде свидеться с тобою. Но сколько еще будет
мне стоить этот день, так дорого мне обошедшийся! Я вижу, что ты вне себя;
мой муж весь дрожит от злобы и ревности. Я не увижу тебя больше; нет
сомнения, я говорю с тобою в последний раз в жизни; если это так, брат мой,
то не долго буду жить я на свете". При этих словах она разволновалась и,
видя, что не в силах продолжать разговор, ушла, оставив меня в страшном
отчаянии.
Дня три-четыре спустя я снова просил свидания с сестрой. Варвару-евнуху
очень не хотелось меня пускать, но, не говоря уже о том, что подобного рода
мужья, не в пример другим, не имеют на жен большого влияния, он безумно
любил мою сестру и ни в чем не мог ей отказать. Я свиделся с ней вновь в том
же месте, при тех же покрывалах и в присутствии двух рабов, что вынудило
меня снова прибегнуть к нашему особому языку. "Сестра моя, - сказал я ей, -
почему не могу я видеть тебя иначе, как при таких обстоятельствах? Стены, в
которых ты заперта, замки и решетки, гнусные сторожа, присматривающие за
тобою, - все это приводит меня в бешенство. Как случилось, что ты утратила
сладостную свободу, которой наслаждались твои предки? Единственным залогом
добродетели твоей матери, - а она была так целомудренна! - являлась для ее
мужа сама эта добродетель. Они жили счастливо, взаимно доверяя друг другу, и
простота их нравов была для них богатством, в тысячу раз более ценным, чем
ложный блеск, которым ты, как видно, наслаждаешься в этом роскошном жилище.
Отрекшись от своей веры, ты потеряла свободу, счастье и то драгоценное
равенство, которое делает честь твоему полу. Но еще хуже то, что ты не жена,
потому что и не можешь ею быть, а ты рабыня раба, лишенного человеческих
свойств". - "Ах, брат мой! - воскликнула она, - относись с уважением к моему
супругу, относись с уважением к вере, которую я приняла: согласно ей, я
совершаю преступление, что слушаю тебя и разговариваю с тобою". - "Как,
сестра моя! - вскричал я вне себя, - ты, стало быть, считаешь эту религию
истинной?" - "Ах, как хорошо было бы для меня, если бы она не была истинной!
- отвечала сестра. - Но я должна считать ее истинной, ибо слишком велика
жертва, которую я ей приношу..." Тут она умолкла. "Да, твои сомнения,
сестра, весьма основательны, в чем бы они ни заключались. Чего ждешь ты от
веры, которая делает тебя несчастной на этом свете и не дает тебе никаких
надежд на блаженство в жизни будущей? Подумай: ведь наша вера - древнейшая
из всех на свете; она искони процветала в Персии, она возникла одновременно
с нашим государством, начало которого теряется в веках; магометанство же
появилось у нас случайно и упрочилось не путем убеждения, а благодаря
завоеванию. Если бы наши законные государи не были слабы, то и сейчас все
еще господствовал бы у нас культ древних магов. Перенесись мыслью в те
далекие века: все в них говорит о магии, а не о магометанской секте, которая
и спустя несколько тысячелетий была еще только в младенческом состоянии". -
"Но даже если моя религия, - сказала она, - и моложе твоей, она чище, так
как почитает только бога; вы же поклоняетесь, кроме того, солнцу, звездам,
огню и даже стихиям", - "Вижу, сестра, что ты научилась у мусульман
клеветать на нашу святую веру. Мы не поклоняемся ни светилам, ни стихиям, и
отцы наши никогда им не поклонялись, никогда не воздвигали в их честь
храмов, никогда не приносили им жертв, хоть и воздавали им поклонение, но
поклонение низшего порядка, как созданиям и проявлениям божества. Но,
сестра, во имя бога, просвещающего нас, возьми священную книгу, которую я
тебе принес: это книга нашего законодателя Зороастра; прочти ее без
предубеждения, раскрой свое сердце лучам света, которые будут озарять тебя
во время чтения; помни об отцах наших, столь долго чтивших Солнце в
священном городе Балке{288}, помни, наконец, обо мне, который лишь от
перемены твоего положения ожидает покоя, счастья, жизни". Я покинул сестру в
крайнем смятении и предоставил ей наедине решить важнейший вопрос моей
жизни.
Я вернулся через два дня; я не говорил ни слова и молча ждал ее
приговора: жизнь или смерть? "Ты любим, брат мой, - сказала она мне, - и
любим огнепоклонницей. Я долго боролась. Но, боги! Как просто любовь
устраняет все затруднения! Как мне стало легко! Я уже не боюсь чересчур
любить тебя; я могу не ставить пределов моей любви: даже избыток ее будет
законен. Ах, как это отвечает состоянию моего сердца! Ты порвал цепи,
которыми окован был мой ум; но когда же порвешь ты узы, связывающие мне
руки? Отныне я отдаюсь тебе. Пусть быстрота, с которой ты добьешься меня,
покажет, насколько тебе дорог этот дар. Брат мой, мне кажется, что я умру в
твоих объятиях в первый же раз, как обниму тебя".
Никогда не выразить мне радости, которую я ощутил при этих словах. Мне
показалось, что я мгновенно превратился в счастливейшего из людей, да я и
действительно стал им; я видел, что почти исполнились все желания, которые
питал я в течение двадцати пяти лет, и рассеялись все печали, делавшие жизнь
столь тяжкой. Но когда я немного освоился с этими сладостными мыслями, я
понял, что хотя я и преодолел самое большое препятствие, я все же не так
близок к счастью, как сразу вообразил. Нужно было обмануть бдительность ее
стражей. Я не осмеливался никому доверить тайну моей жизни. У меня не было
никого, кроме сестры, у нее - никого, кроме меня. В случае неудачи мне
грозило быть посаженным на кол, но неудача сама по себе казалась мне
жесточайшим из всех наказаний. Мы условились, что сестра пришлет ко мне за
часами, которые оставил ей в наследство отец, а я положу в них пилку, чтобы
перепилить решетки окна, выходящего на улицу, и веревку с узлами, чтобы
спуститься вниз; что мы впредь не будем видаться, но я каждую ночь буду
подходить к тому окну в ожидании благоприятной минуты для исполнения ее
намерения. Я тщетно прождал пятнадцать ночей, так как она не могла найти
подходящего времени. Наконец, на шестнадцатую ночь я услышал скрип пилки.
Время от времени скрип прекращался, и в эти промежутки меня охватывал
неописуемый ужас. Через час работа окончилась, и я увидел, что сестра
привязывает веревку; она спустилась по ней и скользнула в мои объятия. Я
перестал сознавать опасность и долго стоял, не двигаясь с места. Затем я
вывел ее из города, туда, где у меня была припасена оседланная лошадь; я
посадил сестру позади себя и помчался с величайшей, какая только была
возможна, быстротой прочь от места, которое могло стать столь роковым для
нас. Еще до рассвета мы прискакали к соплеменнику, который жил в пустынном
уголке,скудно питаясь плодами своих трудов.Мы считали неразумным
оставаться у него; по его совету, мы углубились в густой лес и спрятались в
дупле старого дуба. Так мы жили, пока не заглох шум, вызванный нашим
исчезновением. Мы жили в этом уединенном убежище совсем одни, беспрестанно
твердя друг другу, что любви нашей не будет конца, и ожидали случая, когда
какой-нибудь жрец-огнепоклонник совершит над нами обряд, предписанный нашими
священными книгами. "Сестра моя, - говорил я ей, - как свят наш союз! Нас
соединила Природа, теперь нас соединит еще и наш святой закон". Наконец,
явился жрец и утолил наше любовное нетерпение. В крестьянской хижине он
совершил все положенные брачные обряды; он благословил нас и тысячу раз
пожелал нам крепость Гистаспа и святость Огораспа{289}. Вскоре после того мы
покинули Персию, где не чувствовали себя в безопасности, и переселились в
Грузию. Мы прожили там год и день ото дня все больше восторгались друг
другом. Но мои деньги приходили к концу, а так как я боялся бедности - не
для себя, а для сестры, то я оставил ее и отправился искать помощи у
родственников. Прощание наше было на редкость нежно. Однако путешествие мое
вышло не только бесполезным, но и пагубным для меня: во-первых, оказалось,
что все наше имущество у нас отнято; во-вторых, родственники почти не могли
помочь мне, и я получил от них ровно столько, сколько мне нужно было на
обратную дорогу. Но каково же было мое отчаяние: я не нашел сестры на
прежнем месте! За несколько дней до моего возвращения татары совершили набег
на город, где она жила, и так как она им приглянулась, они увели ее с собой
и продали евреям, отправлявшимся в Турцию; они оставили мне только дочку,
которую она родила за несколько месяцев до того. Я пустился вдогонку за
евреями и настиг их в трех милях от города. Тщетны были мои мольбы, мои
слезы; евреи требовали у меня тридцать туманов{290} и не уступали ни одного.
Я обращался с просьбами решительно ко всем, молил о защите и турецких и
христианских священников и, наконец, обратился к одному купцу армянину; я
продал ему свою дочь и самого себя в придачу за тридцать пять туманов. Потом
пошел к евреям, отдал им тридцать туманов, а остальные пять понес к сестре,
которой еще не видел. "Ты свободна, сестра моя, - сказал я ей, - и я могу
снова обнять тебя: вот я принес тебе пять туманов; жаль, что за меня не дали
больше". - "Как! - воскликнула она, - ты продал себя?" - "Да", - ответил я.
"Ах, безумец! Что же ты сотворил! Неужели я и без того недостаточно была
несчастна, что ты сделал меня еще несчастнее! Я утешалась только тем, что ты
свободен, а твоя неволя сведет меня в могилу. Ах, брат мой! Как жестока твоя
любовь! А где же моя дочка? Я ее не вижу". - "Я и ее продал", - сказал я. Мы
оба залились слезами и не в силах были произнести ни слова. Наконец, я
отправился к своему господину, и сестра пришла к нему почти одновременно со
мной. Она бросилась к его ногам. "Я молю вас о рабстве, как другие молят о
свободе, - говорила она. - Возьмите меня! Вы продадите меня дороже, чем
моего мужа". Тогда началась между нами борьба, исторгшая слезы из глаз моего
господина. "Несчастный! - говорила она, - неужели ты думал, что я могу
принять свободу ценою твоей собственной?Господин,предвами двое
страдальцев, которые умрут, если вы их разлучите. Я отдаю себя в ваше
распоряжение. Заплатите мне: может быть, эти деньги и моя преданность смогут
когда-нибудь заслужить то, о чем я не смею вас просить. В вашей выгоде - не
разлучать нас: не забывайте, что я располагаю его жизнью". Армянин был
человек добрый; наши горести тронули его. "Служите мне оба с верностью и
усердием, и я обещаю, что через год верну вам свободу. Я вижу, что ни ты, ни
он не заслуживаете обрушившихся на вас бедствий. Если, получив свободу, вы
будете счастливы, как вы того достойны; если судьба вам улыбнется, я уверен,
что вы мне вернете понесенный мною убыток". Мы припали к его коленям и
последовали за ним в его странствии. Мы помогали друг другу в исполнении
наших невольничьих обязанностей, и я бывал в восторге, когда мне удавалось
выполнить урок, назначенный моей сестре.
Год подходил к концу; наш господин сдержал слово и отпустил нас. Мы
возвратились в Тифлис. Там я повстречал старого друга моего отца, который
успешно занимался в этом городе врачеванием; он одолжил мне немного денег, и
я открыл небольшую торговлю. Дела привели меня затем в Смирну, где я и
поселился. Я живу здесь уже шесть лет и наслаждаюсь самым любезным и
приятным обществом в мире; в семье моей царит согласие, и я не променяю
своего положения на положение всех царей, какие только есть на свете. Мне
посчастливилось разыскать армянского купца, которому я всем обязан, и я
оказал ему значительные услуги".
Из Смирны, месяца Джеммади 2, 21-го дня, 1714 года
ПИСЬМО LXVIII. Рика к Узбеку в ***
На днях я обедал у одного судьи, который приглашал меня уже несколько
раз. Поговоривши о разных разностях, я сказал ему: "Сударь! Мне кажется, что
ваше ремесло - очень трудное". - "Не такое уж трудное, как вам кажется, -
ответил он, - мы занимаемся им так, что оно в сущности является просто
развлечением". - "Позвольте! Разве голова у вас не набита всегда чужими
делами? Разве вы не заняты постоянно совсем неинтересными вещами?" - "Вы
правы: это вещи совсем не интересные, потому что мы ими вовсе и не
интересуемся; оттого-то наше ремесло не столь утомительно, как вы думаете".
Услыхав такой развязный ответ, я продолжал: "Сударь! Я не видел вашего
кабинета". - "Еще бы! У меня его и нет. Когда я купил эту должность, мне
нужны были деньги, чтобы заплатить за нее, и я продал свою библиотеку, а
книгопродавец, купивший ее, из всех моих многочисленных книг оставил мне
одну только приходо-расходную. Впрочем, я о книгах и не тужу: мы, судьи, не
чванимся излишней ученостью. На что нам все эти тома законов? Почти все
казусы гипотетичны и выходят из рамок общих правил". - "Не оттого ли они и
выходят из этих рамок, сударь, - заметил я, - что вы сами их оттуда
выводите? А то зачем бы у всех народов мира существовали бы законы, если бы
им не было приложения? И как можно применять законы, не зная их?" - "Если бы
вы знали судебную палату, - возразил судья, - вы бы так не говорили: у нас
есть живые книги - адвокаты: они работают за нас и берут на себя труд нас
учить". - "А не берут они на себя иной раз труд надувать вас? - возразил я.
- Вам не мешало бы остерегаться их плутней. У них имеется оружие, с которым
они нападают на вашу справедливость; было бы неплохо, чтобы и у вас было
оружие для ее защиты и чтобы вы не ввязывались в драку, одетые налегке, в то
время как враги ваши закованы в броню с ног до головы".
Из Парижа месяца Шахбана 18-го дня, 1714 года
ПИСЬМО LXIX. Узбек к Реди в Венецию
Ты бы никогда не подумал, что я стану еще большим метафизиком, чем был
прежде; а между тем это так, и ты в этом убедишься, когда выслушаешь
нижеследующие мои философские излияния.
Самые рассудительные из философов,размышлявших о природе бога,
говорили,чтоон-существо всесовершенное;ноони чрезвычайно
злоупотребляли этим понятием: они перечисляли все совершенства, которые
человек может иметь и представлять себе, и наделяли ими понятие о божестве,
не задумываясь над тем, что часто эти свойства друг друга исключают и не
могут быть присущи одному и тому же субъекту, взаимно не уничтожая друг
друга.
Западные поэты рассказывают, будто некий живописец{292}, вознамерившись
создать изображение богини красоты, собрал самых красивых гречанок и от
каждой взял все, что в ней было самого пленительного, а из всего этого
создал целое, которое должно было походить на прекраснейшую из богинь. Если
бы кто-нибудь заключил отсюда, что она была одновременно и блондинка и
брюнетка, что глаза у нее были и черные и голубые, что она была и смиренна и
горда, его бы подняли на смех.
Богу часто не хватает какого-нибудь совершенства, которое придало бы
ему великое несовершенство; но он всегда ограничен только самим собою; он
сам себе необходимость. Так, например, хотя бог и всемогущ, он не может ни
нарушать своих обещаний, ни обманывать людей. Часто это бессилие заключается
даже не в нем самом, но в относящихся к данному случаю вещах; вот почему он
не может изменить сущности вещей.
Именнопоэтомунекоторыенаши ученыеосмеливаютсяотрицать
безграничность божественного предвидения, основываясь на том, что оно
несовместимо с его справедливостью.
По их мнению, совершенно невозможно, чтобы бог предвидел то, что
зависит от действия свободных причин, так как того, что не произошло, нет, а
следовательно, его и знать нельзя, ибо ничто не имеет свойств и не может
быть воспринимаемо. Бог не может читать в несуществующей воле и видеть в
душе то, чего в ней нет, ибо действие, определяющее волю, не содержится в
ней, пока не состоялось само это определение.
Душа - исполнительница того, что ее определяет, но бывают случаи, когда
она до такой степени ничем не определяется, что сама не знает, в какую
сторону определиться. Часто она решается на это только затем, чтобы
воспользоваться своей свободой; поэтому бог не может заранее предвидеть, чем
определятся ее проявления, ни в движениях души, ни в действии, оказываемом
на нее предметами.
Как может бог предвидеть вещи, зависящие от определения их свободными
причинами? Это возможно только двумя способами: или путем догадки, что
противоречит безграничному предвидению, или при помощи предположения, что
это вещи необходимые и непреложно вытекающие из самой производящей их
причины; а это заключает в себе еще большее противоречие, ибо при этом душа
предполагается свободной, на самом же деле она не свободнее бильярдного
шара, когда его толкает другой шар.
Не думай,однако, что эти ученые намереваются ограничить божье
всеведение. Заставляя свои творения поступать, как ему вздумается, бог знает
все, что хочет знать. Но, хотя он может все видеть, он не всегда пользуется
этой своей способностью: обычно он предоставляет творению свободу поступать
так или иначе, чтобы оставить ему возможность заслужить награду или
наказание, и в таких-то случаях он отказывается от права воздействовать на
человека и определять его поступки. Но когда он хочет что-нибудь знать, то
всегда знает, ибо ему стоит только захотеть, и уже все случается, как ему
нужно, и поступки его творений определяются его волей. Таким образом, он
извлекает то, что должно произойти, из числа вещей только возможных, твердо
намечая своим изволением будущие решения умов и лишая их предоставленной им
ранее возможности поступать или непоступать по своему собственному
усмотрению.
Если позволительно прибегнуть к сравнению в вопросе, стоящем выше
всяких сравнений, то бывает, что и монарх не знает, как поступит его посол в
каком-нибудь важном деле, но, если он хочет это знать, ему стоит только
повелеть послу поступить так, а не иначе, и он может быть уверен, что дело
произойдет именно так, как он предначертал.
Алкоран иеврейская библия беспрестанно восстают против догмата
абсолютного всеведения: в их изображении бог как будто совсем не знает
будущего направления умов, и это, по-видимому, первая истина, преподанная
людям Моисеем.
Бог поселил Адама в земном раю под условием, что он не будет вкушать от
известного плода. Но разве могло бы существо, которому известны все будущие
решения душ, ставить условия для своих милостей? Ведь это все равно, как
если бы кто-нибудь, зная, что Багдад взят, сказал бы другому: "Я дам тебе
сто туманов, если Багдад не взят". Ведь это было бы просто дурною шуткой!
Любезный мой Реди! Зачем столько умствований! Бог так высоко, что мы не
видим даже окружающих его облаков. Мы хорошо знаем его только по его
заветам.Он безграничен,духовен, бесконечен. Пусть же его величие
напоминает нам о нашей слабости. Постоянно смиряться перед ним - значит
постоянно поклоняться ему.
Из Парижа, в последний день месяца Шахбана 1714 года
ПИСЬМО LXX. Зели к Узбеку в Париж
Твой любимый Сулейман в отчаянии от только что нанесенного ему
оскорбления. Некий вертопрах, по имени Суфиз, целые три месяца сватался к
его дочери; казалось, юноше нравится наружность девушки, о которой он судил
по рассказам и описаниям женщин, знавших ее в детстве; условились насчет
приданого, и все шло гладко. Вчера, после совершения первых обрядов, девушка
отправилась к нему верхом в сопровождении евнуха и закутанная, по обычаю, с
ног до головы. Но едва она подъехала к дому своего нареченного, как
последний велел запереть двери и заявил, что ни за что не примет ее, если
приданое не будет увеличено. С обеих сторон сбежались родственники, чтобы
уладить дело, и после долгих споров Сулейман согласился сделать еще один
маленький подарок своему зятю. Брачные обряды были завершены, и девушку
почти насильно отвели в постель. Но час спустя вертопрах вскочил в
бешенстве, изрезал ей лицо, крича, что она не девственна, и отослал ее
обратно к отцу. Это оскорбление совершенно сразило старика. Некоторые
уверяют, что девушка невинна. Такие оскорбления - великое несчастье для
отцов! Если бы так поступили с моей дочерью, я бы, кажется, умерла от горя.
Прощай.
Из сераля Фатимы, месяца Джеммади 1{294}, 9-го дня, 1714 года
ПИСЬМО LXXI. Узбек к Зели
Мне жаль Сулеймана, тем более что беда непоправима и что его зять
только воспользовался правом, которое предоставляет ему закон. Я нахожу этот
закон, ставящий честь семьи в зависимость от блажи какого-нибудь сумасброда,
крайне жестоким. Что бы ни говорили о том, будто существуют определенные
признаки,по которым можно узнать правду,наши врачи неопровержимо
изобличают недостоверность этих доказательств. Даже христиане считают эти
приметы вздорными,хотя они ясно установлены вкнигах их древнего
законодателя{294}.
Я с удовольствием узнаю о том, с какою заботливостью ты воспитываешь
свою дочь. Дай бог, чтобы муж нашел ее столь же прекрасной и чистой, как
Фатима; чтобы у нее было десять евнухов для охраны, чтобы она стала честью и
украшением сераля, для которого она предназначена; чтобы над головой ее были
только раззолоченные потолки; чтобы она ступала только по роскошным коврам!
И в довершение всех моих пожеланий да будет мне суждено видеть ее во всем ее
величии!
Из Парижа, месяца Шальвала 5-го дня, 1714 года
ПИСЬМО LXXII. Рика к Узбеку в ***
На днях мне довелось быть в обществе, где я встретил на редкость
самодовольного человека. В четверть часа он разрешил три вопроса морали,
четыре исторических проблемы и пять физических задач. Я никогда не видывал
столь разностороннего мастера по части любых вопросов: его ум ни на
мгновение не затруднялся какими бы то ни было сомнениями. Перестали говорить
онауках изаговорили отекущих новостях:он итут высказывал
безапелляционные суждения. Я хотел его поймать и подумал: "Нужно коснуться
того, в чем я всего сильнее, - прибегну к своему отечеству". Я заговорил с
ним о Персии, но не успел произнести и нескольких слов, как он дважды меня
опроверг, опираясь на авторитет господ Тавернье{295} и Шардена{295}. "Ах ты
пропасть! - подумал я, - что же это за человек! Ведь сейчас окажется, что он
и улицы испаганские знает лучше моего". Я сразу принял решение: замолчал,
предоставив ему разглагольствовать, и он продолжает решать все сплеча и
посейчас.
Из Парижа, месяца Зилькаде 8-го дня, 1715 года
ПИСЬМО LXXIII. Рика к ***
Я слышал о своего рода судилище, именуемом Французской академией. Нет
на свете другого учреждения, которое бы так мало уважали: говорят, что едва
оно примет какое-нибудь решение, как народ отменяет его, а сам предписывает
Академии законы, которые ей приходится соблюдать.
Несколько времени томуназад Академия,ради утверждения своего
авторитета, выпустила свод своих постановлений{295}. Это детище столь многих
отцов было уже в день своего рождения почти стариком, и, хотя оно являлось
законным ребенком, незаконное дитя{295}, появившееся на свет немного раньше,
чуть не задушило его.
У тех, кто составляет это учреждение, нет других обязанностей, кроме
беспрерывной болтовни; похвала как бы сама собою примешивается к их вечной
стрекотне, и как только человека посвятят в тайны Академии, так страсть к
панегирикам овладевает им, и притом на всю жизнь.
У этого тела сорок голов{296}, битком набитых иносказаниями, метафорами
иантитезами;этимногочисленные устаглаголят почти чтоодними
восклицаниями, а уши хотят упиваться только размеренной речью и гармонией.
Что касается глаз, то о них и речи нет: кажется, будто это тело создано
только для того, чтобы говорить, а не для того, чтобы видеть Оно отнюдь не
твердо на ногах, ибо время - его бич - поминутно сотрясает его до основания
и уничтожает все, что оно сделало. Когда-то говорили, что у него руки
загребущие. Тут уж я ничего тебе не скажу и предоставлю судить тем, кто
знает это лучше меня.
В нашей Персии таких странностей нет, ***. Нашему уму чуждо влечение к
столь удивительным и чудным учреждениям: в своих обычаях и наивных нравах мы
всегда стремимся к естественности.
Из Парижа, месяца Зильхаже 21-го дня, 1715 года
ПИСЬМО LXXIV. Узбек к Рике в ***
Недавно один знакомый сказал мне: "Я обещал ввести вас в хорошие
парижские дома; сегодня я поведу вас к вельможе из числа тех, которые лучше
всего представляют наше королевство".
"Что это значит, сударь? Что же, он вежливее, приветливее других?" -
"Нет", - сказал он. "Ага! Понимаю: он ежеминутно дает окружающим чувствовать
свое превосходство. Если это так, мне незачем туда идти: тут я ему целиком
уступаю превосходство и примиряюсь с этим".
Пойти все же пришлось, и я увидел щупленького человечка, который был до
того надменен, брал понюшку табаку с таким высокомерием, так неумолимо
сморкался, так невозмутимо плевал и так оскорбительно для людей ласкал своих
собачек, что я просто не мог ему надивиться. "О господи! - подумал я, -
если,находясь при персидском дворе,я так представительствовал, я
представлял собойизрядного дурака!"Толькообладая крайнедурным
характером, могли бы мы, Рика, наносить столько мелких оскорблений людям,
которые каждый день являлись к нам, чтобы изъявить свое доброжелательство;
они прекрасно знали, что мы стоим выше их, а если бы и не знали, им бы
ежедневно напоминали об этом наши благодеяния. Нам не было нужды заставлять
людей уважать нас, зато мы делали все, чтобы нас уважали; мы входили в
общение с самыми незначительными людьми; несмотря на окружавшие нас почести,
от которых люди всегда черствеют, мы проявляли к ним сочувствие; только
сердцем мы стояли выше их: мы снисходили к их нуждам. Но когда надо было
поддерживать величие государя во время торжественных церемоний, когда
приходилось внушать иностранцам уважение к нашей нации, когда, наконец, в
опасныхобстоятельствах приходилосьвоодушевлятьсолдат,мыумели
подниматься на высоту, в сотни раз большую той, с какой мы спускались; мы
умели тогда принимать гордое выражение лица, и иной раз окружающие находили,
что мы достаточно представительны.
Из Парижа, месяца Сафара 10-го дня, 1715 года
ПИСЬМО LXXV. Узбек к Реди в Венецию
Должен тебе признаться, что я не замечал у христиан тех живых
религиозных убеждений, какие находишь у магометан. У христиан большое
расстояние от исповедования веры до подлинных верований, от этих последних -
до убежденности и от убежденности - до исполнения религиозных обрядов. У них
религия служит не столько предметом священного почитания, сколько предметом
споров, доступных всем и каждому: придворные, военные, даже женщины восстают
против духовенства и требуют от него, чтобы оно доказало им то, во что они
заранее решили не верить. Не то, чтобы разум привел их к этому и чтобы они
взяли на себя труд исследовать истинность или ложность отвергаемой ими
религии: это просто-напросто бунтовщики, которые почувствовали ярмо и решили
стряхнуть его с себя еще прежде, чем с ним познакомились. Поэтому они столь
же нетверды в своем неверии, как и в вере; они живут приливами и отливами,
беспрестанно увлекающими их от одного состояния к другому. Кто-то сказал мне
однажды: "Я верю в бессмертие души по полугодиям; мои убеждения зависят
исключительно от самочувствия: в зависимости от того, много ли во мне
жизненных соков, хорошо или плохо переваривает желудок, дышу ли я легким или
тяжелым воздухом, питаюсь ли удобоваримым или тяжелым мясом, я бываю
спинозистом, социнианином{297}, католиком, безбожником или верующим. Когда у
моей постели сидит врач, духовник всегда найдет меня в наилучшем для него
душевном состоянии. Когда я здоров, то прекрасно сопротивляюсь гнету
религии, зато я позволяю ей утешать меня, как только захвораю. Если мне уже
больше не на что надеяться от другой стороны, является религия и завладевает
мною с помощью своих обещаний; я охотно им поддаюсь, чтобы умереть в стане
тех, кто сулит мне надежду".
Христианские государи уже давно освободили рабов в своих владениях,
потому что, говорят они, христианство считает всех людей равными. Правда,
этот благочестивый поступок был для монархов очень выгоден: благодаря ему
они подорвали могущество дворян, ибо освободили простой народ из-под их
власти. Вслед за тем они завоевали некоторые страны, где, по их расчету,
выгодно иметь рабов; они разрешили покупать и продавать людей, забыв о
предписаниях религии, которые их так растрогали. Что же мне сказать тебе?
То, что в одно время бывает правдой, в другое оказывается заблуждением.
Почему бы и нам не поступать, как христиане? Мы простачки, раз отказываемся
от поселений и легких завоеваний в прекрасных странах* только потому, что
там вода недостаточно чиста для омовений, предписанных святым Алкораном!
--------------
* Магометане не задаются целью захватить Венецию потому, что они не
нашли бы там воды для омовений.
Благодарю всемогущего бога, который послал нам великого пророка своего,
Али, за то, что я исповедую религию, стоящую выше всех человеческих
интересов и чистую, как небо, с которого она снизошла.
Из Парижа, месяца Сафара 13-го дня, 1715 года.
ПИСЬМО LXXVI. Узбек к своему другу Иббену в Смирну
В Европе законы против самоубийц беспощадны. Их, так сказать, предают
смерти вторично: тела их с позором волокут по улицам, самоубийц объявляют
негодяями, отчуждают их имущество.
Мне кажется, Иббен, что эти законы крайне несправедливы. Если я удручен
горем, нищетою, презрением, почему мешают мне положить конец всем мукам и
жестоко лишают меня лекарства, которым я располагаю?
Почему хотят, чтобы я трудился для общества, к которому я не желаю
больше принадлежать; чтобы я, вопреки своей воле, соблюдал соглашение,
заключенное без меня? Общество основано на взаимной выгоде. Но когда оно
становится для меня обременительным, что помешает мне от него отказаться?
Жизнь дарована мне как милость: следовательно, я могу вернуть ее, когда она
перестает быть благодеянием; если прекращается причина, должно прекратиться
и действие.
Неужели государь хочет, чтобы я оставался его подданным, когда я не
получаю никакой выгоды от этого подданства? Разве мои сограждане могут
требовать такого несправедливого раздела, когда им будет доставаться выгода,
а мне - отчаяние? Неужели бог, в отличие от всех иных благодетелей, осуждает
меня на то, чтобы я принимал тягостные для меня милости?
Я обязан повиноваться законам, покуда живу под их охраной. Но разве
могут они меня связывать, когда я этой охраной больше не пользуюсь?
Однако, скажут мне, ты нарушаешь порядок, установленный провидением.
Бог соединил твою душу с телом, а ты разъединяешь их: следовательно, ты
восстаешь против его предначертаний и сопротивляешься его воле.
Что значат эти слова?Разве янарушаю порядок,установленный
провидением, когда изменяю виды материи и придаю форму квадрата шару,
который основными законами движения,тоестьзаконами созидания и
сохранения, был сотворен круглым? Разумеется, нет: я только пользуюсь данным
мне правом, и в таком смысле я могу, если мне вздумается, перевернуть всю
природу, и никто не может сказать, что я восстаю против провидения.
Разве меньше будет порядка и благоустройства в мире, после того как моя
душа отделится от тела? Или вы думаете, что это новое сочетание будет менее
совершенным и меньше будет связано с общими законами, что мир что-нибудь от
этого потеряет и что создания божий станут из-за этого менее внушительными
или, лучше сказать, менее величественными?
Думаете ли вы, что мое тело, превратившись в хлебный колос, в червя, в
былинку, станет произведением природы, менее достойным ее? И что моя душа,
освобожденная от всего, что было в ней земного, сделается менее возвышенной?
Источник всех этих заблуждений, дорогой Иббен, - только наша гордыня:
мы не сознаем нашего ничтожества, и, как бы ни были мы ничтожны, мы хотим
иметь какое-то значение во вселенной, играть в ней роль, и притом немалую.
Мы воображаем, будто уничтожение столь ценного существа, какое мы собою
представляем, умалит природу, и не понимаем, что будет ли на свете одним
человеком больше или меньше - да что я говорю! - будут ли существовать даже
все люди, вместе взятые, вся сотня миллионов таких планет, как наша, - все
это только бесконечно малый и ничтожный атом, который бог и замечает-то лишь
потому, что всеведение его беспредельно.
Из Парижа, месяца Сафара 15-го дня, 1715 года.
ПИСЬМО LXXVII. Иббен к Узбеку в Париж
Дорогой Узбек! Мне думается, что для истинного мусульманина несчастья -
не столько кара, сколько грозные предупреждения. Драгоценны те дни, в
которые мыискупаем своипрегрешения!Сокращать следовало быдни
благоденствия. К чему вся наша нетерпеливость, как не к тому, чтобы
показать, что нам хотелось бы быть счастливыми независимо от того, кто
дарует нам блаженство потому, что он сам блаженство?
Так как всякое существо состоит из двух существ и так как сохранение
этого союза наиболее отвечает покорности велениям творца, то отсюда стало
возможным вывести закон религии. А поскольку это сохранение союза является
наилучшим залогом человеческой деятельности, то отсюда стало возможно
вывести закон гражданский.
Из Венеции, в последний день месяца Сафара 1715 года.
ПИСЬМО LXXVIII. Рика к Узбеку в ***
Посылаю тебе копию с письма, которое прислал сюда некий француз,
проживающий в Испании; думаю, что оно доставит тебе удовольствие.
"Полгода разъезжаю я по Испании и Португалии и живу среди народов,
которые, презирая все остальные, одним только французам оказывают честь
ненавидеть их.
Выдающейся чертой характера обоих здешних народов является серьезность;
она проявляется преимущественно в двух видах: в очках и в усах.
Очки свидетельствуют о том, что их носитель - человек, преуспевший в
науках и до такой степени погруженный в книги, что зрение его ослабело;
поэтому всякий нос, украшенный или отягощенный очками, сходит здесь за нос
ученого.
Что же касается усов, то они почтенны сами по себе, независимо от
обстоятельств; все же люди не упускают случая извлечь из них большую пользу
для службы государю и для славы отечества, как это наглядно доказал в Индии
один знаменитый португальский генерал*: нуждаясь в деньгах, он отрезал себе
один ус и послал его жителям Гоа{300}, прося у них под сей залог двадцать
тысяч пистолей; те одолжили ему эти деньги, а впоследствии генерал с честью
выкупил свой ус.
--------------
* Хуан де Кастро{300}.
Легко понять, что такие глубокомысленные и флегматичные народы должны
обладать гордостью: зато и горды же они! Обыкновенно они основывают свою
спесь на двух чрезвычайно важных вещах. Обитатели самой Испании и Португалии
весьма гордятся тем, что они, по их выражению, старые христиане, то есть
происходят не от тех, кого инквизиция в течение последних столетий убедила
принять христианство. Живущие же в Индии не менее горды тем, что обладают
высоким преимуществом быть, как они говорят, людьми белой кожи. Ни одна
султанша в гареме нашего повелителя никогда так не кичилась своей красотой,
как гордится оливковым цветом лица какой-нибудь старый, безобразный грубиян,
вечно сидящий сложа руки на пороге своего домика в каком-нибудь мексиканском
городишке. Такой важный человек, такое совершенное создание ни за какие
сокровища мира не станет работать и никогда не решится умалить честь и
достоинство своей колеи каким-нибудь низким, грубым ремеслом.
Надо заметить, что если испанец обладает известными заслугами, если,
например, вдобавок к тем преимуществам, о которых я только что говорил, он
является собственником огромной шпаги или научился у своего отца искусству
бренчать на расстроенной гитаре, так он уж и вовсе не работает: его честь
требует, чтобы тело оставалось в полном покое. Того, кто просиживает по
десяти часов на дню, не сходя с места, уважают вдвое больше того, кто сидит
только пять часов, ибо благородство, оказывается, добывают, восседая на
стульях.
Однако,хоть эти заядлые враги труда ихвастаются философским
спокойствием, в глубине души они вовсе не спокойны, потому что всегда
влюблены. Они - первые на свете мастера умирать от любовного томления под
окнами возлюбленных, и испанец без насморка уже не может считаться человеком
галантным.
Они, во-первых, набожны, во-вторых, ревнивы. Они весьма остерегутся
предоставить своих жен предприимчивости какого-нибудь израненного вояки или
дряхлого судьи, зато смело запрут их с любым робко потупляющим взоры
послушником или дюжим францисканцем-воспитателем.
Они позволяют женам появляться с открытой грудью, но не желают, чтобы у
них был виден хотя бы кончик ноги.
Говорят, что любовные муки всегда жестоки. Но у испанцев они жестоки до
крайности; женщины исцеляют их от этих мук, но заменяют одни муки другими, и
об угасшей страсти у испанцев часто остается долгое и досадное воспоминание.
У них приняты разные мелкие проявления учтивости, которые во Франции
показались бы неуместными: офицер, например, никогда не поколотит солдата,
не спросив у него на то разрешения, а инквизиция никогда не сожжет еврея,
предварительно перед ним не извинившись.
Те испанцы, которых не жгут на кострах, по-видимому, так привязаны к
инквизиции, что было бы просто нехорошо отнять ее у них. Мне бы только
хотелось, чтобы учредили еще и вторую инквизицию - не для еретиков, а для
ересиархов, которые приписывают мелким монашеским обрядам то же значение,
что и самим таинствам, для людей, которые обоготворяют все, что они
почитают, и до того набожны, что их едва ли можно считать христианами.
Легко встретить у испанцев и ум и здравый смысл, но не ищите этого в их
книгах. Взгляните на какую-нибудь их библиотеку: на романы, с одной стороны,
и на схоластические сочинения - с другой. Вы скажете, что их писал и
подбирал какой-то тайный враг человеческого разума.
У испанцев только и есть одна хорошая книга{301}: та, в которой
показана нелепость всех остальных.
Они совершили великие открытия в Новом свете, но до сих пор не знают
своей собственной страны: есть на их реках порты, которых еще никто не
открыл, а в горах - племена, которые никому неизвестны*.
--------------
* Батуэки{301}.
Они говорят, что солнце всходит и заходит в их стране, но нужно также
заметить, что на своем пути оно встречает одни только разрушенные деревни и
пустынные местности".
Я был бы не прочь, Узбек, взглянуть на письмо, написанное в Мадрид
каким-нибудь испанцем, путешествующим по Франции; думаю, что он бы с лихвой
отомстил за свой народ. Какое обширное поле для флегматичного и вдумчивого
человека! Полагаю, что так начал бы он описание Парижа:
"Здесь есть дом, куда сажают сумасшедших. Можно бы предположить, что он
самый большой в городе. Нет, лекарство слишком слабо в сравнении с болезнью.
Несомненно, французы, пользующиеся очень дурной славой у соседей, для того
запирают нескольких сумасшедших в особый дом, чтобы создать впечатление,
будто те, кто находится вне этого дома, не сумасшедшие".
На этом я расстаюсь со своим испанцем. Прощай, милый Узбек.
Из Парижа, месяца Сафара 17-го дня, 1715 года.
ПИСЬМО LXXIX. Главный евнух к Узбеку в Париж
Вчера какие-то армяне привели в сераль молоденькую рабыню-черкешенку,
которую они хотели продать. Я отвел ее в отдельное помещение, раздел и
осмотрел взглядом знатока; и чем больше я ее рассматривал, тем больше
прелестей открывал в ней. Она с девственной стыдливостью старалась скрыть их
от меня; я видел, чего ей стоило повиноваться мне: она краснела от своей
наготы даже предо мною, кому чужды страсти, могущие вызвать стыдливость, кто
не подвластен воздействию ее пола, кто служит скромности и даже в положениях
самых вольных всегда взирает целомудренным взглядом и может внушать лишь
невинные мысли.
Как только я решил, что она тебя достойна, я опустил глаза, набросил на
нее пурпурный плащ, надел ей на палец золотое кольцо, простерся у ее ног и
преклонился перед ней, как перед царицей твоего сердца. Я расплатился с
армянами и укрыл ее от всех. Счастливец Узбек! Ты обладаешь столькими
красавицами, сколько не найдется и во всех дворцах Востока. Как приятно тебе
будет по возвращении найти у себя все, что только есть самого пленительного
в Персии, и видеть, как все новые и новые прелести возникают в твоем серале,
невзирая на то, что время и обладание трудятся над их разрушением!
Из сераля Фатимы, месяца Ребиаба 1, 1-го дня, 1715 года.
ПИСЬМО LXXX. Узбек к Реди в Венецию
С тех пор как я в Европе, дорогой Реди, я перевидел много разных видов
правления. Здесь не то, что в Азии, где государственный уклад повсюду один и
тот же.
Я часто размышлял над тем, какое правление наиболее разумно. Мне
кажется, что наиболее совершенно то, которое достигает своих целей с
наименьшими издержками; так что государственное устройство, при котором
людьми управляют в наибольшем соответствии с их нравами и склонностями, и
есть самое совершенное.
Если при мягком управлении народ настолько же послушен, как при
строгом, то следует предпочесть первое; значит, оно более разумно, а
строгость тут ни при чем.
Имей в виду, любезный мой Реди, что более или менее суровые наказания,
налагаемые государством,не содействуют большему повиновению законам.
Последних так же боятся в тех странах, где наказания умеренны, как и в тех,
где они тираничны и жестоки.
Мягко ли правление, или жестоко, всюду существуют разные степени
наказания: за более или менее тяжкое преступление налагается более или менее
тяжкая кара. Воображение само собою приспособляется к нравам данной страны:
недельное тюремное заключение или небольшой штраф так же действуют на
европейца, воспитанного в стране, где управление мягко, как потеря руки - на
азиата. С известной степенью наказания у обоих связывается известная степень
страха, но каждый испытывает этот страх по-своему: француз придет в отчаяние
от бесчестья, связанного с наказанием, на которое он осужден, между тем как
у турка мысль о таком наказании не отняла бы и нескольких минут сна.
Кроме того, я не замечаю, чтобы полиция, правосудие и справедливость
более уважались в Турции, в Персии, в стране Великого Могола, чем в
Голландской или Венецианской республиках и даже в самой Англии. Я не
замечаю, чтобы на Востоке совершалось меньше преступлений и чтобы там люди
из-за страха перед наказанием больше подчинялись законам.
Зато я вижу, что в этих государствах источник несправедливостей и
притеснений - само государство.
Я нахожу даже, что там монархи - это воплощение закона - меньше
являются господами своей страны, чем во всех других местах.
Я вижу, что в трудные времена там всегда возникает брожение, которым
никто не предводительствует, и что когда насильственная верховная власть
бывает сметена, ни у кого уж не оказывается достаточно авторитета, чтобы
восстановить ее; что самое сознание безнаказанности только укрепляет и
увеличивает беспорядок; что в таких государствах никогда не бывает мелких
бунтов, а ропот недовольства сразу переходит в восстание; что великие
события вовсе не подготовляются там великими причинами, а, напротив,
малейший случай вызывает великий переворот, часто совершенно неожиданный как
для тех, кто производит его, так и для тех, кто является его жертвами.
Когда был свергнут с престола турецкий император Осман{304}, никто из
участников этого мятежа и не думал совершать его: государя только молили
исправить какую-тонесправедливость,ночей-тонавсегда оставшийся
неизвестным голос раздался из толпы, имя Мустафы{304} было произнесено, и
Мустафа вдруг стал императором.
Из Парижа, месяца Ребиаба 1, 2-го дня, 1715 года.
ПИСЬМО LXXXI. Наргум, персидский посол в Московии, к Узбеку в Париж
Из всех народов мира, дражайший мой Узбек, ни один не превзошел татар
славою и величием завоеваний. Этот народ - настоящий повелитель вселенной:
все другие как будто созданы, чтобы служить ему. Он в равной мере и
основатель и разрушитель империй; во все времена являл он миру свое
могущество, во все эпохи был он бичом народов.
Татары дважды завоевали Китай{304} и до сих пор еще держат его в
повиновении.
Они властвуют над обширными пространствами, составляющими империю
Великого Могола.
Они владыки Персии{304}, они восседают на троне Кира и Гистаспа. Они
покорили Московию. Под именем турок они произвели огромные завоевания в
Европе, Азии и Африке и господствуют над тремя частями света.
А если говорить о временах более отдаленных, то именно от татар
произошли некоторые из народов, разгромивших Римскую империю.
Чтопредставляют собоюзавоеванияАлександра посравнениюс
завоеваниями Чингисхана?
Этому победоносному народу не хватало только историков, которые бы
прославили память о его чудесных подвигах.
Сколько бессмертных деяний погребено в забвении! Сколько было татарами
основано государств, истории которых мы не знаем! Этот воинственный народ,
занятый только своейсегодняшней славой,уверенный ввечной своей
непобедимости, нимало не позаботился о том, чтобы увековечить память о своих
прошлых завоеваниях.
Из Москвы, месяца Ребиаба 1, 4-го дня, 1715 года.
ПИСЬМО LXXXII. Рика к Иббену в Смирну
Хотя французы и очень много болтают, у них тем не менее есть молчаливые
дервиши, которых называют картезианцами{305}. Говорят, будто при вступлении
в монастырь они отрезают себе языки; хорошо бы, если бы и все прочие дервиши
отрезали себе все, что бесполезно для их ремесла.
Кстати, есть люди и еще подиковиннее, чем молчальники, и отличаются они
необыкновенным талантом. Это люди, умеющие говорить так, чтобы ничего не
сказать; они занимают вас часа два таким разговором, что невозможно понять,
о чем они собственно ведут речь, невозможно ни повторить, что они сказали,
ни удержать в памяти хотя бы одно сказанное ими слово.
Людей такого сорта женщины обожают; но еще больше обожают они все же
тех, кого природа наделила приятным даром улыбаться кстати, то есть
улыбаться беспрестанно,икто имеет преимущество возбуждать веселое
одобрение, что бы они ни сказали.
Однако верхом остроумия считается умение всюду находить тонкости и
открывать множество очаровательных черточек в самых обыденных вещах.
Знаю яи таких,которые ухитряются вовлекать в разговор даже
неодушевленные предметы и предоставлять слово вместо себя своему расшитому
кафтану, белокурому парику, табакерке, трости и перчаткам. Хорошо, если вас
начинают слушать, когда вы еще на улице, когда еще слышен только стук вашей
кареты и молотка, крепко колотящего в дверь: такое предисловие предвосхищает
весь последующий разговор, а когда вступление удачно, оно искупает все
дальнейшие глупости, и можно только радоваться, что глупости расступились
перед ним!
Уверяю тебя, что все эти нисколько у нас не ценимые мелкие таланты
оказывают немалые услуги тем, кто наделен ими, и что рядом с такими людьми
человек здравомыслящий отнюдь не блещет.
Из Парижа, месяца Ребиаба 2, 6-го дня, 1715 года
ПИСЬМО LXXXIII. Узбек к Реди в Венецию
Любезный Реди! Если бог существует, то он непременно должен быть
справедливым, ибо в противном случае он был бы самым дурным и несовершенным
изо всех существ.
Справедливость - это соотношение между вещами: оно всегда одно и то же,
какое бы существо его ни рассматривало, будь то бог, будь то ангел или,
наконец, человек.
Правда, люди не всегда улавливают его, больше того: нередко они, видя
это соотношение, уклоняются от него; лучше всего видят они собственную
выгоду. Справедливость возвышает свой голос, но он заглушается шумом
страстей.
Люди могут совершать несправедливости, потому что они извлекают из
этого выгоду и потому что свое собственное благополучие предпочитают
благополучию других: они всегда считаются только с собственными интересами.
Понапрасну никто не делает зла: к этому должна побуждать какая-нибудь
причина, а такой причиной неизменно является корысть.
Но совершенно невозможно, чтобы бог делал что-нибудь несправедливое:
раз мы предполагаем, что ему известна справедливость, он необходимо должен
ей следовать, ибо, ни в чем не нуждаясь и довлея самому себе, он оказался бы
самым злым изо всех существ, если бы совершал несправедливости хотя бы и
безо всякой выгоды для себя.
Следовательно, если бы бога не было, мы все же должны были бы всегда
любить справедливость, то есть напрягать все усилия к тому, чтобы походить
на то существо, которое мы представляем себе столь совершенным и которое,
если бы существовало, было бы по необходимости справедливым. Как бы ни были
мы свободны от ига Религии, мы не должны были бы быть свободными от ига
Справедливости.
Вот какие соображения, Реди, убеждают меня в том, что справедливость
вечна и отнюдь не зависит от человеческих законов. А если бы зависела, то
это было бы такой ужасной истиной, которую нам следовало бы скрывать от
самих себя.
Мы окружены людьми, которые сильнее нас; они могут вредить нам на
тысячи ладов, и притом в большинстве случаев безнаказанно. Какое же
успокоение для нас сознавать, что есть в сердцах человеческих некое
внутреннее начало, которое постоянно борется за нас и ограждает нас от их
козней!
Если бы этого не было, нам пришлось бы жить в непрерывном страхе: мы
проходили бы мимо людей, как если бы то были львы, и ни на миг не были бы
уверены в своем имуществе, чести и жизни.
Все эти мысли зарождают во мне возмущение против тех ученых, которые
изображают бога существом, тиранически пользующимся своим могуществом,
приписывают ему действия, которых мы и сами не хотели бы совершать, наделяют
его всеми несовершенствами, за которые он нас наказывает, и в своих
противоречивых утверждениях представляют еготосуществом злым,то
существом, ненавидящим зло и наказующим его.
Какое удовлетворение испытывает человек, когда, заглянув в собственное
сердце, убеждается, что оно у него справедливое! Как бы ни было сурово само
по себе это удовольствие, оно должно восхищать человека: он видит, что стоит
настолько же выше тех, у кого нет такого сердца, насколько стоит он выше
тигров и медведей. Да, Реди, если бы я был уверен в том, что всегда и
неуклонно следую справедливости, которую вижу перед собою, я почел бы себя
первым из людей.
Из Парижа, месяца Джеммади 1, 1-го дня, 1715 года
ПИСЬМО LXXXIV. Рика к ***
Я был вчера во Дворце Инвалидов{307}. Будь я государем, мне было бы
приятнее основать такое учреждение, чем выиграть целых три сражения. Там
везде чувствуется рука великого монарха. Мне кажется, что это самое
почтенное место на Земле.
Что за зрелище представляют собою эти собранные в одно место жертвы
Отчизны, которые только и живут мыслью о ее защите и жалуются лишь на то,
что не могут вновь принести себя в жертву, так как сердца их остались
прежними, но силы уже не те!
Что может быть удивительнее этих дряхлых воинов, соблюдающих в этом
убежище такую же строгую дисциплину, к какой принуждало их присутствие
неприятеля; ищущих последнего удовлетворения в этом подобии военной службы и
разделяющих сердце и ум между религиозными и воинскими обязанностями!
Мне хотелось бы, чтобы имена людей, павших за Родину, сохранялись в
храмах и вносились в особые списки, которые были бы источником славы и
благородства.
Из Парижа, месяца Джеммади 1, 15-го дня, 1715 года.
ПИСЬМО LXXXV. Узбек к Мирзе в Испагань
Ты знаешь, Мирза, что некоторые из министров Шах-Солимана{307} возымели
намерение принудить всех персидских армян либо покинуть страну, либо принять
магометанство; они думали, что наша империя будет нечистой до тех пор, пока
в ее лоне пребывают неверные.
Если бы в данном случае вняли слепому благочестию, персидскому величию
пришел бы конец.
Неизвестно, почему это дело не осуществилось; ни те, кто внес это
предложение, ни те, кто его отверг, не сознавали его последствий: случай
исполнил обязанности разума и политики и спас империю от большей опасности,
чем та, которой она могла бы подвергнуться из-за проигрыша какой-нибудь
битвы или сдачи двух городов.
Изгоняя армян, рассчитывали в один день упразднить в государстве всех
купцов и почти всех ремесленников. Я уверен, что великий Шах-Аббас{307}
предпочел бы дать себе отрубить обе руки, чем подписать подобный указ, и
что, отсылая самых трудолюбивых своих подданных к Великому Моголу и другим
индийским царям, он почел бы, что отдает им половину своих владений.
Преследования, которымнаширевностныемагометанеподвергали
огнепоклонников, вынудили последних толпами уходить в Индию и лишили Персию
этого трудолюбивейшего земледельческого народа, который один только мог
преодолеть бесплодие наших полей.
Рьяному благочестию оставалось нанести Персии только еще один удар:
разрушить промышленность. Тогда империя пала бы сама собой, а вместе с нею,
следовательно, пала бы и та религия, процветания которой надеялись этим
,
-
.
1
2
,
-
,
3
4
5
.
*
*
*
6
7
,
,
8
.
,
,
9
.
10
,
,
.
11
,
,
,
12
,
,
.
13
:
,
-
,
14
,
,
15
.
,
16
,
17
;
,
,
18
,
;
,
19
,
,
,
20
.
21
,
22
23
,
.
24
,
,
25
,
.
,
26
,
,
27
,
,
28
,
-
.
29
,
,
?
30
?
"
"
.
-
"
,
!
31
,
,
,
32
-
.
!
"
33
,
*
*
*
,
,
,
34
,
-
,
,
,
35
,
,
36
.
37
38
,
-
,
39
40
41
.
42
43
,
.
44
?
?
45
,
,
,
46
?
,
,
:
47
,
.
-
.
48
?
:
49
,
,
50
.
51
,
,
52
:
53
,
,
,
,
54
,
.
,
:
,
55
,
.
56
;
,
,
57
:
-
.
58
,
59
.
60
,
,
,
61
,
.
62
,
63
,
.
,
64
.
65
;
66
,
,
67
.
68
69
"
70
71
72
73
,
,
,
74
.
75
.
,
76
:
,
77
,
;
,
78
.
,
,
79
,
,
,
80
,
,
81
-
,
,
82
83
,
.
84
,
,
85
,
,
86
,
.
87
,
88
,
.
,
89
:
,
90
,
;
91
.
,
,
92
,
,
.
93
,
,
,
94
,
.
95
,
,
,
,
96
-
,
97
,
,
,
98
.
,
,
99
,
.
100
,
:
101
,
,
,
102
.
"
,
-
,
-
103
,
;
,
,
104
,
.
105
,
,
106
!
"
,
107
,
108
,
109
,
.
110
,
,
,
,
,
111
,
112
,
.
113
,
114
.
115
:
,
116
,
.
117
,
,
118
.
:
119
,
.
120
,
!
121
;
,
.
,
122
,
.
,
123
,
.
,
124
,
:
125
,
.
"
,
-
126
,
-
,
?
,
,
127
,
,
:
128
,
,
,
129
?
,
130
?
,
,
!
131
,
,
!
"
-
"
!
-
132
,
-
,
,
;
133
,
;
134
,
.
.
.
"
-
"
,
!
-
,
-
:
135
.
,
,
136
"
.
-
"
!
-
,
-
137
!
,
138
.
,
,
139
,
-
,
.
,
140
-
;
141
,
,
,
142
,
,
143
.
144
,
!
,
;
145
.
;
146
,
;
,
,
147
"
.
,
148
,
,
,
149
.
150
-
.
-
151
,
,
,
152
,
,
,
153
.
154
,
,
155
.
"
,
-
,
-
156
,
?
,
157
,
,
,
158
,
-
.
,
159
,
?
160
,
-
!
-
161
.
,
,
162
,
,
163
,
,
,
.
164
,
,
165
,
.
,
,
166
,
,
167
"
.
-
"
,
!
-
,
-
168
,
,
:
,
169
,
"
.
-
"
,
170
!
-
,
-
,
,
171
?
"
-
"
,
,
!
172
-
.
-
,
173
,
.
.
.
"
.
"
,
,
174
,
,
.
175
,
176
?
:
-
177
;
,
178
,
;
179
,
180
.
,
181
.
182
:
,
,
183
"
.
-
184
"
,
-
,
-
,
,
185
;
,
,
,
,
186
"
,
-
"
,
,
187
.
,
,
188
,
189
,
,
,
190
,
.
,
191
,
,
,
,
192
:
;
193
,
,
194
;
,
195
,
,
,
,
196
,
,
"
.
197
198
.
199
;
200
:
?
"
,
,
-
,
-
201
.
.
,
!
202
!
!
203
;
:
204
.
,
!
,
205
;
,
206
?
.
,
,
207
,
.
,
,
208
,
"
.
209
,
.
210
,
,
211
;
,
,
212
,
,
213
.
,
214
,
,
215
,
.
216
.
.
217
,
,
-
,
.
218
,
219
.
,
220
,
,
,
221
,
,
,
222
;
,
223
224
.
,
225
.
,
.
226
,
227
.
,
,
228
;
.
229
,
.
230
,
,
;
231
,
232
,
,
233
.
,
234
,
.
235
;
,
236
.
,
,
237
.
,
238
,
,
,
239
-
-
,
240
.
"
,
-
,
-
!
241
,
"
.
,
242
.
243
;
244
.
245
,
,
246
.
247
.
,
-
248
,
,
249
.
.
250
,
:
-
,
,
251
;
-
,
252
,
,
253
.
:
254
!
255
,
,
,
256
,
;
,
257
.
258
.
,
259
;
.
260
,
261
,
,
;
262
.
263
,
,
,
264
.
"
,
,
-
,
-
265
:
;
,
266
"
.
-
"
!
-
,
-
?
"
-
"
"
,
-
.
267
"
,
!
!
268
,
!
,
269
,
.
,
!
270
!
?
"
.
-
"
"
,
-
.
271
.
,
272
,
273
.
.
"
,
274
,
-
.
-
!
,
275
"
.
,
276
.
"
!
-
,
-
,
277
?
,
278
,
,
.
279
.
:
,
280
-
,
.
-
281
:
,
"
.
282
;
.
"
283
,
,
.
,
,
284
.
,
,
285
,
;
,
,
286
"
.
287
.
288
,
,
289
,
.
290
;
.
291
.
,
292
;
,
293
.
,
294
.
295
;
,
296
,
.
297
,
,
298
"
.
299
300
,
,
-
,
301
302
303
.
*
*
*
304
305
,
306
.
,
:
"
!
,
307
-
"
.
-
"
,
,
-
308
,
-
,
309
"
.
-
"
!
310
?
?
"
-
"
311
:
,
312
;
-
,
"
.
313
,
:
"
!
314
"
.
-
"
!
.
,
315
,
,
,
316
,
,
317
-
.
,
:
,
,
318
.
?
319
"
.
-
"
320
,
,
-
,
-
321
?
,
322
?
,
?
"
-
"
323
,
-
,
-
:
324
-
:
325
"
.
-
"
?
-
.
326
-
.
,
327
;
,
328
,
,
329
"
.
330
331
-
,
332
333
334
.
335
336
,
,
337
;
,
,
338
.
339
,
,
340
,
-
;
341
:
,
342
,
,
343
,
344
,
345
.
346
,
,
347
,
348
,
,
349
,
.
350
-
,
351
,
,
352
,
.
353
-
,
354
;
;
355
.
,
,
,
356
,
.
357
,
;
358
.
359
360
,
,
361
.
362
,
,
,
363
,
,
,
,
364
,
,
365
.
366
,
,
,
,
367
,
.
368
-
,
,
,
369
,
,
370
.
,
371
;
,
372
,
,
,
373
.
374
,
375
?
:
,
376
,
,
377
378
;
,
379
,
380
,
.
381
,
,
382
.
,
,
383
,
.
,
,
384
:
385
,
386
,
-
387
.
-
,
388
,
,
,
389
,
.
,
390
,
,
,
391
392
393
.
394
,
395
,
,
,
396
-
,
,
,
397
,
,
,
398
,
.
399
400
:
401
,
,
-
,
,
402
.
403
,
404
.
,
405
,
?
,
406
-
,
,
,
:
"
407
,
"
.
!
408
!
!
,
409
.
410
.
,
,
.
411
.
-
412
.
413
414
,
415
416
417
.
418
419
420
.
,
,
421
;
,
,
422
,
;
423
,
.
,
,
424
,
,
425
.
,
426
,
,
427
.
,
428
,
429
.
,
430
.
431
,
,
,
,
432
.
.
433
,
.
-
434
!
,
,
,
.
435
.
436
437
,
,
-
,
438
439
440
.
441
442
,
443
,
.
444
,
-
,
445
.
,
446
,
,
447
.
448
,
449
.
450
,
451
.
,
,
452
;
,
453
,
;
454
;
!
455
456
!
457
458
,
-
,
459
460
461
.
*
*
*
462
463
,
464
.
,
465
.
466
:
467
.
468
:
469
.
:
"
470
,
,
-
"
.
471
,
,
472
,
.
"
473
!
-
,
-
!
,
474
"
.
:
,
475
,
476
.
477
478
,
-
,
479
480
481
.
*
*
*
482
483
,
.
484
,
:
,
485
-
,
,
486
,
.
487
,
488
,
.
489
,
,
490
,
,
,
491
.
492
,
,
,
493
;
494
,
,
495
,
.
496
,
,
497
;
498
,
.
499
,
:
,
500
,
,
,
501
,
-
-
502
,
.
-
,
503
.
,
504
.
505
,
*
*
*
.
506
:
507
.
508
509
,
-
,
510
511
512
.
*
*
*
513
514
:
"
515
;
,
516
"
.
517
"
,
?
,
,
?
"
-
518
"
"
,
-
.
"
!
:
519
.
,
:
520
"
.
521
,
,
522
,
,
523
,
524
,
.
"
!
-
,
-
525
,
,
,
526
!
"
527
,
,
,
,
528
,
;
529
,
,
,
530
.
531
,
,
;
532
;
,
533
,
;
534
:
.
535
,
536
,
,
,
537
,
538
,
,
;
539
,
,
540
.
541
542
,
-
,
543
544
545
.
546
547
,
548
,
.
549
,
-
550
-
.
551
,
552
,
:
,
,
553
,
,
554
.
,
555
556
:
-
,
557
,
.
558
,
;
,
559
.
-
560
:
"
;
561
:
,
562
,
,
563
,
,
564
,
,
,
.
565
,
566
.
,
567
,
,
.
568
,
569
;
,
570
,
"
.
571
,
572
,
,
.
,
573
:
574
,
-
575
.
,
,
,
576
;
,
577
,
.
?
578
,
,
.
579
,
?
,
580
*
,
581
,
!
582
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
583
*
,
584
.
585
586
,
,
587
,
,
,
588
,
,
.
589
590
,
-
,
.
591
592
593
.
594
595
.
,
,
596
:
,
597
,
.
598
,
,
.
599
,
,
,
600
,
?
601
,
,
602
;
,
,
,
603
?
.
604
,
?
605
:
,
,
606
;
,
607
.
608
,
,
609
?
610
,
,
611
-
?
,
,
612
,
?
613
,
.
614
,
?
615
,
,
,
.
616
,
:
,
617
.
618
?
,
619
,
,
620
,
621
,
?
,
:
622
,
,
,
623
,
,
.
624
,
625
?
,
626
,
-
627
-
628
,
,
?
629
,
,
,
,
630
,
,
?
,
631
,
,
?
632
,
,
-
:
633
,
,
,
634
-
,
,
.
635
,
,
636
,
,
,
637
-
!
-
638
,
,
,
,
-
639
,
-
640
,
.
641
642
,
-
,
.
643
644
645
.
646
647
!
,
-
648
,
.
,
649
!
650
.
,
,
651
,
,
652
,
?
653
654
,
655
.
656
,
657
.
658
659
,
.
660
661
662
.
*
*
*
663
664
,
,
665
;
,
.
666
667
"
,
668
,
,
669
.
670
;
671
:
.
672
,
-
,
673
,
;
674
,
,
675
.
676
,
,
677
;
678
,
679
*
:
,
680
,
681
;
,
682
.
683
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
684
*
.
685
686
,
687
:
!
688
.
689
,
,
,
,
690
,
691
.
,
692
,
,
.
693
,
694
-
,
,
695
-
696
.
,
697
698
-
,
.
699
,
,
,
700
,
,
,
701
702
,
:
703
,
.
,
704
,
,
,
705
,
,
,
,
706
.
707
,
708
,
,
709
.
-
710
,
711
.
712
,
-
,
,
-
,
.
713
-
714
,
715
-
.
716
,
,
717
.
718
,
.
719
;
,
,
720
.
721
,
722
:
,
,
,
723
,
,
724
.
725
,
,
-
,
726
,
.
727
,
-
,
728
,
,
729
,
,
,
730
,
,
.
731
,
732
.
-
:
,
,
733
-
.
,
734
-
.
735
:
,
736
.
737
,
738
:
,
739
,
-
,
*
.
740
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
741
*
.
742
743
,
,
744
,
745
"
.
746
,
,
,
747
-
,
;
,
748
.
749
!
,
:
750
"
,
.
,
751
.
,
.
752
,
,
,
753
,
,
754
,
,
"
.
755
.
,
.
756
757
,
-
,
.
758
759
760
.
761
762
-
-
,
763
.
,
764
;
,
765
.
766
;
,
:
767
,
,
,
768
,
769
770
.
771
,
,
,
772
,
,
773
,
.
774
.
!
775
,
.
776
,
777
,
,
,
778
,
!
779
780
,
,
-
,
.
781
782
783
.
784
785
,
,
786
.
,
,
787
.
788
,
.
789
,
,
790
;
,
791
,
792
.
793
,
794
,
;
,
,
795
.
796
,
,
,
797
,
.
798
,
,
,
799
.
800
,
,
801
:
802
.
:
803
804
,
,
,
-
805
.
806
,
-
:
807
,
,
,
808
.
809
,
,
,
810
,
,
,
811
.
812
,
813
-
.
814
,
815
-
.
816
,
-
-
817
,
.
818
,
,
819
,
820
,
,
821
;
822
;
823
,
;
824
,
,
,
825
,
826
,
,
,
.
827
,
828
:
829
-
,
-
830
,
,
831
.
832
833
,
,
-
,
.
834
835
836
.
,
,
837
838
,
,
839
.
-
:
840
,
.
841
;
842
,
.
843
844
.
845
,
846
.
847
,
.
848
.
849
,
.
850
,
851
,
.
852
853
?
854
,
855
.
856
!
857
,
!
,
858
,
859
,
,
860
.
861
862
,
,
-
,
.
863
864
865
.
866
867
,
868
,
.
,
869
;
,
870
,
.
871
,
,
,
872
.
,
,
873
;
,
,
874
,
,
,
875
.
876
;
877
,
,
878
,
879
,
.
880
881
.
882
,
883
884
,
,
,
.
,
885
,
,
886
,
:
887
,
,
888
,
,
889
!
890
,
891
,
,
892
.
893
894
,
,
-
,
895
896
897
.
898
899
!
,
900
,
901
.
902
-
:
,
903
,
,
,
904
,
.
905
,
,
:
,
906
,
;
907
.
,
908
.
909
,
910
911
:
.
912
:
-
913
,
.
914
,
-
:
915
,
,
916
,
,
,
917
,
918
.
919
,
,
920
,
,
921
,
,
922
,
.
923
,
924
.
925
,
,
,
926
.
,
927
,
928
.
929
,
;
930
,
.
931
,
932
,
933
!
934
,
:
935
,
,
936
,
.
937
,
938
,
,
939
,
,
940
,
,
941
,
942
,
.
943
,
,
944
,
,
!
945
,
:
,
946
,
,
947
.
,
,
,
948
,
,
949
.
950
951
,
,
-
,
952
953
954
.
*
*
*
955
956
.
,
957
,
.
958
.
,
959
.
960
961
,
,
962
,
963
,
!
964
,
965
,
966
;
967
!
968
,
,
,
969
,
970
.
971
972
,
,
-
,
.
973
974
975
.
976
977
,
,
-
978
,
979
;
,
,
980
.
981
,
982
.
983
,
;
,
984
,
,
,
:
985
,
986
,
-
-
987
.
988
,
989
.
,
-
990
,
,
991
,
992
,
,
.
993
,
994
,
995
,
996
.
997
:
998
.
,
,
999
,
,
1000