сами убили это животное". - "Сам", - ответил я. "Ах! Вы совершили ужасное
деяние, которого бог никогда не простит вам, - сказал он строго. - Откуда вы
знаете, что душа вашего отца не перешла в это животное?" Все это, господи,
повергает меня в невообразимое замешательство: я не могу пошевелить головой
без того, чтобы не испытать страха оскорбить тебя, а между тем мне хотелось
бы быть угодным тебе и посвятить этому жизнь, которою я тебе обязан. Не
знаю, может быть я и ошибаюсь, но мне кажется, что скорее всего я угожу
тебе, если буду жить как добрый гражданин в том обществе, где родился я по
твоей воле, и как добрый отец в семье, которую ты даровал мне".
--------------
* Еврей. (Прим. авт.).
** Турок. (Прим. авт.).
*** Армянин. (Прим авт.).
Из Парижа, месяца Шахбана 8-го дня, 1713 года
ПИСЬМО XLVII. Заши к Узбеку в Париж
У меня есть для тебя большая новость: я помирилась с Зефи; сераль,
который разделился было между нами,опять соединился.Теперь здесь
господствует мир и недостает только тебя; приди, ненаглядный мой Узбек,
приди, чтобы тут торжествовала любовь!
Я устроила в честь Зефи большой пир, на который пригласила твою мать,
жен и главных наложниц; присутствовали также твои тетки и несколько
двоюродных сестер: они приехали верхом на конях, окутанные непроницаемым
облаком покрывал и одеяний.
Надругой день мыотправились на дачу,где надеялись пожить
посвободнее; мы уселись на верблюдов, по четыре в каждом паланкине. Так как
поездка была предпринята неожиданно, мы не успели отправить вперед гонцов,
чтобы объявить курук{259}, но главный евнух, великий мастер на выдумки,
принял другого рода предосторожность: к полотняным занавескам, скрывавшим
нас от чужих взоров, он добавил такой плотный занавес, что мы решительно
никого не могли видеть.
Когда мы доехали до переправы через реку, каждая из нас, как обычно,
поместилась в ящик, и таким способом нас перенесли на лодку, ибо нам
сказали, что на реке полно народу. Какой-то любопытный, слишком близко
подошедший к месту, где мы были заперты, получил смертельный удар, навеки
лишивший его дневного света; другой, купавшийся совершенно голым у берега,
потерпел ту же участь; твои верные евнухи принесли этих двух несчастных в
жертву твоей и нашей чести.
Но послушай о дальнейших наших приключениях. Когда мы доплыли до
середины реки, поднялся такой порывистый ветер и небо заволоклось такой
страшной тучей, что лодочники стали отчаиваться. Мы так испугались, что
почти все попадали в обморок. Помнится, я слышала голоса евнухов; они
спорили: одни говорили, что следует предупредить нас об опасности и
освободить из нашей тюрьмы, а их начальник твердил, что скорее умрет, чем
потерпит, чтобы его господин был обесчещен, и что он заколет того, кто
вносит столь дерзкие предложения. Одна из моих рабынь, совершенно раздетая,
прибежала, чтобы помочь мне, но черный евнух грубо схватил ее и водворил на
место. Тут я лишилась чувств и очнулась только тогда, когда опасность
миновала.
Как затруднительны путешествия для женщин! Мужчины подвергаются только
таким опасностям, которые угрожают их жизни, а мы каждое мгновение страшимся
потерять либо жизнь, либо добродетель. Прощай, бесценный Узбек. Я буду
обожать тебя вечно.
Из сераля Фатимы, месяца Рамазана 2-го дня, 1713 года
ПИСЬМО XLVIII. Узбек к Реди в Венецию
Кто любит учиться, тот никогда не проводит время в праздности. Хотя мне
не поручено никакого важного дела, я тем не менее постоянно занят. Я провожу
жизнь в наблюдениях; по вечерам я записываю то, что заметил, видел, слышал
днем. Все меня интересует, все приводит в изумление: я как ребенок, чье еще
нежное восприятие поражают даже самые незначительные предметы.
Ты, пожалуй, не поверишь: нам оказывают весьма радушный прием во всех
кружках и во всех обществах. Думаю, что тут я многим обязан живому уму и
природной веселости Рики, благодаря которым он всегда ищет общества и самого
его все охотно принимают. Наш чужеземный вид никого уже не смущает: мы имеем
даже удовольствие вызывать некоторое удивление нашею благовоспитанностью,
ибо парижане и не подозревают, что в нашем климате родятся настоящие люди.
Однако признаюсь: стоит постараться, чтобы опровергнуть это предубеждение.
Я провел несколько дней на даче под Парижем у одного почтенного
человека, который очень любит принимать гостей. Его жена весьма любезная
женщина, сочетающая большую скромность с веселостью, которой лишены наши
персидские дамы вследствие затворнического образа жизни.
Мне в качестве иностранца не оставалось ничего лучшего, как изучать эту
толпу беспрестанно приезжавших людей, каждый из которых представлял для меня
что-нибудь новое. С самого начала я обратил внимание на одного человека, чья
простота мне очень понравилась; я привязался к нему, он - ко мне, так что мы
постоянно оказывались друг подле друга.
Однажды, в большом обществе, мы беседовали с ним в сторонке, не
принимая участия в общем разговоре. Я сказал ему: "Вы найдете, может быть,
что я более любопытен, чем учтив; все же покорнейше прошу вас разрешить
задать вам несколько вопросов, а то мне скучно ни в чем не принимать участия
и жить с людьми, в которых я никак не могу разобраться. Вот уже целых два
дня мой ум занят мыслями о каждом из присутствующих здесь, но я и в тысячу
лет их не разгадаю: они для меня непроницаемы, как невидимы жены нашего
великого монарха". - "Спрашивайте, - ответил он мне, - и я расскажу вам обо
всем, чего бы вы ни пожелали, тем более что считаю вас человеком сдержанным
и думаю, что вы не злоупотребите моей откровенностью".
"Кто тот человек, - спросил я, - который столько рассказывал нам, какие
обеды он задает вельможам, как он близок с вашими герцогами, как часто
беседует с вашими министрами, хотя доступ к ним, говорили мне, весьма
труден? По-видимому, он человек знатный, но у него такая пошлая физиономия,
что он решительно не делает чести знатным людям; кроме того, я не нахожу в
нем и следов воспитания. Я иностранец, но мне кажется, что существует некая
учтивость, свойственная всем нациям; у него я ее совсем не замечаю; неужели
ваша знать воспитана хуже других людей?" - "Этот человек - откупщик, -
отвечал он смеясь. - Он стоит настолько же выше других благодаря своему
богатству, насколько ниже всех - по своему рождению: если бы он решил
никогда не обедать дома, он всегда обедал бы в самом блестящем обществе. Как
видите, он большой нахал, но у него отличный повар и он очень многим ему
обязан: вы сами слышали, как он его расхваливал сегодня весь день".
"А толстяк в черном, которого та дама усадила возле себя? - спросил я.
- Почему он носит столь мрачную одежду, в то время как у него такой веселый
вид и цветущее лицо? Когда с ним заговоришь, он мило улыбается; одежда его
скромнее, но изящнее одежды ваших дам". - "Это, - отвечал он, - проповедник
и, что еще хуже, духовник. Он знает про женщин больше, чем их мужья, знает
все их слабости; ну, да и они знают его слабую струнку". - "Как! - сказал я,
- а ведь он постоянно твердит о чем-то, что называет благодатью!" - "Не
всегда, - возразил он, - на ушко красивой женщине он охотнее шепчет о ее
грехе; на людях он громит пороки, но в частной жизни покладист, как агнец".
- "Мне кажется, что его очень уважают, - заметил я, - и весьма с ним
считаются". - "Еще бы его не уважали! Это человек прямо-таки необходимый: он
услаждает домашнюю жизнь,подаетсоветы,оказывает мелкиеуслуги,
развлекает; он лучше всякого светского щеголя умеет прогнать головную боль;
это превосходный человек!"
"Если я не очень докучаю вам, скажите: кто это сидит напротив нас? Он
плохо одет, время от времени гримасничает, выражается не так, как другие;
речь его не остроумна, но он явно хочет казаться остроумным". - "Это поэт и
посмешище рода человеческого, - отвечал мой собеседник. - Эти люди уверяют,
что такими родились; это правда, как правда и то, что такими они и останутся
всю жизнь, то есть самыми нелепыми из людей. Зато их никто и не щадит, и
презрение изливается на них пригоршнями. Этого завел сюда голод; он хорошо
принят хозяином и хозяйкой, ибо доброта и вежливость их неизменны по
отношению ко всем. Он написал эпиталаму по случаю их свадьбы, и это лучшее,
что он сделал в жизни, ибо брак оказался счастливым, как он и пророчил. Вы с
вашими восточными предрассудками, - добавил он, - может быть, и не поверите,
что у нас встречаются счастливые браки и женщины, добродетель которых
является строгим стражем. Чета, о которой мы с вами говорим, наслаждается
невозмутимым миром; ее все любят и уважают. Плохо только то, что, по доброте
своей, наши хозяева принимают у себя людей всякого сорта, так что здесь
собирается порою и сомнительное общество. Это не значит, что я их осуждаю:
надобрать людей такими,какие ониесть.Люди,которых считают
принадлежащими к избранному обществу, отличаются от остальных лишь тем, что
обладают более утонченными пороками, и, пожалуй, дело обстоит здесь так же,
как с ядами: чем тоньше они, тем опаснее".
"А этот старик с таким печальным лицом? - спросил я тихонько. - Я
принял было его за иностранца, так как, не говоря уже о том, что он одет
иначе,чем другие,он критикует все,что делается во Франции, и
неодобрительно отзывается о вашем правительстве". - "Это старый вояка, -
отвечал мой собеседник, - который остается в памяти всех своих слушателей
благодаря тому, что без конца рассказывает о совершенных им подвигах. Он не
может примириться с тем, что Франция выигрывает битвы, в которых он не
участвует,или что восхваляют атаку, при которой не он ворвался в
неприятельские окопы. Он считает себя настолько необходимым для нашей
истории,что воображает,будто она остановилась на том месте, где
остановился он; несколько полученных им ран он считает ранами, нанесенными
королевству, и в отличие от тех философов, которые утверждают, что можно
наслаждаться только настоящим, ибо прошедшее - прах, он наслаждается только
прошлым и живет только своими былыми походами; он и дышит-то только
минувшими временами, подобно тому как герои живут в грядущем". - "Но почему
же он оставил службу?" - возразил я. "Он ее вовсе и не оставлял, - ответил
мой собеседник, - это она его оставила: его назначили на маленькую
должность,ион только может до конца дней рассказывать освоих
приключениях; дальше этого он не пойдет: дорога к почестям для него
закрыта". - "Почему же?" - говорю я. "У нас во Франции существует правило:
не производить в высшие чины офицеров, засидевшихся на низших должностях; мы
полагаем, что повседневные мелочи иссушили их ум, и, привыкнув к этим
мелочам, они стали не способны к крупному делу. Мы считаем, что человек, у
которого к тридцати годам нет качеств, нужных для генерала, никогда их не
приобретет; кто не умеет одним взглядом окинуть пространство в несколько
миль со всеми его разнообразными особенностями, кто не обладает присутствием
духа, не умеет при победе использовать все выгоды положения, а при неудаче -
все средства к спасению, тот никогда не разовьет в себе этих талантов.
Поэтому-то у нас есть блестящие должности, предназначенные для великих и
выдающихся людей, которых небо наделило не только героическим сердцем, но и
талантами, и должности второстепенные, предназначенные для тех, у кого
таланты не велики. К числу последних принадлежат все, кто состарился в
безвестных войнах: в лучшем случае они продолжают делать то, что делали всю
жизнь, и не следует поручать им ответственное дело, когда они дряхлеют".
Минуту спустя мною снова овладело любопытство, и я сказал: "Обещаю не
задавать вам больше вопросов если вы ответите мне еще на один Кто тот
высокий молодой человек, у которого пышные кудри, мало ума и много
нахальства? Почему он говорит громче других и так самодоволен?" - "Это
человек, пользующийся успехом у женщин", - услышал я в ответ. В это время
вошли новые гости, некоторые ушли, все поднялись, кто-то подошел к моему
собеседнику, и я остался ни при чем. Но немного погодя, не знаю уж по какому
случаю, этот молодой человек очутился подле меня и обратился ко мне со
словами: "Погода отличная; не угодно ли вам пройтись со мною по цветнику?" Я
отвечал как только умел учтивее, и мы вместе вышли. "Я приехал на дачу, -
сказал он, - чтобы доставить удовольствие хозяйке дома, с которой я в
недурных отношениях. Правда, некая светская дама будет этим недовольна, но
что поделаешь? Я встречаюсь с самыми красивыми женщинами Парижа, но не могу
остановиться ни на одной и доставляю им немало огорчений, потому что, говоря
между нами, я ведь порядочный шалопай". - "Вероятно, сударь, - сказал ему я,
- у вас есть какая-нибудь важная обязанность или должность, которая мешает
вам быть к ним внимательнее?" - "Нет, сударь; у меня только и дела, что
бесить мужей да приводить в отчаяние отцов; я люблю дразнить женщину,
воображающую, что она завладела мною, и пугать ее, что она вот-вот меня
лишится. Нас несколько таких молодых людей: мы разделили между собою весь
Париж, и он интересуется малейшим нашим шагом". - "Насколько я понимаю, -
ответил я, - вы поднимаете больше шуму, чем самый доблестный полководец, и к
вам относятся с большим почтением, чем к иному важному сановнику. Если бы вы
жили в Персии, вам бы не пришлось пользоваться такими преимуществами: вам бы
больше подошло стеречь наших дам, чем нравиться им". Лицо мое запылало, и
поговори я еще немного, я, кажется, наговорил бы ему резкостей.
Что скажешь ты о стране, где терпят таких людей и позволяют человеку
заниматься подобным ремеслом; где неверность, насилие, измена, вероломство и
несправедливость доставляют людям почет; где уважают человека за то, что он
похищает дочь у отца, жену у мужа и разрывает самые нежные и священные узы?
Блаженны дети Али, защищающие свои семьи от осквернения и соблазна! Свет
дневной не чище огня, пылающего в сердцах наших жен; наши дочери не иначе
как с трепетом помышляют о дне, когда они лишатся чистоты, уподобляющей их
ангелам и силам бесплотным. Родная, возлюбленная страна, на которую солнце
бросает свои первые взоры, ты не осквернена отвратительными преступлениями,
от которых великое светило отворачивается, лишь только взглянет оно на
мрачный Запад!
Из Парижа, месяца Рамазана 5-го дня, 1713 года
ПИСЬМО XLIX. Рика к Узбеку в ***
На днях, когда я сидел у себя в комнате, ко мне вошел весьма странно
одетый дервиш. Борода, его отросла до пояса, сплетенного из веревок, ноги
были босы, одежда серая, грубая и кое-где в лохмотьях. Все это мне
показалось настолько чудным, что первой моей мыслью было послать за
живописцем, чтобы запечатлеть моего гостя.
Сначала незнакомец обратился ко мне с пышным приветствием, в котором
поведал мне, что человек он заслуженный и сверх того капуцин. "Мне сказали,
- прибавил он, - что вы, сударь, вскоре возвратитесь к персидскому двору,
где занимаете важный пост. Я пришел просить вашего покровительства и
ходатайствовать перед вами, чтобы вы испросили у вашего государя соизволения
отвести нам небольшой домик близ Казвина{264} для двух-трех монахов". - "Так
вы хотите переселиться в Персию, отец мой?" - спросил я. "Я, сударь? -
отвечал он. - Ну нет, от этого я воздержусь. Я здесь провинциал{264} и не
поменялся бы положением ни с одним капуцином в мире". - "Так зачем же вы
меня просите?" - "Да потому, - отвечал он, - что если бы у нас была там
обитель, наши итальянские отцы капуцины послали бы туда двух-трех своих
монахов". - "Очевидно, это ваши знакомые?" - спросил я. "Нет, сударь, я с
ними незнаком". - "Фу ты, пропасть! Так зачем же вам хлопотать, чтобы они
поехали в Персию?Подумаешь, какая чудесная мысль предоставить двум
капуцинам дышать воздухом Казвина! Очень это будет полезно для Европы и
Азии! Совершенно необходимо заинтересовать этим делом монархов! Это-то и
называется прекрасной колонией! Убирайтесь вон: вы и вам подобные вовсе не
созданы для того, чтобы вас пересаживать в другие места, и вы прекрасно
сделаете, если будете по-прежнему пресмыкаться там, где родились".
Из Парижа, месяца Рамазана 15-го дня, 1713 года
ПИСЬМО L. Рика к ***
Мне приходилось встречать людей, добродетель которых столь естественна,
что даже не ощущается; они исполняют свой долг, не испытывая никакой
тягости, и их влечет к этому как бы инстинктивно; они никогда не хвастаются
своими редкостными качествами и, кажется, даже не сознают их в себе. Вот
такие люди мне нравятся, а не те праведники, которые как будто сами
удивляются собственной праведности и считают доброе дело чудом, рассказ о
котором должен всех изумлять.
Если скромность - необходимая добродетель для тех, кого небо одарило
великими талантами, то что же сказать о козявках, смеющих проявлять такую
гордыню, которая была бы позорна даже в величайших людях?
Я повсюду встречаю людей, беспрерывно говорящих о себе: их разговоры -
зеркало, в котором постоянно отражается их наглая физиономия; они толкуют
вам о мельчайших пустяках, приключившихся с ними, и хотят при этом, чтобы
значение, которое они придают этим пустякам, возвеличивало их в ваших
глазах; они все делали, все видели, все сказали, все обдумали; они - образец
для всех, мерило для бесконечных сравнений, неиссякаемый кладезь примеров.
О,какая пошлость - похвала, когда она возвращается к собственному
источнику!
Намедни один подобный субъект часа два докучал присутствующим своей
особой, своими заслугами, своими талантами; но, так как в мире нет
беспрерывного движения, он в конце концов умолк. Нить беседы снова перешла к
нам, и мы этим с удовольствием воспользовались.
Некий человек, довольно печальный на вид, принялся жаловаться на то,
что здесь ведутся очень скучные разговоры: "Подумайте только! Везде и всюду
дураки расписывают себя перед вами и все разговоры переводят на собственную
особу!" - "Вы совершенно правы, - горячо подхватил наш оратор, - нужно брать
пример, с меня: я никогда не хвалюсь, я богат, я хорошего происхождения, я
много трачу, друзья уверяют, что я не лишен ума, но я никогда не говорю об
этом, и если у меня есть кое-какие достоинства, то из всех из них я больше
всего ценю свою скромность".
Я с удивлением смотрел на этого нахала и в то время, как он громко
разглагольствовал, тихонько сказал: "Счастлив тот, кто достаточно самолюбив,
чтобы никогда не хвалить самого себя, кто остерегается слушающих его и не
подвергает опасности свои хорошие качества, бросая вызов чужой гордости!"
Из Парижа, месяца Рамазана 20-го дня, 1713 года
ПИСЬМО LI. Наргум, персидский посол в Московии, к Узбеку в Париж
Мне пишут из Испагани, что ты уехал из Персии и в настоящее время
находишься в Париже. Как досадно, что я получаю известие о тебе от других, а
не от тебя самого!
По повелению царя царей{266} я уже пять лет живу в этой стране, где
занят кое-какими важными переговорами.
Тебе известно, что царь{266} - единственный из христианских государей,
чьи интересы имеют общее с интересами Персии, потому что он такой же враг
турок, как и мы.
Его государство больше нашего, ибо от Москвы до последней его крепости,
расположенной в стороне Китая, насчитывают тысячу миль.
Он полный властелин над жизнью и имуществом своих подданных, которые
все рабы за исключением четырех семейств. Наместник пророков, царь царей,
кому небо служит балдахином, а земля - подножием, не так страшен в
проявлениях своей власти.
Принимая во внимание ужасный климат Московии, трудно поверить, что
изгнание из нее может служить карою, и, однако, когда какой-нибудь вельможа
попадает в опалу, его ссылают в Сибирь.
Подобно тому как наш пророк запрещает нам пить вино, так царь запрещает
его московитам.
У них отнюдь не персидская манера принимать гостей. Как только
посторонний придет в дом, муж представляет ему свою жену; гость целует ее, и
это считается вежливостью, оказанной мужу.
Хотя отцы невест при заключении брачного договора требуют обычно, чтобы
муж не стегал жену плетью, тем не менее просто невозможно поверить, до чего
москвитянки любят,чтобы их били*. Жена не верит, что сердце мужа
принадлежит ей, если он ее не колотит. Тогда его поведение считается
свидетельством непростительного равнодушия.Вот письмо,которое одна
москвитянка написала недавно своей матери:
--------------
* Эти нравы теперь переменились.
"Любезная матушка!
Я самая несчастная женщина на свете; чего я только не делала, чтобы муж
полюбил меня, а мне это так и не удалось. Вчера у меня дома была пропасть
дел, а я ушла со двора на весь день, надеясь, что по возвращении он меня
здорово отколотит, а он не сказал мне ни слова. Вот у сестры совсем не так:
муж бьет ее всякий день; она не может взглянуть на мужчину, чтобы муж тотчас
же ее не оттрепал; они крепко любят друг друга и живут в полном согласии.
Она очень чванится этим, но я-то уж не дам ей долго надо мной
куражиться. Я решилась любой ценой заслужить любовь мужа: я так буду его
бесить, что ему волей-неволей придется проявить свои чувства. Про меня не
будут говорить, что меня не бьют и что дома меня никто даже не замечает. При
малейшем щелчке по носу, который он мне даст, я примусь голосить изо всех
сил, чтобы подумали, что он бьет меня по-настоящему, а если кто-нибудь из
соседей прибежит на помощь, я его, ей-ей, задушу. Умоляю вас, любезная
матушка, растолкуйте вы моему благоверному, что он обращается со мной дурно.
Ведь вот батюшка, такой хороший человек, поступал совсем иначе: помнится,
мне иногда казалось, когда я была маленькой, что он даже слишком вас любит.
Обнимаю вас, милая матушка".
Московитам запрещено выезжать из своего государства, хотя бы даже для
путешествия. Таким образом, будучи отделены от других народов законами своей
страны, они сохранили древние обычаи и привержены к ним тем сильнее, что и
не предполагают, что могут быть другие.
Но царствующий ныне государь решил все переменить. У него вышла большая
распря с ними по поводу бород, а духовенство и монахи немало боролись,
отстаивая свое невежество.
Он стремится ктому,чтобы процветали искусства,и ничем не
пренебрегает, чтобы прославить в Европе и Азии свой народ, до сих пор всеми
забытый и известный только у себя на родине. Беспокойный и стремительный,
этот монарх разъезжает по своим обширным владениям, всюду проявляя свою
природную суровость.
Он покидает родную страну, словно она тесна для него, и отправляется в
Европу искать новых областей и новых царств.
Обнимаю тебя, дражайший Узбек. Извести меня о себе, заклинаю тебя.
Из Москвы, месяца Шальвала 2-го дня, 1713 года.
ПИСЬМО LII. Рика к Узбеку в ***
На днях я был в обществе, где довольно интересно провел время. Среди
гостей былиженщины всехвозрастов:одна восьмидесятилетняя,одна
шестидесяти лет, одна - сорока, а с нею племянница лет двадцати - двадцати
двух. Какой-то инстинкт побудил меня подойти к последней, и она шепнула мне
на ухо: "Что скажете вы о моей тетушке, которая в таком возрасте еще мечтает
о поклонниках и воображает себя красавицей?" - "Она неправа, - ответил я, -
такие замыслы под стать только вам". Минуту спустя я очутился возле ее
тетки; тетка сказала мне: "Что вы скажете о той женщине? Ей по меньшей мере
шестьдесят лет,а она сегодня больше часу провела за туалетом". -
"Потерянное время, - отвечал я ей, - нужно обладать вашими прелестями, чтобы
так заботиться о них". Я направился к этой несчастной старушке, жалея ее в
глубине души, как вдруг она мне сказала потихоньку: "Вот умора! Посмотрите
на эту женщину: ей восемьдесят лет, а она надевает ленты огненного цвета;
она хочет казаться молодой; впрочем, это ей и удается: она уж впадает в
детство".
"Ах ты, господи! - подумал я, - неужели мы замечаем смешное только в
других? Впрочем, это счастье, - решил я вслед за тем, - что мы находим
утешение в слабостях других". Однако я был в настроении позабавиться и
сказал себе: довольно подниматься от младшей к старшей, спущусь-ка вниз и
начну с верхушки - со старшей. "Сударыня, вы до такой степени похожи на ту
даму, с которой я только что беседовал, что кажется, будто вы сестры, должно
быть, вы почти ровесницы". - "Совершенно верно, сударь: когда одна из нас
умрет, другая сильно перепугается; между нами, вероятно, нет и двух дней
разницы". Подшутив над этой старухой, я направился к шестидесятилетней.
"Сударыня! Я держу пари и прошу вас разрешить его: я поспорил, что вы и та
дама (я указал на сорокалетнюю) - сверстницы". - "Право, я думаю, - отвечала
она, - что между нами нет и полгода разницы". Отлично! Так я и ожидал.
Продолжим. Я спустился на ступеньку ниже и пошел к сорокалетней. "Сударыня!
Сделайте милость, скажите: ведь вы только шутки ради называете барышню,
которая сидит за другим столом, вашей племянницей? Вы так же молоды, как и
она: у нее есть в лице даже что-то увядшее, чего у вас, конечно, нет, а
яркий румянец на ваших щеках..." - "Подождите, - ответила она мне, - я
действительно ей тетка, но ее мать была по крайней мере на двадцать лет
старше меня; мы от разных матерей, и я слышала от своей покойной сестры, что
ее дочь родилась в один год со мною". - "Это очевидно, сударыня, и, стало
быть, я удивлялся не без оснований".
Дорогой Узбек! Женщины, чувствуя заранее, что им приходит конец и что
прелести их увядают, желали бы вернуться назад, к юности. Эх! Как же им не
обманывать окружающих? Они напрягают все усилия, чтобы обмануть самих себя и
укрыться от прискорбнейшей из всех мыслей.
Из Парижа, месяца Шальвала 3-го дня, 1713 года
ПИСЬМО LIII. Зели к Узбеку в Париж
Не было еще в мире страсти более пылкой и живой, чем страсть белого
евнуха Косру к моей рабыне Зелиде: он так яростно домогается женитьбы на
ней, что я не могу ему отказать. Да и почему бы мне противиться, когда ее
мать не возражает, а самой Зелиде, по-видимому, приятна мысль об этом
обманном браке и о призраке, который ей предлагают?
На что ей этот несчастный? Из всех свойств мужа у него будет
проявляться одна только ревность; он будет выходить из состояния равнодушия
только для того, чтобы впадать в бесполезное отчаяние; он всегда будет
вспоминать о том, чем он был, и таким образом напоминать ей, что он уже не
тот; всегда готовый отдаться и никогда не отдаваясь, он будет беспрестанно
обманываться, обманывать ее и оживлять в ней сознание того, сколь прискорбно
ее положение.
Подумай только! Постоянно быть окруженной тенями и призраками! Жить
только воображением! Находиться всегда подле наслаждений и никогда не
испытывать их! Лежа в истоме в объятиях несчастного, отвечать только на его
жалобы, вместо того чтобы отвечать на его ласки!
Какое презрение должно испытывать по отношению к такого рода человеку,
созданному только для того, чтобы стеречь и никогда не обладать! Я ищу здесь
любви и не вижу ее.
Яговорю стобою откровенно,потому чтотебенравится моя
непосредственность и ты предпочитаешь мое свободное обращение и мою любовь к
наслаждениям притворной стыдливости моих подруг.
Я тысячу раз слыхала от тебя, что евнухи вкушают с женщинами известного
рода сладострастие, неведомое нам, что природа вознаграждает себя за
утраченное, что у нее есть средства возместить их ущербность, что можно
перестать быть мужчиной и не терять при этом чувственности, что в этом
состоянии человек как бы превращается в существо третьего пола, которое, так
сказать, переменило вид наслаждений.
Когда бы это действительно так было, я бы меньше жалела Зелиду. Если
живешь не с таким уж несчастным человеком, то жить все-таки можно.
Дай мне распоряжения на этот счет и сообщи, желаешь ли ты, чтобы
свадьбу сыграли в серале. Прощай.
Из испаганского сераля, месяца Шальвала 5-го дня, 1713 года
ПИСЬМО LIV. Рика к Узбеку в ***
Сегодня утром я сидел в своей комнате, которая, как тебе известно,
отделена от других тонкой перегородкой, вдобавок продырявленной во многих
местах, так что слышно все, что делается рядом. Какой-то человек, расхаживая
большими шагами, говорил другому: "Не знаю, в чем тут дело, но мне
решительно не везет; вот уже три дня, как я не сказал ничего, что сделало бы
мне честь, и хотя я очертя голову вмешивался во все разговоры, на меня не
обращали ни малейшего внимания, и никто не сказал мне и двух слов. Я
заготовил несколько острот, чтобы приукрасить свою речь, но мне так и не
дали их произнести. У меня был припасен прелестный рассказец, но, как только
я собирался начать его, присутствующие, будто нарочно, направляли разговор в
другую сторону. У меня есть несколько шуточек, которые вот уже четыре дня
стареют у меня в голове, а я никак не могу пустить их в ход. Если так будет
продолжаться, я, кажется, стану совсем дураком; такова уж, по-видимому, моя
судьба, и мне от нее не уйти. Вчера я надеялся было блеснуть перед
тремя-четырьмя старухами, с которыми, разумеется, ничуть не стесняюсь, и у
меня были наготове интереснейшие вещи; я на целых четверть часа завладел
беседой, но они никак не хотели следить за моим рассказом и, словно роковые
парки, прерывали нить всех моих рассуждений. Знаешь, что я тебе скажу?
Трудно поддерживать славу умного человека. Не понимаю, как тебе это
удается". - "Мне пришла в голову мысль, - ответил другой, - давай объединим
усилия, чтобы придать себе вид умных людей; заключим союз. Будем каждый день
сговариваться, о чем нам говорить, и станем помогать друг другу таким
образом, что если кто-нибудь вздумает прервать наш рассказ, мы будем
вовлекать его в наш разговор, а если он не поддастся по доброй воле -
заставим его силою. Мы условимся, в каком месте надо поддакивать, в каком
улыбаться, в каком хохотать во все горло. Вот увидишь: мы будем задавать тон
всем беседам, и люди будут удивляться живости нашего ума и находчивости в
возражениях. Мы будем помогать друг другу заранее условленными кивками.
Сегодня блистать будешь ты, а завтра я, ты же будешь моим помощником. Мы
вместе войдем в дом, и я воскликну, указывая на тебя: "Послушайте, как
забавно ответил он какому-то господину, с которым мы встретились на улице!"
Потом обращусь к тебе: "Тот никак не ожидал подобного ответа и был совсем
ошеломлен". Я прочту кое-что из своих стихов, а ты скажешь: "Я присутствовал
при том, как он их сочинил: это было за ужином, и он ни на миг не
задумался". Иной раз мы нарочно будем поднимать друг друга на смех, и люди
станут говорить:"Смотрите-ка, как они нападают друг на друга, как
защищаются! Они не щадят друг друга. А ну-ка, как он выйдет из этого
положения?.. Великолепно! Какая находчивость! Вот так битва!" Никому и в
голову не придет, что накануне мы тщательно подготовили эту перебранку. Надо
будет купить кое-какие книги, в которых собраны остроты для тех, кому не
хватает ума и кто хочет притвориться умником: важно иметь под рукой
подходящие образцы. Мне хочется, чтобы не позже чем через полгода мы
оказались в состоянии целый час поддерживать разговор, пересыпая его
остротами.Одно только ненужно упускать из виду:необходимо еще
поддерживать славу этих острот. Мало сказать остроумное слово: надо его еще
пустить в обращение, всюду обнародовать, распространить. Иначе все пропало;
а уверяю тебя, нет ничего досаднее, чем видеть, как удачно сказанное словцо
застревает в ухе дурака, которому ты его сказал. Правда, нередко это бывает
и кстати, и немало наших глупостей проходит безвестно; это единственное
утешение в таких случаях. Вот, милый мой, что следует нам предпринять.
Послушайся меня и сам увидишь: не пройдет и полгода, как станешь академиком.
Значит, трудиться придется недолго, а потом можно и отказаться от своего
ремесла: будешь слыть умником, хотя бы ума у тебя и не было ни капли.
Замечено, что во Франции всякий, вступивший в какое-нибудь общество,
начинает с того, что усваивает так называемый дух корпорации. То же будет и
с тобою, и одного только я опасаюсь: как бы несмолкаемые похвалы не стали
тебе в тягость".
Из Парижа, месяца Зилькаде 6-го дня, 1714 года.
ПИСЬМО LV. Рика к Иббену в Смирну
У европейских народов все затруднения устраняются в первые же четверть
часа брачной жизни: девушки становятся женщинами сразу, в день свадьбы.
Здесь женщины поступают не так, как наши персиянки, которые нередко
сопротивляются мужьям по нескольку месяцев. Здешним женщинам легко: терять
им нечего, поэтому они ничего и не теряют; зато - стыд и срам! - всегда
бывает известен день их поражения, и нет нужды справляться по звездам, чтобы
точно предсказать час рождения их детей.
Французы почти никогда не говорят о своих женах: они просто-напросто
боятся заводить о них речь в присутствии тех, кто их знает лучше мужей.
Есть среди последних несчастные,которых никто не утешает: это
ревнивцы. Есть такие, которых все ненавидят: это ревнивцы. Есть и такие,
которых все мужчины презирают: это все те же ревнивцы.
Поэтому не найдется страны, где бы число ревнивых мужей было так
незначительно, как у французов. Их спокойствие основано не на доверии к
женам, а, наоборот, на дурном мнении о них. Все мудрые предосторожности
азиаток: покрывала, в которые они закутываются, тюрьмы, где их содержат,
бдительность евнухов - все это, по мнению французов, должно скорее изощрять
ловкость женского пола, чем сдерживать его. Мужья здесь легко примиряются со
своею участью и относятся к неверности жен как к неизбежным ударам судьбы.
Мужа, который один захотел бы обладать своей женой, почли бы здесь
нарушителем общественного весельяибезумцем,который желаетодин
наслаждаться солнечным светом, наложив на него запрет для всех остальных.
Здесь муж, любящий жену, - это человек, у которого не хватает
достоинств, чтобы увлечь другую, человек, который злоупотребляет своим
законным правом, чтобы восполнить недостающие ему качества, пользуется
своими преимуществами в ущерб всему обществу, присваивает себе то, что ему
было дано только на известных условиях, и тем самым стремится нарушить
молчаливое соглашение, на котором зиждется счастье обоих полов. Звание мужа
красивой женщины в Азии тщательно скрывают, здесь же люди носят его безо
всякого беспокойства: каждый знает, что всюду может найти себе развлечение.
Государь утешается в потере одной крепости тем, что берет другую. Когда
турки взяли у нас Багдад{272}, ведь отняли же мы у Великого Могола
Кандахар{272}?
Обычно здесь ничуть не осуждают человека, примирившегося с изменами
жены; наоборот, его хвалят за благоразумие, и только в некоторых особых
случаях это считается бесчестьем.
Это не значит, что здесь нет добродетельных дам; можно даже сказать,
что их отличают среди прочих; мой провожатый не раз обращал на них мое
внимание. Но все они так безобразны, что нужно быть святым, чтобы не
возненавидеть добродетель.
После всего, что я рассказал тебе о нравах здешней страны, ты легко
поймешь, что французы отнюдь не отличаются постоянством. Они полагают, что
клясться женщине в вечной любви столь же нелепо, как утверждать, что всегда
будешь здоров или всегда будешь счастлив. Когда они обещают женщине, что
будут любить ее до гроба, они предполагают, что она, со своей стороны,
обещает им всегда оставаться привлекательной, а уж если она нарушит слово,
то и они не будут считать себя связанными клятвой.
Из Парижа, месяца Зилькаде 7-го дня, 1714 года
ПИСЬМО LVI. Узбек к Иббену в Смирну
Игра в большом ходу в Европе: быть игроком - это своего рода
общественное положение. Звание это заменяет благородство происхождения,
состояние,честность;всякого, кто его носит, оно возводит в ранг
порядочного человека без предварительного испытания, хотя всякий знает, что
не раз ошибался, судя таким образом; но все как будто решили быть
неисправимыми.
Особенно увлекаются игрою женщины. Правда, в молодости они предаются ей
только для того, чтобы способствовать этим другой, более для них дорогой
страсти; но по мере того, как они стареют, страсть их к игре как бы молодеет
и заполняет пустоту, оставшуюся от других увлечений.
Они стремятся разорить своих супругов, и для этого у каждого возраста,
начиная с нежной юности и кончая самой глубокой старостью, имеются свои
средства: разорение начинается с туалетов и выездов, кокетство подхлестывает
его, игра завершает.
Мнечасто случалось видеть девять-десять женщин,или,вернее,
девять-десять столетий, расположившихся вокруг карточного стола; я видел,
как они надеялись, трепетали, радовались и, главное, как они бесновались. Ты
сказал бы, что они так и не успеют угомониться и жизнь покинет их прежде,
чем они отчаются в выигрыше. Ты бы не понял, кто те люди, с кем они
расплачиваются: кредиторы их или наследники?
По-видимому, наш святой пророк недаром позаботился о том, чтобы
оградить нас от всего, что может помрачить наш разум: он запретил нам
употребление вина, ибо вино его усыпляет; воспретил нам особым предписанием
азартные игры, а так как он не мог устранить причину страстей, он смягчил
их. У нас любовь не влечет за собою ни смятения, ни ярости: это томная
страсть, не нарушающая спокойствия души; многочисленность жен спасает нас от
их господства и умеряет пыл наших желаний.
Из Парижа, месяца Зильхаже 10-го дня, 1714 года.
ПИСЬМО LVII. Узбек к Реди в Венецию
Развратники содержат здесь бесчисленное множество гулящих женщин, а
ханжи -несчетное множество дервишей.Эти дервиши дают три обета:
послушания, бедности и целомудрия. Говорят, что первый из этих обетов
соблюдается лучше всех; за второй ручаюсь тебе, что он никак не исполняется;
о третьем предоставляю судить тебе самому.
Но как бы ни были богаты эти дервиши, они никогда не отказываются от
звания бедняков; скорее наш славный монарх откажется от своих великолепных,
высоких титулов. И дервиши имеют для этого все основания: звание бедняка
ограждает их от нищеты.
К врачам и некоторым дервишам, именуемым духовниками, здесь всегда
относятся либо с излишним уважением, либо с излишним презрением; говорят,
однако, что наследники лучше ладят с врачами, чем с духовниками.
Я посетил однажды монастырь дервишей. Один из них, внушавший почтение
своими сединами, принял меня очень радушно; он показал мне весь дом; мы
пришли в сад и стали беседовать. "Отец мой, - спросил я, - какую должность
занимаете вы в общине?" - "Сударь, я казуист", - ответил он мне, всем своим
видом выражая удовольствие по поводу моего вопроса. "Казуист? - повторил я.
- С тех пор как я во Франции, я еще не слыхал о такой должности". - "Как! Вы
не знаете, что такое казуист? Ну, так слушайте: я вам сейчас все разъясню
как нельзя лучше. Существует два рода грехов: смертные, которые совершенно
исключают рай для грешника, и простительные, которые, понятно, оскорбляют
бога, но не настолько, чтобы он лишал грешников блаженства. Так вот, все
наше искусство заключается в умении хорошо различать эти два рода грехов,
ибо, кроме нескольких вольнодумцев, всем христианам хочется попасть в рай;
и, уж конечно, все хотят приобрести блаженство по самой дешевой цене, какая
только возможна. Когда человек хорошо знает, что такое смертные грехи, он
старается не впасть в них, а это великое дело. Есть люди, которые не
стремятся к столь высокому совершенству и, не обладая честолюбием, не
притязают на первые места. Поэтому они попадают в рай кое-как, лишь бы
попасть, - этого с них достаточно; больше им ничего не требуется. Эти люди
не удостаиваются небесного блаженства, а берут его с налета и говорят богу:
"Господи! Я точно выполнил все условия, и у тебя нет оснований не сдержать
своих обещаний; так как я сделал не больше того, что ты требовал, то и тебе
я предоставляю исполнить не больше того, что тобою было обещано". Итак,
сударь, мы люди нужные. Однако это еще не все: сейчас вы увидите и другую
сторону дела. Сам по себе проступок не составляет еще греха: грех - в
сознании совершающего проступок; тот, кто творит зло, не думая, что это -
зло, может не беспокоиться; а так как имеется бесчисленное множество
двусмысленных поступков, то казуист может найти в них хорошее начало и
придать им такое качество, какого они на самом деле вовсе и не имеют; а если
он сумеет доказать, что в данном проступке вообще нет никакой зловредности,
то и совсем его обелит. Я раскрываю вам здесь тайну ремесла, на котором я
состарился, и все его тонкости: все можно повернуть по-своему, даже такие
дела, из которых, казалось бы, нет выхода". - "Отец мой, все это прекрасно,
- сказал я ему, - но как же устраиваетесь вы с небом? Если бы при дворе
нашего шаха нашелся человек, который проделывал бы с ним то, что вы
проделываете с вашим богом, по-разному истолковывал бы его повеления и
обучал бы его подданных, в каких случаях они должны им повиноваться, а в
каких могут их нарушать, то шах немедленно приказал бы посадить такого
учителя на кол". Я раскланялся с дервишем и ушел, не дожидаясь ответа.
Из Парижа, месяца Махаррама 23-го дня, 1714 года
ПИСЬМО LVIII. Рика к Реди в Венецию
В Париже, дорогой мой Реди, существуют самые разнообразные ремесла.
Один услужливый человек является к тебе с предложением за небольшую
сумму научить тебя делать золото.
Другой обещает устроить так, что ты будешь спать с бесплотными духами,
при условии, однако, что предварительно тридцать лет не будешь иметь дела с
женщинами.
Ты найдешь здесь искусных отгадчиков, которые расскажут тебе всю твою
жизнь, лишь бы только им удалось с четверть часика поговорить с твоими
слугами.
Ловкие женщины превращают здесь девственность в цветок, который гибнет
и возрождается каждый день, и в сотый раз срывается еще болезненнее, чем в
первый.
Есть и такие, которые, исправляя с помощью своего искусства все изъяны,
нанесенные временем, могут восстановить увядающую красоту и даже вернуть
женщину от крайней старости к временам самой нежной юности.
Все эти люди живут или стремятся жить в городе, ибо город является
матерью изобретательности.
Доходы граждан не бывают здесь постоянными: источник их заключается
только в уме и ловкости; у каждого особое мастерство, и он извлекает из
своего умения все, что может.
Если бы кто вздумал сосчитать всех законников, гоняющихся за доходами
какой-нибудь мечети, то скорее сосчитал бы песчинки в море или рабов нашего
монарха.
Бесчисленное множество учителей всевозможных языков, искусств и наук
преподают то, чего сами не знают, а ведь тут нужен немалый талант, ибо для
того, чтобы научить тому, что знаешь, особого ума не требуется, зато его
нужно чрезвычайно много, чтобы учить тому, чего сам не знаешь.
Здесь и умереть-то можно только скоропостижно: иначе смерть не могла бы
проявить свою власть, ибо здесь на каждом шагу есть люди, располагающие
вернейшими лекарствами от любых болезней, какие только можно вообразить.
В здешних лавках раскинуты невидимые сети,в которые неминуемо
попадаются покупатели. Впрочем, иной раз из них можно выбраться и по
дешевке: молоденькая торговка битый час охаживает вас, чтобы соблазнить на
покупку пачки зубочисток.
Нет человека, который, уезжая из этого города, не оказывался бы
осмотрительнее, чем был до приезда: раздавая свое добро другим, научаешься
беречь его; вот единственное преимущество иностранцев в этом очаровательном
городе.
Из Парижа, месяца Сафара 10-го дня, 1714 года
ПИСЬМО LIX. Рика к Узбеку в ***
На днях я был в доме, где собралось разнообразное общество; в то время
как я пришел, разговором завладели две старухи, все утро тщетно трудившиеся
над тем, чтобы помолодеть.
"Надо признать, - говорила одна из них, - что нынешние мужчины сильно
отличаются от тех, каких мы знавали в молодости: те были вежливы, изящны,
любезны. А нынешние несносно грубы". - "Все изменилось, - сказал на это
какой-то господин, удрученный, по-видимому, подагрой, - не те уж времена;
сорок лет тому назад все были здоровы, гуляли, веселились, только и знали,
что смеялись да танцевали. В наше время все несносно угрюмы". Минуту спустя
разговор перешел на политику. "Что ни говорите, государством у нас больше не
управляют! - сказал некий престарелый вельможа. - Найдите мне в настоящее
время такого министра, как господин Кольбер{276}! Я господина Кольбера
хорошо знал, мы были приятелями; он всегда, бывало, приказывал выплачивать
мне пенсию прежде всех других. Какой у него в финансах был порядок! Все жили
в довольстве. А теперь я совсем разорен". - "Сударь! Вы говорите о
чудеснейших временах царствования нашего победоносного монарха, - сказало
некое духовное лицо, - может ли быть что-либо величественнее того, что он
делал для уничтожения ереси?"{276} - "А запрещение дуэлей?"{276} - вставил с
довольным видом другой господин, дотоле молчавший. "Правильное замечание, -
шепнул мне кто-то на ухо, - этот человек восхищен указом и так хорошо его
соблюдает, что за полгода вытерпел с сотню палочных ударов, лишь бы его не
нарушить".
Мне кажется, Узбек, что мы всегда судим о вещах не иначе как втайне
применяя их к самим себе. Я не удивляюсь, что негры изображают черта
ослепительно белым, а своих богов черными, как уголь, что Венера у некоторых
народов изображается с грудями, свисающими до бедер, и что, наконец, все
идолопоклонники представляют своих богов с человеческим лицом и наделяют их
своими собственными наклонностями. Кто-то удачно сказал, что если бы
треугольники создали себе бога, то они придали бы ему три стороны.
Любезный мой Узбек! Когда я вижу, как люди, пресмыкающиеся на атоме, -
сиречь на Земле, которая всего лишь маленькая точка во вселенной, - выдают
себя за образцовые создания Провидения, я не знаю, как примирить такое
сумасбродство с такой ничтожностью.
Из Парижа, месяца Сафара 14-го дня, 1714 года.
ПИСЬМО LX. Узбек к Иббену в Смирну
Ты спрашиваешь, есть ли евреи во Франции: знай же, что везде, где есть
деньги, есть и евреи. Ты спрашиваешь, чем они здесь занимаются. Совершенно
тем же, чем и в Персии: ничто так не похоже на азиатского еврея, как еврей
европейский.
Как среди нас, так и среди христиан, они проявляют непреоборимую
приверженность к своей религии, и это доходит прямо-таки до безумия.
Еврейская религия - старое дерево, из ствола которого выросли две
ветви, покрывшие собою всю землю, - я имею в виду магометанство и
христианство. Или, лучше сказать, она - мать, породившая двух дочерей,
которые нанесли ей множество ран, ибо религии, наиболее близкие Друг к
другу, в то же время и наиболее враждебны одна другой. Но как бы дурно эти
дочери с ней ни обращались, она не перестает гордиться тем, что произвела их
на свет; она пользуется ими, чтобы охватить весь мир, в то время как ее
почтенная старость охватывает все времена.
Поэтому евреи считают себя источником всяческой святости и началом всех
религий. А нас они считают, напротив, еретиками, которые извратили веру,
или, вернее, мятежными евреями.
Они думают, что если бы это извращение совершалось незаметно, то и они
легко могли бысовратиться;нотак как оно произошло внезапно и
насильственно, так как они могут указать день и час рождения той и другой
религии, то они и возмущаются тем, что наша насчитывает только века, и сами
крепко держатся за свою религию, возникшую одновременно с миром.
Никогда еще они не пользовались в Европе таким спокойствием, как
теперь. Христиане начинают освобождаться от духа нетерпимости, которым они
были проникнуты раньше. В Испании дела пошли плохо после того, как оттуда
изгнали евреев{277}, а во Франции - после того, как стали преследовать
христиан{277}, верования которых слегка разнятся от верований короля.
Убедились, наконец, в том, что рвение к распространению религии отличается
от привязанности, которую следует к ней проявлять, и что для того, чтобы
любить и блюсти ее, нет нужды ненавидеть и преследовать тех, кто ее не
придерживается.
Хотелось бы пожелать нашим мусульманам так же здраво рассуждать об этом
предмете, как рассуждают христиане: пусть бы раз навсегда между Али и
Абубекром был заключен мир{277} и лишь богу было бы предоставлено решать
вопрос о достоинствах этих святых пророков. Пусть чтут их посредством
поклонения и уважения вместо вздорного предпочтения одного другому и
стараются заслужить их благоволение, независимо от того, какое место отведет
им бог: одесную ли себя, или у подножия своего престола.
Из Парижа, месяца Сафара 18-го дня, 1714 года.
ПИСЬМО LXI. Узбек к Реди в Венецию
Зашел я на днях в знаменитую здешнюю церковь, именуемую Нотр-Дам. Пока
я восхищался этим прекрасным зданием, мне довелось разговориться с некиим
священником, которого, как и меня, привлекло сюда любопытство. Разговор
зашел о том, какая у него спокойная профессия.
"Большинство людей завидует нашему счастливому положению, и совершенно
справедливо, - сказал он мне. - Тем не менее есть и у него свои неприятные
стороны. Мы не так уж удалены от мира; нас призывают в него во множестве
случаев, и здесь перед нами возникают трудные задачи.
Великосветское общество состоит из удивительных людей: они не выносят
ни нашего одобрения, ни нашего осуждения; если мы хотим их исправлять, они
смеются над нами; если мы их одобряем, они считают, что мы унижаем свой сан.
А нет ничего унизительнее мысли, что тобой возмущаются даже неверующие.
Итак, нам приходится вести себя хитро и внушать уважение вольнодумцам не
решительным образом действий, но тем, как мы относимся к их умствованиям.
Для этого требуется много ума; такое самообладание дается нам не легко.
Светским людям куда вольготнее, они ничем не стеснены, позволяют себе
всяческие выпады, а потом, смотря по результату, либо отрекаются от них,
либо на них настаивают.
Это еще не все. В свете мы отнюдь не сохраняем того счастливого и
спокойного состояния, которое так хвалят. Лишь только мы туда попадаем, нас
сейчас же вовлекают в спор: заставляют, например, доказывать пользу молитвы
для неверующего или необходимость поста для того, кто всю жизнь отрицает
бессмертие души: задача нелегкая, к тому же все насмешники объединяются
против нас. Больше того: нас все время мучит желание и другим привить наши
взгляды, и это желание, так сказать, неотъемлемо от нашей профессии. А это
так же нелепо, как если бы европейцы, для пользы человеческой природы, стали
бы трудиться над тем,чтобы выбелить лица африканцев.Мы тревожим
государство, мучаемся сами из-за стремления навязать людям такие религиозные
положения, которые вовсе не являются основными, и становимся похожими на
того китайского завоевателя, который довел своих подданных до бунта тем, что
вздумал заставить их коротко остричь то ли волосы, то ли ногти.
Само усердие, с каким мы добиваемся исполнения обязанностей, налагаемых
нашей святой религией, со стороны тех, кто поручен нашему попечению, часто
бывает опасно, и в этом отношении нам следует быть весьма благоразумными.
Когда-то император, по имени Феодосий{278}, предал мечу всех жителей некоего
города, даже женщин и детей. После этого он направился было в церковь, но
епископ, по имени Амвросий, приказал запереть перед ним двери, как перед
убийцей и святотатцем, и это был с его стороны геройский поступок. Тогда
император принес покаяние, какого требовал подобный грех; будучи допущен в
церковь, он занял место среди священников. Но епископ удалил его оттуда, а
это уже был поступок изувера. Из этого следует, что надо остерегаться
чрезмерного усердия. Не все ли было равно религии или государству, занял бы
или не занял этот государь место среди священников?"
Из Парижа, месяца Ребиаба 1, 1-го дня, 1714 года
ПИСЬМО LXII. Зели к Узбеку в Париж
Твоей дочери пошел восьмой год, и пора, думается мне, перевести ее во
внутренние покои сераля и поручить черным евнухам, не дожидаясь, пока ей
исполнитсядесятьлет. Лучшепораньшелишитьдевушкусвободы,
предоставляемой ребенку, и дать ей благочестивое воспитание в священных
стенах, где обитает целомудрие.
Я не согласна с теми матерями, которые запирают своих дочек только
накануне их выхода замуж, - тем самым они скорее осуждают их на жизнь в
серале,чемпосвящают ихтакой жизни;они насильно подчиняют их
затворничеству, вместо того чтобы заранее приучить. Неужели надо всецело
полагаться на силу разума и ничего не ждать от приятности привычки?
Напрасно говорить нам о том,что сама природа обрекла нас на
подчиненное положение. Недостаточно только ставить нас в такое положение:
надо приучать нас к нему, чтобы сила привычки поддержала нас в то трудное
время, когда в затворницах заговорят страсти и начнут подстрекать их к
независимости.
Если бы нас привязывал к вам только долг, мы могли бы порою забывать
его; если бы нас привязывала только склонность, то, быть может, другая
склонность, более сильная, могла бы ослабить первую. Но когда законы отдают
нас мужчине, они отнимают нас от всех других мужчин и настолько удаляют от
них, как если бы мы находились за тысячу миль.
Природа, так много сделавшая для мужчин, не ограничилась тем, что
наделила их желаниями: она наделила желаниями и нас, чтобы мы были
одушевленными орудиями их наслаждений; она ввергла нас в пучину страстей,
чтобы дать мужчинам возможность спокойной жизни; она предназначила нам
возвращать их к спокойному состоянию, когда они из него выходят, причем сами
мы никогда не вкушаем того завидного настроения, в которое их приводим.
Не думай, однако, Узбек, что ты счастливее меня: я испытала здесь
тысячу радостей, которые тебе неведомы. Мое воображение беспрерывно работало
над тем, чтобы я по достоинству оценила их: я жила, а ты только прозябал.
Даже в тюрьме, где ты держишь меня, я свободнее тебя; как бы ты ни
усиливал бдительность моих стражей, меня твое беспокойство только радует;
твои подозрения, твоя ревность, твои печали - это не что иное, как
свидетельства твоей зависимости.
Продолжай, милый Узбек: вели наблюдать за мной денно и нощно, не
доверяй обычным предосторожностям, умножай мое счастье, оберегая свое
собственное, и знай, что я страшусь только одного: твоего равнодушия.
Из испаганского сераля, месяца Ребиаба 1, 2-го дня, 1714 года.
ПИСЬМО LXIII. Рика к Узбеку в ***
Ты, кажется, окончательно обосновался в деревне. Сначала ты пропадал
дня на два-три, а теперь вот уже две недели, как я не видался с тобой.
Правда, ты живешь в очаровательном доме, ты нашел подходящее для себя
общество, рассуждаешь там вволю; а этого тебе достаточно, чтобы забыть весь
мир.
Что касается меня, то я веду почти тот же образ жизни, как и при тебе:
часто бываю в свете и стремлюсь его изучить. Мой ум незаметно теряет то, что
еще осталось в нем азиатского, и без усилий приноравливается к европейским
нравам. Я уже не так удивляюсь, встречая в каком-нибудь доме пять-шесть
женщин в обществе пяти-шести мужчин, и нахожу, что это не плохо придумано.
Можно сказать, что я узнал женщин только с тех пор, как нахожусь здесь;
в один месяц я изучил их лучше, чем мог бы изучить в серале за тридцать лет.
У нас все характеры однообразны, потому что все они вымучены; мы видим
людей не такими, каковы они на самом деле, а такими, какими их принуждают
быть. В этом порабощении сердца и ума слышится только голос страха, - а у
страха лишь один язык; это не голос природы, которая выражается столь
разнообразно и проявляется в столь многих формах.
Притворство -искусство,у нас весьма распространенное и даже
необходимое, - здесь неизвестно: все разговаривают, все видятся друг с
другом, все слушают друг друга; сердца открыты так же, как и лица; в нравах,
в добродетели, даже в пороке всегда замечаешь что-то наивное.
Чтобы нравиться женщинам, надо обладать некоторым талантом, независимо
от той способности, которая нравится им еще больше: этот талант заключается
в особой игривости ума, забавляющей женщин потому, что она каждое мгновение
обещает им то самое, что можно исполнять только через большие промежутки
времени.
Эта игривость, созданная для будуарных разговоров, дошла, кажется, до
того, что стала отличительной чертой национального характера; шутят в
Государственном совете; шутят во главе армии; шутят с послом. Любая
профессия кажется нелепой, как только ей придают излишнюю серьезность: врач
перестал бы вызывать насмешки, если бы его одежда была не столь мрачной и
если бы он убивал своих больных шутя.
Из Парижа, месяца Ребиаба 1, 10-го дня, 1714 года.
ПИСЬМО LXIV. Начальник черных евнухов к Узбеку в Париж
Не могу выразить тебе, светлейший повелитель, в каком я нахожусь
затруднении; в серале беспорядок и страшное смятение; между твоими женами
идет война; евнухи разделились на партии; только и слышишь жалобы, ропот и
упреки;намои уговоры никто необращает внимания;при подобной
распущенности все кажется дозволенным, и я в серале просто пустое место.
Каждая из твоих жен считает себя выше других по происхождению, красоте,
богатству, уму и твоей любви; основываясь на каком-либо из этих преимуществ,
каждая требует, чтобы ей во всем отдавали предпочтение; просто уж нет сил
терпеть, хотя именно своим долготерпеньем я и имел несчастье возбудить их
неудовольствие. Мое благоразумие и даже снисходительность - качества столь
редкие на занимаемом мною посту и даже несовместимые с ним - оказались
бесполезными.
Угодно ли тебе,чтобы я открыл причину всех этих беспорядков,
светлейший повелитель? Вся она целиком в твоем сердце и твоем нежном
отношении к женам. Если бы ты не удерживал меня, если бы вместо увещаний
предоставил мне право наказывать, если бы вместо того, чтобы верить их
жалобам и слезам, ты отсылал бы их плакаться ко мне, - а меня-то уж не
разжалобишь! - я бы скоро приучил их к ярму, которое они должны носить
безропотно, и укротил бы их своевольный и независимый нрав.
Пятнадцатилетним подростком я был вывезен из глубины Африки, с родины,
и был сначала продан человеку, у которого было больше двадцати жен и
наложниц. Заключив по моей серьезности и молчаливости, что я гожусь для
сераля, он приказал приспособить меня для этой должности и подвергнуть
операции, которая вначале была очень тягостной для меня, зато впоследствии
оказалась благодетельной, ибо она приблизила меня к уху моих господ и
доставила мне их доверие. Я вступил в сераль, как в новый для меня мир.
Главный евнух, - самый строгий человек, какого я только знавал в своей
жизни, - полновластно управлял сералем. Там и помину не было ни о каких
ссорах и распрях; повсюду царствовала глубокая тишина; круглый год все
женщины ложились спать и вставали в один и тот же час; они поочередно
принимали ванну и выходили из нее по малейшему нашему знаку; в остальное
время они почти всегда оставались взаперти в своих покоях.Правила
предписывали содержать их в большой чистоплотности,и главный евнух
относился к этому с исключительной внимательностью: за малейший отказ в
повиновении их наказывали немилосердно. "Я раб, - говорил он, - но раб
человека, который господин и вам, и мне, и я пользуюсь властью, которую он
дал мне над вами: не я вас наказываю, а он; я только прикладываю руку".
Женщины никогда не входили без зова в спальню моего господина; они
радовались этой милости и безропотно мирились с ее лишением. А я, последний
из черных в том мирном серале, пользовался там в тысячу раз большим
уважением, чем в твоем, где распоряжаюсь всеми женщинами.
Главный евнух заметил мои способности и обратил на меня внимание; он
сказал моему господину, что я в состоянии пойти по его стопам и стать со
временем его преемником. Его не смущала моя крайняя молодость, он считал,
что мое усердие заменит опытность. Да что говорить! Он настолько проникся
доверием ко мне, что смело вручил мне ключи от заветных покоев, которые
охранял столько лет. Под руководством этого великого наставника я научился
трудному делу управления и выработал себе основы непреклонной власти. Под
его руководством я познал сердца женщин; он научил меня пользоваться их
слабостями и не смущаться их высокомерием. Часто он забавлялся, видя, как я
довожу их до крайних пределов послушания; затем он постепенно ослаблял
строгость и требовал, чтобы я некоторое время делал вид, будто уступаю им.
Но надо было видеть его в те минуты, когда он доводил их до полного
отчаяния, и они принимались то упрашивать его, то упрекать; он невозмутимо
переносил их слезы и даже чувствовал себя польщенным такого рода торжеством.
"Вот как нужно управлять женщинами, - говорил он с удовлетворением. - Мне
нипочем, что их здесь много: я не хуже справился бы и с бесчисленными женами
нашего великого монарха. Как бы мог супруг полонить их сердца, если бы его
верные евнухи сначала не укротили их нрава?"
Он обладал не только твердостью, но и проницательностью; он читал в их
мыслях и разгадывал их хитрости; ни нарочитыми жестами, ни притворным
выражением лица они ничего не могли скрыть от него; он знал самые
сокровенные их поступки и самые тайные речи; он пользовался одними, чтобы
проникать в помыслы других, и охотно награждал малейшее разоблачение. Так
как они никогда не входили к мужу без вызова, то евнух звал к нему ту,
которую хотел, и по своему усмотрению привлекал внимание господина к той или
иной из них. И это обычно бывало наградой за какую-нибудь разоблаченную
тайну. Он убедил господина, что нужно предоставить ему этот выбор порядка
ради,чтобы повысить его авторитет. Вот, светлейший повелитель, как
управляли сералем, который, полагаю, был самым благоустроенным в Персии.
Развяжи мне руки; позволь мне требовать, чтобы меня слушались. Не
пройдет и недели, и в этом гнезде неурядиц водворится порядок. Это нужно для
твоей славы, этого требует твое спокойствие.
Из твоего испаганского сераля, месяца Ребиаба 1, 9-го дня, 1714 года
ПИСЬМО LXV. Узбек к своим женам в испаганский сераль
Я узнал, что сераль в беспорядке, что у вас беспрестанные ссоры и
внутренний раздор. А ведь я просил, уезжая, чтобы вы жили в мире и добром
согласии! Вы мне это обещали; или вы собирались меня обмануть?
Сами вы оказались бы обманутыми, если бы я последовал советам, которые
дает мне главный евнух, если бы я пустил в ход свою власть, тогда как до сих
пор я лишь уговаривал вас жить благонравно.
Я всегда прибегаю к насильственным мерам только после того, как
испробую все остальные. Сделайте же ради самих себя то, чего вы не хотели
делать ради меня.
Главный евнух имеет все основания жаловаться: он говорит, что вы ни в
грош его не ставите. Как же можете вы согласовать такое своеволие с вашим
скромным положением? Ведь именно главному евнуху вверил я вашу добродетель
на время моего отсутствия. Ему поручил я это драгоценное сокровище. Но вы
выказываете ему презрение и, стало быть, тяготитесь людьми, на коих
возложена обязанность следить, чтобы вы соблюдали законы чести.
Измените же ваше поведение, прошу вас, и живите так, чтобы и в
следующий раз я мог отвергнуть предложения, которые мне делаются с целью
ограничить вашу свободу и нарушить ваше благоденствие.
Я хотел бы, чтобы вы забыли, что я ваш властелин, и чтобы сам я помнил
"
.
-
"
"
,
-
.
"
!
1
,
,
-
.
-
2
,
?
"
,
,
3
:
4
,
,
5
,
.
6
,
,
,
7
,
,
8
,
,
"
.
9
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
10
*
.
(
.
.
)
.
11
*
*
.
(
.
.
)
.
12
*
*
*
.
(
.
)
.
13
14
,
-
,
15
16
17
.
18
19
:
;
,
20
,
.
21
;
,
,
22
,
!
23
,
,
24
;
25
:
,
26
.
27
,
28
;
,
.
29
,
,
30
,
,
,
31
:
,
32
,
,
33
.
34
,
,
,
35
,
,
36
,
.
-
,
37
,
,
,
38
;
,
,
39
;
40
.
41
.
42
,
43
,
.
,
44
.
,
;
45
:
,
46
,
,
,
47
,
,
,
48
.
,
,
49
,
,
50
.
,
51
.
52
!
53
,
,
54
,
.
,
.
55
.
56
57
,
-
,
58
59
60
.
61
62
,
.
63
,
.
64
;
,
,
,
65
.
,
:
,
66
.
67
,
,
:
68
.
,
69
,
70
.
:
71
,
72
,
.
73
:
,
.
74
75
,
.
76
,
,
77
.
78
,
79
,
80
-
.
,
81
;
,
-
,
82
.
83
,
,
,
84
.
:
"
,
,
85
,
;
86
,
87
,
.
88
,
89
:
,
90
"
.
-
"
,
-
,
-
91
,
,
92
,
"
.
93
"
,
-
,
-
,
94
,
,
95
,
,
,
96
?
-
,
,
,
97
;
,
98
.
,
,
99
,
;
;
100
?
"
-
"
-
,
-
101
.
-
102
,
-
:
103
,
.
104
,
,
105
:
,
"
.
106
"
,
?
-
.
107
-
,
108
?
,
;
109
,
"
.
-
"
,
-
,
-
110
,
,
.
,
,
111
;
,
"
.
-
"
!
-
,
112
-
-
,
!
"
-
"
113
,
-
,
-
114
;
,
,
"
.
115
-
"
,
,
-
,
-
116
"
.
-
"
!
-
:
117
,
,
,
118
;
;
119
!
"
120
"
,
:
?
121
,
,
,
;
122
,
"
.
-
"
123
,
-
.
-
,
124
;
,
,
125
,
.
,
126
.
;
127
,
128
.
,
,
129
,
,
.
130
,
-
,
-
,
,
131
,
132
.
,
,
133
;
.
,
,
134
,
,
135
.
,
:
136
,
.
,
137
,
,
138
,
,
,
,
139
:
,
"
.
140
"
?
-
.
-
141
,
,
,
142
,
,
,
,
143
"
.
-
"
,
-
144
,
-
145
,
.
146
,
,
147
,
,
148
.
149
,
,
,
150
;
,
151
,
,
,
152
,
-
,
153
;
-
154
,
"
.
-
"
155
?
"
-
.
"
,
-
156
,
-
:
157
,
158
;
:
159
"
.
-
"
?
"
-
.
"
:
160
,
;
161
,
,
,
162
,
.
,
,
163
,
,
164
;
165
,
166
,
,
-
167
,
.
168
-
,
169
,
,
170
,
,
,
171
.
,
172
:
,
173
,
,
"
.
174
,
:
"
175
176
,
,
177
?
?
"
-
"
178
,
"
,
-
.
179
,
,
,
-
180
,
.
,
181
,
182
:
"
;
?
"
183
,
.
"
,
-
184
,
-
,
185
.
,
,
186
?
,
187
,
,
188
,
"
.
-
"
,
,
-
,
189
-
-
,
190
?
"
-
"
,
;
,
191
;
,
192
,
,
,
-
193
.
:
194
,
"
.
-
"
,
-
195
,
-
,
,
196
,
.
197
,
:
198
,
"
.
,
199
,
,
,
.
200
,
201
;
,
,
,
202
;
,
203
,
?
204
,
!
205
,
;
206
,
,
207
.
,
,
208
,
,
209
,
210
!
211
212
,
-
,
213
214
215
.
*
*
*
216
217
,
,
218
.
,
,
,
219
,
,
-
.
220
,
221
,
.
222
,
223
,
.
"
,
224
-
,
-
,
,
,
225
.
226
,
227
-
"
.
-
"
228
,
?
"
-
.
"
,
?
-
229
.
-
,
.
230
"
.
-
"
231
?
"
-
"
,
-
,
-
232
,
-
233
"
.
-
"
,
?
"
-
.
"
,
,
234
"
.
-
"
,
!
,
235
?
,
236
!
237
!
!
-
238
!
:
239
,
,
240
,
-
,
"
.
241
242
,
-
,
243
244
245
.
*
*
*
246
247
,
,
248
;
,
249
,
;
250
,
,
.
251
,
,
252
,
253
.
254
-
,
255
,
,
256
,
?
257
,
:
-
258
,
;
259
,
,
,
260
,
,
261
;
,
,
,
;
-
262
,
,
.
263
,
-
,
264
!
265
266
,
,
;
,
267
,
.
268
,
.
269
,
,
,
270
:
"
!
271
272
!
"
-
"
,
-
,
-
273
,
:
,
,
,
274
,
,
,
275
,
-
,
276
"
.
277
,
278
,
:
"
,
,
279
,
280
,
!
"
281
282
,
-
,
283
284
285
.
,
,
286
287
,
288
.
,
,
289
!
290
,
291
-
.
292
,
-
,
293
,
294
,
.
295
,
,
296
,
.
297
,
298
.
,
,
299
,
-
,
300
.
301
,
,
302
,
,
,
-
303
,
.
304
,
305
.
306
.
307
,
;
,
308
,
.
309
,
310
,
,
311
,
*
.
,
312
,
.
313
.
,
314
:
315
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
316
*
.
317
318
"
!
319
;
,
320
,
.
321
,
,
,
322
,
.
:
323
;
,
324
;
.
325
,
-
326
.
:
327
,
-
.
328
,
.
329
,
,
330
,
,
-
,
-
331
,
,
-
,
.
,
332
,
,
.
333
,
,
:
,
334
,
,
.
335
,
"
.
336
,
337
.
,
338
,
,
339
,
.
340
.
341
,
,
342
.
343
,
,
344
,
,
345
.
,
346
,
347
.
348
,
,
349
.
350
,
.
,
.
351
352
,
-
,
.
353
354
355
.
*
*
*
356
357
,
.
358
:
,
359
,
-
,
-
360
.
-
,
361
:
"
,
362
?
"
-
"
,
-
,
-
363
"
.
364
;
:
"
?
365
,
"
.
-
366
"
,
-
,
-
,
367
"
.
,
368
,
:
"
!
369
:
,
;
370
;
,
:
371
"
.
372
"
,
!
-
,
-
373
?
,
,
-
,
-
374
"
.
375
:
,
-
376
-
.
"
,
377
,
,
,
,
378
,
"
.
-
"
,
:
379
,
;
,
,
380
"
.
,
.
381
"
!
:
,
382
(
)
-
"
.
-
"
,
,
-
383
,
-
"
.
!
.
384
.
.
"
!
385
,
:
,
386
,
?
,
387
:
-
,
,
,
,
388
.
.
.
"
-
"
,
-
,
-
389
,
390
;
,
,
391
"
.
-
"
,
,
,
392
,
"
.
393
!
,
,
394
,
,
.
!
395
?
,
396
.
397
398
,
-
,
399
400
401
.
402
403
,
404
:
405
,
.
,
406
,
,
-
,
407
,
?
408
?
409
;
410
,
;
411
,
,
,
412
;
,
413
,
,
414
.
415
!
!
416
!
417
!
,
418
,
!
419
,
420
,
!
421
.
422
,
423
424
.
425
,
426
,
,
427
,
,
428
,
429
,
,
430
,
.
431
,
.
432
,
-
.
433
,
,
434
.
.
435
436
,
-
,
437
438
439
.
*
*
*
440
441
,
,
,
442
,
443
,
,
.
-
,
444
,
:
"
,
,
445
;
,
,
446
,
,
447
,
.
448
,
,
449
.
,
,
450
,
,
,
451
.
,
452
,
.
453
,
,
,
;
,
-
,
454
,
.
455
-
,
,
,
,
456
;
457
,
,
458
,
.
,
?
459
.
,
460
"
.
-
"
,
-
,
-
461
,
;
.
462
,
,
463
,
-
,
464
,
-
465
.
,
,
466
,
.
:
467
,
468
.
.
469
,
,
.
470
,
,
:
"
,
471
-
,
!
"
472
:
"
473
"
.
-
,
:
"
474
,
:
,
475
"
.
,
476
:
"
-
,
,
477
!
.
-
,
478
?
.
.
!
!
!
"
479
,
.
480
-
,
,
481
:
482
.
,
483
,
484
.
:
485
.
:
486
,
,
.
;
487
,
,
,
488
,
.
,
489
,
;
490
.
,
,
.
491
:
,
.
492
,
,
493
:
,
.
494
,
,
-
,
495
,
.
496
,
:
497
"
.
498
499
,
-
,
.
500
501
502
.
503
504
505
:
,
.
506
,
,
507
.
:
508
,
;
-
!
-
509
,
,
510
.
511
:
-
512
,
.
513
,
:
514
.
,
:
.
,
515
:
.
516
,
517
,
.
518
,
,
,
.
519
:
,
,
,
,
520
-
,
,
521
,
.
522
.
523
,
,
524
,
525
,
.
526
,
,
-
,
527
,
,
,
528
,
,
529
,
,
530
,
531
,
.
532
,
533
:
,
.
534
,
.
535
,
536
?
537
,
538
;
,
,
539
.
540
,
;
,
541
;
542
.
,
,
543
.
544
,
,
545
,
.
,
546
,
,
547
.
,
548
,
,
,
,
549
,
,
550
.
551
552
,
-
,
553
554
555
.
556
557
:
-
558
.
,
559
,
;
,
,
560
,
,
561
,
;
562
.
563
.
,
564
,
,
565
;
,
,
566
,
.
567
,
,
568
,
569
:
,
570
,
.
571
-
,
,
,
572
-
,
;
,
573
,
,
,
,
.
574
,
,
575
.
,
,
576
:
?
577
-
,
,
578
,
:
579
,
;
580
,
,
581
.
,
:
582
,
;
583
.
584
585
,
-
,
.
586
587
588
.
589
590
,
591
-
.
:
592
,
.
,
593
;
,
;
594
.
595
,
596
;
,
597
.
:
598
.
599
,
,
600
,
;
,
601
,
,
.
602
.
,
603
,
;
;
604
.
"
,
-
,
-
605
?
"
-
"
,
"
,
-
,
606
.
"
?
-
.
607
-
,
"
.
-
"
!
608
,
?
,
:
609
.
:
,
610
,
,
,
,
611
,
,
.
,
612
,
613
,
,
;
614
,
,
,
615
.
,
,
616
,
.
,
617
,
,
618
.
-
,
619
,
-
;
.
620
,
:
621
"
!
,
622
;
,
,
623
,
"
.
,
624
,
.
:
625
.
:
-
626
;
,
,
,
-
627
,
;
628
,
629
,
;
630
,
,
631
.
,
632
,
:
-
,
633
,
,
,
"
.
-
"
,
,
634
-
,
-
?
635
,
,
636
,
-
637
,
,
638
,
639
"
.
,
.
640
641
,
-
,
642
643
644
.
645
646
,
,
.
647
648
.
649
,
,
650
,
,
651
.
652
,
653
,
654
.
655
,
656
,
,
657
.
658
,
,
,
659
,
660
.
661
,
662
.
663
:
664
;
,
665
,
.
666
,
667
-
,
668
.
669
,
670
,
,
,
671
,
,
,
,
672
,
,
.
673
-
:
674
,
,
675
,
.
676
,
677
.
,
678
:
,
679
.
680
,
,
,
681
,
:
,
682
;
683
.
684
685
,
-
,
686
687
688
.
*
*
*
689
690
,
;
691
,
,
692
,
.
693
"
,
-
,
-
694
,
:
,
,
695
.
"
.
-
"
,
-
696
-
,
,
-
,
,
-
;
697
,
,
,
,
698
.
"
.
699
.
"
,
700
!
-
.
-
701
,
!
702
,
;
,
,
703
.
!
704
.
"
.
-
"
!
705
,
-
706
,
-
-
,
707
?
"
-
"
?
"
-
708
,
.
"
,
-
709
-
,
-
710
,
,
711
"
.
712
,
,
713
.
,
714
,
,
,
715
,
,
,
,
716
717
.
-
,
718
,
.
719
!
,
,
,
-
720
,
,
-
721
,
,
722
.
723
724
,
-
,
.
725
726
727
.
728
729
,
:
,
,
730
,
.
,
.
731
,
:
,
732
.
733
,
,
734
,
-
.
735
-
,
736
,
,
-
737
.
,
,
-
,
,
738
,
,
739
,
.
740
,
,
741
;
,
,
742
.
743
744
.
,
,
,
,
745
,
,
.
746
,
,
747
;
748
,
749
,
,
,
750
,
.
751
,
752
.
,
753
.
,
754
,
-
,
755
,
.
756
,
,
,
757
,
,
,
758
,
,
759
.
760
761
,
:
762
763
.
764
765
,
,
766
:
,
.
767
768
,
-
,
.
769
770
771
.
772
773
,
-
.
774
,
775
,
,
,
.
776
,
.
777
"
,
778
,
-
.
-
779
.
;
780
,
.
781
:
782
,
;
,
783
;
,
,
.
784
,
.
785
,
786
,
,
.
787
;
.
788
,
,
789
,
,
,
,
790
.
791
.
792
,
.
,
793
:
,
,
794
,
795
:
,
796
.
:
797
,
,
,
.
798
,
,
,
799
,
.
800
,
-
801
,
,
802
,
,
803
,
.
804
,
,
805
,
,
,
806
,
.
807
-
,
,
808
,
.
,
809
,
,
,
810
,
.
811
,
;
812
,
.
,
813
.
,
814
.
,
815
?
"
816
817
,
,
-
,
818
819
820
.
821
822
,
,
,
823
,
,
824
.
,
825
,
826
,
.
827
,
828
,
-
829
,
;
830
,
.
831
?
832
,
833
.
:
834
,
835
,
836
.
837
,
838
;
,
,
,
839
,
,
.
840
,
841
,
.
842
,
,
,
843
:
,
844
;
,
845
;
846
,
,
847
,
.
848
,
,
,
:
849
,
.
850
,
:
,
.
851
,
,
;
852
,
;
853
,
,
-
,
854
.
855
,
:
,
856
,
,
857
,
,
:
.
858
859
,
,
-
,
.
860
861
862
.
*
*
*
863
864
,
,
.
865
-
,
,
.
866
,
,
867
,
;
,
868
.
869
,
,
:
870
.
,
871
,
872
.
,
-
-
873
-
,
,
.
874
,
,
;
875
,
.
876
,
;
877
,
,
,
878
.
,
-
879
;
,
880
.
881
-
,
882
,
-
:
,
883
,
;
,
;
,
884
,
-
.
885
,
,
886
,
:
887
,
,
888
,
889
.
890
,
,
,
,
891
,
;
892
;
;
.
893
,
:
894
,
895
.
896
897
,
,
-
,
.
898
899
900
.
901
902
,
,
903
;
;
904
;
;
,
905
;
;
906
,
.
907
,
,
908
,
;
-
,
909
,
;
910
,
911
.
-
912
-
913
.
914
,
,
915
?
916
.
,
917
,
,
918
,
,
-
-
919
!
-
,
920
,
.
921
,
,
922
,
923
.
,
924
,
925
,
,
926
,
927
.
,
.
928
,
-
,
929
,
-
.
930
;
;
931
;
932
;
933
.
934
,
935
:
936
.
"
,
-
,
-
937
,
,
,
,
938
:
,
;
"
.
939
;
940
.
,
941
,
942
,
,
.
943
;
944
,
945
.
,
,
946
.
!
947
,
,
948
.
949
.
950
;
951
.
,
,
952
;
953
,
,
.
954
,
955
,
,
;
956
.
957
"
,
-
.
-
958
,
:
959
.
,
960
?
"
961
,
;
962
;
,
963
;
964
;
,
965
,
.
966
,
,
967
,
968
.
-
969
.
,
970
,
.
,
,
971
,
,
,
.
972
;
,
.
973
,
.
974
,
.
975
976
,
,
-
,
977
978
979
.
980
981
,
,
982
.
,
,
983
!
;
?
984
,
,
985
,
,
986
.
987
,
988
.
,
989
.
990
:
,
991
.
992
?
993
.
.
994
,
,
,
995
,
.
996
,
,
,
997
,
998
.
999
,
,
,
1000