если он это сделает, на мой взгляд, ей подобает принять его предложения,
дабы его поддерживать, буде он окажется верен исполнению своего долга, или
воспрепятствовать ему от него отклониться. Я также добавил, что не так-то
просто найти людей, настолько известных своими способностями и честностью,
чтобы можно было отдать им предпочтение перед кардиналом Мазарини. Я
обратился к ней с настоятельным увещанием никоим образом и ни при каких
обстоятельствах не подавать ни малейшего повода королеве подумать, будто
она, г-жа де Шеврез, возвратилась с намерением руководить ею, ибо это и есть
главнейшее обвинение, коим чаще всего пользуются враги герцогини, чтобы ей
повредить. Я указал, что ей надлежит направить все свои помыслы только на
то, чтобы снова занять в уме и сердце королевы то место, которое у нес
попытались отнять, и оказаться в состоянии защитить или свалить Кардинала
смотря по тому, будет ли более полезным для общества сохранение за ним
власти или его низложение.
Г-жа де Шеврез заявила, что будет неуклонно следовать моим советам. Она
прибыла ко двору в этой решимости, и, хотя была принята королевою со многими
изъявлениями дружбы, мне было нетрудно заметить различие между радостью
королевы по случаю свидания с нею и той, какую она когда-то испытывала,
беседуя со мною о герцогине. Г-жа де Шеврез, однако, этого различия,
естественно, не заметила и возомнила, что ее присутствие мигом развеет все
то, в чем против нее преуспели ее враги. Герцог Бофор и Высокомерные еще
больше укрепили ее в этой мысли, и они решили, что объединенными силами
легко справятся с кардиналом Мазарини прежде,чемонокончательно
утвердится, Этот союз и некоторые явленные королевой свидетельства нежности
и доверия побудили г-жу де Шеврез рассматривать все хитроумные подольщения
Кардинала как доказательства его слабости, и она вообразила, что достаточным
ответом на них будет не выказывать ему открытой враждебности и что для того,
чтобы его неприметно свалить, не требуется ничего больше, как вернуть г-на
де Шатонефа. Его здравый смысл и многолетний опыт в делах были хорошо
известны королеве; он претерпел суровое заключение за приверженность к ней;
он был тверд и решителен; он любил государство и более, чем кто-либо другой,
был способен восстановить старинную форму правления, которую кардинал
Ришелье начал изничтожать; он был теснейшим образом связан с г-жой де
Шеврез, и она отлично знала вернейшие способы подчинить его своей воле.
Итак, она принялась настойчиво добиваться его возвращения и также
настойчиво хлопотать о предоставлении герцогуВандомуегопрежнего
губернаторства Бретань {23} или о пожаловании ему, как возмещение за него,
должности генерал-адмирала. Тогда же, чтобы рассчитаться со мной за все, чем
она почитала себя обязанной мне, и вместе с тем создать в обществе выгодное
мнение о присущем ей чувстве благодарности и о своей влиятельности, она с
горячностью предложила королеве изъять из рук герцогаРишелье{24}
управление Гавром и передать его мне, на что королева изъявила согласие.
Посредством этого полезного для королевы назначения г-жа де Шеврез сотворила
бы мне добро и одновременно чувствительно задела бы родню кардинала Ришелье.
Королева, однако, не была в состоянии предпринять столь важный шаг без
одобрения кардинала Мазарини. Тот вознамерился мне повредить и весьма ловко
проделал это, сказав королеве, что, неизменно послушный ее желаниям, он
готов был бы исполнить и это, но не может удержаться от сочувствия к фамилии
кардинала Ришелье и не испытывать крайней горести при виде ее унижения; что
королева слишком обязана мне признательностью, чтобы не сделать для меня
чего-нибудь исключительного, и что нет никого, для кого он столь же искренне
хотел бы любых ее милостей, лишь бы только я не обездолил фамилию Ришелье.
Хватило бы и менее веских доводов, чтобы остановить королеву. Тем не менее
это дело ее затрудняло: она не отваживалась показать г-же де Шеврез, что
нарушает свое обещание, но еще меньше могла решиться пойти наперекор
желаниям кардинала Мазарини. Поддержанная Кардиналом г-жа д'Эгийон не
упустила ни малейшей возможности оградить свои интересы: через м-ль де
Рамбуйс{25}онанадоумилакоролевупредложить мне должность
главноначальствующего галерами. Кардинал, прибегнув кхитройуловке,
впоследствии применявшейся им в стольких случаях, задумал открыть мне другие
виды на должность, чем те, что были передо мной, и побудить меня оставить
мысль об обещанномГавре,соблазнивболееотдаленныминадеждами,
осуществлению которых он мог бы с большей легкостью помешать. Он знал мой
ответ на предложения г-жи д'Эгийон, а именно, что я не просил ни Гавра, ни
галер, но помышляю только о том, чтобы королева использовала меня на таком
месте, где бы я был всего полезнее ее службе, и что такое назначение было бы
мне более всего по душе. Королева вслед за тем заявила о своем желании
приобрести у маршала Грамонаегодолжностьполковникакоролевских
гвардейцев, чтобы передать ее мне. Предлагалось, кроме того, вернуть герцогу
Бельгарду должность главного шталмейстера, на которую он сохранил права, с
предоставлением ее мне, когда она станет свободной. Столько различных
надежд, поданных мне почти одновременно и тотчас же у меня отнятых, навлекли
на меня много зависти, не доставив ни одного назначения, и я хорошо понял,
что королева прониклась намерением Кардинала тешить меня пустыми посулами.
Она больше не говорила со мной о делах, но постоянно заставляли себя
расточать уверения в своих дружеских чувствах ко мне. Больше того, когда я
как-то попросил ее совета, то услышал и ответ, что, дабы избавить меня от
труда обращаться к ней с подобными просьбами, она наперед подает мне
решительно все советы - какие только могут пойти мне на пользу. Из этой ее
благосклонности я, однако, не извлек ни малейшей выгоды, ибо в течение двух
месяцев, пока она сохранялась, мне непредставилосьнадобностиею
воспользоваться. В это самое время был опасно раненГассьон,{27}
впоследствии маршал Франции. Королева тотчас же предназначила мне его
должность командира полка легкой кавалерии, говоря, что жалует меня ею не в
возмещение своего долга передо мной, а затем, чтобы я с большей приятностью
дожидался того, что она хочет для меня сделать. Я узнал, что этой должности
домогается для одного из своих братьев г-жа де Отфор, и умолил королеву
пойти навстречу ее ходатайству и помышлять лишь о том, чтобы назначить меня
на такое место, где я имел бы возможность служить ей с особою пользой.
Между тем г-жа де Шеврез начинала терять терпение: ни для нее, ни для
ее друзей ничего не делалось; власть Кардинала возрастала день ото дня; он
же тешил ее изъявлениями своей покорности и всяческими любезностями и даже
порою пытался заставить ее поверить, что пылко в нее влюблен. Сперва ей
показалось, что он стал меньше противиться возвращению г-на де Шатонефа,
чего она страстно хотела. Эта снисходительность коренилась, несомненно, в
уверенности Кардинала, что тот окончательно изничтожен в глазах королевы и
что Принцесса, {28} а также весь род Конде никогда не согласятся на
назначение человека, которого они обвиняют в гибели герцога Монморанси. {29}
Кардинал, кроме того, полагал, что достаточно предоставить действовать
Канцлеру, {30} и тот из самосохранения не может не постараться оттеснить
г-на де Шатонефа, так как его возвращение ко двору повело бы к отобранию у
него печати. Чтобы избежать этой неприятности, Канцлер и в самом деле принял
все возможные предосторожности, ловко использовав дружбу и исключительное
доверие, питаемое королевой к одной из его сестер, монахине в Понтуазе, и к
Монтегю, о котором я говорил выше.
Между тем г-жа де Шеврез видела во всех этих промедлениях не более чем
уловки кардинала Мазарини, мало-помалу приучавшего королеву никоим образом
не даровать ей того, чего она добивалась, и этими своими действиями
нанесшего заметный ущерб тому мнению о всесилии герцогини, которое она так
желала утвердить в обществе. Она часто заявляла о своем недовольстве
королевою и к своим жалобам неизменно примешивала что-нибудь язвительное и
насмешливое о присущих кардиналу Maзарини недостатках и слабостях. Она не
могла смириться с необходимостью прибегать к помощи этого министра, чтобы
добиться того, чего хотела от королевы, и предпочитала вовсе не получать ее
милостей, чем быть ими обязанной Кардиналу. Он же, напротив, искусно
пользовался этим поведением г-жи де Шеврез, чтобы исподвольубедить
королеву, что герцогиня стремится ею руководить. Он говорил королеве, что,
поскольку г-жу де Шевреэ поддерживают герцог БофориВысокомерные,
честолюбие и разнузданность которых общеизвестны, регентская власть в конце
концов сосредоточится в их руках, и королева окажется еще более зависимой и
удаленной от дел, чем при жизни покойного короля. Одновременно он постарался
изобразить, каковы будут послания и уведомления союзников, {32} буде они
запросят о том, к кому же им отныне следует обращаться, чтобы выяснить
намерения королевы, и угрожающих отказом от выполнения своих обязательств по
отношению к французскому государству, если его властители - герцог Бофор и
Высокомерные.
Стараясь угодить королеве. Месье неизменно поддерживал Кардинала; он
был малодушен, робок, легкомыслен, прост в обращении и одновременно кичлив.
Кардинал обильно снабжал этого принца средствами для оплаты его непомерных
карточных проигрышей; держал он его в руках и играя на тщеславии его любимца
аббата Ларивьера, {33} которому подавал надежды на кардинальскую шляпу по
представлению Франции. Принц Конде, великий политик, отменный придворный, по
к Личным делам-прилежавший больше, чем к государственным,всесвои
притязания ограничивал лишь одним - обогащаться. Его сын, герцог Энгиенский
- юный, статный, наделенный большим, ясным, проницательным и всесторонним
умом, покрыл себя величайшей славою,какуютолькомоглиснискать
двадцатилетнему принцу победа в битве при Рокруа {34} и взятие Тионвиля.
{35} Он возвращался со всем блеском, какого заслуживало столь замечательное
начало, и сохранял верность тому соглашению с королевой, о котором я говорил
и которое было заключено по моему почину. Принцесса, его мать, вела себя в
соответствии с принятыми им на себя обязательствами. Она и лично была
признательна королеве, которая возвратила ей Шантийи {36} и все то, что
покойный король удержал из конфискованного имущества герцога Монморанси.
Герцогиня Лонгвиль, {37} ее дочь, также блюла интересы своего дома. Она была
слишком занята чарами своей красоты и неотразимым впечатлением, производимым
ее остроумием на всякого, кто ее видел, чтобы вмещать в себя вдобавок и
честолюбие, и еще бесконечно далека от предвидении роли, которую ей
предстояло играть в смуте времен конца Регентства и первых лет по достижении
королем совершеннолетия.
Таково было положение дел: кардинал Мазарини, с одной стороны, И г-жа
де Шеврез с герцогом Бофором - с другой, с превеликим усердием думали лишь о
том, как бы свалить друг друга. Счастливая звезда Кардинала и безрассудство
герцога Бофора и г-жи де Монбазон, {38} которую тот пылко любил, вскоре
доставили Кардиналу удобный случай, и он не преминул им воспользоваться для
осуществления своего замысла. Однажды, когда г-жа де Монбазон не покидала по
нездоровью дома и проведать ее явилось множество знатных особ, и среди них
Колиньи, кто-то нечаянно обронил два великолепных пылких письма, написанных
красивым женским почерком. Г-жа де Монбазон, ненавидевшая г-жу де Лонгвиль,
не упустила возможности подстроить ей пакость. Она сочла, что по стилю и
почерку эти письма можно приписать г-же де Лонгвиль, хотя их стиль был схож
с ее стилем лишь весьма отдаленно, а почерк и вовсе несхож. Она склонила
герцога Бофора к соучастию в том, что задумала. Они с общего согласия решили
распространить в свете, что Колиньи потерял письма г-жи де Лонгвиль,
доказывающие их близость. Г-жа де Монбазон рассказала мне об этой истории
прежде, чем распустить о ней слух. Я сразу представил себе бесчисленные
последствия подобной затеи и как мог бы использовать ее против герцога
Бофора и всех его друзей кардинал Мазарини. Тогда я был еще мало знаком с
г-жой де Лонгвкль, но питал чувство исключительной преданности к герцогу
Энгиенскому и был другом Колиньи. Я знал злокозненность герцога Бофора и
г-жи де Монбазон и не сомневался, что за всем этим нет ничего, кроме желании
учинить пакость г-же де Лонгвиль. Я приложил все усилия, чтобы заставить
г-жу де Монбазон, из опасения перед последствиями, сжечь эти письма в моем
присутствии. Она мне пообещала это, но герцог Бофор заставил ее изменить
своему слову. Вскоре она жестоко раскаялась, что не последовала моему
совету: это дело получило огласку, и весь род Конде, естественно, почел себя
задетым. Между тем тот, кто обронил письма, был моим другом, любившим
написавшую их. {39} Он понимал, что ее тайна несомненно будет раскрыта, так
как Принц, Принцесса и г-жа де Лонгвиль хотели предъявить эти письма всему
высшему обществу, дабы, сравнить почерки, обличить г-жу де Монбазон в
низости ее предположения. Попав в столь трудное положение, потерявший письма
терзался мучениями, а порядочному человеку и должно терзаться в подобном
случае. Он поделился со мною своими горестями и попросил сделать все
возможное, дабы извлечь его из той крайности, в которой он оказался. Мне
удалось услужить ему в этом: я снес письма к королеве, Принцу, Принцессе; я
побудил показать их г-же де Рамбуйе, {40} г-же де Сабле и нескольким близким
приятельницам г-жи де Лонгвиль и сразу же после того, как истина была
полностью восстановлена, сжег их на глазах королевы и тем самым избавил от
смертельной тревоги оба замешанные в этом деле лица. Хотя г-жа де Лонгвиль в
глазах света была полностью оправдана, г-жа де Монбазон все еще не принесла
ей должного публичного извинения; долгое время препирались о том, как это
надлежит сделать, и все промедления этогородаусиливаливзаимное
озлобление.
Герцог Энгиенский только что взял Тионвиль; он завершал кампанию и
возвращался исполненный гнева и негодования по поводу нанесенного его сестре
оскорбления. Страх перед его раздражением больше всех иных доводов заставил
г-жу де Монбазон подчиниться всему, что от нее потребовали. В назначенный
день и час она прибыла в особняк Конде посетить Принцессу, не пожелавшую,
чтобы при этом присутствовала г-жа де Лонгвиль; там же собрались знатнейшие
лица, чтобы выслушать предуказанную г-же де Монбазон речь, которую та
произнесла в оправдание своего проступка и с просьбой его простить. Это
публичное удовлетворение, однако, не завершило полностью дела. Как-то, когда
королева давала у Ренара {41} ужин Принцессе, туда вошла г-жа де Монбазон,
не осведомившись предварительно у Принцессы, не возражает ли она против ее
появления. Эта неосмотрительность прогневила Принцессу, и она выразила
желание, чтобы г-жа де Монбазон немедленно удалилась, а так как та
отказалась исполнить это, королева повелела ей подчиниться и послала
вдогонку приказание не являться впредь ко двору. Г-жа де Шеврез, герцог
Бофор и Высокомерные сочли, что эта немилость распространяется и на них и
что это - вызов их партии. Кардинал Мазарини слишком хорошо видел, какие
возможности открывает пред ним подобное положение дел, чтобы не использовать
его в своих целях. Он решил, что наступила пора открыть их перед всеми и что
королева способна внять обвинениям, которые он собирался предъявить герцогу
Бофору: тот был арестован и перевезен в Венсеннский лес. {42} Не могу
сказать, была ли причина его заточения мнимою или истинной, но кардинал
Мазарини распространил в свете, что герцог Бофор изобличен в преступном
умысле против его особы и что в различных местах, где ему предстояло
проехать, его поджидали убийцы. {43} Некоторые сочли - и это представляется
мне более правдоподобным, - что герцог Бофор, перемудрив в хитрости,
намеренно посеял в Кардинале тревогу, полагая, будто достаточноего
напугать, чтобы выгнать из королевства, и что именно в этих видах он
устраивал тайные сборища и старался выдать их за совещания заговорщиков.
Но каковы бы ни были замыслы герцога Бофора, из-за них он лишился
свободы. Генерал-полковник швейцарцев Лашатр {44} получил приказ сложить с
себя должность, Высокомерные были рассеяны, г-жа де Шеврез выслана в Тур.
Кардинал оказался полновластным хозяином положения, и его близость с
королевою не вызывала больше сомнений. Я был слишком поверхностно связан с
герцогом Бофором, чтобы разделить с ним немилость, но все еще поддерживал
дружеские отношения с г-жой де Шеврез: я был уверен, что она не знала о
намерениях герцога Бофора и несправедливо подвергласьпреследованиям.
Королева еще сохраняла ко мне благосклонность, и воспоминания о моей
преданности в былые дни не полностью изгладились из ее памяти; но она была
слишком сильно увлечена кардиналом Мазарини, чтобы долго сохранять чувства,
которые были тому неприятны.
Двор был усмирен, герцог Бофор арестован, г-жа де Шеврез удалена,
герцог Вандом, герцог Меркер и епископ Бовезский отправлены в ссылку,
президент Барийон заточен в Пиньероль, {45} клика Высокомерных рассеяна и
смешана с грязью. Я был почти единственным из друзей г-жи де Шеврез, не
испытавшим особой опалы. Кардинал меня не любил. Он пожелал довести меня до
необходимости либо вызвать неудовольствие королевы, либоокончательно
порвать с г-жой де Шеврез. Преследуя эту цель, он побудил королеву
поговорить со мной с большою доброжелательностью и, среди всего остального,
сказать, что, уверенная в моей преданности и дружеских чувствах, которые я
неизменно обнаруживал по отношению к ней, она находит, что я не могу
отказать ей в их подтверждении, и вправе ожидать этого от меня как моя
добрая приятельница, даже если бы я не пожелал считаться с ее саном и
властью. Она распространиласьонеблагодарностигерцогаБофораи
Высокомерных и после многочисленных жалоб на г-жу деШеврезстала
настаивать, чтобы я прекратил всякие сношения с нею и перестал быть одним из
ее ближайших друзей. Она также выразила желание, чтобы я стал сторонником
кардинала Мазарини. Я со всею почтительностью поблагодарил ее за доверие к
моей преданности. Я постарался ее убедить, что никогда не стану равнять мои
обязанности по отношению к ней с дружескими чувствами к г-же де Шеврез; я
сказал, что должен беспрекословно повиноваться запрещению поддерживать в
будущем какие-либо сношения с нею, и, больше того, сделаюсь злейшим ее
врагом, едва мне покажется, что она и в самом деле пренебрегла своим долгом,
но вместе с тем молю принять во внимание, что, столь долго связанный с г-жой
де Шеврез во всем, что касалось службы королеве, янемогу,по
справедливости, перестать быть ее другом, пока на ней не будет иной вины,
кроме той, что она не по душе кардиналу Мазарини; что я хочу быть другом и
покорнейшим слугой этого министра, пока она, королева, удостаивает его своим
доверием, и, больше того, готов принять его сторону и во всех других
случаях, но, поскольку дело идет о его личных отношениях с г-жой де Шеврез,
я прошу как о милости, чтобы мне было дозволено держаться моих давних
привязанностей. Мне тогда покидалось, что мой ответ не оскорбил королеву, но
так как Кардинал нашел его чересчур сдержанным, топобудилиее
неодобрительно отнестись к нему, и по длинному ряду проявлений ее неприязни
ко мне я понял, что сказанное мною в тот раз окончательно восстановило ее
против меня. Тем не менее я соблюдал предписанное мне королевою поведение
относительно г-жи де Шеврез, дав последней полный и подробный отчет во всем.
Вторично погубив себя из-за того, чтобы не порывать с ней дружеских
отношений, я не нашел в последующем с ее стороны хоть сколько-нибудь большей
признательности, чем та, которую только что нашел в королеве, и г-жа де
Шеврез с такою же легкостью забыла в изгнании обо всем, что я для нее
сделал, с какою королева забыла об оказанных мною услугах, когда у нее
явилась возможность за них отплатить.
Между тем герцог Энгиенский, обнаружив по своем возвращениите
перемены, о которых я говорил выше, и не располагая средствами выразить
находившемуся в тюрьме герцогу Бофору свое возмущение по поводу происшедшего
между г-жой де Лонгвиль и г-жою де Монбазон, предоставил Колиньи драться с
герцогом Гизом, {46} замешанным в это дело. Колиньи был тщедушен, неловок и
только поднялся после долгой болезни. Чтобы передать свой вызов герцогу
Гизу, он выбрал д'Эстрада, {47} впоследствии маршала Франции; герцог Гиз
обратился к Бридье, {48} и противники встретились на Королевской площади.
Герцог Гиз, беря шпагу в руку, сказал Колиньи: "Нам предстоит разрешить
давний спор {49} наших фамилий, и люди увидят, какое различие должно делать
между кровью Гиза и кровью Колиньи". Поединок длился недолго. Колиньи упал,
и, чтобы нанести ему оскорбление, герцог Гиз, отнимая у него шпагу, ударил
его плашмя своею. Д'Эстрад и Бридье опасно друг друга ранили; их разнял
герцог Гиз. {50} Колиньи, до крайности угнетенный тем, что не сумел должным
образом постоять за столь правое дело, умер спустя четыре или пять месяцев
от изнурения, вызванного душевной тоской.
Долгое время я провел при дворе, томясь своим положением. Мой отец
добивался там удовлетворения своих собственных притязаний. Поройему
оказывали мелкие милости, всякий раз подчеркивая, что они оказываются
исключительно из уважения лично к нему и что я тут ни при чем. Дружба,
которую я поддерживал с графомМонтрезором,подвергламеняновым
неприятностям. Он порвал с Месье из-за ненависти, которую питал к аббату
Ларивьеру, и счел делом чести, понимая ее по-своему, не тольконе
раскланиваться с аббатом Ларивьером, но и потребовать от своих друзей, чтобы
никто из них с ним не раскланивался, в каких бы любезностях и знаках
предупредительности тот перед ними ни рассыпался. Я, как и некоторые другие,
попал в это нелепое рабство, и оно навлекло на меня неприязнь Месье. Он
досадливо жаловался моему отцу и, наконец, объявил ему, что, поскольку я не
хочу уважить его в таком пустяке, как отвечать на поклон аббата Ларивьера,
он почитает себя обязанным открыто препятствовать всем моим притязаниям и
интересам; он отнюдь не требует от меня ни прекращения дружбы с Монтрезором,
ни того, чтобы я поддерживал близкие отношения с аббатом Ларивьером, но если
я и впредь позволю себе столь же недостойное обращение с человеком, к
которому он питает привязанность, онбудетрассматриватьэтокак
доказательство моего неуважения лично к нему. Я не располагал вескими
доводами, чтобы противопоставить их увещаниям Месье, но тем не менее
попросил отца заверить его, что не изменю своего поведения, пока не получу
ответа от Монтрезора, которому немедленно напишу. Монтрезор получил, мое
письмо, содержавшее просьбу о разрешении раскланиваться с аббатом Ларивьером
на желательных для Месье условиях, но принял ее чуть ли не за кровное
оскорбление, как если бы я был обязан ему решительно всем, а он мне - ничем.
Вскоре мне стало ясно, что его признательность подобна признательнрсти
королевы и г-жи де Шепрез. И все же я остался при тех правилах, которые сам
себе предписал, и ограничился тем, что стал отвечать на поклон аббата
Ларивьера, не вступая с ним ни в какие сношения.
КардиналМазариниспокойнонаслаждалсясвоиммогуществом и
удовольствием видеть всех своих врагов в унижении. Судьба не баловала меня,
и я отнюдь не безропотно переживал крушение стольких надежд. Я хотел
вступить в военную службу, но королева отказала мне в назначении на те самые
должности, принять которые из рук кардинала Ришелье воспрепятствовала за три
или четыре года пред тем. Вынужденная праздность и такоемножество
неприятностей в конце концов породили во мне мысли иного рода и заставили
искать опасных путей для того, чтобы выказать королеве и Кардиналу спою
досаду.
Красота г-жи де Лонгвиль, ее ум, исходившее от нее обаяние влекли к ней
всякого, кто мог надеяться, что она соблаговолит терпеть его подле себя.
Много знатных мужчин и женщин старались понравиться ей, и, окруженная этим
доставлявшим ей удовольствие поклонением, г-жа де Лонгвиль сверх того
пребывала тогда в добром согласии со всею своей родней и была так нежно
любима своим братом герцогом Энгиенским, что можно было быть уверенным в
уважении и дружеских чувствах этого принца, снискав расположение его сестры.
Многие тщетно пытались использовать этот путь,примешиваяпоройк
побуждениям искательности и чувства иного рода. Миоссанс, который позже стал
маршалом Франции, дольше других упорствовал в этом, но с таким же успехом,
как все остальные. Я поддерживал с ним тесную дружбу, и он рассказывал мне о
своих упованиях. Вскоре, однако, они сами собою померкли; он это понял и не
раз сообщал о принятом им решении отрешиться от них, но тщеславие -
сильнейшая из его страстей - часто мешало ему быть правдивым со мной, и он
старался показать, будто у него есть надежды, которых не было и, как я
хорошо знал, быть не могло. Так прошло несколько времени, и я, наконец,
возымел основание думать, что использовать дружеское доверие г-жи де
Лонгвиль мне удастся гораздо лучше, нежели Миоссансу. Я заставил и его
согласиться с этим; он знал, каково мое положение при дворе; я рассказал ему
о моих видах, добавил, что мысль о нем всегда будет дли меня непреодолимой
преградой и я не стану пытаться занимать близкие отношения с г-жой де
Лонгвиль, если он не предоставит мне полной свободы действий. Больше того,
признаюсь, что, желая ее добиться, я умышленно восстановил его против г-жи
де Лонгвиль, хотя и не сказал ему ничего несогласного с правдой. Он
предоставил мне действовать по своему усмотрению, но раскаялся в этом, когда
увидел, к чему повело мое сближение с герцогиней. Вскоре он попытался с
превеликим шумом и треском этому воспрепятствовать, но тщетно. Это ни в чем
не изменило моих намерений. Немного спустя г-жа де Лонгвиль отбыла и
направилась в Мюнстер, куда выехал ее муж, герцог Лонгвиль, {51} для ведения
мирных переговоров. {52}
Мой отец добился для меня разрешения купить должность губернатора {53}
Пуату. Я отправился в армию вместе с герцогом Энгиенским, возглавлявшим ее
под верховным командованием Месье. Мы напели на Куртре. Пикколомини {54} и
маркиз Карасена {55} с тридцатитысячным войском придвинулись к нашим линиям,
но вместо того, чтобы постараться прорвать их, стали окапываться, и оба
лагеря оказались на расстоянии мушкетного выстрела друг от друга. После
тщетной попытки перебросить в город кое-какие подкрепления, враги, чтобы не
стать свидетелями его захвата, {56} в конце концов отошли, что произошло за
три или четыре дня до его сдачи. Затем армия двинулась к Мардику. Эта осада
была трудной и чреватой опасностями из-за большого и все возраставшего числа
защитников крепости, к которым ежедневно прибывали свежие силы из Дюнкерка.
Их оборома прославилась и благодаря крупной вылазке, которая иышшла столько
толков и во время которой герцог Энгиенский с горсткой последовавших за ним
офицеров и волонтеров, по воле случая оказавшихся поблизости от него,
остановил под огнем всей крепости натиск двух тысяч человек, намеревавшихся
атаковать ложемент на контрэскарпе и очистить траншею. В этой схватке мы
потеряли много родовитых дворян: граф Фле, {57} граф Ларошгийон {58} и
шевалье Фиеско {59} были убиты; герцог Немур {60} и многие другие - ранены;
я получил три мушкетных заряда и вскоре возвратился в Париж. Месье закончил
кампанию взятием Мардика, {61} после чего передал командование армией
герцогу Энгиенскому, который захватил Дюнкерк. {62}
ВладычествокардиналаМазаринистановилосьнестерпимым: были
общеизвестны его бесчестность, малодушие и уловки; он обременял провинции
податями, а города - налогами и довел до отчаяниягорожанПарижа
прекращением выплат, производившихся магистратом. Парламент возмущался этими
нарушениями установленного порядка: сначала он попытался положить им предел
своими представлениями королеве и не выходя из границ почтительности, но
готовился прибегнуть и к другим мерам, поскольку мягкие увещания ничего не
дали. Кардинал обошел герцога Энгиенского должностью генерал-адмирала,
освободившейся за смертью герцога Брезе, его шурина, павшего в битве; принц
Конде выказал свое недовольство и удалился и Валери. {63} Г-жа де Лонгвиль,
полным доиорием которой я тогда пользовался, стоя на страже интересов своей
фамилии, возмущалась отношением кардинала Мазарини к герцогу Энгиенскому с
горячностью, вызывавшей полное мое одобрение. Этими первыми проявлениями
всеобщего недовольства Кардинал некоторое время пренебрегал: он рассчитывал
на свои уловки и на свое везение и еще больше - на рабский дух нации. Он
ненавидел Парламент, противившийся его указам своими принятыми на собраниях
представлениями, и выжидал случая, чтобы его укротить. Тем временем,
стремясь улестить герцога Энгиенского, он подавал ему всякого рода надежды.
Он даже начал несколько больше считаться с частными лицами, и, хотя все так
же препятствовал моему возвышению, я уже не всегда замечал в отношении себя
его прежнюю непреклонность. Он неограниченно властвовал над волею королевы и
Месье, и чем больше в покоях королевы возрастало его могущество, тем
ненавистнее становилось оно во всем королевстве. Он неизменно злоупотреблял
им в дни благоденствия и неизменно выказывал себя малодушным и трусливым при
неудачах. Эти его недостатки вкупе с его бесчестностью и алчностью навлекли
на него всеобщую ненависть и презрение и склонили все сословия королевства и
большую часть двора желать перемен.
Герцог Энгиенский, которого я отныне вследствие смерти его отца {64}
стану именовать принцем Конде, командовал фландрской армией и незадолго
перед тем выиграл битву при Лансе. {65} Кардинал, окрыленный столь крупным
успехом, задумал использовать его не столько против врагов государства,
сколько против самого государства {66} и, вместо того чтобы извлечь выгоды
из этой победы тут же во Фландрии, обратил все свои помыслы только на то,
как бы отметить Парламенту. Он счел, что задуманный им акт произвола
надлежит подкрепить присутствием короля и что блистательные успехи его
оружия удержат народ и Парламент в повиновении и страхе. И вот, выбрав день,
{67} когда все сословия собрались в Нотр-Дам, чтобы прослушать Те Deum,
Кардинал, едва король с королевой вышли за двери собора, распорядился
арестовать президента Бланмениля, {68} Брусселя и некоторых других, особенно
рьяно противившихся его новым указам и чреватым общественными бедствиями
распоряжениям. Но этот шаг не оправдал ожиданий Кардинала: народ взялся за
оружие. Канцлер, {70} спасаясь от его ярости, укрылся в особняке де Люина;
его искали по всему дому, чтобы растерзать в клочья, и маршал Ламейере ради
его спасения поспешил туда с несколькими ротами королевских гвардейцев. Он и
сам подвергся опасности. Улицы перегородили цепями;повсюдувыросли
баррикады; королю и королеве пришлось выдержать осаду в Палэ-Рояле, и они
оказались вынужденными отпустить арестованных, выдачи которых потребовали
посланцы Парламента. В разгар этих волнений коадъютор Парижский, {71} до той
поры стоявший в стороне от государственных дел, но жаждавший к ним
приобщиться, воспользовался этой возможностью предложить королеве свои
услуги и, взяв на себя посредничество, способствовать усмирению мятежа, но к
его рвению отнеслись явно неодобрительно, и, больше того, его усердие было
осмеяно.
Я не был тогда в Париже, так как по приказанию королевы выехал в свое
губернаторство. Мое присутствие там было и в самом деле необходимо для
удержания Пуату в верности своему долгу: эта провинция начала волноваться,
{72} и там уже были случаи ограбления королевских бюро. Перед моим отъездом
мне несколько раз показалось, что Кардинал хочет меня задобрить и делает
вид, будто домогается моей дружбы. Он знал, что королева неоднократно давала
мне обещание предоставить моей фамилии такие же преимущества,какие
даровались Роганам, Латремуям {73} и некоторым другим, и, поскольку более
существенные милости казались мне совершенно недосягаемыми,ярешил
удовольствоваться хотя бы этой, о чем и сказал Кардиналу накануне отъезда.
Он положительно заверил меня, xто в недалеком будущем я буду ею пожалован, а
по возвращении сразу же получу - и притом первым из притязающих - жалованную
грамоту на герцогский титул с тем, чтобы одновременно и моя жена получила
право табурета. {74} В ожидании этого я отправился, как уже сказано, в Пуату
и пресек в этой провинции беспорядки. Но там до меня дошла весть, что
Кардинал вопреки своему слову даровал грамоты на герцогский титул ни больше
ни меньше как шести знатным особам, так обо мне я не вспомнив. Естественное
негодование, вызванное столь неслыханным обхождением, еще не успело во мне
остыть, когда я был извещен г-жой де Лонгвиль, что, собравшись в Нуази,
принц Конти, герцог Лонгвиль, коадъютор Парижский и наиболее влиятельные
лица в Парламенте полностью составили и приняли план гражданской войны. Она
сообщала мне и о том, что они рассчитывают привлечь также принца Конде и
что, не зная моего отношения ко всему этому, она колеблется, какой образ
действий избрать, и просит спешно прибыть в Париж, чтобы совместно принять
решение, должна ли она торопить с осуществлением этого замысла или,
напротив, препятствовать его скорейшему осуществлению. Эта новость утешила
меня в моих неприятностях, и я понял, что наконец-то располагаю возможностью
дать почувствовать королеве и кардиналу Мазарини, насколько полезнее было бы
им пойти навстречу моим желаниям. Я обратился с просьбой об отпуске и с
трудом его получил: мне его разрешили, поставив условием не жаловаться на
обхождение и впредь не настаивать на удовлетворений своих притязаний. Я с
легкостью на это пошел и прибыл вПариж,охваченныйестественным
раздражением. Здесь я увидел, что дела и вправду обстоят соответственно
сообщениям г-жи де Лонгвиль, но вместе с тем увидел и меньше горячности, то
ли потому, что первый порыв остыл, то ли потому, что несхожесть интересов и
огромность замысла охладили тех, в ком он зародился. Кроме того, г-жа де
Лонгвиль умышленно создавала всяческие помехи, дабы предоставить мне время
прибыть в Париж и, осмотревшись, принять более зрелое и окончательное
решение. Я это сделал без колебаний и ощутил немалое удовольствие от
сознания, что, до какого бы положения ни довели меня черствость королевы и
ненависть Кардинала, у меня все же остаются средства для отмщения им.
Принц Конти вступал в большой свет. Внешнее благообразие, в котором ему
отказала природа, {75} он хотел возместить впечатлением, производимым его
остроумием и образом мыслей. Он был слабохарактерен и легкомыслен, но
всецело подчинялся г-же де Лонгвиль, которая возложила на меня заботу
руководствовать им. Герцог де Лонгвиль был умен и опытен; он легко входил по
враждебные двору партии и еще легче из них выходил; он был малодушен,
нерешителен и недоверчив; долгое время управляя Нормандией, он полновластно
распоряжался руанским парламентом, большею частью дворянства и несколькими
крепостями этой провинции.
Коадъютор Парижский, связанный с ним родством и длительной дружбой,
благодаря своему положению имел большой вес в народе и парижском парламенте,
и все священники беспрекословно исполняли его приказания: при дворе у него
были друзья и единомышленники, и он старался привлечь на свою сторону
Нуармутье, {76} Лега, {77} кое-какие остатки клики Высокомерных и еще
некоторых других лиц, стремившихся выдвинуться благодаря смуте. Он отличался
проницательностью и остроумием, был общителен и бескорыстен, но часто
скрывал от друзей свои мысли и умел изображать добродетели, которых у него
не было. Он был горд и надменен. Пренебрежение, выказанное ему королевой и
Кардиналом в ответ на его предложение взять на себя посредничество и
способствовать пресечению беспорядков в День баррикад, {78} смертельно его
уязвило. Парламент, задетый оскорблением, нанесенным ему, как он считал, в
лице президента Бланмениля и Брусселя, после их освобождения, отказать в ко-
тором королева не решилась, осмелел еще больше. Самые влиятельные и
чувствовавшие себя в опасности представители этого учреждения помышляли о
том, как бы оберечься от злобы Кардинала и упредить его месть.
Таково было положение дел, каким я его застал, и все свои усилия я
сосредоточил лишь на одном: преодолеть страхи и нерешительность принца Конти
и герцога Лонгвиля, которым надлежало положить начало осуществлению этого
столь великого замысла. Принц Конде изменил свои взгляды и действовал заодно
с двором. Моя близость с принцем Конти и г-жой де Лонгвиль была ему
неприятна, хотя он ничем мне этого не показывал. Ожесточение умов все
нарастало, и кардинал Мазарини, сочтя, что оставаться в Париже ему больше
небезопасно, решил, наконец, по уговору с Месье и Принцем обложить его
правильною осадой, предварительно увезя короля в Сен-Жермен. Для исполнения
этого дела требовались чрезвычайные меры: иначе последствия оказались бы
слишком опасны и вредоносны для государства. Войск у короля было мало, но
полагали, что их хватит на то, чтобы перерезать дороги и задушить голодом
этот великий город. Рассчитывали, что его станут раздирать на части
всевозможные партии и группировки и что, не имея вождей, регулярных войск и
запасов продовольствия, он примет условия, какие пожелают ему навязать. В
этой надежде король в сопровождении Месье,{79}королевы,герцога
Орлеанского, Принца и принца Конти тайно в полночь, в крещенский сочельник
1649 года, покинул Париж и направился в Сен-Жермен. За ним последовал в
величайшем беспорядке весь двор. Принцесса выразила желание увезти с собой и
г-жу де Лонгвиль, которая должна была вскоре родить, но та, сославшись на
вымышленное недомогание, осталась в Париже.
Этот столь стремительный отъезд короля вызвал в умах народа и в
Парламенте неописуемые смятение и тревогу. Он ошеломил и тех, кто был
наиболее восстановлен против двора, и момент, когда нужно было принять
решение, им показался ужасным. Парламент и магистрат направили в Сен-Жермен
своих представителей, чтобы засвидетельствовать свою встревоженность и
покорность. Я отправился в Сен-Жермен {81} в день, когда туда прибыл двор;
туда же явился и герцог Лонгвиль. Оттуда я раза два ездил в Париж, чтобы
укрепить дух в тех приверженцах нашей партии, которые были охвачены
колебаниями, и вместе с г-жой де Лонгвиль, Коадъютором, Лонгеем {82} и
Брусселем установить день, когда надлежит явиться в Париж принцу Конти и
герцогу Лонгвилю. Кардинал Мазарини, зная, что я располагаю возможностью
беспрепятственно проникать в город и выбираться оттуда, несмотря на то что
городские ворота тщательно охраняются, попросил меня привезти ему из Парижа
деньги, но от этого поручения я отказался, не желая ни оказать ему эту
услугу, ни злоупотребить его доверием. Между тем в Париже все было готово, и
я возвратился в Сен-Жермен побудить принца Конти и герцога Лонгвиля
немедленно туда выехать. Последний стал без конца придумывать всякого рода
препятствия и раскаивался, что связал себя соучастием в этом деле. Больше
того, я стал опасаться, как бы он не пошел дальше и не открыл Принцу всего,
что знал о наших намерениях. Охваченный сомнениями, я отправил в Париж
Гурвиля, {83} наказав ему сообщить г-же де Лонгвиль и Коадъютору, какие
подозрения вызывает герцог Лонгвиль; я поручил ему также встретиться с
Лонгеем и Брусселем и дать им понять, насколько чревато опасностями
дальнейшее промедление. Можно посчитать странным, что столь важное дело я
допарил Гурвилю, который был тогда еще очень молод и малоизвестен. Но
поскольку я испытал его преданность в других обстоятельствах, поскольку он
был весьма зрел умом и отважен, все те, с кем я общался через него,
прониклись к нему доверием, и лишь на основании словесных сообщений, которые
он передавал от одних к другим, мы действовали вполне согласованно. Он
вернулся в Сен-Жермен, торопя нас с отъездом в Париж, но герцог Лонгвиль не
мог на это решиться, и мы, маркиз Нуармутье и я, были вынуждены поставить
его в известность, что увезем с собой принца Конти иобъявимво
всеуслышание, что только герцог поступил бесчестно и не сдержал слова,
данного друзьям и единомышленникам, тогда как сам же вовлек их в дело, от
которого затем отступился. Этих упреков он не мог вынести и уступил нашим
настояниям. Я взялся держать наготове для них лошадей на кухонном дворе в
час пополуночи, но, не известив меня, они взяли других и укатили в Париж. Я
же тем временем поджидал их в ими же указанном месте и пробыл там до самой
зари. Я не мог возвратиться в замок, чтобы выяснить, что с ними случилось,
и, хотя отчетливо понимал, в какой опасности нахожусь, если дело открылось и
если меня найдут в столь подозрительный час сторожащим для них лошадей,
предпочел все же скорее подвергнуться превратностям случая, чем, создав им
помеху, подставить их под удар. Наконец, я узнал, что они выехали в Париж, и
добрался туда спустя много времени после их прибытия.
Молва об их приезде не замедлила распространиться, и к нему отнеслись
по-разному:народобрадовался,нобольшинствопарламентских, не
осведомленное о соглашении в Нуази {84} и подстрекаемое приверженцами двора,
утверждало, что это - хитрость к что принц Конти и герцог Лонгвиль,
связанные с принцем Конде такой личною близостью и такойобщностью
интересов, стремятся оказаться по главе партии лишь для того, чтобы отдать
ее в жертву кардиналу Мазарини. Этот вымысел, которому легко мог поверить
запуганный и робкий народ и пораженный неожиданностью Парламент, некоторое
время побуждал бояться за безопасность г-жи де Лонгвиль, принца Конти и всех
тех. кто за ними последовал. Сначала Парламент отверг их предложения; он
принял их, лишь получив разъяснения от Коадъютора, Брусселя, Лонгея и тех,
кто знал о соглашении в Нуази. Принц Конти и г-жа де Лонгвиль, дабы внушить
к себе больше доверия, разместились в здании ратуши и тем самым полностью
отдали себя в руки народа. {85}
Двор между тем был до крайности раздражен отъездом принца Конти,
герцога Лонгвиля и прочих. Кардинал заподозрил, что вес произошло с
одобрения Принца, и, находя себя недостаточно сильным, чтобы выдержать бремя
столь крупных событий, приготовился покинуть королевство. Но вскоре Принц
успокоил его: он с таким возмущением отзывался о принце Конти, г-же де
Лонгвиль и обо мне, что не оставил в Кардинале сомнений относительно своей
искренности. Были приняты дополнительные меры, чтобы уморить Париж голодом,
и принц Конде взял на себя руководство этим столь сложным делом. Противная
партия также не пренебрегла ничем для обеспечения своей безопасности.
Губернатор Пикардии герцог Эльбеф {86] первым предложил своиуслуги
Парламенту: он рассчитывал, что, став во главе партии, извлечет для себя
немалые выгоды. Он был умен и красноречив, но тщеславен, корыстолюбив и
малонадежен. Прибытие принца Конти и герцога Лонгвиля вызвало в нем ревнивое
чувство, но он не решился открыто подрывать доверие к ним, хотя весьма ловко
препятствовал его укреплению. Тогда же примкнул к Парламенту и герцог
Буйонский. Мне пришлось уже в другом месте упоминать о его блестящих
качествах и заслугах. Виконт Тюренн, {87} его брат, был с ним единодушен и
командовал нашей армией против Германии. Деяния этого великого человека с
такой полнотой рисуют егодостоинства,чтомненезачемнаних
останавливаться, а все, совершенное им в дальнейшем во славу короля и
французского государства, должно начисто загладить ошибку, на которую его в
этом случае толкнули интересы герцога Буйонского и его фамилии, равно как и
личное недовольство. Он вошел в сношения со своим братом и вознамерился
употребить подчиненную ему армию для поддержки парижской партии, но войска
остались верны своему долгу, и ему ради обеспечения себе безопасности
пришлось удалиться в Голландию. Маршал Ламотт-Уданкур {88} был злейшим
врагом Летеллье; он жаждал отметить за то, как тот обошелся с ним, отдав
приказ о его аресте и отняв у него должность, которую он отправлял в
Каталонии. Он был храбр, наделен способностями в военном деле, но при
наличии здравого смысла ум у него был посредственный, образ мыслей весьма
заурядный и, как это обычно бывает с теми, кто достигнутым положением обязан
себе самому, рисковать им он смертельно боялся. Тем не менее и он примкнул к
парламентской партии. Герцог Бофор вскоре последовал его примеру. Он бежал
из Венсеннской башни {89} с большой смелостью, ловкостью и редкой удачей, и
народ встретил его как своего освободителя. Обилие стольких значительных лиц
укрепило надежды партии. Были собраны крупные денежные средства; набраны
войска; парижский парламент разослал письма другим парламентам королевства;
в провинции были отправлены циркулярные послания; были распределены военные
должности: герцоги Бофор, Эльбеф, Буйонский и маршал Ламотт были назначены
генералами под началом принца Конти; герцог Люин, {90} Нуармутье и я -
генерал-лейтенантами. Герцог Лонгвиль,стараясьизбежатьосложнений,
возможных из-за титула, на который он притязал, {91} уехал в Нормандию, дабы
удержать эту провинцию на своей стороне. Была принята ощутительная помощь
людьми и деньгами, предложенная Эрцгерцогом. {92} Наконец, к гражданской
войне готовились с тем большей горячностью, что она была внове. Но основная
ее причина - ненависть к кардиналу Мазарини, внушавшему почти равное
омерзение обеим враждующим партиям.
Ощущавшаяся в Париже острая необходимость срочно набрать войска привела
к тому, что они оказались плохими: не было возможности отбирать и офицеров и
солдат по степени их пригодности, и приходилось принимать первых попавшихся.
Между тем Кардинал не останавливался ни перед чем, чтобы создать в
Парламенте враждующие между собой группировки и посеять розньсреди
генералов. Различия их взглядов и интересов вскоре принесли желанные для
него плоды. Что касается противостоящего стана, то армия короля день ото дня
укреплялась, и принц Конде, движимый личною неприязнью, сражалсяза
Кардинала, одновременно отмщая и собственные обиды. Он перекрыл наиболее
важные дороги в Париж, чтобы отрезать пути сообщения с сельскою местностью,
и нисколько не сомневался, что, не получая никакой помощи и съестных
припасов, город вскоре будет доведен до последней крайности. Шарантон был
отрезан, и парижане, которые им ранее завладели, держали там две тысячи
человек во главе с Кланле, чтобы сохранить за собою позицию на реках Сене и
Марне. Принц Конде захватил ее, почти не встретив сопротивления. Это
произошло среди бела дня, {93} на виду у всех наших войск и более пятидесяти
тысяч вооруженныхгорожан.ТамбылубитгерцогШатильон,{94}
генерал-лейтенант королевской армии; что касается наших, то Кланле и весь
его гарнизон были разбиты наголову. Эта неудача вызвала в Париже большое
уныние; цены на съестные припасы поднялись, и возникло опасение, что в них
может оказаться нужда. Тем не менее часто прибывали обозы, и как-то, когда
один из них, и притом значительный, приближался к городу, королевские войска
под началом Нерлье {95} проникли на дорогу близ Вильжюифа. У деревни Витри
завязался упорный бой, в котором Нерлье был убит. Обоз прошел, но, поскольку
схватка заняла известное время, весь Париж успел всполошиться, и более ста
тысяч горожан вышли нас встретить. Этот успех, не имевший, в сущности,
никакого значения, озабоченный народ воспринял как блистательную победу и
приписал ее исключительно доблести герцога Бофора: его, словно триумфатора,
проводили до ратуши под приветственные клики несметной толпы.
Немного спустя маркиз Нуармутье выступил из Парижа с семью или восемью
сотнями всадников и кое-какой пехотой, чтобы прикрыть большой обоз, шедший
со стороны Бри. Я находился впереди маркиза с девятью сотнями всадников,
имея задачей облегчить ему продвижение, которому намеревался помешать граф
Грансе {96} с равным количеством кавалерии и двумя полками пехоты. Мы -
маркиз Нуармутье и я - двигались на расстоянии полулье один от другого,
условившись друг другу помочь, если на одного из нас нападет граф Грансе. И
вот Нуармутье сообщил, что просит меня приблизиться, так как на него
готовится нападение. Я исполнил его желание, но граф Грансе, узнав о моем
приближении, оставил намерение атаковать Нуармутье и устремился на меня,
чтобы сразиться со мною один на один. Маркиз Нуармутье заметил этот его
маневр, но вместо того, чтобы сделать для меня то же самое, что было сделано
мной для пего, продолжил свой путь с обозом, нисколько не озабоченный тем,
что принудил меня вступить в бой, который из-за его ухода оказался для меня
столь неравным. Мы двинулись друг на друга, граф Грансе и я, с одинаковым
количеством кавалерии, крайне несхожей, однако, по своим боевым качествам. К
тому же на его стороне, как я сказал выше, был перевес в два пехотных полка.
Я поставил в первую линию пять эскадронов, во вторую - четыре под
начальством графа Розана, {97} брата маршалов Дюра и Лоржа. Но так как
пехота графа Грансе находилась от него на удалении в тысячу шагов, я кинулся
на него со всей возможной стремительностью, чтобы атаковать его до ее
подхода. Однако в двадцати шагах, друг от друга мы внезапно наткнулись на
овраг между нами; мы проскакали приблизительно двести шагов вдоль его края,
чтобы добраться до того места, где он начинался. За это время успела подойти
часть пехоты графа Грансе, и после первого ее залпа весь мой отряд обратился
в бегство; конь подо мной был убит, то же случилось и с конями шевалье
Ларошфуко {98} и Гурвиля. Один находившийся при мне дворянин спешился, чтобы
отдать мне своего коня, но я не смог им воспользоваться, так как один из
эскадронов графа Грансе, гнавший моих беглецов, проносился совсем рядом со
мной. Возглавлявший его граф Оллак и вместе с ним три других всадника
подскакали ко мне, обещая пощаду, но я пошел им навстречу, решив не
принимать ее. Рассчитывая поразить графа своею шпагой, я пронзил лишь оба
плеча его лошади, и моя вконец изогнувшаяся шпага застряла в седле. Он же в
упор разрядил в меня спой пистолет; меня оттолкнуло с такою, силой, что я
упал навзничь; весь его эскадрон, проносясь почти рядом со мной, также
стрелял по мне. Подошли шестеро каких-то солдат и, увидев, что я хорошо
одет, принялись препираться, как разделить снятое с меня платье и кому из
них прикончить меня. В это время граф Розан излетел на неприятеля с моей
второй линией. Грохот залпа застиг врасплох шестерых окружавших меня солдат,
и не знаю, были ли сверх этого и другие причины, но они разбежались. Хотя
моя рана была очень тяжелой, я все же нашел в себе достаточно сил, чтобы
подняться на ноги, и, заметив близ себя неприятельского кавалериста,
собиравшегося вскочить в седло, отобрал у него коня, а впридачу еще и шпагу.
Я собирался присоединиться к графу Розану, но, направляясь к нему, увидел,
что и его люди последовали примеру моих и что повернуть их назад и собрать
невозможно. Граф Розан был ранен, захвачен в плен и вскоре умер. Был
захвачен в плен и маркиз Сильери. {99} Я присоединился к генерал-майору
графу Мата {100} и вместе с ним прибыл в Париж. Я попросил его умолчать о
том, как поступил со мною у него на глазах Нуармутье, и не принес на него
жалобы; больше того, я воспротивился и намерениюнаказатьтрусливо
покинувших меня в разгар схватки солдат, которых собирались предать по
жребию смерти. Моя тяжелая и опасная рана лишила меня возможности увидеть
собственными глазами происшедшее в дальнейшем ходе этой войны; события эти,
впрочем, не заслуживают описания. {101} Нуармутье и Лег выехали во Фландрию,
чтобы привести испанскую армию, которую Эрцгерцог собирался направить на
помощь Парижу. Но обещания испанцев и их поддержка оказались ненужными,
поскольку и Парламент и народ, истощенные непомерными и малооправданными
издержками и не доверяя почти в равной мере как способностям, так и
благонадежности большинства своих генералов, вскоре после этого получили
прощение короля.
III
(март 1649-февраль 1651)
Король, даровал мир парижскому парламенту и всем, принимавшим участие в
гражданской войне 1649 года, и большинство парижан приняло его с ликованием,
не оставлявшим ни малейшего повода опасаться, что их можно вторично поднять
на мятеж. Укрепившийся благодаря поддержке герцога Орлеанского и Принца
кардинал Мазарини начинал освобождаться отстрахапередвозможными
последствиями общественной ненависти, и эти два принца рассчитывали на его
признательность, соразмерную данным им обещаниям и тому, чем он был им
обязан. Герцог Орлеанский спокойно дожидался ее плодов и был доволен своей
долей участия в государственных делах, а также внушенной ему надеждой
увидеть кардиналом своего главного подручного, аббата Ларивьера. Однако
удовлетворить Принца было много труднее: его былые услуги, равно как и те,
которые он только что оказал на глазах короля в дни осады Парижа, безмерно
увеличили его притязания, и они стали тревожить Кардинала.
Двор все еще находился в Компьене, и сколь бы вескими ни были доводы в
пользу его переезда в Париж, Кардинал не мог все же решиться на возвращение
в этот город, страшась лично для себя возможных в народеостатков
враждебности, которую тот с такой необузданностью только что проявил. Тем не
менее нужно было принять решение, и если довериться врагам Кардиналу
представлялось опасным, то не менее опасным было и выказать перед ними
страх. И вот, пока он пребывал в нерешительности, когда никто не смел подать
ему какой-либо совет и когда он не мог подать его себе самому. Принц
рассудил, что для доведения до конца взятого им на себя дела ему нужно
поехать в Париж, чтобы, смотря по тому, в каком состоянии он найдет там умы,
или иметь удовольствие возвратить туда двор, или склонить его к каким-либо
иным решениям. В Париже ему был оказан совершенно такой же прием, какой он
привык находить {1} при возвращении из своих наиболее славных походов. Этот
благоприятный знак рассеял сомнения Кардинала, и он, не колеблясь, решил
вернуться в Париж. Короля сопровождал туда Принц, и по его прибытии {2} в
Палэ-Рояль королева во всеуслышание сказала ему, что его заслуги невозможно
в полной мере вознаградить и что он блистательно сдержал слово, которым
поручился пред нею, восстановить власть короля и поддержать Кардинала. Но
судьба вскоре превратила эти слова в совершенно противоположные им дела.
Между тем Принц был по-прежнему близок с герцогом Орлеанским; этой
близости он достиг своей крайней почтительностью, которую старательно
подчеркивал во время войны ипродолжалподчеркиватьстакойже
неукоснительностью. Что касается кардинала Мазарини, то тут Принц недолго
сохранял такое же обхождение и хотя еще не решался открыто выступить против
него, но своими колкими шутками и постоянным оспариванием справедливости
мнений Кардинала явно давал понять, что находит того мало достойным
занимаемого им места и даже раскаивается, что сохранил его за ним. Это
поведение Принца приписывают весьма различным побуждениям, но достоверно,
что первый повод к их розни возник еще во время Парижской войны в связи с
тем, что Принц убедился в существовании у Кардинала коварного замысла
перенести на него ненависть парижан и выдать его за единственного виновника
всех выстраданных ими бедствий. Теперь Принц нашел нужным поразить Кардинала
тем же оружием и отыграть в общественном мнении то, что в нем потерял,
поддержав человека, который навлек на себя всеобщую ненависть, и помешав ему
удалиться из королевства и уступить своей несчастливой звезде. Он еще помнил
об отчаянии и унынии Кардинала, выказанных тем при последних беспорядках, и
был убежден, что достаточно держать его в страхе и относиться к нему с явным
пренебрежением, чтобы навлечь на него новые трудности и вынудить таким
образом искать помощи Принца с такой же приниженностью, с какой он искал ее,
оказавшись в крайней опасности, Не исключается также, что на основании
ласковых слов, сказанных ему королевою в Сен-Жермене, Принц вообразил, будто
не так уж невозможно обратить внимание королевы на слабые стороны Кардинала
и, свалив его, самому утвердиться при ней. Наконец, каковы бы ни были
истинные причины, склонившие Принца изменить свое отношение к Кардиналу,
нелады между ними вскоре были подмечены всеми.
Тогда же Принц решил помириться с фрондерами, сочтя, что нет лучшего
способа побороть укоренившуюся неприязнь к нему, как связать себя с теми,
кому парижский народ к большая часть Парламента безраздельно отдавали свою
любовь и свои помыслы. Прозванье фрондеры {3} с самого начала беспорядков
было дано тем из парламентских, которые выступали против предначертаний
двора. Герцог Бофор, коадъютор Парижский, маркизНуармутьеиЛег,
примкнувшие затем к этой группе, стали ее главарями; г-жа де Шеврез, г-н де
Шатонеф и их друзья также вошли в нее. Все они продолжали оставаться
объединенными под прозваньем фрондеры и приняли значительное участие во всех
последовавших событиях. Но какие бы шаги Принц ни делал для сближения с
ними, было сочтено, что он никогда не имел намерения их возглавить, так как
хотел, как я сказал, лишь вернуть себе расположение парижан, стать благодаря
этому опасным для Кардинала и тем самым улучшить свое положение. До этого он
проявлял полнейшую непримиримость в отношении своего брата принца Конти и
сестры г-жи де Лонгвиль, и даже в договоре о Парижском мире накинулся на них
со всей мыслимой злобой, то ли чтоб угодить двору, то ли из жажды отметить
им за то, что они избрали иной путь, чем он. Это зашло так далеко, что он
решительно возражал против возвращения принцу Конти и герцогу Лонгвилю их
губернаторств и при помощи коварных уловок воспрепятствовал возникшему при
дворе намерению отдать его брату Монт-Олимп и Шарлевиль и вынудил его
удовольствоваться Дамвиллье. {4} Принц Конти и г-жа де Лонгвиль, сочтя этот
образ действий крайне неожиданным и суровым, каким он в действительности и
был, и попав в трудное положение, поручили принцу Марсийаку, {5} старшему
сыну герцога Ларошфуко, пользовавшемуся тогда их полным доверием, выслушать
предложения аббата Ларивьера, которые тот намеревался им передать через
маркиза Фламмарена. {6} Они состояли в том, что герцог Орлеанский выступит
на их стороне против Принца, что принц Конти войдет в Совет, что в качестве
залога ему дадут крепость Дамвиллье, что он и герцог Лонгвиль будут
восстановлены в отправлении своих должностей при условии, что принц Конти
откажется в пользу аббата Ларивьера от кардинальской шляпы и напишет об этом
в Рим. Этот договор был тут же скреплен принцем Марсийаком, который счел его
тем более выгодным для принца Конти, что этот принц уже принял решение снять
с себя духовное звание и, вняв совету отказаться от кардинальства, ровно
ничего не терял. Этим путем достигалось все то, в чем двор отказывал принцу
Конти и герцогу Лонгвилю, и - что было еще существеннее - кровные интересы
аббата Ларивьера связывались отныне с их собственными, вынуждая тем самым
герцога Орлеанского в любых обстоятельствах поддерживать принца Конти и г-жу
де Лонгвиль.
Это соглашение было заключено, таким образом, в обход Принца и
оставляло на его долю лишь то, что аббат Ларивьер пожелал ему уделить. И так
как Принц ощутил заметный урон, причиненный ему размолвкой со своими
ближайшими родичами, он захотел помириться с братом и сестрой и даже с
принцем Марсийаком. И вот вскоре Принц, желая показать, что он искренне
печется об интересахчленовсвоейфамилии,воспользовалсяпервым
представившимся предлогом и обрушился на Кардинала за то, что вопреки
данномусловутототказываетвпредоставлениигерцогуЛонгвилю
начальствования над Пон-де-Ларш. Фрондеров это очень обрадовало. Впрочем, то
ли Принц не почел возможным на них положиться, то ли не захотел затягивать
надолго размолвку с двором, но он вскоре решил, что достаточно сделал для
общества, и неделю спустя восстановил мир с Кардиналом. Таким образом, он
снова отдалил от себя фрондеров. А те накинулись на него, невзирая на его
заслуги и знатность, и во всеуслышание заявляли, что его недавний поступок -
еще одна хитрость в ряду примененных им, чтобы их одолеть. И они снова
принялись за начатое в Нуази дело, собравшись близ СенЖермена, где г-жа де
Лонгвиль провела несколько дней и куда приехали ее навестить принц Конти и
герцог Лонгвиль. Затем туда же прибыли герцог Рец {7} и его брат коадъютор
Парижский под предлогом посетить эту принцессу, а в действительности ради
того, чтобы убедить их объединиться с фрондерами, что и было ими успешно
достигнуто. Они утверждали, что Принц был полностью осведомлен о соглашении
в Нуази, что он и сам взял на себя такие же обязательства, как и его
близкие, и добавляли, что последующее показывает с достаточной очевидностью,
сколь мало помышлял Принц о том, чтобы сдержать свое слово, данное лишь
затем, чтобы с большей легкостью принести их в жертву интересам и мщению
Кардинала.
Эти посеянные в обществе слухи произвели известное впечатление: народ с
готовностью верил всему, что распространяли фрондеры, так что Принц оказался
мгновенно покинутым всеми, кто присоединился было к нему, когдаон
поссорился с Кардиналом. Только члены его фамилии остались на его стороне, и
они были отнюдь не бесполезны ему. Благодаря бескорыстию и твердости г-жи де
Лонгвиль, выказанным ею у всех на глазах, возросло уважение к ней, но еще
больше она была обязана им своей откровенно выраженной ненавистик
Кардиналу, который по этой причине стал страшиться ее, считаясь с лей куда
больше, чем с ее братьями.
Тогда же вспыхнула распря, правда частного свойства, которая едва не
переросла во всеобщую. Г-н де Бофор, найдя, что маркиз Жарзэ {8} и другие
приспешники Кардинала усиленно бросали на него в Тюильри презрительные и
наглые взгляды с целью ему внушить, что с концом войны пришел конец и его
влиянию, решил нанести им публичное оскорбление. И вот, когда они собрались
за ужином в саду Ренара близ Тюильри, он явился туда с целой толпою
сопровождающих, прогнал музыкантов, опрокинул стол и произвел такое смятение
и такой беспорядок, что герцог Кандаль, {9} Бутвиль, {10} Сен-Мегрен {11} и
некоторые другие из ужинавших подверглись опасности быть тут же убитыми, а
маркиз Жарзэ был ранен слугами герцога Бофора. Это происшествие {12} не
повлекло, однако, последствий, которых с достаточным основанием можно было
ожидать. Некоторые из подвергшихся оскорблению вызвали герцога Бофора на
поединок, но он не счел нужным дать хоть кому-нибудь из них удовлетворение.
Принц с той же горячностью, что и ранее, принял сторону двора и Кардинала.
А Кардинал между тем, легко утратив воспоминание о том, чем он обязан
Принцу, помнил лишь о доставленных им неприятностях и, притворяясь, что
искренне с ним помирился, не упустил ни малейшей возможности искусно
воспользоваться его чрезмерной доверчивостью. Вскоре он понял, что намерения
Принца, как я сказал, не заходят дальше того, чтобы вселять в Кардинала
страх. Он решил, что нужно поддерживать в Принце это стремление и делать
вид, будто боится его, не только затем, чтобы этим способом помешать ему
стать на путь прямого насилия, но и для того, чтобы с большей уверенностью и
легкостью привести в исполнение свой замысел о лишении Принца свободы.
Подчиненные этой цели, все его речи и поступки свидетельствовали, казалось,
о его подавленности и страхе: он только и говорил, что о своем желании
отойти от государственных дел и покинуть королевство. Что ни день он
обращался к друзьям Принца с каким-нибудь новым предложением, обещая ему
ничем не ограниченную возможность поступать по своему усмотрению, и дошел до
того, что изъявил готовность не назначать впредь губернаторов провинций,
комендантов сколько-нибудь значительных крепостей, не замещать придворных
должностей и видных государственных постов без согласия и одобрения Принца,
принца Конти и г-на и г-жи де Лонгвиль, а также отчитываться пред ними в
управлении финансами. Эти столь далеко идущие и высказанные в самых общих
выражениях обещания возымели желательные для Кардинала последствия. Они
обманули и успокоили Принца и все его окружение. Они закрепили возникшее в
обществе представление об охватившей Кардинала растерянности и заставили
даже его врагов желать сохранения за ним власти, так как им представлялось,
что они легче смогут извлечь для себя выгоду при столь слабом правлении, чем
при более влиятельном и твердом. Наконец, благодаря всему этому он весьма
искусно выигрывал время, не обходимое ему для осуществления вынашиваемых им
против Принца замыслов.
Так обстояли дела довольно долгое время, и на всем его протяжении
Кардинал на виду у всех старался всячески подчеркнуть, что вполне согласен
во мнениях с Принцем и даже входит в интересы его приверженцев, тогда как в
действительности все было наоборот, и он показал это при первом удобном
случае. После того, как Принц добился для фамилии Ларошфуко тех же
привилегий {13} высокого положения, какие были дарованы Роганам, Фуа и
Люксембургам, Кардинал устроил так, чтобы та ж милость была испрошена и для
семейства Альбре, и одновременно, чтобы воспрепятствовать ее пожалованию,
созвал собрание знати. Но, то ли устрашившись подконецвозможных
последствий, то ли сделав вид, что устрашился их, он предпочел, чтобы было
отменено сделанное в пользу других фамилий, чем поддержано то, чего Принц
добивался для фамилии принца Марсийака.
Все это раздражало Принца, но еще не давало ему повода подозревать о
том, что должно было вот-вот разразиться над ним. И хотя Кардинал его не
устраивал, он ничего не предпринимал ни для того, чтобы его убрать, ни для
того, чтобы помешать Кардиналу убрать его самого. Не вызывает ни малейших
сомнений, что до заключения Принца у короля не было подданного, столь же
послушного его воле и столь же преданного государственным интересам. Но
несчастливая звезда Принца и несчастливая звезда Франции вскоре принудили
его изменить свои взгляды
Вопрос о заключении брака между герцогом Меркером, старшим сыном
герцога Вандома, и одной из племянниц кардинала Мазарини явился одной из
главнейших причин этого и вновь разжег казавшуюся уже остывшей вражду между
первым министром и Принцем. Последний соглашался на этот брак еще до
Парижской войны, потому ли, что не предвидел его последствий, или, может
быть, потому, что почтительность к королеве не позволила ему сказать ей о
том, что он их предвидит. Но г-жа де Лонгвиль, враг семейства Вандомов, в
конце концов прониклась опасениями как бы возвышение герцога Меркера не
стало помехою честолюбивым притязаниям герцога Лонгвиля. Она сразу же
воспользовалась своим примирением с Принцем, чтобы убедить его в том, что
этот брак идет вразрез с их общими интересами. Она сказала ему, что
Кардинал, устав носить на себе ярмо, которое недавно сам на себя возложил,
хочет приискать себе новую опору, чтобы больше не зависеть от Принца и
получитьвозможностьбезнаказаннопренебрегатьвзятыми на себя
обязательствами и долгом признательности по отношению к нему. Принц легко
поддался ее убеждениям и с еще большей легкостью пообещал ей и принцу Конти
действовать заодно с ними, дабы воспрепятствовать этому браку, хотя ранее,
как я сказал, сообщил королеве о своем согласии на него. Тем не менее
некоторое время он хранил свои намерения про себя. Не знаю, было ли это
вызвано желанием переложить первые трудности подобного шага на брата или
побуждением хоть немного отдалитьприскорбнуюнеобходимостьоткрыто
воспротивиться намерениям королевы. Наконец, стало все же известно, что он
не желает одобрить этот союз, и тогда Кардинал решил отомстить и стал
торопиться с осуществлением своего плана подвергнуть его аресту.
Он встретился, однако, с большими препятствиями, которые требовалось
преодолеть. Тесная связь между принцем Орлеанским и Принцем, поддерживаемая
стараниями и всеми интересами аббата Ларивьера, представляла собою весьма
существенную помеху. Принцев можно было разъединить не иначе, как уничтожив
аббата Ларивьера в глазах герцога Орлеанского и одновременно убедив герцога,
чтобы разбудить в нем желание погубить Принца, будто тот пренебрег им в
каком-либо важном деле. Такую мнимую провинность со стороны Принца было
нелегко выдумать; надлежало, крометого,помиритьсясфрондерами,
договорившись с ними настолько тайно, чтобы Принц не мог ничего заподозрить.
О существовании такого уговора также ке должны были знать ни народ, ни
Парламент, потому что в противном случае фрондеры стали бы бесполезны двору,
потеряв в глазах Парламента и народа свой вес, покоившийся только на вере в
их непримиримость по отношению к Кардиналу. Не могу сказать, одна ли его
изворотливость позволила ему найти способы, которые были применены для
лишения Принца свободы, но могу положительно заявить, что он искусно
использовал те, которые случайно ему представились,дляпреодоления
трудностей, противостоявших столь опасному умыслу. Наконец, некто по имени
Жоли, {14} ставленник коадъютора Парижского, доставил повод к возникновению
беспорядков, давших Кардиналу возможность завязать связи с фрондерами, о чем
будет рассказано в последующем изложении.
Среди открыто раздававшихся общих жалоб на деятельность правительства
особенно громко звучали голоса получавших пособие от парижского магистрата,
которым это пособие было сильно урезано. {15} Что ни день можно было видеть,
как большое число доведенных до крайней нужды честных семейств преследует
короля и королеву на улицах и в церквах, умоляя их с громкими криками и
слезамио восстановлении справедливости, попранной черствостью
суперинтендантов. Некоторые жаловались на это Парламенту, и Жоли среди
других выступил там с большою горячностью против дурногоуправления
финансами. На другой день, когда он направлялся во Дворец Правосудия, чтобы
присутствовать при выходе судей, собравшихся для разбирательства этого дела,
было произведено несколько пистолетных выстрелов по его карете, но никто не
был ранен. Установить, кто виновен в этом покушении, не удалось, и на
основании всего последовавшего трудно судить, подстроил ли его двор в
отместку Жоли или это совершили фрондеры по уговору с самим Жоли, чтобы
иметь повод поднять народ и возбудить мятеж. Некоторые сочли, что здесь
действовал какой-нибудь его личный враг, больше хотевший его напугать, чем
расправиться с ним. Молва, усмотревшаявслучившемсяподтверждение
жестокости Кардинала, тотчас же разнеслась по Парижу, и Лабулэ, {16} который
был близок к герцогу Бофору, появился тогда же во Дворце Правосудия, требуя
от Парламента и народа справедливого возмездия за покушение на общественную
свободу. Лишь немногие поверили в то, что его рвение и в самом деле столь
бескорыстно, как он желал это представить, и столь же немногие обнаружили
готовность за ним последовать. Таким образом, возмущение оказалось не
слишком бурным и длилось недолго. Присутствие Лабулэ во Дворце Правосудия
заставило народ не без известного основания предположить, что происшедшее -
не что иное, как хитроумная уловка фрондеров, имевших целью устрашить двор и
тем самым сделаться для него насущно необходимыми. Но впоследствии я узнал
от достойного доверия человека, которому сам Лабулэ поведал об этом, что
разговоры, имевшие хождение на его счет, далеки от истины и что в момент,
когда в деле Жоли увидели предвестие мятежа, Кардинал приказалему
отправиться во Дворец Правосудия, притвориться возмущенным действиями двора,
примкнуть к народу, оказать поддержку не ему, что бы тот ни пожелал
предпринять и убить Принца, если бы он появился с намерением успокоить
волнения; но беспорядки улеглись слишком скоро, и Лабулэ не успел привести в
исполнение этот столь гнусный умысел.
Между тем крамольные души в народе не вполне успокоились: страх перед
карою заставил их в тот же вечер устроить сборище, дабы изыскать средства
отвести ее от себя. Намереваясь арестовать Принца, Кардинал хотел сначала
разжечь в нем непримиримость к фрондерам и, чтобы легче достигнуть этого,
счел необходимым поторопиться обвинить их в преступлении, о котором я сейчас
поведу речь. Он побудил Сервьена {17} тем же вечером, когда в Палэ-Рояле
происходило в узком кругу совещание, написать Принцу и поставить его в
известность, что утренние волнения были возбуждены фрондерами с целью
,
,
,
1
,
,
2
.
,
-
3
,
,
4
.
5
6
,
7
,
-
,
,
8
,
,
9
.
,
10
,
,
11
,
12
,
13
.
14
-
,
.
15
,
,
16
,
17
,
-
,
18
.
-
,
,
,
19
,
,
20
,
.
21
,
,
22
,
23
,
24
-
25
,
,
26
,
27
,
,
-
28
.
29
;
;
30
;
,
-
,
31
,
32
;
-
33
,
.
34
,
35
36
,
,
37
-
.
,
,
38
,
39
,
40
41
,
.
42
-
43
.
44
,
,
45
.
46
,
,
,
,
47
,
48
;
49
,
50
-
,
,
51
,
.
52
,
.
53
:
-
,
54
,
55
.
-
'
56
:
-
57
58
.
,
,
59
,
60
,
,
,
61
,
,
62
.
63
-
'
,
,
,
64
,
,
65
,
,
66
.
67
68
,
.
,
,
69
,
,
70
,
.
71
,
,
72
,
,
,
73
.
74
,
75
.
,
76
-
,
,
,
77
,
78
-
.
79
,
,
,
80
,
,
81
.
,
82
.
83
,
,
84
,
,
85
,
.
,
86
-
,
87
,
88
,
.
89
-
:
,
90
;
;
91
92
,
.
93
,
-
,
94
.
,
,
95
,
96
,
97
,
.
98
,
,
,
99
,
100
-
,
101
.
,
102
,
103
,
,
,
104
,
.
105
-
106
,
-
107
,
,
108
,
109
.
110
-
111
.
112
,
113
,
,
114
,
.
,
,
115
-
,
116
,
.
,
,
117
-
,
118
,
119
,
120
,
.
121
,
,
122
,
,
123
,
124
,
-
125
.
126
.
;
127
,
,
,
.
128
129
;
130
,
131
.
,
,
,
132
-
,
,
133
-
.
,
134
-
,
,
,
,
135
,
,
136
.
137
,
138
,
,
139
.
,
,
140
.
141
,
,
142
.
143
,
,
.
144
,
145
,
,
146
,
,
147
148
.
149
:
,
,
-
150
-
,
151
,
.
152
-
,
,
153
,
154
.
,
-
155
,
156
,
-
,
157
.
-
,
-
,
158
.
,
159
-
,
160
,
.
161
,
.
162
,
-
,
163
.
-
164
,
.
165
166
.
167
-
,
168
.
169
-
,
,
170
-
.
,
171
-
,
,
172
.
,
173
.
,
174
:
,
,
,
175
.
,
,
,
176
.
,
,
177
,
-
178
,
,
,
-
179
.
,
180
,
181
.
182
,
,
.
183
:
,
,
;
184
-
,
-
185
-
,
186
,
187
.
-
188
,
-
189
;
,
190
,
191
.
192
;
193
194
.
195
-
,
.
196
,
,
197
-
;
198
,
-
,
199
.
200
,
,
.
-
,
201
,
-
,
202
,
203
.
,
204
,
-
,
205
,
206
.
-
,
207
,
208
-
.
,
209
,
210
.
,
211
,
212
:
.
213
,
,
214
,
215
,
216
,
.
-
217
,
-
,
,
218
,
,
219
,
,
220
.
221
,
-
222
.
-
223
,
,
-
.
224
,
225
.
226
,
,
227
-
:
,
228
.
229
,
230
;
231
,
,
232
.
233
,
,
-
,
234
,
,
235
,
236
.
-
,
237
.
.
238
,
239
-
.
,
240
,
,
241
,
,
,
242
,
,
243
,
244
,
245
.
246
-
247
,
248
.
,
249
.
250
.
,
251
-
;
252
,
253
-
,
,
,
254
,
,
,
255
,
,
-
256
,
,
,
257
,
,
,
258
,
;
259
,
,
,
260
,
,
,
261
,
,
-
,
262
,
263
.
,
,
264
,
265
,
266
,
267
.
268
-
,
.
269
-
,
270
,
-
271
,
,
,
-
272
,
273
,
,
274
.
275
,
276
,
,
277
278
-
-
,
279
,
.
,
280
.
281
,
'
,
;
282
,
.
283
,
,
:
"
284
,
,
285
"
.
.
,
286
,
,
,
,
287
.
'
;
288
.
,
,
289
,
290
,
.
291
,
.
292
.
293
,
,
294
.
,
295
,
296
.
-
,
297
,
,
-
,
298
,
,
299
,
300
.
,
,
301
,
.
302
,
,
,
,
303
,
,
304
305
;
,
306
,
,
307
,
308
,
309
.
310
,
,
311
,
,
312
,
.
,
313
,
314
,
315
,
,
-
.
316
,
317
-
.
,
318
,
,
319
,
.
320
321
.
,
322
.
323
,
324
,
325
.
326
327
,
328
.
329
-
,
,
330
,
,
.
331
,
,
332
,
-
333
334
,
335
,
.
336
,
337
.
,
338
,
,
,
339
.
,
340
.
,
,
;
341
,
-
342
-
,
343
,
,
,
344
,
.
,
,
,
345
,
-
346
,
.
347
;
,
;
348
,
,
349
-
350
,
.
,
351
,
,
,
-
352
,
.
353
,
,
354
,
.
355
,
.
356
.
-
357
,
,
,
358
.
359
360
.
,
361
.
.
362
,
363
,
,
,
364
.
365
-
,
,
366
,
,
367
.
.
368
-
369
,
.
370
,
371
372
,
,
373
,
374
.
375
:
,
376
;
-
;
377
.
378
,
379
,
.
380
:
381
,
;
382
,
-
383
,
.
384
:
385
,
386
,
387
.
-
,
388
,
,
;
389
.
-
,
390
,
391
,
392
,
.
393
:
394
-
.
395
,
396
,
,
.
,
397
,
.
398
,
,
399
,
400
.
401
,
,
402
.
403
404
.
405
406
.
407
,
408
,
409
.
,
410
,
,
411
,
412
,
,
413
.
,
414
415
.
,
,
416
-
,
,
417
,
,
418
,
,
419
420
.
:
421
.
,
,
;
422
,
,
423
.
424
.
;
425
;
-
,
426
,
427
.
,
428
,
429
,
430
,
,
,
431
,
,
,
432
.
433
,
434
.
435
:
,
436
.
437
,
438
,
.
,
439
,
440
,
,
,
441
,
442
,
.
443
,
,
444
-
-
445
,
446
.
,
,
447
.
,
448
449
,
.
450
,
,
451
,
-
,
,
,
452
,
,
453
.
454
,
455
,
,
,
456
,
,
457
,
,
458
,
.
459
,
,
-
460
,
461
.
462
:
,
463
.
464
,
465
.
,
466
-
,
,
467
,
,
,
468
,
.
,
-
469
,
470
,
,
471
.
472
,
,
473
,
.
474
.
,
475
,
,
476
.
,
477
-
,
478
.
;
479
;
,
480
;
,
481
,
482
.
483
,
,
484
,
485
:
486
,
487
,
,
-
488
,
.
489
,
,
490
,
491
.
.
,
492
493
,
494
.
,
,
,
,
495
,
,
-
496
,
.
497
498
,
.
499
,
,
500
:
501
,
502
.
503
.
-
504
,
.
505
,
,
,
506
,
,
,
507
,
-
.
508
:
509
.
,
510
,
,
511
.
,
512
,
,
513
,
,
.
514
,
,
515
,
,
516
,
-
.
517
.
518
-
,
,
,
519
,
.
520
521
.
,
522
,
,
523
,
.
-
524
,
525
.
-
,
;
526
.
,
527
,
528
,
-
,
,
529
,
530
.
,
,
531
,
532
,
533
,
,
534
,
.
,
535
-
536
.
537
,
.
538
,
,
,
539
.
,
540
,
-
,
541
;
542
,
543
.
,
544
,
.
545
,
546
,
,
,
547
,
,
548
,
.
549
-
,
,
550
,
,
,
551
,
552
,
,
553
,
,
554
.
555
.
556
,
,
,
.
557
558
.
,
,
,
559
,
,
,
560
,
561
,
,
562
,
.
,
,
,
563
.
564
,
565
-
:
,
,
566
,
567
,
-
,
568
569
,
,
570
.
,
571
,
572
-
,
573
.
.
;
574
,
,
,
,
575
.
-
,
576
,
577
.
578
,
579
.
,
580
,
,
,
581
,
.
582
:
,
-
583
,
584
.
,
,
585
.
586
.
587
]
588
:
,
,
,
589
.
,
,
590
.
591
,
,
592
.
593
.
594
.
,
,
595
.
596
,
597
,
,
598
,
,
599
,
600
.
601
,
602
,
603
.
-
604
;
,
,
605
,
606
.
,
,
607
,
608
,
,
609
,
.
610
.
.
611
,
,
612
.
613
.
;
614
;
;
615
;
616
:
,
,
617
;
,
-
618
-
.
,
,
619
-
,
,
,
620
.
621
,
.
,
622
,
.
623
-
,
624
.
625
626
,
:
627
,
.
628
,
629
630
.
631
.
,
632
,
,
,
633
,
.
634
,
,
635
,
,
636
,
.
637
,
,
,
638
,
639
.
,
.
640
,
641
.
,
642
-
;
,
643
.
644
;
,
,
645
.
,
-
,
646
,
,
,
647
.
648
,
.
,
,
649
,
,
650
.
,
,
,
651
,
652
:
,
,
653
.
654
655
-
,
,
656
.
,
657
,
658
.
-
659
-
,
660
,
.
661
,
,
662
.
,
,
663
,
,
664
.
665
,
,
,
666
,
,
,
667
,
-
668
.
,
,
669
,
,
,
.
670
,
,
.
671
,
-
672
,
.
673
,
674
,
675
.
,
676
;
,
677
,
.
678
,
679
;
,
680
.
,
681
,
,
682
,
,
683
.
684
,
,
,
685
.
,
686
,
.
687
;
,
,
688
;
,
,
689
.
-
,
,
690
,
,
691
.
692
.
,
693
,
,
.
694
,
,
695
,
,
,
696
,
,
.
697
,
,
,
,
698
699
.
,
.
700
.
-
701
.
702
,
,
703
;
,
704
,
705
.
706
;
,
707
,
.
,
708
,
709
.
,
710
,
711
,
712
,
713
.
714
715
716
717
718
719
(
-
)
720
721
,
,
722
,
,
723
,
724
.
725
726
,
727
,
,
728
.
729
,
730
,
.
731
:
,
,
732
,
733
,
.
734
,
735
,
736
,
737
,
.
738
,
739
,
740
.
,
,
741
-
.
742
,
743
,
,
,
,
744
,
-
745
.
,
746
.
747
,
,
,
748
.
,
749
-
,
750
,
751
,
.
752
.
753
-
;
754
,
755
756
.
,
757
758
,
759
,
760
,
.
761
,
,
762
763
,
764
765
.
766
,
,
767
,
,
768
.
769
,
,
770
,
771
,
772
,
,
773
,
,
774
,
-
,
,
775
776
,
,
.
,
777
,
,
778
.
779
,
,
780
,
,
781
782
.
783
,
784
.
,
,
,
785
,
;
-
,
-
786
.
787
788
.
789
,
,
,
790
,
,
,
791
.
792
793
-
,
794
,
,
795
,
,
.
,
796
797
798
-
799
.
-
,
800
,
801
,
,
,
802
,
,
803
,
804
.
,
805
,
,
806
,
807
,
808
809
.
,
810
,
811
,
,
812
.
,
813
,
-
-
814
,
815
-
816
.
817
,
,
818
,
.
819
,
820
,
821
.
,
,
822
,
823
,
824
825
-
-
.
.
,
826
,
827
,
,
828
,
.
,
829
.
,
830
,
,
-
831
,
.
832
,
,
-
833
834
.
835
,
836
,
,
837
.
,
838
,
,
839
,
,
,
840
,
,
841
,
842
.
843
:
844
,
,
845
,
,
846
.
,
847
.
-
848
,
,
,
849
850
,
,
851
,
.
852
,
,
853
.
-
,
,
854
855
,
856
,
.
,
857
,
858
,
,
859
,
,
,
-
860
,
861
.
862
,
,
,
863
.
864
,
-
.
865
,
,
.
866
,
,
867
,
,
,
868
,
869
.
,
870
,
,
,
871
.
,
872
,
,
,
873
,
,
874
.
875
,
,
,
876
:
,
877
.
878
-
,
879
,
880
,
,
881
-
,
882
,
883
-
-
,
884
.
885
.
886
.
887
888
,
,
889
,
890
.
,
891
,
892
.
893
,
894
,
895
,
896
,
897
.
,
898
,
,
899
,
,
900
,
,
,
901
.
,
902
,
,
,
,
903
,
,
904
.
905
,
906
,
-
.
907
,
,
,
908
,
.
909
,
,
910
.
911
912
913
,
914
,
915
916
.
917
,
,
,
,
918
,
,
919
,
.
-
,
,
920
921
.
922
,
,
923
.
,
924
,
,
,
925
,
926
927
.
928
929
,
,
,
930
,
.
931
.
,
932
933
934
.
,
,
935
,
936
.
937
,
,
,
938
.
,
939
,
940
.
,
941
,
942
,
943
-
.
944
;
,
,
,
945
,
.
946
,
947
,
,
948
,
949
.
,
950
,
951
,
,
952
,
,
953
,
.
,
954
,
,
955
,
,
956
.
957
958
,
959
.
,
960
961
,
962
,
963
.
,
964
965
.
,
,
966
,
,
967
,
968
.
,
,
,
969
,
970
,
971
.
,
972
-
,
,
973
.
,
974
,
,
,
975
,
,
976
977
.
,
978
,
,
979
.
,
980
.
981
,
-
982
,
,
983
.
984
,
,
985
,
,
,
986
,
987
,
,
988
,
,
989
,
990
;
,
991
.
992
:
993
,
994
.
,
995
,
,
996
,
997
.
,
-
998
,
999
,
1000