По мере того как Узбек удаляется от сераля, он обращает взоры на своих
священных жен, вздыхает и проливает слезы; его боль обостряется, подозрения
крепнут. Он намеревается увеличить число стражей в серале. Он отправляет
меня обратно со всеми сопровождающими его неграми. Он больше не опасается за
себя: он страшится за то, что ему в тысячу раз дороже самого себя.
Итак, я снова буду жить под твоим началом и разделять твои заботы. Боже
великий! Сколько всего нужно, чтобы осчастливить только одного человека!
Казалось бы, природа сделала женщин зависимыми, но она же и освободила
их от зависимости. Между двумя полами зарождался раздор, ибо права их были
обоюдны. Благодаря нам создалась новая гармония: между собою и женщинами мы
поставили ненависть, а между женщинами и мужчинами - любовь.
Мое чело нахмурится. Я буду кидать мрачные взоры. Радость покинет мои
уста. Внешность моя будет спокойна, но душа будет охвачена тревогой. Мне не
придется ожидать старческих морщин: я буду угрюм и без них.
Я с удовольствием следовал бы за своим господином на Запад, но моя воля
принадлежит ему. Он хочет, чтобы я сторожил его жен, - я буду верно стеречь
их. Я знаю, как мне вести себя с этим полом, который сразу становится
надменным, когда ему не позволяют быть легкомысленным; я знаю, что труднее
унижать, чем уничтожать. Простри на меня взор твой.
Из Смирны, месяца Зилькаде 12-го дня, 1711 года
ПИСЬМО XXIII. Узбек к своему другу Иббену в Смирну
После сорокадневного плавания мы прибыли в Ливорно. Это новый город: он
свидетельствует о талантах тосканских герцогов{234}, которые превратили
деревню, окруженную болотами, в самый цветущий город Италии.
Женщины пользуются здесь большою свободой. Они могут смотреть на мужчин
сквозь особые ставни, называемые жалюзи, они в любой день могут выйти из
дома в сопровождении какой-нибудь старухи; они носят только одно покрывало!*
Их зятья, дяди, племянники могут смотреть на них, и мужья почти никогда на
это не обижаются.
--------------
* Персиянки носят четыре покрывала.
Христианский город - великое зрелище для магометанина, видящего его
впервые. Я имею в виду не то, что сразу же бросается всем в глаза, вроде
разницы в строениях, одежде, основных обычаях; но даже в малейших безделицах
находишь здесь что-нибудь особенное: я это чувствую, хотя и не могу
выразить.
Завтра мы отправимся в Марсель; там мы пробудем недолго. Наше с Рикой
намерение - немедленно ехать в Париж, столицу Европы. Путешественники всегда
стремятся в большие города, являющиеся своего рода общим отечеством для всех
иностранцев.
Прощай. Будь уверен в моей неизменной любви.
Из Ливорно, месяца Сафара 12-го дня, 1712 года
ПИСЬМО XXIV. Рика к Иббену в Смирну
Вот уже месяц, как мы в Париже, и все это время мы пребывали в
постоянном движении. Приходится немало похлопотать, прежде чем найдешь
пристанище, разыщешь людей, к которым есть рекомендации, и обзаведешься
необходимыми вещами, ибо здесь неожиданно обнаруживаешь, что многого тебе не
хватает.
Париж так же велик, как Испагань. Дома в нем очень высокие; право,
можно подумать, что все обитатели их - звездочеты. И, разумеется, город,
построенный в воздухе, город, в котором шесть-семь домов нагромождены друг
на друга, крайне многолюден, так что когда все выходят на улицу, получается
изрядная толчея.
Ты не поверишь, пожалуй: за тот месяц, что я здесь нахожусь, я еще не
видал, чтобы тут кто-нибудь ходил не спеша. Никто на свете лучше французов
не умеет пользоваться своими ногами: здесь люди бегут, летят. Они упали бы в
обморок от медлительных повозок Азии, от мерного шага наших верблюдов. Что
касается меня, я вовсе не приспособлен для такой беготни и хожу по улицам,
не меняя своей обычной походки; поэтому я порою прихожу в бешенство, как
настоящий христианин: еще куда ни шло, что меня обдают грязью с ног до
головы, но я никак не могу примириться, что неизменно, неминуемо получаю
удары локтями. Человек, настигающий и обходящий меня, вынуждает шарахаться в
сторону; другой, пересекая мой путь в противоположном направлении, вдруг
толкает меня обратно на то место, с которого сшиб первый; не успею я пройти
и сотни шагов, как уже чувствую себя таким разбитым, словно прошел миль
десять.
Не думай, что я могу уже теперь основательно рассказать тебе о нравах и
обычаях европейцев: я и сам-то имею о них лишь поверхностное представление,
и пока что мне еле хватает времени на то, чтобы изумляться.
Французский король{236} - самый могущественный монарх в Европе. У него
нет золотых россыпей, как у его соседа, короля Испании, и все же у него
больше богатств, чем у последнего, ибо он извлекает их из тщеславия своих
подданных, а оно куда доходнее золотых россыпей. Он затевал большие войны
или принимал в них участие, не имея других источников дохода, кроме продажи
титулов, и благодаря чуду человеческой гордыни его войска всегда были
оплачены, крепости укреплены и флот оснащен.
Впрочем, этот король - великий волшебник: он простирает свою власть
даже на умы своих подданных; он заставляет их мыслить так, как ему угодно.
Если у него в казне лишь один миллион экю, а ему нужно два, то стоит ему
только сказать, что одно экю равно двум, и подданные верят. Если ему
приходится вести трудную войну, а денег у него вовсе нет, ему достаточно
внушить им, что клочок бумаги - деньги, и они немедленно с этим соглашаются.
Больше того, он внушает им, что его прикосновение излечивает их от всех
болезней{236}: вот как велики сила и могущество его над умами!
То, что я говорю тебе об этом государе, не должно тебя удивлять: есть и
другой волшебник, еще сильнее его, который повелевает умом этого государя
даже больше, чем последний властвует над умом других людей. Этот волшебник
зовется папой. Он убеждает короля в том, что три не что иное, как единица,
что хлеб, который едят, не хлеб, и что вино, которое пьют, не вино, и в
тысяче тому подобных вещей.
А чтобы держать сего короля в постоянном напряжении и чтобы он не
утратил привычки верить,папа время от времени преподносит ему для
упражнения какие-нибудь догматы веры. Два года тому назад он прислал королю
большое послание, которое назвал Конституцией{236}, и хотел, под угрозой
великих кар, принудить этого государя и его подданных поверить всему, что
содержалось в том послании. В отношении государя это удалось, - он тотчас же
подчинился и подал пример своим подданным. Но некоторые из последних
взбунтовались и заявили, что не желают верить тому, что сказано в послании.
Движущей силой этого бунта, разделяющего весь двор, все королевство и все
семьи, являются женщины. Эта Конституция запрещает последним читать некую
книгу, про которую все христиане говорят, что она была принесена с неба: это
в сущности их Алкоран Женщины, возмущенные оскорблением, нанесенным их полу,
поднимают всех и вся против Конституции; они привлекли на свою сторону
мужчин, которые в этом случае вовсе не хотят привилегии. Следует, однако,
признать, что муфтий этот рассуждает неплохо: и - клянусь великим Али! - он,
по-видимому, посвящен в основы нашего святого закона. Ибо, раз женщины суть
создания низшего порядка и раз наши пророки говорят, что они не попадут в
рай, то зачем же им соваться в чтение книги, написанной только с тем, чтобы
указать дорогу в рай?
Я слыхал о короле такие россказни, которые граничат с чудом, и не
сомневаюсь, что тебе трудно будет поверить им.
Говорят, что в то время, как он вел войну с соседями{237}, заключившими
против него союз, в его королевстве находилось бесчисленное множество
невидимых врагов{237}. Добавляют, что он разыскивал их в течение более
тридцати лет и, несмотря на неутомимые усилия некоторых дервишей{237},
пользующихся его доверием, не мог найти ни одного. Они живут с ним,
находятся при его дворе, в его столице, в его войсках, в его судилищах: и
тем не менее, говорят, как это для него ни прискорбно, ему придется умереть,
так и не обнаружив их. Можно было бы сказать, что они существуют вкупе и
ничего не представляют собою в отдельности: это - тело, но без членов.
Насылая на короля неуловимых врагов, свойства и назначение которых превышает
его собственные, небо несомненно хочет наказать этого государя за то, что он
не соблюдал достаточной умеренности по отношению к своим побежденным врагам.
Я буду писать тебе и впредь и расскажу тебе о вещах, весьма далеких от
персидских нравов и свойств. Нас с тобою носит одна и та же Земля, но люди
той страны, где живу я, и той, где пребываешь ты, весьма различны.
Из Парижа, месяца Ребиаба 2, 4-го дня, 1712 года
ПИСЬМО XXV. Узбек к Иббену в Смирну
Я получил письмо от твоего племянника Реди; он сообщает мне, что
покидает Смирну в намерении посетить Италию и что единственная цель его
путешествия - поучиться и тем самым сделаться более достойным тебя. Очень
рад, что у тебя есть племянник, который со временем станет утешением твоей
старости.
Рика пишет тебе длинное письмо; он говорил, что много рассказывает тебе
в нем о здешней стране. Живость его ума дает ему возможность быстро все
схватывать. Что касается меня, думающего медленнее, то я ничего не в
состоянии сказать тебе.
Ты являешься предметом наших нежнейших бесед: мы не можем вдоволь
наговориться о радушном приеме, который ты устроил нам в Смирне, и твоих
повседневных дружеских услугах. Да будут у тебя везде, великодушный Иббен,
столь же признательные и столь же верные друзья, как мы. Поскорее бы мне
свидеться с тобою, поскорее настали бы счастливые дни, дни радостной встречи
двух друзей! Прощай!
Из Парижа, месяца Ребиаба 2, 4-го дня. 1712 года
ПИСЬМО XXVI. Узбек к Роксане в испаганский сераль
Какая счастливица ты, Роксана, что находишься в милой Персии, а не в
здешних тлетворных местах, где люди не ведают ни стыда ни добродетели! Какая
ты счастливица! Ты живешь в моем сердце, как в обители невинности,
недоступная посягательствам смертных; ты радостно пребываешь в благостной
невозможности греха. Никогда не осквернял тебя мужчина своими похотливыми
взорами; даже твой свекор в непринужденной обстановке пира никогда не видел
твоих прекрасных уст - ты неизменно надеваешь священную повязку, чтобы
прикрыть их. Счастливая Роксана! Когда ты была на даче, тебя всюду
сопровождали евнухи, шедшие впереди тебя, чтобы предать смерти любого
дерзкого, не бежавшего при твоем приближении. Даже мне самому, которому небо
даровало тебя на радость, сколько усилий пришлось употребить, прежде чем
стать властелином того сокровища, которое ты защищала с таким упорством!
Каким горем было для меня в первые дни нашего брака, что я не вижу тебя! И
каково было мое нетерпение,когда я тебя увидел!Ты,однако, не
удовлетворила его: напротив, ты его дразнила упрямыми отказами, внушенными
встревоженной стыдливостью, ты смешивала меня со всеми мужчинами, от которых
беспрестанно пряталась. Помнишь ли день, когда я потерял тебя среди твоих
рабынь, которые изменили мне и спрятали тебя от моих поисков? Помнишь ли ты
тот другой день, когда, видя, что слезы не помогают, ты прибегла к
авторитету своей матери, чтобы поставить преграду неистовству моей любви?
Помнишь ли, как, исчерпав все возможности, ты прибегла к тем средствам,
какие обрела в своем мужестве? Ты взяла кинжал и угрожала заколоть любящего
тебя супруга, если он не перестанет требовать от тебя того, что ты ценила
дороже самого мужа? Два месяца прошли в этом сражении любви и добродетели.
Ты зашла слишком далеко в целомудренной стыдливости; ты не сдалась даже
после того как была побеждена: ты до последней крайности защищала умиравшую
девственность,ты относилась ко мне,как к врагу,нанесшему тебе
оскорбление, а не как к любящему супругу. Больше трех месяцев не могла ты
взглянуть на меня не краснея; твой смущенный вид, казалось, упрекал меня за
победу. Я даже не мог спокойно обладать тобой: ты скрывала от меня все, что
могла, из твоих чарующих прелестей, и я пьянел от великого дара в то время,
как в мелких дарах мне еще отказывали. Если бы ты была воспитана в здешней
стране, ты бы так не смущалась. Женщины потеряли тут всякую сдержанность:
они появляются перед мужчинами с открытым лицом, словно просят о собственном
поражении, они ищут мужчин взорами; они видят мужчин в мечетях, на
прогулках, даже у себя дома; обычай пользоваться услугами евнухов им
неизвестен.Вместо благородной простоты и милой стыдливости, которые
царствуют в вашей среде, здесь видишь грубое бесстыдство, к которому
невозможно привыкнуть.
Да,Роксана, если бы ты была здесь, ты почувствовала бы себя
оскорбленной тем ужасным позором, до которого дошли женщины, ты бежала бы
этих отвратительных мест и вздыхала бы о том тихом убежище, где ты обретаешь
невинность, где ты уверена в самой себе, где никакая опасность не приводит
тебя в трепет, где, наконец, ты можешь любить меня, не опасаясь когда-либо
утратить любовь, которую ты обязана питать ко мне.
Когда ты усиливаешь блеск цвета лица твоего самыми красивыми красками,
когда ты умащаешь тело самыми драгоценными благовониями, когда надеваешь
самые прекрасные свои наряды, когда стремишься выделиться среди подруг
изяществом пляски и нежностью своего пения, когда ты так мило состязаешься с
ними в очаровании, кротости, игривости, я не могу себе представить, чтобы ты
преследовала какую-нибудь иную цель, кроме одной-единственной: понравиться
мне; а когда я вижу, как ты скромно краснеешь, как твои взоры ищут моих, как
ты вкрадчиво проникаешь в мое сердце с помощью ласковых и нежных слов, я не
могу, Роксана, сомневаться в твоей любви.
Но что мне думать о европейских женщинах? Их искусство румяниться и
сурьмиться, побрякушки, которыми они украшают себя, их постоянная забота о
собственной особе, их неутолимое желание нравиться - все это пятна на их
добродетели и оскорбления для их мужей.
Это не значит, Роксана, что я считаю их способными зайти так далеко в
преступлении, как то можно было бы предполагать, судя по их поведению, и что
они доводят свою развращенность до ужасного, в содрогание приводящего
распутства - до полного нарушения супружеской верности. Женщин, настолько
развратных, чтобы дойти до этого, немного: в их сердцах живет известная
добродетель, которой они наделены от рождения; воспитание ослабляет ее, но
не разрушает. Они могут отступать от внешних обязательств, внушаемых
стыдливостью,но если дело доходит до последнего шага,природа их
возмущается. А когда мы так крепко запираем вас, приставляем к вам для
стражи столько рабов, сдерживаем ваши желания, если они заходят слишком
далеко, - мы делаем все это не потому, что боимся роковой неверности, а
потому, что знаем, что не должно быть предела вашей чистоте и что малейшее
пятнышко может загрязнить ее.
Мне жаль тебя, Роксана. Твое столь долго испытываемое целомудрие
заслуживало бы такого супруга, который бы никогда не покидал тебя и сам
укрощал бы желания, подавлять которые под силу только твоей добродетели.
Из Парижа, месяца Реджеба{240} 7-го дня, 1712 года
ПИСЬМО XXVII. Узбек к Нессиру в Испагань
Мы находимся теперь в Париже, этом великолепном сопернике города
Солнца*.
--------------
* Испагани.
Уезжая из Смирны, я поручил моему другу Иббену доставить тебе ящик с
кое-какими подарками: ты получишь и это письмо тем же путем Хотя между мною
и Иббеном пятьсот - шестьсот миль, я сообщаю ему о себе и получаю вести от
него с такою же легкостью, как если бы он был в Испагани, а я в Коме. Я
посылаю свои письма в Марсель, откуда постоянно отправляются корабли в
Смирну; письма, адресованные в Персию, Иббен направляет из Смирны с
армянскими караванами, которые отходят в Испагань ежедневно.
Рика чувствует себя превосходно: его сильное телосложение, молодость и
веселый нрав ставят его выше всяких испытаний.
Что же касается меня, я не вполне здоров: мое тело и дух подавлены; я
предаюсь размышлениям, которые с каждым днем становятся все печальнее;
слабеющее здоровье влечет меня на родину и еще больше отчуждает от здешней
страны.
Но заклинаю тебя, Нессир, постарайся, чтобы мои жены не знали, в каком
состоянии я нахожусь. Если они любят меня, я хочу избавить их от слез; если
не любят, не хочу усугублять их смелость.
Если мои евнухи вообразят, что я в опасности, они станут надеяться на
безнаказанность подлой их угодливости и скоро поддадутся льстивому голосу
этогопола,умеющего растрогать дажескалыиспособного пленить
неодушевленные предметы.
Прощай, Нессир. С удовольствием выражаю тебе мое доверие.
Из Парижа месяца Шахбана 5-го дня, 1712 года
ПИСЬМО XXVIII. Рика к ***
Вчера видел я здесь нечто довольно странное, хотя и происходящее в
Париже изо дня в день.
К концу послеобеденного времени все собираются и разыгрывают своего
рода представление, которое, как я слышал, называют комедией. Главное
действие происходит на подмостках, именуемых театром. По обеим сторонам, в
конурках, которые зовутся ложами, видны мужчины и женщины, разыгрывающие
между собою немые сцены, вроде тех, какие в ходу у нас в Персии.
Здесь - огорченная любовница, выражающая свое томление; там другая,
страстная на вид, с огненным взором, пожирает очами своего возлюбленного,
который смотрит на нее горящими глазами: все страсти отражены на лицах и
выражаются весьма красноречиво, хоть и без слов. Актрисы, действующие в
ложах, показываются только до талии и обычно из скромности носят муфты,
чтобы прикрыть свои обнаженные руки. Внизу стоит толпа{241}, потешающаяся
над теми, что находится наверху, на театре, а эти последние смеются над
стоящими внизу.
Но особенно суетятся несколько человек, которых для этого набирают из
числа молодых людей, способных выдерживать усталость. Они обязаны быть
всюду; они пробираются сквозь им одним известные лазейки, с удивительной
ловкостью носятся с яруса на ярус; они и наверху, и внизу, и во всех ложах.
Они, так сказать, ныряют: только потеряешь их из виду, как они тут как тут;
часто они покидают свое место на сцене и идут играть в другое; видишь и
таких, которые каким-то чудом, несмотря на костыли, расхаживают не хуже
других. Наконец, переходишь в залы, где представляется особого рода комедия:
сперва обмениваются глубокими поклонами, потом начинают обниматься. Говорят,
будто достаточно самого поверхностного знакомства с человеком, чтобы иметь
право душить его в объятиях. По-видимому, самое место располагает к
нежности. Говорят, будто царствующие там принцессы отнюдь не жестоки и что
за исключением двух-трех часов в день, когда они бывают довольно свирепы,
они, можно сказать, вполне доступны, и эта блажь у них легко проходит.
Все, о чем я тебе здесь рассказываю, приблизительно так же происходит и
в другом месте,именуемом Оперой: вся разница в том, что в одном
разговаривают, а в другом поют. Приятель повел меня намедни в ложу, где
раздевалась одна из главных актрис. Мы так быстро с ней сдружились, что на
следующее утро я получил от нее письмо такого содержания:
"Сударь!
Я несчастнейшая девушка в мире; я всегда была самой добродетельной
актрисой Оперы. Месяцев семь-восемь тому назад, когда я была в ложе, где Вы
видели меня вчера, и одевалась в костюм жрицы Дианы, ко мне вошел молодой
аббат и, без всякого уважения к моему белому одеянию, покрывалу и повязке,
похитил мою невинность. Как ни указывала я ему на принесенную мною жертву,
он только хохотал и уверял, что не нашел во мне ничего священного. Между тем
я так растолстела, что не решаюсь больше показываться в театре, ибо мне
свойственна необычайная щепетильность в вопросах чести; я всегда утверждаю,
что порядочную девушку легче лишить добродетели,чем скромности. Вы
понимаете, что при такой моей щепетильности этот молодой аббат никогда бы
ничего не добился, если бы не обещал жениться на мне; столь законное его
намерение понудило меня пренебречь обычными мелкими формальностями и начать
с того, чем надлежало бы кончить. Но так как его неверность обесчестила
меня, я не хочу больше служить в Опере, где, говоря между нами, еле
зарабатываю на пропитание, потому что становлюсь все старше и прелести мои
увядают,а жалованье, остающееся все тем же, с каждым днем словно
уменьшается. От одного из членов Вашей свиты я узнала, что в Вашей стране
чрезвычайно ценят хороших танцовщиц и что в Испагани я тотчас же составила
бы себе состояние. Если бы Вы согласились оказать мне покровительство и
увезти с собою в эту страну, то сделали бы доброе дело для девушки, которая
благодаря своему добронравию и отменному поведению не окажется недостойной
Вашей доброты. Имею честь пребывать..."
Из Парижа, месяца Шальвала{242} 2-го дня, 1712 года.
ПИСЬМО XXIX. Рика к Иббену в Смирну
Папа - глава христиан. Это старый идол, которому кадят по привычке.
Когда-то его боялись даже государи, потому что он смещал их с такой же
легкостью, с какой наши великолепные султаны смещают царей Имеретии и
Грузии{242}. Но теперь его уже больше не боятся. Он называет себя преемником
одного из первых христиан, которого зовут апостолом Петром, и это несомненно
- богатое наследие, так как под владычеством папы находится большая страна и
огромные сокровища.
Епископы - это законники, подчиненные папе и выполняющие под его
началом две весьма различные обязанности. Когда они находятся в сборе, то,
подобно папе, составляют догматы веры; а у каждого из них в отдельности нет
другого дела, как только разрешать верующим нарушать эти догматы. Надо тебе
сказать, что христианская религия изобилует очень трудными обрядами, и так
как люди рассудили, что менее приятно исполнять обязанности, чем иметь
епископов, которые освобождают от этих обязанностей, то ради общественной
пользы и приняли соответствующее решение. Поэтому, если кто-нибудь не хочет
справлять рамазан, подчиняться определенным формальностям при заключении
брака, желает нарушить данные обеты, жениться вопреки запрету закона, а
иногда даже преступить клятву, то он обращается к епископу или к папе,
которые тотчас же дают разрешение.
Епископы несочиняют догматов веры пособственному побуждению.
Существует бесчисленное количество ученых, большею частью дервишей, которые
поднимают в своей среде тысячи новых вопросов касательно религии; им
предоставляют долго спорить, и распря продолжается до тех пор, пока не будет
принято решение, которое положит ей конец.
Поэтому могу тебя уверить, что никогда не было царства, в котором
происходило бы столько междуусобиц, как в царстве Христа.
Тех, которые выносят на свет божий какое-нибудь новое предложение,
сначала называют еретиками. Каждая ересь имеет свое имя, которое является
как бы объединяющим словом для ее сторонников. Но кто не хочет, тот может и
не считаться еретиком: для этого человеку нужно только придерживаться
инакомыслия лишь наполовину и установить различие между собою и теми, кого
обвиняют в ереси; каким бы это различие ни было - вразумительным или
невразумительным - его достаточно, чтобы обелить человека и чтобы отныне он
мог называться правоверным.
То, о чем я тебе рассказываю, относится к Франции и Германии, а в
Испании и Португалии, говорят, есть такие дервиши, которые совершенно не
разумеют шуток и жгут людей, как солому. Когда кто-нибудь попадает в их
руки, то счастлив он, если всегда молился богу с маленькими деревянными
зернышками{243} в руках, носил на себе два куска сукна, пришитых к двум
лентам{243}, и побывал в провинции, называемой Галисией{243}! Без этого
бедняге придется туго. Как бы он ни клялся в своем правоверии, его клятвам
не поверят и сожгут его как еретика; как бы он ни доказывал свое отличие от
еретика, - никаких отличий! Он превратится в пепел раньше, чем кто-нибудь
подумает его выслушать.
Иные судьи заранее предполагают невинность обвиняемого, эти же всегда
заранее считают его виновным. В случае сомнения они непременно склоняются к
строгости, - очевидно потому, что считают людей дурными. Но, с другой
стороны, они такого хорошего мнения о людях, что не считают их способными
лгать, ибо придают значение свидетельским показаниям смертельных врагов
обвиняемого,женщин дурного поведения,людей,занимающихся скверным
ремеслом. В своих приговорах они обращаются со словами ласки к людям, одетым
в рубашку, пропитанную серой{243}, и заверяют, что им очень досадно видеть
приговоренных в такой плохой одежде, что они по природе кротки, страшатся
крови и в отчаянии от того, что осудили их; а чтобы утешиться, они отчуждают
в свою пользу все имущество этих несчастных.
Благословенна страна, обитаемая детьми пророков! Такие прискорбные
зрелища там неведомы*.Святая вера, которую принесли в нее ангелы,
защищается собственной своею истинностью: ей нет нужды в насилии, чтобы
процветать.
--------------
* Персияне - самые терпимые из всех магометан.
Из Парижа, месяца Шальвала 4-го дня, 1712 года
ПИСЬМО XXX. Рика к нему же в Смирну
Жители Парижа любопытны до крайности. Когда я приехал, на меня
смотрели, словно на посланца небес: старики, мужчины, женщины, дети - все
хотели меня видеть. Когда я выходил из дому, люди бросались к окнам; если я
гулял в Тюильри, около меня тотчас же собиралась толпа: женщины окружали
меня, как радуга, переливающая тысячью цветов. Когда я посещал спектакль, на
меня направлялись сотни лорнетов; словом, никогда так не рассматривали
человека, как меня. Порою я улыбался, слыша, что люди, почти не выходившие
из своей комнаты, говорили обо мне: "Спору нет, у него совсем персидский
вид". Удивительное дело: всюду мне попадались мои портреты; я видел свои
изображения во всех лавочках, на всех каминах - люди не могли наглядеться на
меня.
От стольких почестей становится,наконец, не по себе; я и не
подозревал, что я такой интересный и редкостный человек, и, хотя я о себе и
очень хорошего мнения, все же я никогда не воображал, что мне придется
смутить покой большого города, где я никому не известен. Это понудило меня
снять персидское платье и облачиться в европейское, чтобы проверить,
останется ли после этого еще что-нибудь замечательное в моей физиономии.
Этот опыт дал мне возможность узнать,чего я стою на самом деле.
Освободившись от иностранных прикрас, я был оценен самым правильным образом.
Я мог бы пожаловаться на портного: он в одно мгновение отнял у меня всеобщее
внимание и уважение, ибо я вдруг превратился в ужасное ничтожество. Иногда я
целый час сижу в обществе, и никто на меня не смотрит и не дает мне повода
раскрыть рот, но стоит кому-нибудь случайно сообщить компании, что я
персиянин, как сейчас же подле меня начинается жужжание: "Ах! ах! Этот
господин -персиянин?Вот необычайная редкость! Неужели можно быть
персиянином?"
Из Парижа, месяца Шальвала 6-го дня, 1712 года
ПИСЬМО XXXI. Реди к Узбеку в Париж
Я нахожусь сейчас в Венеции, дорогой Узбек. Можно перевидать все города
на свете и все-таки прийти в изумление, приехав в Венецию: этот город, его
башни и мечети, выходящие из воды, всегда будут вызывать восторг, и всегда
будешь диву даваться, что в таком месте, где должны были бы водиться одни
рыбы, живет так много народу.
Но этот нечестивый город лишен драгоценнейшего сокровища в мире, а
именно проточной воды: в нем невозможно совершить ни одного установленного
законом омовения. Он вызывает отвращение у нашего святого пророка, с гневом
взирающего на него с высоты небес.
Если бы не это, дорогой Узбек, я был бы восхищен жизнью в городе, где
мой ум развивается с каждым днем. Я осведомляюсь о торговых тайнах, об
интересах государей,оформе их правления;я не пренебрегаю даже
европейскими суевериями; обучаюсь медицине, физике, астрономии; изучаю
искусства; словом, выхожу из тумана, который заволакивал мне взор в моей
отчизне.
Из Венеции, месяца Шальвала 16-го дня, 1712 года
ПИСЬМО XXXII. Рика к ***
Как-то раз я пошел посмотреть некий дом, в котором довольно плохо
содержится около трехсот человек{245}. Я скоро окончил осмотр, ибо церковь и
другие здания не заслуживают особого внимания. Обитатели этого дома были
довольно веселы; многие из них играли в карты или в другие, неизвестные мне
игры. Когда я выходил, вместе со мною вышел один из этих людей; слыша, что я
спрашиваю, как пройти в Марэ, самый отдаленный квартал Парижа, он сказал
мне: "Я иду туда и провожу вас; следуйте за мною". Он отлично довел меня,
выручил из всех затруднений и ловко оберег от повозок и карет. Мы почти уже
дошли, когда мной овладело любопытство. "Добрый друг, - сказал я ему, - не
могу ли я узнать, кто вы?" - "Я слепой, сударь", - ответил он. "Как! -
говорю я. - Вы слепой?! Почему же вы не попросили почтенного человека,
игравшего с вами в карты, проводить нас?" - "Он тоже слепой; вот уже
четыреста лет, как в том доме, где вы меня встретили, живет триста слепых.
Но мне пора расстаться с вами; вот улица, которую вы спрашивали, а я
вмешаюсь в толпу и войду в эту церковь, где, уверяю вас, доставлю людям куда
больше беспокойства, чем они мне".
Из Парижа, месяца Шальвала 17-го дня, 1712 года
ПИСЬМО XXXIII. Узбек к Реди в Венецию
В Париже вино благодаря пошлинам, которыми оно обложено, так дорого,
словно здесь решили следовать предписаниям священного Алкорана, запрещающего
его пить.
Когда я думаю о пагубных последствиях этого напитка, я не могу не
считать его самым страшным даром, который природа сделала людям. Ничто так
не запятнало жизнь и добрую славу наших монархов, как невоздержность: она -
самый ядовитый источник их несправедливостей и жестокостей.
Скажукчеловеческому стыду:законзапрещает нашим государям
употребление вина,а они пьют его в таком излишестве,что теряют
человеческий облик. Наоборот, христианским государям пить вино дозволяется,
инезаметно,чтобы это побуждало ихделать что-либо неподобающее.
Человеческий дух - само противоречие. На разгульных пирах люди с бешенством
восстают против всяких предписаний, а закон, созданный для того, чтобы
сделать нас праведными, часто только усугубляет наши пороки.
Но, осуждая употребление этого питья, затемняющего наш рассудок, я
отнюдь не осуждаю напитков, которые оживляют его. Мудрость людей Востока
состоит в том, чтобы искать лекарств от печали с такой же заботливостью, как
иот пагубных болезней.Когда какое-нибудь несчастье приключится с
европейцем, у него не бывает другого прибежища, кроме чтения философа,
именуемого Сенекой; азиаты же, которые рассудительнее европейцев и более
искусны в медицине, пьют в таких случаях напитки, обладающие способностью
развеселить человека и прогнать воспоминание о невзгодах.
Нет ничего прискорбнее утешений, говорящих о необходимости зла, о
тщетности лекарств,о неотвратимости рока,о порядке, установленном
провидением, и об извечных немощах человека. Сущей насмешкой является
желание смягчить зло тем соображением, что человек рождается несчастным;
гораздо лучше отвлекать ум от таких размышлений и обращаться с человеком,
какссуществом чувствительным,вместо того чтобы взывать кего
рассудительности.
Тело беспрестанно тиранит соединенную с ним душу. Если кровообращение
замедлено, если жизненные соки не вполне чисты, если они находятся не в
достаточном количестве, мы впадаем в уныние и печаль. Когда же мы прибегаем
к напиткам, которые могут изменить такое состояние нашего тела, душа наша
вновь обретает восприимчивость к бодрящим впечатлениям и испытывает тайное
удовольствие, ощущая, что механизм, так сказать, вновь возвращается к
движению и жизни.
Из Парижа, месяца Зилькаде{246} 25-го дня, 1713 года
ПИСЬМО XXXIV. Узбек к Иббену в Смирну
Персиянки красивее француженок, зато француженки миловиднее. Трудно не
любить первых и не находить удовольствия в общении со вторыми: одни нежнее и
скромнее, другие веселее и жизнерадостнее.
Такими красивыми делает женщин в Персии размеренная жизнь, которую они
ведут там: они не играют в карты, не проводят бессонных ночей, не пьют вина
и почти никогда не выходят на воздух. Нужно признать, что жизнь в серале
приспособлена больше для сохранения здоровья, чем для удовольствий: это
жизнь ровная и тихая; все там отзывается подчинением и долгом; даже самые
удовольствия степенны и радости суровы, и они почти всегда являются
проявлением авторитета и следствием зависимости.
Да и мужчины в Персии не отличаются живостью французов: в них не
чувствуется той духовной свободы, и нет у них того довольного вида, которые
я замечаю здесь во всех сословиях и при всех состояниях.
А уж о Турции и говорить нечего: там можно найти семьи, в которых с
самого основания монархии, из поколения в поколение, никто никогда не
смеялся.
Серьезность азиатов происходит оттого, что они мало общаются между
собою: они видят друг друга только в тех случаях, когда их вынуждает к этому
церемониал.Им почти неведома дружба,этот сладостный союз сердец,
составляющий здесь отраду жизни; они сидят по домам, где всегда находят одно
и то же поджидающее их общество, так что каждая семья, так сказать, замкнута
в самой себе.
Как-то раз, когда я беседовал об этом с одним из здешних жителей, он
сказал мне: "В ваших нравах меня отталкивает больше всего то, что вы
принуждены жить с рабами, на сердце и уме которых всегда сказывается их
приниженное положение. Эти подлые люди ослабляют в вас чувства добродетели,
вложенные природой, и разрушают эти чувства с самого детства, когда вас
сдают им на руки. Словом, освободитесь от предрассудков. Чего можно ожидать
от воспитания, если воспитатель - существо отверженное, вся честь которого
состоит в том, что оно сторожит жен другого; существо, гордящееся самой
гнусной должностью, какая только существует у людей; если это человек,
заслуживающий презрения именно за свою верность, являющуюся единственной его
добродетелью, ибо только зависть, ревность и отчаяние побуждают его быть
верным; человек, горящий жаждою отомстить обоим полам, от коих он отторгнут,
соглашающийся переносить тиранство более сильного пола, лишь бы иметь
возможность доводить до отчаяния более слабый; человек, который обязан всем
блеском своего положения -собственному несовершенству, безобразию и
уродству и которого уважают лишь потому, что он недостоин уважения; который,
наконец, будучи навсегда прикован к отведенной для него двери и став более
неподатливым, чем крюки и засовы, запирающие ее, кичится тем, что пятьдесят
лет стоит на этом недостойном посту, где, уполномоченный ревностью своего
господина, он проявляет всю свою низость?"
Из Парижа месяца Зильхаже 14-го дня, 1713 года
ПИСЬМО XXXV, Узбек к Джемшиду, своему двоюродному брату, дервишу
достославного монастыря в Тавризе
Что думаешь ты о христианах, вдохновенный дервиш? Считаешь ли ты, что в
день страшного суда с ними будет то же, что с неверными турками, которые
послужат ослами для иудеев и крупной рысью повезут их в ад? Я знаю, что в
обитель пророков они не попадут и не для них приходил Али. Но думаешь ли ты,
что они будут осуждены на вечные мучения за то, что не имели счастья найти
мечети в своей стране, неужели бог накажет их за то, что они не исповедовали
религии, которой он им не дал? Могу тебе сказать: я часто расспрашивал
христиан, испытывал их, чтобы проверить, имеют ли они хоть какое-нибудь
понятие о великом Али, который был прекраснейшим из людей; оказалось, что
они никогда и не слыхали о нем.
Они отнюдь не походят на тех неверных, которых наши святые пророки
приказывали рубить мечом за то, что они не верят в небесные чудеса: они
скорее похожи на тех несчастных, которые жили во тьме язычества до того дня,
пока божественный свет не озарил лик нашего великого пророка.
К тому же, если присмотреться к религии христиан, в ней найдешь как бы
зачатки наших догматов.Я часто дивился тайнам провидения, которое,
по-видимому, хочет подготовить их этим к полному обращению. Я слыхал об
одном сочинении их ученых, озаглавленном "Торжествующее многоженство"{248};
в нем доказывается, что христианам предписано многоженство. Их крещение
похоже на установленные нашим законом омовения, и заблуждаются христиане
лишь в том, что придают чрезмерное значение этому первому омовению, считая
его достаточной заменой всем остальным. Их священники и монахи молятся,
подобно нам, семь раз в день. Христиане чают попасть в рай и вкусить там
наслаждения благодаря воскресению плоти. Они, как и мы, умерщвляют плоть и
соблюдают посты,спомощьюкоторых надеются заслужить божественное
милосердие. Они чтят добрых ангелов и остерегаются злых. Они свято верят
чудесам, которые бог творит через посредство своих служителей. Они, подобно
нам, признают недостаточность собственных заслуг и необходимость иметь
посредников между собою и богом. Я всюду нахожу здесь магометанство, хотя и
не нахожу Магомета.
Что ни делай, а истина прорывается и всегда пронизывает окружающий ее
мрак.Наступит день, когда Предвечный увидит на земле одних только
правоверных. Всесокрушающее время развеет и заблуждения. Люди с удивлением
увидят, что все они осенены одним и тем же знаменем: все, в том числе и
закон,станет совершенно; божественные книги взяты будут с земли и
перенесены в небесные архивы.
Из Парижа, месяца Зильхаже 14-го дня, 1713 года
ПИСЬМО XXXVI. Узбек к Реди в Венецию
В Париже в большом употреблении кофе: здесь много публичных заведений,
где его подают. В некоторых из этих домов посетители рассказывают друг другу
новости, в иных играют в шахматы. Есть даже дом{249}, где приготовляют кофе
таким способом, что он прибавляет ума тем, кто его пьет; по крайней мере
всякий выходящий оттуда считает, что стал куда умнее, чем был при входе.
Но особенно отталкивает меня от этих остроумцев то, что они не приносят
никакой пользы отечеству и тратят свои таланты на всякие ребяческие выходки.
Когда, например, я приехал в Париж, я застал их за горячим спором{249} по
самому пустому вопросу,какой только можно вообразить:дело шло о
достоинствах одного древнегреческого поэта, ни родина, ни время смерти
которого вот уже две тысячи лет никому не известны. Обе партии признавали,
что поэт он превосходный, вопрос шел только о степени его достоинств. Каждый
устанавливал свою собственную оценку, но среди этих мастеров репутаций одни
были щедрее других: вот и вся распря. Она была очень оживленной, так как
противники от всего сердца наносили друг другу столь тяжкие оскорбления и
подшучивали одни над другими так язвительно, что я дивился манере спорить не
меньше, чем самому предмету спора. "Если бы нашелся, - думал я, - настолько
безрассудный человек, чтобы при ком-нибудь из этих защитников греческого
поэта напасть на доброе имя какого-либо честного гражданина, ему бы
показали!Несомненно,что столь благородное усердие, проявляемое по
отношению к доброму имени мертвых, воспламенилось бы и на защиту живых! Но
как бы там ни было, - прибавлял я про себя, - не дай мне бог навлечь на себя
когда-нибудь вражду хулителей этого поэта, которого не защитило от такой
неумолимой ненависти даже двухтысячелетнее пребывание в могиле! Теперь они
машут кулаками впустую, но что было бы, если бы их бешенство воодушевлялось
присутствием врага?"
Те, о ком я только что говорил, спорят на общепринятом языке, и их
следует отличать от другого рода спорщиков, которые пользуются языком
варварским{250}, еще усугубляющим ярость и упрямство вояк. Существуют
кварталы{250}, кишащие черною, густою толпой этого рода людей; они питаются
мелочными придирками, они живут туманными рассуждениями и ложными выводами.
Это ремесло, казалось бы, должно привести людей к голодной смерти, а оно
приносит изрядный доход. Целый народ{250} был изгнан из своей страны,
пересек моря, чтобы обосноваться во Франции, но он не привез при этом с
собою для защиты от жизненных невзгод ничего, кроме ужасного таланта
спорить. Прощай.
Из Парижа, в последний день месяца Зильхаже 1713 года
ПИСЬМО XXXVII. Узбек к Иббену в Смирну
Король Франции стар{250}. У нас в истории не найдется примера столь
долгого царствования. Как слышно, этот монарх в очень высокой степени
обладает талантом властвовать: с одинаковой ловкостью управляет он своею
семьей, двором, государством. Не раз он говорил, что из всех правительств на
свете ему больше всего по нраву турецкое и нашего августейшего султана: так
высоко ценит он восточную политику.
Я изучал его характер и обнаружил в нем противоречия, которые никак не
могу объяснить: есть у него, например, министр, которому всего восемнадцать
лет, и возлюбленная, которой восемьдесят{250}; он верен своей религии и в то
же время терпеть не может тех, кто говорит, что ее нужно соблюдать
неукоснительно; хотя он бежит от городского шума и мало с кем общается, он
тем не менее с утра до вечера занят только тем, чтобы дать повод говорить о
себе; он любит трофеи и победы, однако так же боится поставить хорошего
генерала во главе своих войск, как боялся бы его во главе неприятельской
армии. Я думаю, что только с ним одним могло случиться, что он в одно и то
же время обладает такими несметными богатствами, о каких даже монарх может
только мечтать, и удручен такою бедностью, которая даже простому человеку
была бы в тягость.
Он любит награждать тех, кто ему служит, но одинаково щедро оплачивает
как усердие, или, вернее, безделье, придворных, так и трудные походы
полководцев; часто он предпочитает человека, который помогает ему раздеться
или подает ему салфетку, когда он садится за стол - тому, кто берет для него
города или выигрывает сражения; он думает, что царственное величие не должно
быть ничем стеснено в даровании милостей и, не разбираясь, заслуженно ли он
осыпал того или иного милостями, полагает, что самый его выбор уже делает
человека достойным монаршего благоволения. Так, например, некоему человеку,
убежавшему от неприятеля на две мили, он дал ничтожную пенсию, а тому, кто
убежал на четыре, - целую губернию.
Он окружен великолепием - я имею в виду прежде всего его дворцы; в его
садах больше статуй, чем жителей в ином большом городе. Его гвардия почти
так же сильна, как гвардия государя, перед которым падают ниц все троны; его
войска столь же многочисленны, его возможности так же велики, а казна столь
же неисчерпаема.
Из Парижа, месяца Махаррама 7-го дня, 1713 года
ПИСЬМО XXXVIII. Рика к Иббену в Смирну
Большой вопрос для мужчин: выгоднее ли отнять свободу у женщин, чем
предоставить ее им? Мне кажется, есть много доводов и за и против. Европейцы
считают, что невеликодушно причинять огорчения тем, кого любишь, а наши
азиаты отвечают, что для мужчин унизительно отказываться от власти над
женщинами, которую сама природа предоставила им. Если азиатам говорят, что
большое число запертых женщин обременительно, то они отвечают, что десять
послушных жен менее обременительны, чем одна непослушная. А когда азиаты в
свою очередь возражают, что европейцы не могут быть счастливы с неверными
женами, они получают в ответ, что верность, которой они так хвастаются, не
мешает отвращению, всегда наступающему вслед за удовлетворением страсти; что
наши женщины слишком уж наши; что такое спокойное обладание не оставляет нам
ни желаний, ни опасений; что немного кокетства - соль, обостряющая вкус и
предупреждающая порчу. Пожалуй, иной, и поумнее меня, затруднится решить
это, ибо если азиаты очень стараются о том, как бы найти средства, могущие
успокоить их тревогу, то европейцы много делают для того, чтобы вовсе ее не
испытывать.
"В конце концов, - говорят они, - если бы мы оказались несчастны в
качестве мужей, мы всегда найдем средство утешиться в качестве любовников.
Лишь в том случае муж был бы вправе жаловаться на неверность своей жены,
если бы на свете было только три человека; но люди всегда достигнут цели,
если их будет хотя бы четверо".
Другой вопрос, подчиняет ли женщин мужчинам естественный закон. "Нет, -
сказал мне однажды один весьма галантный философ, - природа никогда не
предписывала такого закона. Власть наша над женщинами - настоящая тирания;
они только потому позволили нам захватить ее, что они мягче нас и,
следовательно, человечнее и разумнее. Эти преимущества их перед нами
несомненно дали бы женщинам превосходство, если бы мы были рассудительнее; в
действительности жеэти качества повлекли засобою утерю женщинами
превосходства, ибо мы вовсе не рассудительны".
Однако если верно, что мы имеем над женщинами только тираническую
власть, то не менее верно и то, что их власть над нами естественна: это
власть красоты, которой ничто не в силах сопротивляться. Наша власть над
женщинами распространена не во всех странах, а власть красоты повсеместна.
На чем же может основываться наше преимущество? На том, что мы сильнее? Но
это отнюдь не справедливо. Мы пускаем в ход всякого рода средства, чтобы
лишить их храбрости. Если бы одинаково было воспитание, силы были бы равны.
Испытаем их в тех талантах, которые не ослаблены воспитанием, и посмотрим,
так ли уж мы сильны.
Надо признаться,хотя это ипротивно нашим нравам:усамых
цивилизованных народов жены всегда имели влияние на своих мужей; у египтян
это было установлено законом в честь Изиды, у вавилонян - в честь
Семирамиды. О римлянах говорили, что они повелевают всеми народами, но
повинуются своим женам. Я уж молчу о савроматах{252}, которые находились
прямо-таки в рабстве у женщин: они слишком были варварами, чтобы приводить
их в пример.
Как видишь, дорогой Иббен, мне пришлась по вкусу эта страна, где любят
придерживаться крайних мнений и все сводить к парадоксам. Пророк решил этот
вопрос и определил права того и другого пола. "Жены, - говорит он, - должны
почитать своих мужей, мужья должны почитать жен; но мужья все же на одну
ступень выше, чем жены"{252}.
Из Парижа, месяца Джеммади 2, 26-го дня, 1713 года
ПИСЬМО XXXIX.Хаджи* Иббикиудею бен-Иошуа,новообращенному
магометанину, в Смирну
--------------
* Хаджи - человек, совершивший паломничество в Мекку.
Мне кажется, бен-Иошуа, что рождению необыкновенных людей всегда
предшествуют поразительные знамения, словно природа испытывает своего рода
кризис, и силы небесные порождают таких людей не без усилия.
Нет ничего чудеснее рождения Магомета. Бог, в своем предвидении с
самого начала решивший послать людям этого великого пророка, дабы сковать
сатану, за две тысячи лет до Адама создал свет, который, переходя от
избранника к избраннику, от предка к предку Магомета, дошел, наконец, до
последнего, как подлинное свидетельство о том, что он происходит от
патриархов.
Точно так же ради этого самого пророка бог пожелал, чтобы ни одна
женщина не зачала, не перестав быть нечистой, и чтобы всякий мужчина
подвергся обрезанию.
Магомет явился насвет обрезанным;радость ссамого рождения
засветилась на его челе; земля трижды содрогнулась, как если бы сама
разрешилась от бремени; все идолы простерлись ниц; троны царей опрокинулись;
Люцифер был низвергнут на дно морское и, только проплавав сорок дней,
выбрался из пучины и убежал на гору Кабеш{253}, откуда страшным голосом
воззвал к ангелам.
В ту ночь бог положил преграду между мужчиной и женщиной, которой они
немоглипреступить.Искусство кудесников инекромантов оказалось
бессильным. С небес раздался голос, возвестивший: "Я послал в мир своего
верного друга".
Согласно свидетельству арабского историка Исбена Абена{253}, все породы
птиц, облака, ветры и сонмы ангелов соединились для того, чтобы воспитать
этого ребенка, и оспаривали друг у друга эту великую честь. Птицы щебетали,
что им всех удобнее его воспитывать, потому что им легче собирать для него
плоды из различных мест. Ветры шептали: "Это скорее наше дело, потому что мы
отовсюду можем приносить ему приятнейшие благоухания". - "Нет, нет, -
говорили облака, - его надо доверить нашему попечению, ибо мы постоянно
будем наделять его свежей водой". Возмущенные ангелы воскликнули на это: "А
нам-то что же остается?" Но тут раздался голос с неба, положивший конец этим
спорам: "Он не будет взят из рук смертных, ибо блаженны сосцы, которые
вскормят его, и руки, которые будут касаться его, и дом, в котором будет он
обитать, и ложе, на котором будет он покоиться!"
После стольких разительных свидетельств, возлюбленный Иошуа, надобно
обладать железным сердцем, чтобы не верить святому закону Магомета. Что еще
могло совершить небо, чтобы засвидетельствовать его божественную миссию?
Разве только сокрушить природу и истребить тех самых людей, которых оно
хотело убедить?
Из Парижа месяца Реджеба 20-го дня, 1713 года
ПИСЬМО XL. Узбек к Иббену в Смирну
Когда умирает какой-нибудь вельможа, люди собираются в мечети и над ним
произносят надгробное слово, являющееся похвальной речью в его честь, речью,
из которой трудно вывести правильное заключение о заслугах усопшего.
Я бы упразднил все погребальные торжества. Людей следует оплакивать при
рождении, а не по смерти. К чему церемонии и вся та мрачная обстановка,
которыми окружают умирающего в его последние минуты, к чему даже слезы его
родных и горе друзей, как не для того, чтобы еще усугубить предстоящую ему
утрату!
Мы так слепы, что не знаем, когда нам огорчаться и когда радоваться: мы
почти всегда отдаемся ложной печали или ложной радости.
Когда я вижу, как каждый год Могол сдуру ложится на весы и велит
взвесить его, словно быка; когда я вижу, как народ радуется, что государь
этот сделался еще тучнее, то есть еще неспособнее управлять подданными, я
испытываю, Иббен, сострадание к человеческому сумасбродству.
Из Парижа, месяца Реджеба 20-го дня, 1713 года
ПИСЬМО XLI. Главный черный евнух к Узбеку
Светлейший повелитель! На днях умер один из твоих черных евнухов -
Измаил, и надо заменить его. В настоящее время евнухи чрезвычайно редки,
поэтому я подумал было взять на эту должность черного раба из твоего имения,
но мне еще не удалось добиться его согласия. Так как я считаю, что это в
конечном счете пойдет ему же на пользу, я хотел совершить над ним маленькую
операцию и, по сговору со смотрителем твоих садов, приказал, чтобы раба
насильно привели в то состояние, которое позволит ему стать самым дорогим
для твоего сердца служителем и жить, подобно мне, в тех заветных местах, на
которые он теперь и взглянуть не смеет; но он принялся так орать, словно с
него хотели содрать шкуру, и поднял такую возню, что вырвался из наших рук и
избежал рокового лезвия. Сейчас я узнал, что он намеревается писать тебе
просьбу о пощаде, утверждая, будто я принял такое намерение только из
ненасытной жажды мести за какие-то его насмешки на мой счет. Но клянусь тебе
сотней тысяч пророков, что я поступал так только для твоего блага, ради
единственного, что дорого мне и вне чего все мне безразлично. Припадаю к
стопам твоим.
Из сераля Фатимы, месяца Махаррама 7-го дня, 1713 года
ПИСЬМО XLII. Фаран к Узбеку, своему повелителю и государю
Если бы ты был здесь, светлейший государь, я бы явился пред твоими
очами весь окутанный белой бумагой, и все же на ней не хватило бы места,
чтобы описать все обиды, какие нанес мне после твоего отъезда твой главный
черный евнух, злейший из людей.
Под предлогом каких-то насмешек, которые я будто бы позволял себе над
его несчастным положением, он обрушивает на мою голову неутолимое мщение: он
настроил против меня жестокого смотрителя твоих садов, и тот взваливает на
меня со времени твоего отъезда непосильную работу, на которой я тысячу раз
чуть не лишался жизни, хотя ни на миг не ослабил усердия к твоей службе.
Сколько раз я думал:"Господин мой исполнен кротости, и все же я
несчастнейший из рабов".
Признаюсь тебе,светлейший повелитель,янедумал,что мне
предуготовлена еще большая беда; но предатель-евнух задумал довести свою
злобу до крайности. Несколько дней тому назад он собственной властью
назначил меня стражем к твоим священным женам, то есть приговорил меня к
такой казни, которая для меня в тысячу раз горше смерти. Те, кто при
рожденииимелнесчастье подвергнуться подобному обращению отсвоих
жестокосердых родителей, вероятно утешаются тем, что никогда не знали
другого состояния, но если меня лишат человеческой природы и отнимут у меня
мужскую силу, я умру с горя, если не умру от этого истязания.
С глубоким смирением припадаю я к твоим стопам, высокий господин мой.
Поступи так, чтобы я почувствовал на себе благость твоей высокочтимой
добродетели и чтобы не говорили, что по твоему повелению стало на земле
одним несчастным больше.
Из садов Фатимы, месяца Махаррама 7-го дня, 1713 года
ПИСЬМО XLIII. Узбек к Фарану в сады Фатимы
Возрадуйся в сердце своем и прочти эти священные письмена; дай
облобызать их главному евнуху и смотрителю моих садов. Я запрещаю им
что-либо совершать над тобою до моего приезда; скажи, чтобы они купили
недостающего евнуха. Исполняй свой долг так, как если бы я всегда был перед
тобою. И знай, что чем больше мои милости к тебе, тем строже ты будешь
наказан, если употребишь их во зло.
Из Парижа, месяца Реджеба 25-го дня, 1713 года.
ПИСЬМО XLIV. Узбек к Реди в Венецию
Во Франции есть три сословия: священнослужители, военные и чиновники.
Каждое из них глубоко презирает два других: того, например, кого следовало
бы презирать лишь потому, что он дурак, часто презирают только потому, что
он принадлежит к судейскому сословию.
Нет таких людей, до самого последнего ремесленника, которые не спорили
бы о превосходстве избранного ими ремесла; каждый превозносится над тем, у
кого другая профессия, в соответствии с мнением, которое он составил себе о
превосходстве своего занятия.
Все люди более или менее походят на ту женщину из Эриванской провинции,
которой оказал милость одинизнаших монархов:призывая нанего
благословения,она тысячу раз пожелала ему, чтобы небо сделало его
губернатором Эривани.
Я прочитал в одном донесении, что французский корабль пристал к берегам
Гвинеи и несколько человек из экипажа сошло на сушу, чтобы купить баранов.
Их повели к королю, который, сидя под деревом, чинил суд над своими
подданными. Он восседал на троне, сиречь на деревянной колоде, с такой
важностью, словно то был престол Великого Могола; при нем было три-четыре
телохранителя с деревянными копьями; зонтик вроде балдахина защищал его от
палящего солнца; все украшения его и королевы, его супруги, заключались в их
черной коже да нескольких кольцах. Этот жалкий, но еще более того чванливый
государь спросил у иностранцев, много ли говорят о нем во Франции. Он был
убежден, что его имя гремит повсюду, от полюса до полюса, и в отличие от
того завоевателя, о котором говорят, что он заставил молчать весь земной
шар, был уверен, что дал всей вселенной повод беспрестанно говорить о себе.
Когда татарский хан кончает обед, глашатай объявляет, что теперь все
государи мира могут, если им угодно, садиться за стол, и этот варвар,
питающийся одним только молоком, промышляющий разбоем и не имеющий даже
лачуги, считает всех земных королей своими рабами и намеренно оскорбляет их
по два раза в день.
Из Парижа месяца Реджеба 28-го дня, 1713 года
ПИСЬМО XLV. Рика к Узбеку в ***
Вчера утром, еще лежа в постели, я услышал сильный стук в дверь; тотчас
же она распахнулась, и в комнату ворвался некий человек, с которым я недавно
познакомился; казалось, он совершенно вне себя.
Одет он был более чем скромно; парик его сбился в сторону и далее не
был причесан; у него не было времени починить свой черный кафтан, и на этот
раз мой знакомец отказался от мудрых предосторожностей, с помощью которых он
обычно прикрывает ветхость своего наряда.
"Вставайте, - сказал он мне, - вы нужны мне на весь сегодняшний день:
мне надобно сделать множество покупок, и я буду очень рад, если вы
согласитесь мне сопутствовать. Прежде всего нам придется пройти на улицу
Сент-Оноре, где у меня дело к нотариусу, которому поручено продать имение за
пятьсот тысяч ливров; я хочу, чтобы он оставил это имение за мною. По дороге
сюда я задержался на минутку в Сен-Жерменском предместье, где нанял особняк
за две тысячи экю, и надеюсь сегодня же заключить контракт".
Не успел я кое-как одеться, как мой посетитель стремительно потащил
меня вниз. "Начнем, - сказал он, - с покупки кареты и приобретем упряжь".
Действительно, меньше чем за час мы купили не только карету, но еще и всяких
товаров на сто тысяч франков; все это совершилось скоропалительно, потому
что мой приятель совсем не торговался, а покупал все, не сходя с места и не
считаясь с деньгами. Я задумался над этим и, присматриваясь к этому
человеку, находил в нем странную смесь богатства и нищеты, так что не знал,
чему и верить. Но, наконец, я прервал молчание и, отведя его в сторону,
сказал: "Сударь! Кто же заплатит за все это?" - "Я! - отвечал он, - пойдемте
ко мне в комнату; я покажу вам несметные сокровища и такие богатства,
которым позавидуют величайшие монархи, но не вы, ибо вы разделите их со
мною". Иду за ним; карабкаемся на пятый этаж, оттуда по приставной лестнице
лезем еще выше, на шестой, где оказалась каморка, которую со всех сторон
продувал ветер; в ней не было ничего, кроме двух-трех дюжин глиняных тазов,
наполненных разными жидкостями. "Я встал сегодня спозаранку, - сказал он, -
и прежде всего сделал то, что делаю уже двадцать пять лет подряд, то есть
пошел обозревать мои работы. Я понял, что настал великий день, который
сделает меня богатейшим человеком в мире. Видите вы эту алую жидкость? Она
обладает в настоящий момент всеми свойствами, которые нужны философам, чтобы
обращать металлы в золото. Я извлек из нее вот эти крупинки: по цвету они
настоящее золото, хотя по весу не совсем соответствуют ему. Это тайна,
которую открыл Николя Фламель{257}, а Раймунд Люллий{257} и миллион других
тщетно искали всю жизнь; она дошла до меня, и я теперь ее счастливый
обладатель. Да позволит мне небо воспользоваться сокровищами, которые оно
мне даровало, во славу его!"
Я вышел и спустился или, скорее, сбежал по лестнице, вне себя от гнева,
оставив этого богача в его логове. Прощай, дорогой Узбек. Завтра я заеду к
тебе и, если хочешь, мы вместе вернемся в Париж.
Из Парижа, в последний день месяца Реджеба 1713 года
ПИСЬМО XLVI. Узбек к Реди в Венецию
Я встречаю здесь людей, которые без конца спорят о вере, но в то же
время явно стремятся перещеголять друг друга несоблюдением ее правил.
Они не только не лучшие христиане, но далее и не лучшие граждане, и это
особенно меня поражает, ибо какую бы религию мы ни исповедовали, соблюдение
законов, любовь к людям, почитание родителей всегда являются ее первыми
проявлениями.
В самом деле, разве не первейшая обязанность верующего угождать
божеству, установившему ту религию, которую он исповедует? А самым верным
способом достигнуть этого является, конечно, соблюдение общественных правил
и человеческих обязанностей. Ведь какую бы религию ни исповедовал человек,
если он допускает ее существование, он должен также допустить, что бог любит
людей, раз он установил религию для их счастья; а если бог любит людей, то
можно быть уверенным, что угодишь ему, если тоже будешь любить их, то есть
если будешь выполнять по отношению к ним все обязанности милосердия и
человечности и не станешь нарушать законов, которым они подчиняются.
Таким поведением гораздо вернее угодить богу, нежели выполнением того
или иного обряда, ибо сами по себе обряды не представляют никакой ценности;
они ценны только с известной оговоркой и при предположении, что установлены
богом. Но это предмет для большого спора; здесь легко впасть в ошибку, ибо
приходится выбирать между обрядами двух тысяч религий.
Некто ежедневно обращался к богу с такою молитвой: "Господи! Я ничего
не разумею в спорах, которые беспрестанно ведутся по поводу тебя; мне
хотелось бы служить тебе по воле твоей, но всякий, с кем я ни советовался об
этом, хочет, чтобы я служил тебе на его лад. Когда я намереваюсь обратиться
к тебе с молитвой, я не знаю, на каком языке надлежит говорить с тобою.
Точно так же не знаю, какую позу принять: один говорит, что надо молиться
тебе стоя; другой требует, чтобы я сидел; третий настаивает, чтобы я
преклонил колени. Это еще не все: некоторые требуют, чтобы я по утрам
омывался холодной водой; иные утверждают, что ты будешь взирать на меня с
отвращением, если я не дам отрезать у себя кусочек плоти. На днях в
караван-сарае мне довелось есть кролика; трое присутствовавших при этом
повергли меня в ужас: они утверждали, будто я нанес тебе тяжкое оскорбление:
один* говорил, что это животное нечисто, другой** - что оно задушено,
наконец, третий*** - что оно не рыба. Проходивший мимо брамин, которого я
попросил рассудить нас, ответил: "Они не правы, так как вы, разумеется, не
1
,
2
,
;
,
3
.
.
4
.
5
:
,
.
6
,
.
7
!
,
!
8
,
,
9
.
,
10
.
:
11
,
-
.
12
.
.
13
.
,
.
14
:
.
15
,
16
.
,
,
-
17
.
,
,
18
,
;
,
19
,
.
.
20
21
,
-
,
22
23
24
.
25
26
.
:
27
,
28
,
,
.
29
.
30
,
,
31
-
;
!
*
32
,
,
,
33
.
34
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
35
*
.
36
37
-
,
38
.
,
,
39
,
,
;
40
-
:
,
41
.
42
;
.
43
-
,
.
44
,
45
.
46
.
.
47
48
,
-
,
49
50
51
.
52
53
,
,
54
.
,
55
,
,
,
56
,
,
57
.
58
,
.
;
,
59
,
-
.
,
,
,
60
,
,
-
61
,
,
,
62
.
63
,
:
,
,
64
,
-
.
65
:
,
.
66
,
.
67
,
,
68
;
,
69
:
,
70
,
,
,
71
.
,
,
72
;
,
,
73
,
;
74
,
,
75
.
76
,
77
:
-
,
78
,
.
79
-
.
80
,
,
,
81
,
,
82
,
.
83
,
,
84
,
85
,
.
86
,
-
:
87
;
,
.
88
,
,
89
,
,
.
90
,
,
91
,
-
,
.
92
,
,
93
:
!
94
,
,
:
95
,
,
96
,
.
97
.
,
,
,
98
,
,
,
,
,
,
99
.
100
101
,
102
-
.
103
,
,
,
104
,
,
105
.
,
-
106
.
107
,
,
.
108
,
,
109
,
.
110
,
,
:
111
,
,
,
112
;
113
,
.
,
,
114
,
:
-
!
-
,
115
-
,
.
,
116
,
117
,
,
,
118
?
119
,
,
120
,
.
121
,
,
,
122
,
123
.
,
124
,
,
125
,
.
,
126
,
,
,
:
127
,
,
,
,
128
.
,
129
:
-
,
.
130
,
131
,
,
132
.
133
,
134
.
,
135
,
,
,
,
.
136
137
,
,
-
,
138
139
140
.
141
142
;
,
143
144
-
.
145
,
,
146
.
147
;
,
148
.
149
.
,
,
150
.
151
:
152
,
,
153
.
,
,
154
,
.
155
,
,
156
!
!
157
158
,
,
-
.
159
160
161
.
162
163
,
,
,
164
,
!
165
!
,
,
166
;
167
.
168
;
169
-
,
170
.
!
,
171
,
,
172
,
.
,
173
,
,
174
,
!
175
,
!
176
,
!
,
,
177
:
,
,
178
,
,
179
.
,
180
,
?
181
,
,
,
,
182
,
?
183
,
,
,
,
184
?
185
,
,
186
?
.
187
;
188
:
189
,
,
,
190
,
.
191
;
,
,
192
.
:
,
193
,
,
,
194
.
195
,
.
:
196
,
197
,
;
,
198
,
;
199
.
,
200
,
,
201
.
202
,
,
,
203
,
,
204
,
205
,
,
206
,
,
,
,
-
207
,
.
208
,
209
,
210
,
211
,
212
,
,
,
,
213
-
,
-
:
214
;
,
,
,
215
,
216
,
,
.
217
?
218
,
,
,
219
,
-
220
.
221
,
,
222
,
,
,
223
,
224
-
.
,
225
,
,
:
226
,
;
,
227
.
,
228
,
,
229
.
,
230
,
,
231
,
-
,
,
232
,
,
233
.
234
,
.
235
,
236
,
.
237
238
,
-
,
239
240
241
.
242
243
,
244
*
.
245
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
246
*
.
247
248
,
249
-
:
250
-
,
251
,
,
.
252
,
253
;
,
,
254
,
.
255
:
,
256
.
257
,
:
;
258
,
;
259
260
.
261
,
,
,
,
262
.
,
;
263
,
.
264
,
,
265
266
,
267
.
268
,
.
.
269
270
-
,
271
272
273
.
*
*
*
274
275
,
276
.
277
278
,
,
,
.
279
,
.
,
280
,
,
,
281
,
,
.
282
-
,
;
,
283
,
,
,
284
:
285
,
.
,
286
,
,
287
.
,
288
,
,
,
289
.
290
,
291
,
.
292
;
,
293
;
,
,
.
294
,
,
:
,
;
295
;
296
,
-
,
,
297
.
,
,
:
298
,
.
,
299
,
300
.
-
,
301
.
,
302
-
,
,
303
,
,
,
.
304
,
,
305
,
:
,
306
,
.
,
307
.
,
308
:
309
"
!
310
;
311
.
-
,
,
312
,
,
313
,
,
,
314
.
,
315
,
.
316
,
,
317
;
,
318
,
.
319
,
320
,
;
321
322
,
.
323
,
,
,
,
324
,
325
,
,
,
326
.
,
327
328
.
329
,
,
330
331
.
.
.
.
"
332
333
,
-
,
.
334
335
336
.
337
338
-
.
,
.
339
-
,
340
,
341
.
.
342
,
,
343
-
,
344
.
345
-
,
346
.
,
,
347
,
;
348
,
.
349
,
,
350
,
,
351
,
,
352
.
,
-
353
,
354
,
,
,
355
,
,
356
.
357
.
358
,
,
359
;
360
,
,
361
,
.
362
,
,
363
,
.
364
,
-
,
365
.
,
366
.
,
367
:
368
,
369
;
-
370
-
,
371
.
372
,
,
,
373
,
,
,
374
,
.
-
375
,
,
376
,
,
377
,
,
!
378
.
,
379
;
380
,
-
!
,
-
381
.
382
,
383
.
384
,
-
,
.
,
385
,
,
386
,
387
,
,
,
388
.
,
389
,
,
,
390
,
,
391
,
;
,
392
.
393
,
!
394
*
.
,
,
395
:
,
396
.
397
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
398
*
-
.
399
400
,
-
,
401
402
403
.
404
405
.
,
406
,
:
,
,
,
-
407
.
,
;
408
,
:
409
,
,
.
,
410
;
,
411
,
.
,
,
,
412
,
:
"
,
413
"
.
:
;
414
,
-
415
.
416
,
,
;
417
,
,
,
418
,
,
419
,
.
420
,
,
421
-
.
422
,
.
423
,
.
424
:
425
,
.
426
,
427
,
-
,
428
,
:
"
!
!
429
-
?
!
430
?
"
431
432
,
-
,
433
434
435
.
436
437
,
.
438
-
,
:
,
439
,
,
,
440
,
,
441
,
.
442
,
443
:
444
.
,
445
.
446
,
,
,
447
.
,
448
,
;
449
;
,
,
;
450
;
,
,
451
.
452
453
,
-
,
454
455
456
.
*
*
*
457
458
-
,
459
.
,
460
.
461
;
,
462
.
,
;
,
463
,
,
,
464
:
"
;
"
.
,
465
.
466
,
.
"
,
-
,
-
467
,
?
"
-
"
,
"
,
-
.
"
!
-
468
.
-
?
!
,
469
,
?
"
-
"
;
470
,
,
,
.
471
;
,
,
472
,
,
,
473
,
"
.
474
475
,
-
,
476
477
478
.
479
480
,
,
,
481
,
482
.
483
,
484
,
.
485
,
:
-
486
.
487
:
488
,
,
489
.
,
,
490
,
-
.
491
-
.
492
,
,
,
493
,
.
494
,
,
,
495
,
.
496
,
,
497
.
-
498
,
,
,
499
;
,
500
,
,
501
.
502
,
,
503
,
,
,
504
,
.
505
,
;
506
,
507
,
508
.
509
.
510
,
,
511
,
.
512
,
,
513
514
,
,
,
,
515
.
516
517
,
-
,
518
519
520
.
521
522
,
.
523
:
524
,
.
525
,
526
:
,
,
527
.
,
528
,
:
529
;
;
530
,
531
.
532
:
533
,
,
534
.
535
:
,
536
,
,
537
.
538
,
539
:
,
540
.
,
,
541
;
,
542
,
,
,
543
.
544
-
,
,
545
:
"
,
546
,
547
.
,
548
,
,
549
.
,
.
550
,
-
,
551
,
;
,
552
,
;
,
553
,
554
,
,
555
;
,
,
,
556
,
557
;
,
558
-
,
559
,
;
,
560
,
561
,
,
,
,
562
,
,
563
,
?
"
564
565
-
,
566
567
568
,
,
,
569
570
571
,
?
,
572
,
,
573
?
,
574
.
,
575
,
576
,
,
577
,
?
:
578
,
,
,
-
579
,
;
,
580
.
581
,
582
,
:
583
,
,
584
.
585
,
,
586
.
,
,
587
-
,
.
588
,
"
"
;
589
,
.
590
,
591
,
,
592
.
,
593
,
.
594
.
,
,
595
,
596
.
.
597
,
.
,
598
,
599
.
,
600
.
601
,
602
.
,
603
.
.
604
,
:
,
605
,
;
606
.
607
608
,
-
,
609
610
611
.
612
613
:
,
614
.
615
,
.
,
616
,
,
;
617
,
,
.
618
,
619
.
620
,
,
,
621
,
:
622
,
,
623
.
,
624
,
.
625
,
626
:
.
,
627
628
,
629
,
.
"
,
-
,
-
630
,
-
631
-
,
632
!
,
,
633
,
!
634
,
-
,
-
635
-
,
636
!
637
,
,
638
?
"
639
,
,
,
640
,
641
,
.
642
,
,
;
643
,
.
644
,
,
,
645
.
,
646
,
,
647
,
648
.
.
649
650
,
651
652
653
.
654
655
.
656
.
,
657
:
658
,
,
.
,
659
:
660
.
661
,
662
:
,
,
,
663
,
,
;
664
,
,
665
;
,
666
,
667
;
,
668
,
669
.
,
,
670
,
671
,
,
672
.
673
,
,
674
,
,
,
,
,
675
;
,
676
,
-
,
677
;
,
678
,
,
679
,
,
680
.
,
,
,
681
,
,
,
682
,
-
.
683
-
;
684
,
.
685
,
,
;
686
,
,
687
.
688
689
,
-
,
690
691
692
.
693
694
:
,
695
?
,
.
696
,
,
,
697
,
698
,
.
,
699
,
,
700
,
.
701
,
702
,
,
,
,
703
,
;
704
;
705
,
;
-
,
706
.
,
,
,
707
,
,
,
708
,
,
709
.
710
"
,
-
,
-
711
,
.
712
,
713
;
,
714
"
.
715
,
.
"
,
-
716
,
-
717
.
-
;
718
,
,
719
,
.
720
,
;
721
722
,
"
.
723
,
724
,
,
:
725
,
.
726
,
.
727
?
,
?
728
.
,
729
.
,
.
730
,
,
,
731
.
732
,
:
733
;
734
,
-
735
.
,
,
736
.
,
737
-
:
,
738
.
739
,
,
,
740
.
741
.
"
,
-
,
-
742
,
;
743
,
"
.
744
745
,
,
-
,
746
747
748
.
*
-
,
749
,
750
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
751
*
-
,
.
752
753
,
-
,
754
,
755
,
.
756
.
,
757
,
758
,
,
,
759
,
,
,
,
760
,
,
761
.
762
,
763
,
,
764
.
765
;
766
;
,
767
;
;
;
768
,
,
769
,
770
.
771
,
772
.
773
.
,
:
"
774
"
.
775
,
776
,
,
,
777
,
.
,
778
,
779
.
:
"
,
780
"
.
-
"
,
,
-
781
,
-
,
782
"
.
:
"
783
-
?
"
,
784
:
"
,
,
785
,
,
,
,
786
,
,
!
"
787
,
,
788
,
.
789
,
?
790
,
791
?
792
793
-
,
794
795
796
.
797
798
-
,
799
,
,
,
800
.
801
.
802
,
.
,
803
,
804
,
,
805
!
806
,
,
:
807
.
808
,
809
,
;
,
,
810
,
,
811
,
,
.
812
813
,
-
,
814
815
816
.
817
818
!
-
819
,
.
,
820
,
821
.
,
822
,
823
,
,
,
824
,
825
,
,
,
826
;
,
827
,
,
828
.
,
829
,
,
830
-
.
831
,
,
832
,
.
833
.
834
835
,
-
,
836
837
838
.
,
839
840
,
,
841
,
,
842
,
843
,
.
844
-
,
845
,
:
846
,
847
,
848
,
.
849
:
"
,
850
"
.
851
,
,
,
852
;
-
853
.
854
,
855
,
.
,
856
857
,
,
858
,
859
,
,
.
860
,
.
861
,
862
,
863
.
864
865
,
-
,
866
867
868
.
869
870
;
871
.
872
-
;
,
873
.
,
874
.
,
,
875
,
.
876
877
,
-
,
.
878
879
880
.
881
882
:
,
.
883
:
,
,
884
,
,
,
885
.
886
,
,
887
;
,
888
,
,
889
.
890
,
891
:
892
,
,
893
.
894
,
895
,
.
896
,
,
,
897
.
,
,
898
,
;
-
899
;
900
;
,
,
901
.
,
902
,
.
903
,
,
,
904
,
,
905
,
,
.
906
,
,
907
,
,
,
,
908
,
909
,
910
.
911
912
-
,
913
914
915
.
*
*
*
916
917
,
,
;
918
,
,
919
;
,
.
920
;
921
;
,
922
,
923
.
924
"
,
-
,
-
:
925
,
,
926
.
927
-
,
,
928
;
,
.
929
-
,
930
,
"
.
931
-
,
932
.
"
,
-
,
-
"
.
933
,
,
934
;
,
935
,
,
936
.
,
937
,
,
,
938
.
,
,
,
,
939
:
"
!
?
"
-
"
!
-
,
-
940
;
,
941
,
,
942
"
.
;
,
943
,
,
,
944
;
,
-
,
945
.
"
,
-
,
-
946
,
,
947
.
,
,
948
.
?
949
,
,
950
.
:
951
,
.
,
952
,
953
;
,
954
.
,
955
,
!
"
956
,
,
,
,
957
.
,
.
958
,
,
.
959
960
,
961
962
963
.
964
965
,
,
966
.
967
,
,
968
,
,
969
,
,
970
.
971
,
972
,
,
?
973
,
,
974
.
,
975
,
,
976
,
;
,
977
,
,
,
978
979
,
.
980
,
981
,
;
982
,
983
.
;
,
984
.
985
:
"
!
986
,
;
987
,
,
988
,
,
.
989
,
,
.
990
,
:
,
991
;
,
;
,
992
.
:
,
993
;
,
994
,
.
995
-
;
996
:
,
:
997
*
,
,
*
*
-
,
998
,
*
*
*
-
.
,
999
,
:
"
,
,
,
1000