пожелаете лечь спать, мы их закроем и удалимся. Это моя младшая сестра, а
матушка уже в постели.
Я отвечаю, что балкон к ее услугам, что еще рано и что я прошу только
дозволить мне переодеться в шлафрок и присоединиться к их обществу. Два часа
развлекала она меня разумными и приятными речами и в полночь ушла. Юная
сестра ее зажгла свечу и тоже удалилась, пожелав мне доброй ночи.
Ложась спать, думал я об этой девушке: мне не верилось, что она больна.
Говорила она звонким голосом, была весела, образованна и остроумна. Коли
болезнь ее проистекала лишь из отсутствия того лекарства, какое Ригелини
называл единственным и неповторимым, недоумевал я, то что за роковая
случайность помешала ей излечиться в таком городе, как Венеция: ведь,
невзирая на бледность, она представлялась мне вполне достойной пылкого
любовника и достаточно умной, чтобы тем или иным образом принять наконец
несравненное по сладости лекарство.
Назавтра, проснувшись, я звоню, и входит ко мне младшая сестра --
прислуги в доме не было, а заводить своей я не хотел. Я спрашиваю горячей
воды для бритья и справляюсь о здоровье сестры; та отвечает, что сестра
здорова и бледность ее не болезнь -- разве только всякий раз, как она
задыхалась, ей приходилось пускать кровь.
-- Но это ей не мешает отлично есть и еще лучше спать, -- заключает
она.
При этих словах девочки доносятся звуки скрипки.
-- Это сестра, -- объясняет младшая, -- она учится танцевать менуэт.
Я быстро одеваюсь и иду посмотреть: прелестная барышня танцует менуэт
подприсмотромстарого учителя,которыйпозволяет ейкосолапить.
Единственным недостатком девушки была лишь смертная белизна кожи, чересчур
напоминавшей снег; ей не хватало живого румянца.
Учитель танцев приглашает меня станцевать менуэт со своей подопечной; я
и сам не прочь, но прошу его играть larguissimo, в самом медленном темпе. Он
отвечает, что барышня слишком утомится, однако та возражает, что вовсе не
так слаба. Окончив менуэт, принуждена она была броситься в кресла, и на
щеках ее явилось некое отдаленное подобие краски. Но танцовщику она сказала,
что впредь желает танцевать только так. Когда мы остались одни, я объяснил
ей, что человек этот учит ее не довольно хорошо и не исправляет ошибок. Я
научил ее держать носки наружу, изящно подавать руку и приседать в такт, а
через час, когда она заметно притомилась, я извинился и отправился на Мурано
к М. М.
Ее застал я в глубокой печали. Отец К. К. умер, девушку взяли из
монастыря и теперь выдают замуж за адвоката. Она оставила М. М. письмо ко
мне, где говорила, что если мне снова угодно будет обещать ей жениться,
когда я сочту это возможным, то она станет ждать и твердо отказывать всякому
претенденту на ее руку. Без всяких околичностей я отвечал, что не занимаю
никакого положения в обществе и, по всему судя, не могу надеяться вскорости
его занять, а потому даю ей свободу и даже советую не отвергать возможного
жениха, если, по ее мнению, он способен составить ее счастье. Несмотря на
эту явную отставку, К. К. вышла замуж за*** лишь после бегства моего из
Пьомби, когда никто не верил, что я смогу когда-нибудь возвратиться в
Венецию. Я повстречал ее вновь лишь девятнадцать лет спустя. Когда б теперь
жил я в Венеции, я бы, конечно, не женился на ней -- в моих летах брак
смехотворен, -- но непременно соединил бы судьбу ее со своею.
Мне смешно, когда женщины, случается, называют мужчин вероломными и
обвиняют их в непостоянстве. Они были бы правы, когда б могли доказать, что,
клянясь им в верности, мы уже питаем намерение эту верность нарушить. Увы!
Мы любим, не спрашиваясь у разума, и тем более разум ни при чем, когда мы
прекращаем любить.
В эти же дни получил я письмо от посланника. Он просил меня направить
все силы ума на то, чтобы вразумить М. М. Ничто, полагал он, не может быть
неосторожней с моей стороны, как выкрасть ее и увезти в Париж, где, несмотря
на все его покровительство, она не сможет себя чувствовать в полной
безопасности. Подобное же письмо написал он и М. М., и бедняжка поведала мне
свое огорчение.
Небольшое происшествие дало нам повод для некоторых размышлений.
-- Только что похоронили у нас одну монахиню, -- сказала М. М. --
Умерла она позавчера, от чахотки, двадцати восьми лет от роду и святою
смертью. Звали ее Мария Кончетта. Она была с тобою знакома и сказала имя
твое К. К., когда ты во всякий праздничный день приходил сюда к мессе. К. К.
не удержалась и просила ее хранить молчание. Та монахиня сказала, что ты
опасный человек, и всякой девушке следует тебя опасаться. К. К. рассказала
мне обо всем после твоего появления в костюме Пьеро, когда раскрылось твое
имя.
-- Как звали эту монахиню в миру?
-- Марта С.
-- Теперь мне все понятно.
И я поведал М. М. от начала до конца историю своих любовных похождений
с Нанеттой и Мартон и заключил рассказ письмом, в котором та писала, что
обязана мне, хотя и косвенно, спасением своей души.
Полуночные мои беседы на балконе с дочерью хозяйки и урок, что давал я
ей всякое утро, произвели в восемь -- десять дней два вполне естественных
следствия. Во-первых, она больше не задыхалась, во-вторых, я в нее влюбился.
Месячные к ней еще не пришли; но посылать за лекарем больше не было нужды.
Ригелини навещал ее и, видя, что чувствует она себя лучше, предсказал ей еще
до осени то благодеяние природы, без которого жизнь ее продолжалась лишь
благодаря ухищрениям лекаря. Мать ее взирала на меня как на ангела Божьего,
посланного излечить дочь, а та исполнена была благодарности, каковая у
женщин лишь на крошечный шажок отстоит от любви. Я велел ей отказать от
места своему учителю танцев.
Но вот прошли эти десять -- двенадцать дней, и вдруг в тот самый
момент, что я давал ей урок, она, казалось, едва не умерла на моих глазах. С
ней случилось ее удушье -- гораздо худшее, нежели, например, астма. Она,
словно мертвая, рухнула мне на руки. Мать, привычная к подобному ее
состоянию, немедля послала за хирургом, а юная сестра стала расшнуровывать
платье ее и юбку. Красота упругой ее груди, каковой не было нужды в красках,
поразила меня. Я прикрыл ее со словами, что, попадись она на глаза хирургу,
он не сумеет пустить кровь; но едва она заметила, что сам я с удовольствием
держу руку поверх одеяла, она, глядя на меня умирающим взором, самым кротким
образом оттолкнула ее.
Хирург явился, пустил ей скорей кровь из руки, и не прошло и минуты,
как она ожила. Он сразу положил ей компресс, и все было готово. Выпустил он
едва четыре унции крови, и мать ее сказала, что большего никогда и не
требовалось: я понял, что чудо вовсе не столь велико, как представляет
Ригелини. Кровопускание ей делали два раза в неделю, а значит, за месяц
теряла она три фунта крови -- столько, сколько должна была терять при
менструациях; поскольку же с той стороны сосуды были закупорены, природа,
всегда заботящаяся о самосохранении, угрожала ей гибелью, если не облегчится
она от избытка крови, мешающего свободному ее току.
К некоторому моему удивлению, едва хирург удалился, она сказала, что
если мне будет угодно подождать ее минутку в зале, то она придет, и мы
продолжим урок танцев. Она и в самом деле пришла и чувствовала себя
прекрасно, словно ничего и не было.
Грудь ее, о которой получил я достойное свидетельство двух своих
органов чувств, не давала мне покоя; она так взволновала меня, что домой я
возвратился под вечер. Они с сестрой были в своей комнате. Она сказала, что
придет подышать воздухом ко мне на балкон в два часа, а теперь ждет своего
крестного, каковой был близким другом ее отца и вот уже восемь лет приходит
всякий день к ней часа на полтора.
-- Сколько ему лет?
-- Между пятым и шестым десятком. Он женат. Это граф С. Ко мне он
привязан нежно, но по-отцовски. Нынче он любит меня так же, как и в самом
раннем детстве. Иногда и жена его приходит навестить меня или приглашает на
обед. Будущей осенью я поеду с нею в деревню. Граф знает, что вы у нас
живете, и ничего не имеет против. Он с вами незнаком, но если вам угодно,
сегодня же вы с ним познакомитесь.
Речь эту выслушал я с удовольствием: я узнал все, что хотел, не имея
нужды в нескромных вопросах. Дружба этого грека могла быть только плотской.
То был муж графини, вместе с которой два года назад увидал я впервые М. М.
Граф оказался весьма учтив. Отеческим тоном поблагодарил он меня за
участие в его крестнице и просил назавтра пожаловать вместе с нею к нему на
обед, где он будет иметь счастье представить мне свою супругу. Я с
удовольствием принял приглашение. Я всегда любил неожиданности, а встреча
моя с графиней обещала быть неожиданностью занятной. Вел он себя как человек
порядочный, и после ухода его я, на радость девушке, весьма его за это
хвалил. Она сказала, что у него в руках все бумаги, позволяющие вернуть у
дома Персико наследство ее семьи, сорок тысяч экю; четвертая часть этих
денег принадлежала ей, не считая еще приданого матери, которым та желала
распорядиться в пользу дочерей. Таким образом, супругу своему она принесет
приданое в пятнадцать тысяч дукатов, и сестра ее столько же.
Девица эта, желая влюбить меня в себя и удостовериться в моем
постоянстве, не спешила оказывать мне милости, а когда я пытался их
добиться, противилась и осыпала меня упреками, на которые не осмеливался я
возражать; однако вскоре я заставил ее переменить поведение.
Назавтра я отправился с нею к графу, не предупредив, что знаком с
графиней. Я полагал, она сделает вид, будто со мною незнакома -- но ничуть
не бывало. Она встретила меня радушно, словно старинного знакомца, и когда
муж ее, слегка удивленный, спросил, давно ли мы знакомы, отвечала, что мы
встречались два года назад в Ла Мире. День прошел очень весело.
Под вечер, возвращаясь с девицей домой в моей гондоле и потребовав
некоторых к себе милостей, получил я вместо них одни упреки и был столь ими
обижен, что, доставив девушку домой, отправился ужинать к Тонине и провел у
нее почти всю ночь, ибо Поверенный явился очень поздно. Назавтра, проспав до
полудня, я не дал ей урока, и когда попросил за это прощения, она отвечала,
что стесняться мне нечего. Вечером она не явилась на балкон, и я обиделся.
На следующий день ухожу я из дому очень рано, никаких уроков, а вечером на
балконе веду с нею равнодушные речи; однако ж наутро просыпаюсь от великого
шума, выхожу из комнаты посмотреть, что случилось, и хозяйка говорит, что
дочь снова задыхается. Скорей за хирургом.
Я вхожу к девушке, вижу ее умирающей, и сердце мое обливается кровью.
Дело было в начале июля, она лежала в постели, укрытая одной лишь простыней.
Только глаза ее еще могли говорить со мною. Я спрашиваю, есть ли у нее
сердцебиение, кладу руку ей на грудь, целую в вершину холма, и у нее
недостает сил мне противиться. Я целую ее ледяные губы, а рука моя
спускается скорей полутора локтями ниже и завладевает совершенной там
находкою. Она слабо отталкивает мою руку, но в глазах ее столько силы, что я
понимаю неуважительность своего поступка. Тут является хирург, открывает ей
вену, и она немедля начинает дышать. Ей хочется встать, но я советую ей
полежать в постели и обещаю послать за своим обедом и отобедать подле нее;
тогда она соглашается, а мать ее говорит, что постель пойдет ей только на
пользу. Она надевает корсет и велит сестре положить поверх простыни легкое
одеяло: простыня не скрывала вовсе очертаний ее фигуры.
Поступок мой пробудил во мне любовный пламень, и я, в решимости не
упустить счастливого случая, буде он представится, прошу хозяйку послать
кого-нибудь на кухню к г-ну де Брагадину сказать, чтобы прислали мне обед, а
сам, сев у изголовья больной красавицы, убеждаю ее, что она непременно
излечится, если только сумеет полюбить.
-- Я уверена, что выздоровею; но могу ли я любить кого-нибудь, если
сомневаюсь, что любима?
Разговор наш становился все живее, и вот я уже кладу ей руку на бедро и
прошу не прогонять меня; продолжая просить, проскальзываю я выше и достигаю
до такого места, пощекотав которое, должен был, как мне казалось, доставить
ей самое приятное ощущение. Однако ж она отодвигается и говорит мне с
сердцем, что, быть может, именно то, что я сделал, и есть причина ее
болезни. Я отвечаю, что такое возможно, и, убедившись через это признание,
что достигну желаемого, преисполняюсь надежды вылечить ее -- если только
правда все то, что о ней говорят. Щадя стыдливость ее, я не задаю нескромных
вопросов, объявляю, что люблю ее, и обещаю не требовать никакой иной пищи
своему чувству, кроме той, какую она сама сочтет необходимым мне даровать.
Она с большим аппетитом съела половину моего обеда, встала с постели, пока я
одевался, чтобы идти в свет, а когда в два часа я вернулся, она уже сидела у
меня на балконе.
Сидя напротив меня на балконе, она, проговорив со мною с четверть часа
о любви, дозволила глазам моим насладиться всеми своими прелестями, которым
лунныйсвет еще прибавлял привлекательности, и разрешила покрыть их
поцелуями. В смятении, что пробудила в душе ее всепоглощающая страсть, и
отдавшись на волюинстинкта, враждебного всяческимухищрениям, она,
прижимаясь тесно к моей груди, увлекла меня к счастью с таким пылом, что я
со всею ясностью понял -- она полагает, будто получает от меня гораздо
больше, нежели дает. Я заклал жертву, не обагрив алтаря кровью.
Сестра пришла за ней, говоря, что уже поздно и она хочет спать; та
велела ей ложиться, и едва мы остались одни, как без всяких предисловий
улеглись в постель. Провели мы вместе всю ночь: я движим был любовью и
желанием ее излечить,она-- благодарностьюи самымнеобузданным
сладострастием. На рассвете отправилась она спать в свою комнату, а я
остался изнуренным, но так и не получившим облегчения: боязнь, что она может
забеременеть, помешала мне испустить дух, не умирая. Она спала со мною три
недели без перерыва, и ни разу не случалось с нею удушья, и ежемесячная
благодать пришла к ней. Я бы женился на этой девушке, когда б к концу месяца
не произошла со мною катастрофа, о которой я сейчас расскажу.
Быть может, читатель припомнит, что у меня были причины не любить
аббата Кьяри, автора того самого сатирического романа, какой давал мне
прочесть Муррей. С тех пор, как я объяснился с ним и дал понять, что отомщу
за себя, прошел месяц. Аббат держался настороже. В это самое время получил я
анонимное письмо, где говорилось, что мне лучше было бы подумать не о том,
как поколотить аббата, а о самом себе, и что мне грозит величайшая и
неотвратимая беда. Всякий, кто пишет анонимные письма, достоин презрения:
это либо предатель, либо глупец; но небречь предупреждением не следует
никогда. Я совершил ошибку.
В это время свел со мною знакомство некто Мануцци, прежде мне
неизвестный; главное его ремесло было оправщик камней, а сверх того, как
обнаружилось позже, служил он шпионом Государственных инквизиторов. Он
обещал продать мне в кредит бриллианты, поставив некоторые условия, из-за
которых я принужден был пригласить его к себе домой. Разглядывая множество
разбросанных там и сям книг, остановился он перед несколькими манускриптами,
в которых речь шла о магии. Радуясь его изумлению, показал я ему те из них,
что учили сводить знакомство с духами всех четырех первоэлементов.
Как легко может вообразить себе читатель, книги эти я презирал, но они
у меня были. Пятью или шестью днями позже предатель этот явился ко мне со
словами, что некий человек, имя которого он назвать не может, готов из
любопытства купить пять моих книг за тысячу цехинов, но прежде желал бы
взглянуть на них, дабы убедиться в их подлинности. Я вручил ему книги,
обязав вернуть их ровно через сутки и в душе не придавая этому никакого
значения. Назавтра он и впрямь вернул их, говоря, что незнакомец почел их
фальшивыми; но через несколько лет я узнал, что носил он их секретарю
Государственных инквизиторов, каковые таким образом удостоверились, что я
отменный чародей.
В тот же роковой месяц г-же Меммо, матери гг. Андреа, Бернардо и
Лоренцо, взбрело в голову, будто я склоняю детей ее к атеизму, и тревоги
свои она поверила старому кавалеру Антонио Мочениго, дяде г-на де Брагадина,
каковой имел на меня зуб и утверждал, что я посредством своей каббалистики
якобы совратил его племянника. Дело относилось к ведению инквизиционного
суда, но поскольку заточить меня в тюрьму церковной инквизиции было
затруднительно, они решились принести жалобу Государственным инквизиторам, а
те взялись заняться моим поведением. Этого было довольно, чтобы погубить
меня.
Г-н Антонио Кондульмер, друг аббата Кьяри, а значит, мой враг и красный
Государственныйинквизитор, воспользовалсяслучаем и представил меня
нарушителем общественногоспокойствия.Несколькими годами позже один
секретарь посольства сказал мне, что некий доносчик, обзаведясь двумя
свидетелями, обвинил меня в том, будто верю я в одного лишь дьявола. Они
достоверно утверждали, что когда я проигрывал в карты, то есть в минуту,
когда все верующие богохульствуют, я проклинал только дьявола. Меня обвинили
в том, что я не соблюдаю посты, хожу лишь на красивые мессы, и есть
достаточно причин считать меня франкмасоном. Сверх того, добавили свидетели,
посещаю яиностранных посланников, и поскольку вожу дружбу с тремя
патрициями и, конечно же, знаю обо всем, что происходит в Сенате, то
раскрываю тайну эту чужестранцам за большие деньги, каковые и проигрываю в
карты на глазах у всех.
Выслушав все эти обиды, всемогущий трибунал постановил считать меня
врагом отечества, заговорщиком и изрядным негодяем. На протяжении двух или
трех недель подряд многие люди, которым не мог я не верить, советовали мне
совершить путешествие за границу, ибо мною занимается трибунал. Нельзя было
сказать большего: жить счастливо могут в Венеции лишьте,о чьем
существовании грозныйтрибуналне подозревает; нояпрезрелвсе
предупреждения. Когда б я стал обращать на них внимание, то начал бы
беспокоиться, а я был враг всякого беспокойства. Я отвечал, что не чувствую
никаких угрызений совести, а значит, не могу быть виноват, а коли я не
виноват, то бояться мне нечего. Я был глупец. Я рассуждал как свободный
человек. Сверхтого,неопределенную бедузаслоняла для менябеда
действительная, гнетущая мысль мою днем и ночью. Я проигрывал каждый день, я
увяз в долгах, заложил все свои драгоценности, вплоть до табакерок с
портретами -- их я, впрочем, вынул и передал г-же Мандзони, у которой
хранились все мои важные бумаги и любовная переписка. Я видел, что за мною
следят. Один старый сенатор сказал мне, что трибуналу известно, будто юная
графиня Бонафеде сошла с ума от наркотиков и любовных зелий, каковыми я ее
снабдил. Тогда она пребывала еще в лечебнице и в приступах безумия неизменно
вспоминала меня и награждала проклятиями. Я должен поведать эту короткую
историю читателю.
Юная эта графиня получила от меня несколько цехинов вскоре после
возвращения моего в Венецию и решила, что сумеет заставить меня и впредь
наносить ей, к вящей ее пользе, приятные визиты. Несколько раз я заходил к
ней, дабы прекратить докучные ее записки, и всякий раз оставлял ей денег; но
ни разу, не считая первого, не нашла она во мне снисхождения и не добилась
знаков внимания. Прошел год, и она затеяла преступное дело; не могу обвинять
ее в этом достоверно, но у меня довольно причин считать ее виновницей того,
что случилось.
Она написала мне письмо и убедила, сославшись на весьма важное дело,
прийти к ней в определенный час. Из любопытства явился я к ней в назначенное
время. Она немедля бросилась мне на шею и объявила, что важным делом была
любовь. Я посмеялся над нею. В тот раз была она красивее обыкновенного и
чище. Она завела разговор о крепости Св. Андрея и так меня разозлила, что я
уже почти готов был удовлетворить ее желаниям. Сняв плащ, спрашиваю я, дома
ли ее отец, и она отвечает, что отец куда-то ушел. Мне случается нужда
выйти, возвращаясь в ее комнату, я ошибаюсь дверью -- и, к удивлению своему,
обнаруживаю в комнате рядом самого графа с двумя подозрительными личностями.
-- Дорогой граф, -- говорю я, -- только что дочь ваша сказала, будто
вас нет дома.
-- Это я велел ей так отвечать: у меня было дело до этих людей, но я
его отложу на другой раз.
Я хотел было идти -- но он просит меня подождать, отсылает тех двоих и
говорит, что счастлив меня видеть. Затем он пускается рассказывать мне о
своих горестях: Государственные инквизиторы лишили его пенсии, и теперь он
был на грани того, чтобы оказаться со всем семейством на улице и просить
милостыню. Живя в этом доме, он уже три года сутяжничал и ничего за него не
платил; однако новую тяжбу завести уже не мог, и его вот-вот должны были
выгнать вон. Когда бы только были у него деньги, чтобы заплатить за первые
три месяца, он бы, по его словам, ночью съехал в другое место. Дело шло
всего о двадцати дукатах; я вытаскиваю из кармана шесть цехинов, даю ему, и
он, поцеловав меня и плача от счастья, зовет дочь, велит ей составить мне
компанию, а сам берет плащ и уходит.
Я замечаю, что комната эта сообщается с той, где я находился с дочерью
графа, а дверь между ними приоткрыта.
-- Ваш отец, -- говорю я, -- застал бы меня на месте преступления;
нетрудно догадаться, что бы он сделал со мною с двумя своими сбирами. Тут
верный заговор; спасся я только благодаря Господу.
Она все отрицает, пускается в слезы, бросается предо мной на колени, но
я, не глядя на нее, беру свой плащ и уношу оттуда ноги. Больше я ни разу не
ответил на ее записки и никогда с нею не встречался. Дело было летом. От
жары, страсти, голода и нищеты разум ее помутился. Она настолько обезумела,
что однажды в полдень выбежала нагишом на площадь Св. Петра, моля всех
встречных и стражников, задержавших ее, проводить ее ко мне. Скверная эта
история обошла весь город и доставила мне изрядные неприятности. Безумную
держали под замком; лишь пять лет спустя разум возвратился к ней, но, выйдя
из лечебницы, принуждена она была побираться по всей Венеции, равно как и
братья ее, кроме старшего -- того повстречал я в Мадриде двенадцатью годами
позже, он служил гарсоном, адъютантом в отряде телохранителей Его Величества
Короля Испанского.
Случилось все это уже год назад, но в том роковом июле месяце 1755 года
дело снова вытащили на свет. Над головою моей сгущались черные тяжелые тучи,
готовые поразить меня громом. Трибунал отдал приказ начальнику полиции,
мессеру гранде, взять меня под стражу живым или мертвым: слова эти
сопровождают всякийприказ об аресте,исходящийотгрозного сего
триумвирата. Ничтожнейшее из велений его объявляется так, что грозит
нарушителю смертью.
Близился праздник Св. Иакова, чье имя я ношу, и дня за три-четыре перед
ним М. М. подарила мне несколько локтей серебряных кружев; их я должен был
надеть накануне. Явившись к ней в красивом одеянии, я сказал, что завтра
приду просить у нее денег взаймы: больше мне некуда было податься, а М. М.
отложила пятьсот цехинов, когда я продал бриллианты.
В уверенности, что назавтра получу деньги, я провел весь день за
картами и неизменно проигрывал, а ночью проиграл пятьсот цехинов под честное
слово. Когда стало светать, отправился я успокоиться на Эрберию, Зеленной
рынок. Место, именуемое Эрберией, лежит на набережной Большого канала, что
пересекает весь город, и называется так оттого, что здесь и в самом деле
торгуют зеленью, фруктами, цветами.
Те, кто отправляется сюда на прогулку в столь ранний час, уверяют,
будто хотят доставить себе невинное удовольствие и поглядеть, как плывут к
рынку две или три сотни лодок, полных зелени, всевозможнейших фруктов и
цветов, разных в разное время года, -- все это везут в столицу жители
окрестных островков и продают задешево крупным торговцам; те с выгодою
продают товар торговцам средней руки, а они -- мелким, еще дороже, и уж
мелкие разносят его за самую высокую цену по всему городу. Однако ж
венецианскаямолодежь ходилана зеленной рынок вовсенеза этим
удовольствием: оно было только предлогом.
Ходят туда волокиты и любезницы, что провели ночь в домах для свиданий,
на постоялых дворах или в садах, предаваясь утехам застолья либо азарту
игры. Характер гульбища этого показывает, что нация может меняться в главных
своих чертах.
Венецианцев старых времен, для которых любовные связи были такой же
глубокой тайной, как и политика, вытеснили нынче современные венецианцы,
отличающиеся именно тем, что не желают ни из чего делать секрета. Когда
мужчины приходят сюда в обществе женщины, они хотят пробудить зависть в
равных себе и похвастать своими победами. Тот, кто приходит один, старается
узнать что-нибудь новенькое либо заставить кого-нибудь ревновать. Женщины
идут туда больше показаться, нежели поглядеть на других, и всячески
стремятся изобразить, что не испытывают ни капли стыда. Кокетству здесь
места нет: все наряды в беспорядке, и кажется, напротив, что в этом месте
женщинам непременно надобно показаться с изъянами в убранстве -- они как
будто хотят, чтобы всякий встречный обратил на это внимание. Мужчины, ведя
ихподруку,должнывсячески выказыватьскукупереддавнишней
снисходительностью своей дамы и делать вид, будто нимало не придают значения
тому, что красотки выставляют напоказ разорванные старые туалеты -- знаки
мужских побед. У гуляющих здесь должен быть вид людей усталых и всей душой
стремящихся в постель, спать.
Погуляв с полчаса, отправляюсь я к себе в дом для свиданий, ожидая, что
все еще в постели. Вынимаю из кармана ключ -- но в нем нет нужды. Дверь
открыта; больше того, сломан замок. Поднявшись наверх, застаю я все
семейство на ногах и слышу, как жалуется хозяйка. По ее словам, мессер
гранде с целой шайкой сбиров ворвался силой в дом и перевернул все вверх
дном, утверждая, что ищет будто бы важную контрабанду -- чемодан, полный
соли. Ему якобы известно, что вчера чемодан внесли сюда. Хозяйка говорит,
что накануне действительно выгружен был с корабля чемодан, но принадлежит он
графу С. и находится в нем одна только графская одежда. Мессер гранде
осмотрел его и, не сказав ни слова, удалился. Побывал он и в моей комнате.
Хозяйка желала получить удовлетворение; я понимал, что она права, и обещал в
тот же день переговорить об этом с г-ном де Брагадином. Я отправился спать
-- но оскорбление, нанесенное этому дому, задело меня за живое, и уснул я
всего на три или четыре часа.
Отправившись к г-ну де Брагадину, рассказываю я ему обо всем и требую
мести. С живостью представляю я ему все доводы, отчего честная хозяйка моя
вправе желатьудовлетворения, соразмерного оскорблению,-- ведь законы
утверждали, что всякая семья, чье поведение безупречно, может жить в
спокойствии. Произнес я все это в присутствии обоих друзей его и увидел, что
все трое в задумчивости. Мудрый старик обещал мне дать ответ после обеда.
За обедом де Лаэ не проронил ни единого слова, и все они были печальны.
Я отнес их грусть на счет дружбы, что они питали ко мне. Весь город не
уставал дивиться привязанности ко мне трех этих почтенных людей. По общему
мнению, она не могла возникнуть естественным путем -- а значит, не обошлось
здесь без колдовства. Трое друзей были благочестивы до крайности, я же был
самый большой в Венеции вольнодумец. Добродетель может снисходить к пороку,
но не любить его: так говорили все.
После обеда г-н де Брагадин пригласил меня и обоих друзей своих, от
которых не было у него никаких секретов, в свой кабинет и с величайшим
хладнокровием объявил, что мне должно думать не о том, как отомстить за
обиду, учиненную мессером гранде дому, где я живу, но о том, чтобы найти
надежное убежище.
-- Чемодан с солью, -- продолжал он, -- всего лишь предлог. Приходили
за тобой и искали тебя. Ангел-хранитель уберег тебя, теперь спасайся. Мне
пришлось быть восемь месяцев Государственным инквизитором, и я знаю, каким
образом совершаются предписанные трибуналом аресты. Из-за ящика соли двери
не выламывают. Может статься, тебя не нашли нарочно. Поверь мне, сын мой,
отправляйся немедля в Фузине, а оттуда скачи на почтовых без остановки во
Флоренцию и оставайся там, покуда я не напишу, что ты можешь вернуться. Бери
мою четырехвесельную гондолу и отправляйся. Если у тебя нужда в деньгах,
возьми пока сто цехинов. Осторожность гласит, что тебе надо уехать.
Я отвечаю, что не чувствую за собой вины и потому трибунал мне не
страшен, а значит, признавая всю благоразумность совета, последовать ему я
не могу.Г-нде Брагадин возражает, чтотрибуналГосударственных
инквизиторов может признать меня виновным в преступлениях, неизвестных мне
самому. Он предлагал мне спросить оракула, надобно ли мне последовать совету
его или нет, но я отказываюсь и говорю, что оракула вопрошаю только в тех
случаях, когда у меня есть сомнения. Наконец выдвигаю я последний довод:
уехав, я покажу, что боюсь, а значит, что виноват, ибо невинный не знает
угрызений совести и уж тем более не испытывает страха.
-- Если безмолвие есть главная черта великого сего трибунала, --
говорил я, -- то после моего отъезда вы так и не узнаете, правильно я
поступил илинет. Благоразумие, каковое,по мнению Вашего
Превосходительства, велит мне бежать, станет помехой и к возвращению моему
на родину. Так что ж, разве должен я навеки с нею расстаться?
Тогда он попытался уговорить меня переночевать, хотя бы в этот день, у
него, в моих покоях -- и мне и поныне стыдно, что я отказал ему в этом
удовольствии.
Стража не может войти в дом патриция без прямого приказа трибунала; но
трибунал никогда не дает подобных приказаний.
Я отвечал, что если и останусь ночевать у него, предосторожность эта
доставит мне покой только ночью; если приказ об аресте моем отдан, днем меня
найдут, где бы я ни находился,
-- В их власти арестовать меня, -- заключил я, -- но бояться мне не
пристало.
Тогда добрый старик сказал, что мы, быть может, больше не свидимся;
взволнованный, я заклинал его не огорчать меня. Он с минуту задумался над
моей мольбой, а потом, улыбнувшись, заключил меня в объятия и произнес девиз
стоической философии: Fata viam inveniunt *.
Расцеловав его со слезами, я удалился, но предсказание его сбылось:
больше мы с ним не виделись. Умер он спустя одиннадцать лет. Когда я выходил
из дома его, в сердце моем не было ни тени страха -- одна только печаль
из-за долгов. У меня недостало духу отправиться на Мурано и забрать у М. М.
пятьсот цехинов, которые мне немедля пришлось бы уплатить тому, кто накануне
их у меня выиграл; я предпочел отправиться к кредитору и просить его неделю
подождать. Сделав это, возвратился я к себе и, утешив, как мог, хозяйку и
поцеловав дочку, лег спать. Был поздний вечер 25 июля 1755 года.
На рассвете в комнату мою вошел мессер гранде. Проснуться, увидеть его
и услышать из уст его вопрос, я ли Джакомо Казанова, было делом минуты. Не
успел я отвечать, что имя, названное им, действительно принадлежит мне, как
он велел отдать ему все записи мои, относящиеся и до меня самого, и до
других, одеваться и следовать за ним. Я спросил, чьим именем отдает он мне
этот приказ; именем трибунала -- отвечал он.
ГЛАВА XII
В тюрьме Пьомби. Землетрясение
От слова "Трибунал" душа моя окаменела; во мне осталась лишь телесная
способность исполнять приказания. Бюро мое было открыто, бумаги лежали на
столе, за которым я писал, и я сказал мессеру гранде, что он может их
забрать. Кто-то из людей его поднес мешок, он сложил туда бумаги и объявил,
что я должен еще отдать ему переплетенные рукописи, каковые должны у меня
быть; я показал, где они лежат, и тут ясно понял, что оправщик камней
Мануцци был презренный шпион, каковой втерся ко мне в дом и, пообещав купить
для меня бриллианты и, как я говорил, перепродать мои книги, донес, что
книги эти у меня есть. То был "Ключ Соломонов", "Зекор-бен", "Пикатрикс" и
обширное наставление по влиянию планет, какое позволяло с помощью благовоний
и заклинаний вступать в беседу с демонами всякого чина. Те, кто знал, что у
меня есть такие книги, полагали меня чародеем, и я ничего не имел против.
Мессер гранде забрал и книги, что лежали у меня на ночном столике, --
Ариосто, Горация, Петрарку, "Философа-ратоборца", рукопись, что дала мне
Матильда, "Картезианского привратника"и книжечку соблазнительных поз
Аретино: о ней тоже донес Мануцци, ибо мессер гранде специально спросил и
ее. У шпиона этого был облик честного человека -- свойство в его ремесле
необходимое; сын его сделал в Польше состояние, женившись на некоей Опеской,
которую, говорят, уморил; но сам я об этом ничего не знаю и даже не верю,
хоть он и вполне на это способен.
Итак, пока мессер гранде пожинал урожай из моих записок, книг и писем,
я одевался -- механически, ни быстро, ни медленно; потом умылся, побрился,
К. Д. причесала меня, я надел кружевную рубашку и свой прелестный костюм,
все это не задумываясь и не произнося ни слова, и не выпускавший меня из
виду мессер гранде не осмелился возражать против того, что я одеваюсь,
словно на свадьбу.
Выйдя из комнаты, увидел я с удивлением в зале три или четыре десятка
стражников. Какая честь! Дабы взять под стражу мою особу, сочли необходимым
отправить столько людей, а ведь согласно аксиоме ne Hercules quidem contra
duos * довольно было послать двоих. Странно: в Лондоне все жители храбры, но
если нужно кого-то арестовать, посылают одного человека, а в милом моем
отечестве, где все трусы, посылают тридцать. Быть может, причина в том, что
трус, принужденный нападать, боится больше того, на кого нападает, а тот
оттого же становится храбрецом -- и в самом деле, в Венеции не редкость, что
человек защищается в одиночку против двух десятков сбиров и, поколотив их
всех, спасается бегством. В Париже я однажды помог одному своему другу
вырваться из рук сорока таких прохвостов и обратить их в бегство.
Мессер гранде усадил меня в гондолу и сам сел рядом, оставив при себе
лишь четверых стражников; остальных он отослал. Привез он меня к себе и
запер в комнате. Он предлагал мне кофе, но я отказался. В комнате провел я
четыре часа и все время спал, разве что просыпался каждые четверть часа,
дабы облегчиться от лишней жидкости; явление сие весьма необыкновенно, ибо
недержанием я не страдал, жара стояла невыносимая, и я к тому же не ужинал;
но тем не менее наполнил я уриною два больших ночных горшка. Прежде мне уже
случалось убедиться, что неожиданное притеснение действует на меня как
сильный наркотик, но только теперь я узнал, что, достигая высшей степени,
служит оно и мочегонным. Оставляю решение проблемы этой физикам. В Праге,
шесть лет назад, выпустив в свет рассказ о побеге моем из Пьомби, я немало
смеялся, узнав, что прекрасные дамы сочли описание происшествия этого
свинством, какое я мог бы и опустить. Быть может, я бы и опустил его, когда
бы говорил с дамой; но публика не дама, и мне нравится служить к ее
просвещению. А потом, никакое это не свинство; ничего в этом нет ни
грязного, ни вонючего, а что свойством этим подобны мы свиньям, так подобны
мы и в еде и питье, которых свинством еще никто не называл.
По всему сдается, что одновременно с разумом моим, явственно угасавшим
от ужаса и утрачивавшим способность мыслить, и телу моему приходилось,
словно под прессом, избавляться от большой части жидкости, каковая в
постоянномсвоем круговороте приводит в действиенашимыслительные
способности: вот отчего нежданный ужас и потрясение могут вызвать смерть
прямо на месте и. Боже нас сохрани, отправить нас в Рай, вынув душу из жил.
Зазвонил колокол Третьего часа, Терца, и тут вошел ко мне начальник
стражи и сказал, что получил приказ отправить меня в Пьомби, Свинцовую
тюрьму. Я последовал за ним. Мы сели в другую гондолу и, сделав длинный крюк
по малым каналам, оказались в Большом и вышли на тюремную набережную.
Поднявшись по многим лестницам, прошли мы по высокому мосту с перилами, что
через канал, именуемый rio di palazzo, дворцовым, соединяет тюрьмы с дворцом
дожей. После моста миновали мы галерею, вошли в какую-то комнату, потом в
другую, и там начальник стражи показал меня незнакомцу в одеждах патриция,
каковой, оглядев меня, произнес:
-- Е quello; mettetelo in deposito *.
Сия особа был секретарь гг. Инквизиторов, circospetto (осмотрительный)
Доменико Кавалли; он, видно, стыдился говорить по-венециански в моем
присутствии-- приказ посадить меня в тюрьму произнес он на тосканском
наречии. Тогда мессер гранде передал меня тюремному сторожу, что ожидал тут
же со связкой ключей в руках; в сопровождении сторожа и двух стражников
поднялся я по двум маленьким лестницам, прошел через одну галерею, потом
через другую, отделенную от первой запертой дверью, потом через еще одну, в
конце которой была дверь; сторож открыл ее другим ключом, и я оказался на
большом, грязном и отвратительном чердаке длиною в шесть саженей и шириною в
две; через высокое слуховое окно падал слабый свет. Я уже принял было этот
чердак за свою тюрьму -- но нет: человек этот, надзиратель, взял в руки
толстый ключ, отворил толстую, обитую железом дверь высотой в три с
половиною фута и с круглым отверстием посредине восьми дюймов в диаметре, и
велел мне входить. В ту минуту я внимательно разглядывал железное устройство
в виде лошадиной подковы, приклепанное к толстой перегородке; подкова была в
дюйм толщиною и с расстоянием в шесть дюймов между параллельными ее концами.
Пока я пытался понять, что бы это могло быть, он сказал мне с улыбкой:
-- Я вижу, сударь, вы гадаете, для чего этот механизм? Могу объяснить.
Когда Их Превосходительства велят кого-нибудь удушить, его сажают на табурет
спиной к этому ошейнику и голову располагают так, чтобы железо захватило
полшеи. Другие полшеи охватывают шелковым шнурком и пропускают его обоими
концами вот в эту дыру, а там есть мельничка, к которой привязывают концы, и
специальный человек крутит ее, покуда осужденный не отдаст Богу душу: хвала
Господу, исповедник остается с ним до самого конца.
-- Весьма изобретательно; полагаю, сударь, вы и есть тот человек, кому
выпала честь крутить мельничку.
Он промолчал. Росту во мне было пять футов девять дюймов, и мне
пришлось сильно нагнуться, чтобы войти r дверь; сторож запер меня и спросил
через решетку, что мне угодно на обед; получив ответ, что я еще об этом не
думал, и заперев все двери, он удалился.
Удрученный и ошеломленный, облокачиваюсь я на решетку на уровне груди.
Решетка была в два фута длины и ширины, из шести железных прутьев толщиною в
дюйм; пересекаясь, образовывали они шестнадцать квадратных отверстий, в пять
дюймов каждое. Камера была бы довольно освещена через нее, когда б не
четырехугольная балка в полтора фута шириною, несущая кровлю: упираясь в
стену под слуховымокном, что находилосьпочти напротив меня, она
загораживала проникающий на чердак свет. Склонив голову -- потолок был всего
в пять с половиной футов высотою, -- обошел я свою ужасную тюрьму и почти на
ощупь определил, что она образует квадрат в две сажени длиной и шириною;
четвертая стена камеры выдвигалась в сторону: решительно, там был альков и
могла бы находиться кровать; но я не обнаружил ни кровати, ни какого-либо
сиденья, ни стола, ни вообще обстановки, кроме лохани для естественных
надобностей и дощечки в фут шириною, что висела на стене на высоте четырех
футов. На нее положил я свой красивый шелковый плащ, прелестный костюм,
который столь скверно обновил, и шляпу с белым пером, отделанную испанским
кружевом. Жара стояла необычайная. Все существо мое пребывало в изумлении, и
я отошел к решетке -- единственному месту, где мог я облокотиться и
отдохнуть; слухового окна мне видно не было, но виден был освещенный чердак
и разгуливающие по нему крысы, жирные, как кролики. Мерзкие животные, самый
вид которых был мне отвратителен, подходили, не выказывая ни малейшего
страха, к самой моей решетке. При мысли, что они могут забраться ко мне,
кровь застыла у меня в жилах, и я скорей закрыл внутренним ставнем отверстие
в середине двери. Потом,впав в глубочайшуюзадумчивость, простоял
неподвижно восемь часов кряду, не шевелясь, не произнося ни звука и
по-прежнему облокотившись на решетку.
Пробило двадцать один час; я забеспокоился: никто не появлялся, не
спрашивал, хочу ли я есть; мне не несли ни кровати, ни стула, ни хотя бы
хлеба с водой. Аппетита у меня не было, но никто, казалось мне, не мог об
этом знать; еще никогда не случалось мне ощущать такой горечи во рту, как
сейчас; однако ж я пребывал в уверенности, что до захода солнца кто-нибудь
придет непременно. Только услыхав, что пробило уже двадцать четыре часа,
стал я как одержимый вопить, бить ногами в дверь и ругаться; вся эта тщетная
возня,которуюпонуждалопроизводитьнеобычайное моеположение,
сопровождалась громкими криками. В яростных этих упражнениях провел я более
часа, но никто не явился на мои бурные вопли, и не было никаких признаков
тому, что кто-то их слышал, а потому закрыл я впотьмах решетку, боясь, как
бы крысы не прыгнули ко мне в камеру. Повязав голову носовым платком, я
растянулся на полу. Столь безжалостное забвение казалось мне невероятным --
хотя бы даже решено было меня уморить. Не долее минуты размышлял я над тем,
чем заслужил подобное обращение: ведь мне непонятна была даже причина
ареста. Я был большой вольнодумец, обо всем говорил смело и думал об одних
только наслаждениях, а потому не мог считать себя виноватым; однако ж я
видел, что обращаются со мной как с преступником, и теперь избавлю читателя
от описания всего, что,охваченный яростью, возмущением,отчаянием,
произносил я и думал о подавлявшей меня ужасной деспотии. Однако ни черная
злоба, ни снедавшая меня тоска, ни жесткий пол, на котором я лежал, не
помешали мне уснуть: организм мой нуждался в сне, а когда организм
принадлежит человеку молодому и здоровому, он умеет доставить себе все
необходимое без всякого участия разума.
Разбудил меня полночный колокол. Ужасно пробуждение, когда заставляет
оно пожалеть о пустяке -- о грезах сновидений! Прошло целых три часа, а я, к
удивлению своему, не ощутил никакого неудобства. Не двигаясь, лежа, как
лежал, на левом боку, протянул я правую руку за носовым платком, который,
помнилось мне, положил в том месте. Шаря вокруг себя рукою, я вдруг -- о
Боже! натыкаюсь на другую руку, холодную как лед! Ужас пронзил меня с головы
до пят, волосы мои встали дыбом. Во всю жизнь душа моя не знала подобного
страха, никогда я и не думал, что могу его испытать. Верных три или четыре
минуты не мог я не только двинуться, но и думать. Придя немного в себя, я
милостиво позволил себе предположить, что рука, которой я, казалось,
коснулся, не более чем плод воображения; в твердом этом убеждении протягиваю
я снова руку в том же направлении -- и нахожу ту же руку, сжимаю ее в ужасе
и с пронзительным криком отпускаю, отдернув свою. Меня бьет дрожь; но,
собравшись с мыслями, прихожу я к выводу, что, покуда спал, рядом со мною
положили труп, -- я нисколько не сомневался, что когда ложился на пол, там
ничего не было. Воображению моему рисуется сразу телокакого-нибудь
невинного бедняги, а быть может, и моего друга, которого, удавив, положили
рядом со мною, дабы, пробудившись, нашел я перед собою пример участи, к
какой надлежало мне готовиться. От подобной мысли я прихожу в ярость; в
третий раз протягиваю я руку и, ухватившись за мертвеца, хочу встать, дабы
притянуть его к себе и удостовериться в ужасном происшествии, но как только
хочу опереться на левый локоть, та самая рука, что я сжимал в своей, вдруг
оживает, отодвигается -- и в тот же миг, к великому своему изумлению, я
понимаю, что держал в правой руке всего лишь свою собственную левую, каковая
под действием мягкой, податливой и шелковистой постели, на которой отдыхала
бедная моя особа, отнялась, онемела и утратила подвижность, чувствительность
и теплоту.
Приключение было забавно, но меня не развеселило. Напротив, оно
доставило мне пищу для самых черных мыслей. Я обнаружил, что там, где я
нахожусь, ложное представляется правдивым, а значит, реальность должна
казаться грезой; что способность к пониманию здесь вполовину утрачивается, а
неверная фантазия приносит разум в жертву либо зыбкой надежде, либо
мучительному отчаянию. В этом отношении я с самого начала стал держаться
настороже и впервые за тридцать лет жизни призвал на помощь философию --
семена ее давно покоились в моей душе, но до сих пор мне не представилось
случая их обнаружить и найти им употребление. Полагаю, большая часть людей
так и умирает, ни разу в жизни не подумав. Я просидел на полу до восьми
часов, до предрассветных сумерек; солнце должно было встать в девять с
четвертью. Мне не терпелось дождаться утра: безошибочное, как мне казалось,
предчувствие говорило, что меня отошлют домой; я пылал жаждой мщения и не
скрывал этого от себя. Мне представлялось, будто я во главе мятежного народа
свергаю правительство и истребляю аристократов; всех стирал я в порошок и,
не довольствуясь тем, чтобы предать притеснителей моих в руки палачей, сам
учинял резню. Таков человек: ему и в голову не приходит, что это язык не
разума, но величайшего врага его -- гнева.
Мне пришлось ждать меньше, чем я готовился,-- вот уже и причина, чтобы
утихла ярость. В восемь часов с половиной скрежет засовов в коридорах, что
вели к моей темнице, нарушил незыблемую тишину этого ада для живых. Перед
решеткой моей предстал тюремщик и спросил, достало ли мне времени подумать,
чего я желаю на обед. Счастье, когда наглость низкой твари скрывается под
маскою насмешки. Я отвечал, что желаю рисового супу, вареной говядины,
жаркого, хлеба, воды и вина. Дуралей явно ждал жалоб и, не услышав их,
удивился. Он ушел, но через четверть часа вернулся с недоумением, отчего не
хочу я получить постель и все, что мне нужно.
-- Коли вы надеетесь, что вас сюда посадили всего на одну ночь, то вы
ошибаетесь, -- заявил он.
-- Тогда принесите мне все, что считаете необходимым.
-- Куда мне пойти? Вот вам бумага и карандаш, напишите все, чего вы
хотите.
Я написал, где ему взять для меня постель, рубашки, чулки, халат,
домашние туфли, ночные колпаки, кресла, стол, расчески, зеркала, бритвы,
носовые платки, мои книги, что забрал мессер гранде, чернила с перьями и
бумагу. Мошенник, когда я прочел ему список, -- сам он читать не умел, --
велел мне вычеркнуть оттуда книги, чернила, бумагу, зеркало, бритву, ибо
правила Пьомби запрещали их иметь, и спросил денег, дабы купить мне обед. У
меня было с собою три цехина, один я отдал ему. Он ушел с чердака, а еще
через час, как я слышал, удалился совсем. Позже я узнал, что в этот час
прислуживал он другим семерым заключенным, чьи темницы находились здесь,
наверху, на удалении одна от другой, дабы помешать узникам сообщаться между
собою.
К полудню явился тюремщик, а с ним пятеро стражей, назначенных
прислуживать государственным преступникам. Темницу мою открыли и внесли
мебель, что я велел, и обед. Кровать водрузили в альков, обед -- на
маленький столик. Прибор мой весь состоял из одной костяной ложки, какую
тюремщик купил на мои деньги: вилки, ножи, равно как и все металлические
предметы, были тут запрещены.
-- Извольте сказать, -- произнес он, -- что вам угодно на обед завтра:
я могу приходить сюда только однажды в день, на заре. Почтеннейший секретарь
велел передать вам, что книги, какие вы просили, запрещены, и он пришлет вам
те, что подобает.
-- Поблагодарите его за то, что он сделал мне милость и поместил меня
одного.
-- Я передам ваше поручение, но насмешничать вам негоже.
-- Я вовсе не смеюсь: полагаю, лучше быть одному, нежели в обществе тех
злодеев, какие, должно быть, здесь сидят.
-- Что вы, сударь! Злодеев? Мне было бы очень жаль, если б случилось
по-вашему. Здесь находятся одни только порядочные люди, которых, однако, по
известным только ИхПревосходительствампричинам следует удалить от
общества. Вас поместили одного, чтобы пуще наказать, и вы хотите, чтобы я
передавал ваши благодарности?
-- Я этого не знал.
Что невежда этот был прав, понял я со всей очевидностью несколько дней
спустя. Мне стало ясно, что человек, которого заперли в одиночестве и лишили
возможности себя занять каким бы то ни было делом, который сидит один в
полутемном помещении и не видит, не может видеть чаще, чем раз в день, того,
кто приносит ему поесть, и даже не может ходить, выпрямившись во весь рост,
-- человек этот несчастнейший из смертных. Он жаждет попасть и в ад, коли в
него верит, -- лишь бы оказаться в обществе других людей. Со временем дошел
я до того, что с радостью бы встретил убийцу, сумасшедшего, вонючего
больного, хоть медведя. От одиночества в Свинцовой тюрьме впадают в
отчаяние; но знают это только те, кто его испытал. Если узник причастен
изящной словесности, дайте ему письменный прибор и бумаги: горе его станет
на девять десятых меньше.
Когда тюремщик удалился, я, поставив стол ближе к отверстию в двери,
чтобы на него падало хоть немного света, уселся и решил пообедать в скудных
лучах, льющихся из слухового окна; но смог проглотить только немного супу. Я
был болен, и неудивительно: ведь уже сорок пять часов я ничего не ел. Весь
день провел я в кресле, не испытывая больше ярости и в ожидании завтрашнего
дня настраивая дух свой на чтение милостиво мне обещанных книг. Ночью не
смог я уснуть; на чердаке неприятно шуршали крысы, а часы собора Св. Марка
били всякий час так, что, казалось, висели прямо в моей камере. И еще
невыносимо страдал я и мучился от одного обстоятельства, о котором вряд ли
многие из читателей моих имеют понятие: миллионы блох, жадных до крови моей
и кожи, прокусывали ее с неведомым мне прежде ожесточением и радостно
впивались в мое тело; проклятые насекомые доводили меня до судорог, вызывая
непроизвольные сокращения мышц и отравляя мне кровь.
На рассвете явился Лоренцо (так звали тюремщика), распорядился, чтобы
убрали мою постель, подмели и убрали камеру, а один из сбиров его принес мне
воды умыться. Я хотел было выйти на чердак, но Лоренцо сказал, что это
запрещено. Он дал мне две толстых книги; я не стал их открывать, опасаясь,
что не смогу сдержать первый порыв возмущения, какое могли они у меня
вызвать, и шпион его заметит. Оставив мне пропитание и разрезав два лимона,
Лоренцо удалился.
Я проглотил быстро суп, пока он не остыл, поместил одну из книг
напротив света, льющегося из слухового окна через отверстие в двери, и
увидел, что без труда смогу читать. Гляжу на заглавие и читаю: Град
Мистический Сестры Марии де Хесус по прозванию из Агреды. Имя это я слышал
впервые. Другую написал какой-то иезуит, его имя я забыл *. Он устанавливал
новый предмет для поклонения, особого и непосредственного -- сердце Господа
Нашего Иисуса Христа. Согласно этому сочинителю, из всех частей тела
божественного нашего посредника между небом и людьми особо следовало
почитать именно эту: нелепая идея безумца и невежды; с первой же страницы
чтение это привело меня в ярость, ибо мне представлялось, что сердце --
внутренность не более почтенная, нежели, например, легкое. Мистический град
дольше задержал мое внимание.
Я прочел все, что породило необузданное и воспаленное воображение
испанской девственницы -- меланхолической, до крайности благочестивой,
запертой в монастыре и имевшей в духовных наставниках невежд и льстецов.
Всякое химерическое и чудовищное ее видение украшено было именем откровения;
она была возлюбленной Пресвятой Девы и близкой ее подругой и получила от
самого ГОСПОДА повеление создать жизнеописание божественной его матери;
сведения и наставления, что были ей необходимы и какие нигде нельзя было
прочесть, доставлял ей Святой Дух.
Итак, свой рассказ о Божьей Матери начинала она не с момента ее
рождения, но с пречистого и непорочного ее зачатия во чреве святой Анны. Эта
Сестра Мария из Агреды была настоятельница монастыря ордена Кордельеров,
который сама и основала в своем городе. Поведав во всех подробностях о
деяниях великой героини своей за девять месяцев, что предшествовали ее
рождению, она объявила, что в трехлетнем возрасте та подметала жилище свое,
споспешествуемая тремясотнями ангелов-слуг, которых приставил к ней
Господь; водительствовал ими их ангельский князь Михаил, каковой летал от
нее к Богу и от Бога к ней и исполнял их поручения друг к другу.
Здравомыслящего читателя поражает вкниге этойуверенностьавтора,
фанатичного до крайности, в том, что здесь нет ни грани вымысла; вымыслу не
подсилу создать такое;все писано сполной верой. Этовидения
разгоряченного мозга, упоенного БОГОМ и без тени гордыни верующего, что все
откровения его продиктованы не кем иным, как Святым Духом. Книга была
напечатана с позволения Инквизиции. Я не мог прийти в себя от изумления.
Творение сие не только что не усилило или не пробудило в душе моей
ревностного усердия в вере, но, напротив, повергло меня в искушение почесть
пустою выдумкой всю мистику, да и церковное учение тоже.
Книга эта была такой природы, что после нее нельзя было избегнуть
последствий. Читателю, чей разум более восприимчив и привержен чудесному,
нежели у меня, грозит опасность, читая ее сделаться таким же визионером и
графоманом, как сия девственница. В необходимости хоть чем-нибудь заняться
провел я неделю в чтении этого шедевра, рожденного умом возбужденным и
склонным к небылицам; я ничего не говорил своему дураку-тюремщику, но
выносить этого больше не мог. Едва уснув, я немедля обнаруживал, какую чуму
поселила в рассудке моем, ослабевшем от меланхолии и скверной пищи, сестра
из Агреды. Когда, проснувшись, припоминал я свои невероятные сновидения, то
хохотал до упаду; мне приходило желание записать их, и, будь у меня все
необходимое, я, быть может, сотворил бы на своем чердаке сочинение еще
полоумней того, какое послал мне г-нКавалли. С тех пор я понял:
заблуждаются те, кто полагает, будто рассудок человеческий довольно силен;
сила его относительна, и когда бы человек получше себя изучил, он бы
обнаружил в себе одну только слабость. Я понял: хотя и редко случается
человеку сойти с ума, однако ж это и вправду очень легко. Разум наш подобен
пороху -- воспламенить его не составляет труда, но вспыхивает он, тем не
менее, лишь когда к нему поднесут огня; или стакану -- он разбивается тогда
лишь, когда его разобьют. Книга этой испанки -- верное средство свести
человека с ума; но чтобы яд ее оказал свое действие, человека надобно
заключить в Пьомби, в одиночную камеру, и лишить его всякого иного
времяпрепровождения.
В ноябре 1767 года случилось мне ехать из Памплоны в Мадрид, и кучер
мой Андреа Капелло остановился пообедать в каком-то городкедревней
Кастилии; город был столь печален и уродлив, что мне пришло желание узнать,
как он называется. О, как же я хохотал, когда мне сказали, что это и есть
Агреда! Значит, сказал я себе, именно тут из головы той полоумной святой
родился шедевр, какового, не имей я дела с г-ном Кавалли, мне бы никогда и
не прочесть! Я стал расспрашивать об этой блаженной подруге матери создателя
своего какого-то старого священника, и он, немедля преисполнившись ко мне
величайшего почтения, показал то самое место, где она писала, и уверял,
будто и отец, и мать, и сестра сей божественной жизнеописательницы -- все
были святые. Он сказал, что Испания хлопотала перед Римом о канонизации ее,
наряду с преподобным Палафоксом. Так оно и было. Быть может, сей мистический
град вдохновил падре Малагриду на его жизнеописание святой Анны, также
продиктованное Духом Святым; однако бедныйиезуит претерпел заэто
мученичество, а значит,когда Орден его возродится и обретет былое
великолепие, его с бльшим основанием причислят к лику святых.
Не прошло и девяти-десяти дней, как деньги у меня кончились. Лоренцо
спросил, куда ему за ними сходить, и я отвечал кратко: некуда. Молчание мое
злило этого жадного и болтливого невежду. Назавтра он сказал, что Трибунал
положил мне пятьдесят сольдо в день, а он сам будет моим казначеем, станет
отчитываться передо мною всякий месяц и расходовать деньги так, как я ему
укажу. Я велел приносить мне дважды в неделю "Лейденскую газету", но он
отвечал, что это запрещено. Семидесяти пяти лир в месяц хватало мне с
избытком, ибо есть я больше не мог. Страшная жара и истощение от недостатка
пищи вконец лишили меня сил. То было в самый разгар лета, чума его забери;
лучи солнца раскаляли свинец, которым покрыта была крыша моей тюрьмы, с
такой силой, что я чувствовал себя как в бане: сидел нагишом в креслах, а
пот, выступавший на коже моей, стекал справа и слева на пол.
В две недели, что провел я в тюрьме, мне ни разу не случилось сходить
на низ; когда же наконец сходил, то думал, что умру от боли; я и не
подозревал, что такая бывает. Происходила она от геморроя. Именно здесь
нажил я эту лютую болезнь, и так от нее и не излечился; время от времени сей
подарок на память заставляет меня вспомнить о том, откуда он взялся, и я
нисколько им не дорожу. Физика не знает лекарств против многих болезней,
зато уж доставляет нам верные средства этими болезнями обзавестись. Впрочем,
геморрой мой принес мне почет в России, где я оказался десять лет спустя:
там так носятся с этой болезнью, что я не осмеливался даже на нее
жаловаться. Подобная же вещь случилась со мною в Константинополе -- у меня
был насморк, и в присутствии какого-то турка я пожаловался на нездоровье;
турок промолчал, но про себя подумал, что такой пес, как я, насморка
недостоин.
В тот же день приступы озноба не оставили сомнений в том, что у меня
лихорадка. Я не стал вставать и назавтра ничего Лоренцо не сказал; но на
следующий день, обнаружив снова нетронутый обед, он спросил, как я себя
чувствую.
-- Превосходно.
-- Неправда, сударь, ведь вы ничего не кушаете. Вы больны, и вы
увидите, сколь великодушен Трибунал -- вам бесплатно доставят лекаря,
лекарства, лечение и хирурга.
Тремя часами позже явился он в одиночестве, держа в руках свечу, и
привел какую-то важную особу; внушительное выражение выдавало в ней лекаря.
У меня был приступ лихорадки, от которой уже третий день кровь моя пылала
огнем. Лекарь стал расспрашивать меня, и я отвечал, что с исповедником и
врачом привык беседовать наедине. Он велел Лоренцо выйти, тот не пожелал, и
доктор удалился со словами, что я в смертельной опасности. Именно этого я и
желал. Еще я находил в поступке своем некоторое удовлетворение -- ведь он
могявитьбезжалостным тиранам,державшимменя в тюрьмевсю их
бесчеловечность.
Прошло четыре часа, и послышался лязг засовов. Держа факел в руках,
вошел лекарь, а Лоренцо остался за дверью. Слабость моя была столь велика,
что я воистину отдыхал. Когда человек по-настоящему болен, его не мучает
скука. Я был безмерно рад, что негодяй, которого после объяснений его
относительно железного ошейника я не выносил, остался снаружи.
Не прошло и четверти часа, как лекарь уже все обо мне знал:
-- Если вы хотите выздороветь, надобно одолеть тоску, -- сказал он.
-- Напишите мне рецепт, как это сделать, и отнесите единственному
аптекарю, что сумеет изготовить лекарство. Коли г-н Кавалли подарил меня
"Сердцем Христовым" да "Мистическим Градом", он скверный физик.
-- Вполне может статься, что два этих снадобья и произвели у вас
лихорадку и геморрой; я вас не оставлю.
Он собственными руками сделал мне весьма замысловатого лимонаду и,
велев пить его почаще, удалился. Ночью я спал, и снились мне всякие
мистические несуразицы.
Назавтра, двумя часами поздней обычного, явился он ко мне вместе с
Лоренцо и хирургом, каковой пустил мне кровь. Он оставил мне лекарство,
велев принять его вечером, и бутыль бульону.
-- Я получил разрешение перенести вас на чердак, -- сказал он. -- Там
не так жарко и не такая духота, как здесь.
-- Мне придется отказаться от этой милости: вы не знаете, сколько здесь
крыс. Они непременно окажутся у меня в постели, а я их не выношу.
-- Как жаль! Я сказал г-ну Кавалли, что он едва не уморил вас своими
книгами, и он просил вернуть их, а взамен посылает вам Боэция. Вот он.
-- Сочинитель этот лучше Сенеки, благодарю вас.
-- Оставляю вам клистирную трубку и ячменной воды; поразвлекайтесь
клистирами.
Четыре раза он навещал меня и поставил на ноги; аппетит вернулся ко
мне, и к началу сентября я был здоров. Из всех моих подлинных горестей
осталась лишь страшная жара, блохи и скука -- ибо не мог же я читать Боэция
в то время. Лоренцо сказал, что мне дозволено в то время, пока убирают
постель и подметаюв камере -- единственный способ уменьшить число
пожирающих меня блох, -- выходить из камеры и умываться на чердаке. То была
настоящая милость. В эти восемь -- десять минут шагал я стремительно по
чердаку, и крысы в ужасе прятались по норам. В тот самый день, когда
позволено мне было облегчить таким образом свою участь, Лоренцо дал мне
отчет в деньгах. У него оставалось двадцать пять или тридцать лир, которые
мне запрещалось положить в свой кошелек. Я отдал деньги ему, велев заказать
по себе мессы. Благодарил он меня таким слогом, словно он и есть тот
священник, какой станет эти мессы читать. Так же поступал я каждый месяц, но
ни разу не видел ни одной расписку от священника; нисколько не сомневаюсь,
что самая малая из несправедливостей, какую мог совершить Лоренцо, -- это
присвоить мои деньги, а мессы читать самому, в кабаке.
Так я и жил, всякий день надеясь, что меня отошлют домой; всякий раз
ложился я спать почти уверенный, что назавтра за мною придут и скажут, что я
свободен; но надежды мои не сбывались, и тогда я рассуждал, что мне, должно
быть, положен срок, и приходил к выводу, что отпустят меня не поздней 1-го
октября, когда взойдут на царство новые Инквизиторы. Иными словами, я
полагал, что заточение мое продлится столько же, сколько власть нынешних
Инквизиторов: оттого-то и не видел я ни разу секретаря, каковой, когда б не
было все решено, явился бы взглянуть на меня, убедить в том, что я совершил
преступление, и огласить приговор. Рассуждение это представлялось мне
безупречным, поскольку было естественным; но в Пьомби, где все противно
естеству, то был скверный довод. Я воображал, будто Инквизиторы признали
невиновность мою и собственную несправедливость, а потому, должно быть,
держат меня здесь только для формы и чтобы не пострадало их доброе имя; но
когда правление их закончится, они непременно должны выпустить меня на
свободу. Я чувствовал даже, что могу простить им, забыть нанесенную мне
обиду. Как могут они, говорил я себе, оставить меня здесь, на суд преемников
своих, коли не смогут сообщить им ничего удовлетворительного, чтобы вынести
мне приговор? Мне представлялось невозможным, чтобы они осудили меня и
вынесли приговор, не сообщив мне о нем и не сказав причины моего заточения.
Мне казалось, что права мои бесспорны, и рассуждал я соответственно; но все
мои рассуждения не стоили ровно ничего против установлений Трибунала, ибо он
непохож был ни на один из законных трибуналов, что существуют при всех
правительствах мира. Когда наш Трибунал затевает процесс против преступника,
он заранее уверен, что тот преступник: для чего ж тогда и разговаривать с
ним? Когда же Трибунал уже вынес приговор, то для чего он станет сообщать
преступнику дурные новости? Согласия от приговоренногоне требуется;
говорят, лучше сохранить ему надежду -- ведь от того, что он все узнает,
пребывание его в тюрьме не сократится ни на час; мудрый человек никому не
дает отчета в своих делах, а все дела венецианского Трибунала -- это чинить
суд и расправу; виновный -- это всего лишь механизм, которому для участия в
деле нет никакой нужды в него вмешиваться; это гвоздь, которому, чтобы войти
в доску, нет нужды ни в чем, кроме ударов молотка.
Частично мне были известны эти привычки колосса, под пятою которого я
оказался; но есть на свете вещи, о которых никогда нельзя судить наверное,
если не испытал их сам. Если кому-то из читателей моих правила эти покажутся
несправедливыми,я ему прощаю:по внешности ониименнотакими и
представляются; но да будет ему известно, что порядки эти, единожды
установленные людьми, превращаются в необходимость, ибо подобного свойства
Трибунал без них существовать не может. Поддерживают их в силе сенаторы,
каковых выбирают из самых именитых и славных в добродетели.
[...] * В последнюю сентябрьскую ночь я не сомкнул глаз; мне не
терпелось дождаться нового дня, я нисколько не сомневался, что окажусь на
свободе. Царство безжалостных людей, посадивших меня в тюрьму, окончилось.
Но вот настало утро. Лоренцо принес мне еду и не поведал ничего нового. Пять
или шесть дней не мог я оправиться от ярости и отчаяния. Мне представлялось,
что по каким-то неведомым мне причинам меня, может статься, решили держать
здесь до конца дней. Но я посмеялся над ужасной это мыслью: я знал, что в
моей воле выйти отсюда очень скоро, стоит лишь решиться, рискуя жизнью,
добыть себе свободу. Либо я буду убит, либо доведу дело до конца.
Deliberata morte ferocior **, к началу ноября сложился у меня замысел
силой покинуть камеру, в которой насильно же меня и держали; мысль эта
овладела мною без остатка. Я стал искать, придумывать, изучать со всех
сторон сотни способов добиться успеха в предприятии, каковое, должно быть,
уже многие пытались осуществить прежде -- но никто не сумел.
В те же дни благодаря одному необычайному происшествию понял я, сколь
плачевно состояние моей души.
Стоял я на чердаке и глядел вверх, на слуховое окно; перед взором моим
была и толстенная балка. Лоренцо с парой своих людей как раз выходил из
темницы, как вдруг я увидел, что огромная балка не то чтобы закачалась, но
повернулась вправо, и тут же, двигаясь медленными скачками, встала обратно
на место; одновременно ощутил я, что теряю равновесие, и убедился, что это
подземный толчок; удивленные стражники тоже сказали, что это землетрясение.
Обрадовавшись такому природному явлению, я промолчал, но когда четыре-пять
секунд спустя колебания повторились, не смог удержаться и произнес такие
слова: un altra, un altra gran Dio, та pi forte***. Стражники, перепугавшись
этого, как им казалось, отчаянного бреда нечестивца и богохульника, в ужасе
бежали. Позже, размышляя о своем поступке, я понял, что рассчитывал на
возможность обрести свободу в том случае, если будет разрушен дворец дожей;
дворец должен был обвалиться, а я, целехонький, живой, здоровый и свободный,
выпасть из него прямо на красивую мостовую площади Св. Марка. Так начинал я
сходить с ума. Толчок же имел происхождением то самое землетрясение, которое
как раз тогда разрушило Лиссабон.
ГЛАВА XIII
Всяческие происшествия. Товарищи по темнице. Я готовлю побег. Меня
переводят в другую камеру
Читатель мой не сможет понять, как удалось мне бежать из подобного
места, если я не подготовлю его и не опишу, как там все устроено. Тюрьма эта
предназначена для содержания государственных преступников и располагается
прямо на чердаке дворца дожей. Крыша дворца крыта не шифером и не кирпичом,
но свинцовыми пластинами в три квадратных фута и толщиной в одну линию:
отсюда и пошло название тюрьмы -- Пьомби, Свинцовая. Войти туда можно только
через дворцовые ворота, либо, как вели меня, через здание тюрем, по мосту,
именуемому Мостом Вздохов; о нем я уже говорил. Подняться в Пьомби нельзя
иначе, как через залу, в которой заседают Государственные инквизиторы; ключ
от нее находится всегда у секретаря, привратник Пьомби, как только он
спозаранку прислужит всем заключенным, непременно возвращает его секретарю.
Прислуживают только на рассвете: позже снующие взад-вперед стражники слишком
бросались бы в глаза множеству людей, у которых было дело до глав Совета
Десяти -- они всякий день восседают в соседней зале, именуемой "буссолою",
тамбуром, а стражникам никак ее не обойти.
Тюрьмы расположены наверху, по противоположным сторонам дворца: три, в
том числе и моя, смотрят на закат, четыре -- на восход солнца. У тех, что
смотрят на закат, желоб, идущий по краю крыши, выходит во двор палаццо; у
тех, что смотрят навосход,онрасположен перпендикулярно каналу,
называемому rio di palazzo. С той стороны камеры весьма светлы, и в них
можно распрямиться во весь рост -- и отличие от моей тюрьмы, каковая звалась
il trave *. Пол темницы моей располагался точно надпотолком залы
Инквизиторов, где собираются они обыкновенно по ночам, после дневного
заседания Совета Десяти, в который все трое входят.
Обо всем этом я знал и прекрасно представлял, как все расположено, а
потому, поразмыслив, рассудил, что единственный путь к спасению, на котором
возможна удача, -- это проделать дыру в полу моей тюрьмы; но для этого нужны
были инструменты, а в месте, где всякое сношение с внешним миром запрещено,
где не дозволены ни посещения, ни переписка с кем бы то ни было, достать их
-- дело непростое. У меня не было денег подкупить стражника, рассчитывать я
мог только на себя самого. Даже если предположить, что тюремщик и двое его
приспешников будут столь снисходительны, что позволят себя задушить (шпаги у
меня не было), оставался еще один стражник, который, стоя у запертой двери
на галерее, отпирал ее тогда лишь, когда товарищ его, желая выйти,
произносил пароль.Бежать была единственная моя мысль; у Боэция не
говорилось, как это сделать, и я перестал его читать. В уверенности, что
,
.
,
1
.
2
,
,
3
.
4
.
5
,
.
6
,
:
,
.
7
,
,
.
8
,
9
,
,
10
,
:
,
11
,
12
,
13
.
14
,
,
,
-
-
15
,
.
16
;
,
17
-
-
,
18
,
.
19
-
-
,
-
-
20
.
21
.
22
-
-
,
-
-
,
-
-
.
23
:
24
,
.
25
,
26
;
.
27
;
28
,
,
.
29
,
,
,
30
.
,
,
31
.
,
32
.
,
33
,
.
34
,
,
35
,
,
36
.
.
37
.
.
.
,
38
.
.
.
39
,
,
,
40
,
41
.
,
42
,
,
43
,
44
,
,
,
.
45
,
.
.
*
*
*
46
,
,
-
47
.
.
48
,
,
,
-
-
49
,
-
-
.
50
,
,
,
51
.
,
,
,
52
,
.
!
53
,
,
,
54
.
55
.
56
,
.
.
,
,
57
,
,
,
58
,
59
.
.
.
,
60
.
61
.
62
-
-
,
-
-
.
.
-
-
63
,
,
64
.
.
65
.
.
,
.
.
.
66
.
,
67
,
.
.
.
68
,
69
.
70
-
-
?
71
-
-
.
72
-
-
.
73
.
.
74
,
,
75
,
,
.
76
,
77
,
-
-
78
.
-
,
,
-
,
.
79
;
.
80
,
,
,
81
,
82
.
,
83
,
,
84
.
85
.
86
-
-
,
87
,
,
,
,
.
88
-
-
,
,
,
.
,
89
,
.
,
90
,
,
91
.
,
,
92
.
,
,
,
93
;
,
94
,
,
,
95
.
96
,
,
,
97
.
,
.
98
,
,
99
:
,
,
100
.
,
,
101
-
-
,
102
;
,
,
103
,
,
104
,
.
105
,
,
,
106
,
,
107
.
108
,
.
109
,
110
,
;
,
111
.
.
,
112
,
113
,
114
.
115
-
-
?
116
-
-
.
.
.
117
,
-
.
,
118
.
119
.
.
,
120
,
.
,
,
121
.
122
:
,
,
123
.
.
124
,
.
.
125
.
126
127
,
.
128
.
,
129
.
130
,
,
,
131
.
,
,
132
,
;
133
,
,
134
.
,
135
,
.
136
,
137
,
,
138
,
,
139
;
.
140
,
,
141
.
,
,
-
-
142
.
,
,
143
,
,
,
,
,
144
.
.
145
,
146
,
147
,
,
,
148
,
.
,
149
,
,
,
,
150
.
,
.
151
,
,
152
;
153
,
,
,
,
154
.
.
155
,
,
.
156
,
,
.
157
.
,
158
,
,
,
159
.
,
160
161
.
,
,
162
.
,
163
,
.
,
164
;
165
,
,
166
.
167
:
.
168
,
,
169
,
,
170
-
-
,
,
171
,
,
,
172
,
.
173
-
-
,
;
-
,
174
,
?
175
,
176
;
,
177
,
,
,
,
178
.
179
,
,
,
,
,
180
.
,
,
,
,
181
,
-
-
182
,
.
,
183
,
,
,
184
,
,
.
185
,
,
186
,
,
,
187
.
188
,
,
189
,
,
190
,
191
.
,
,
192
,
,
,
193
,
,
194
-
-
,
195
,
.
,
.
196
,
,
;
197
,
,
198
.
:
199
,
-
-
200
.
,
201
,
:
,
202
,
,
.
203
,
,
204
.
,
205
,
.
206
,
,
207
,
,
208
.
,
,
209
,
.
.
210
,
,
,
211
,
,
212
.
,
,
:
213
,
;
214
.
.
215
,
216
;
,
,
217
,
.
218
,
,
-
219
.
220
,
,
221
.
,
,
222
.
223
,
,
224
.
225
,
,
,
226
,
227
,
.
,
228
229
.
,
,
230
;
,
231
,
,
232
.
233
-
,
.
,
234
,
,
,
235
,
-
,
236
,
237
.
238
,
239
,
,
240
.
,
241
.
242
-
,
,
,
243
,
244
.
245
,
,
246
,
,
.
247
,
,
,
248
,
.
249
,
,
,
250
.
,
,
251
,
252
,
,
,
,
253
,
254
.
255
,
256
,
.
257
,
,
258
,
.
259
:
,
260
;
261
.
,
262
,
.
,
263
,
,
,
264
,
.
.
265
.
,
266
,
.
,
267
,
,
268
-
-
,
,
-
,
269
.
,
270
.
,
,
271
,
272
.
273
.
274
.
275
276
,
277
,
,
.
278
,
,
;
279
,
,
280
.
,
;
281
,
,
282
.
283
,
,
284
.
285
.
,
286
.
.
287
.
.
,
288
.
,
,
289
,
,
-
.
290
,
,
-
-
,
,
291
.
292
-
-
,
-
-
,
-
-
,
293
.
294
-
-
:
,
295
.
296
-
-
,
297
,
.
298
:
,
299
,
300
.
,
301
;
,
-
302
.
,
303
,
,
,
.
304
;
,
,
305
,
,
,
306
,
.
307
,
,
308
,
.
309
-
-
,
-
-
,
-
-
;
310
,
.
311
;
.
312
,
,
,
313
,
,
.
314
.
.
315
,
,
.
,
316
.
,
317
,
,
.
318
.
319
;
,
,
320
,
,
321
,
-
-
322
,
,
323
.
324
,
325
.
,
326
.
,
327
,
:
328
,
329
.
,
330
.
331
.
,
,
-
332
.
.
;
333
.
,
,
334
:
,
.
.
335
,
.
336
,
,
337
,
338
.
,
,
339
.
,
,
,
340
,
,
341
,
,
.
342
,
,
,
343
,
344
,
,
345
,
,
-
-
346
;
347
,
-
-
,
,
348
.
349
350
:
.
351
,
,
352
,
353
.
,
354
.
355
,
356
,
,
,
357
,
.
358
,
359
.
,
,
360
-
-
.
361
,
,
362
,
.
363
:
,
,
,
364
-
-
365
,
.
,
366
,
367
,
368
,
-
-
369
.
370
,
.
371
,
,
,
372
.
-
-
.
373
;
,
.
,
374
,
.
,
375
376
,
,
-
-
,
377
.
,
.
,
378
,
379
.
.
380
,
,
.
.
381
;
,
,
382
-
.
383
-
-
,
,
,
384
.
385
-
,
386
.
,
387
,
,
-
-
388
,
,
,
389
.
,
390
.
.
391
,
.
392
,
.
393
.
394
,
-
-
,
395
.
,
396
.
,
397
:
.
398
-
,
399
,
400
,
,
401
,
,
,
,
402
.
403
-
-
,
-
-
,
-
-
.
404
.
-
,
.
405
,
,
406
.
-
407
.
,
.
,
,
408
,
409
,
,
.
410
.
,
411
.
,
.
412
,
413
,
,
,
414
.
-
,
415
,
416
.
,
417
,
,
418
,
.
:
419
,
,
,
,
,
420
.
421
-
-
,
-
-
422
,
-
-
,
423
.
,
,
424
,
,
425
.
,
?
426
,
,
427
,
-
-
,
428
.
429
;
430
.
431
,
,
432
;
,
433
,
,
434
-
-
,
-
-
,
-
-
435
.
436
,
,
,
;
437
,
.
438
,
,
,
439
:
*
.
440
,
,
:
441
.
.
442
,
-
-
443
-
.
.
.
444
,
,
445
;
446
.
,
,
,
,
447
,
.
.
448
.
,
449
,
,
.
450
,
,
,
,
451
,
,
452
,
.
,
453
;
-
-
.
454
455
.
456
"
"
;
457
.
,
458
,
,
,
459
.
-
,
,
460
,
461
;
,
,
,
462
,
,
463
,
,
,
,
464
.
"
"
,
"
-
"
,
"
"
465
,
466
.
,
,
467
,
,
.
468
,
,
-
-
469
,
,
,
"
-
"
,
,
470
,
"
"
471
:
,
472
.
-
-
473
;
,
,
474
,
,
;
,
475
.
476
,
,
,
477
-
-
,
,
;
,
,
478
.
.
,
,
479
,
480
,
,
481
.
482
,
483
.
!
,
484
,
485
*
.
:
,
486
-
,
,
487
,
,
.
,
,
488
,
,
,
,
489
-
-
,
,
490
,
491
,
.
492
.
493
,
494
;
.
495
.
,
.
496
,
,
497
;
,
498
,
,
;
499
.
500
,
501
,
,
,
,
502
.
.
,
503
,
,
504
,
,
505
,
.
,
,
506
;
,
507
.
,
;
508
,
,
,
509
,
.
510
,
,
511
,
,
512
,
,
513
514
:
515
.
,
,
.
516
,
,
517
,
,
518
.
.
,
519
,
.
520
,
,
521
,
,
,
522
.
,
-
,
523
,
,
524
,
,
:
525
-
-
;
*
.
526
.
,
(
)
527
;
,
,
-
528
-
-
529
.
,
530
;
531
,
,
532
,
,
,
533
;
,
534
,
535
;
.
536
-
-
:
,
,
537
,
,
538
,
539
.
540
,
;
541
.
542
,
,
:
543
-
-
,
,
,
?
.
544
-
,
545
,
546
.
547
,
,
,
548
,
:
549
,
.
550
-
-
;
,
,
,
551
.
552
.
,
553
,
;
554
,
;
,
555
,
,
.
556
,
.
557
,
558
;
,
,
559
.
,
560
,
:
561
,
,
562
.
-
-
563
,
-
-
564
,
;
565
:
,
566
;
,
-
567
,
,
,
568
,
569
.
,
,
570
,
,
571
.
.
,
572
-
-
,
573
;
,
574
,
,
.
,
575
,
,
576
,
.
,
,
577
,
578
.
,
,
579
,
,
580
-
.
581
;
:
,
582
,
;
,
,
583
.
,
,
,
584
;
,
585
;
,
-
586
.
,
,
587
,
;
588
,
,
589
.
590
,
,
591
,
-
,
,
,
592
.
,
593
.
-
-
594
.
,
595
:
596
.
,
597
,
;
598
,
,
599
,
,
,
,
,
600
.
601
,
,
,
,
602
:
,
603
,
604
.
605
.
,
606
-
-
!
,
,
607
,
.
,
,
608
,
,
,
,
609
,
.
,
-
-
610
!
,
!
611
,
.
612
,
,
.
613
,
.
,
614
,
,
,
,
615
,
;
616
-
-
,
617
,
.
;
,
618
,
,
,
,
619
,
-
-
,
,
620
.
-
621
,
,
,
,
,
622
,
,
,
,
623
.
;
624
,
,
,
625
,
626
,
,
,
627
,
-
-
,
,
628
,
,
629
,
,
630
,
,
,
631
.
632
,
.
,
633
.
,
,
634
,
,
,
635
;
,
636
,
637
.
638
-
-
639
,
640
.
,
641
,
.
642
,
;
643
.
:
,
,
644
,
;
645
.
,
646
;
,
647
,
,
648
.
:
,
649
,
-
-
.
650
,
,
-
-
,
651
.
,
652
,
.
653
,
,
654
.
,
655
.
,
,
,
656
,
,
.
,
,
657
.
,
,
658
,
.
659
-
-
,
,
660
,
-
-
.
661
-
-
,
.
662
-
-
?
,
,
663
.
664
,
,
,
,
,
665
,
,
,
,
,
,
,
666
,
,
,
667
.
,
,
-
-
,
-
-
668
,
,
,
,
,
669
,
,
.
670
,
.
,
671
,
,
.
,
672
,
,
673
,
,
674
.
675
,
,
676
.
677
,
,
.
,
-
-
678
.
,
679
:
,
,
680
,
.
681
-
-
,
-
-
,
-
-
:
682
,
.
683
,
,
,
,
684
,
.
685
-
-
,
686
.
687
-
-
,
.
688
-
-
:
,
,
689
,
,
,
.
690
-
-
,
!
?
,
691
-
.
,
,
,
692
693
.
,
,
,
694
?
695
-
-
.
696
,
697
.
,
,
698
,
699
,
,
,
,
700
,
,
,
701
-
-
.
,
702
,
-
-
.
703
,
,
,
704
,
.
705
;
,
.
706
,
:
707
.
708
,
,
,
709
,
710
,
;
.
711
,
:
.
712
,
713
.
714
;
,
.
715
,
,
,
.
716
,
717
:
,
718
,
719
;
,
720
.
721
(
)
,
,
722
,
,
723
.
,
,
724
.
;
,
,
725
,
726
,
.
,
727
.
728
,
,
729
,
,
730
,
.
:
731
.
732
.
-
,
*
.
733
,
-
-
734
.
,
735
736
:
;
737
,
,
-
-
738
,
,
,
.
739
.
740
,
741
-
-
,
,
742
.
743
;
744
745
;
746
,
747
,
.
748
,
749
,
.
750
,
751
.
752
,
753
,
,
,
754
-
,
755
;
,
756
.
757
,
758
,
,
;
759
;
.
760
,
,
761
,
.
762
.
.
763
764
,
,
,
765
,
.
766
,
767
.
,
,
768
,
,
769
,
.
-
770
,
771
;
-
,
772
.
,
,
773
,
,
774
.
,
,
,
775
;
,
,
776
,
,
,
777
,
-
.
:
778
,
,
;
779
,
,
780
.
:
781
,
.
782
-
-
,
,
783
,
;
-
-
784
,
.
-
-
785
;
,
786
,
,
787
.
788
,
789
-
790
;
,
,
791
.
,
,
,
792
!
,
,
793
,
,
-
,
794
!
795
-
,
,
796
,
,
,
,
797
,
,
-
-
798
.
,
,
799
.
.
,
800
,
801
;
802
,
,
803
,
.
804
-
,
.
805
,
,
:
.
806
.
,
807
,
,
808
,
809
.
"
"
,
810
,
.
811
,
.
812
.
,
;
813
,
,
814
,
:
,
815
,
,
.
816
,
,
817
;
,
,
;
818
,
.
.
819
,
;
820
,
,
821
.
,
822
.
,
823
,
:
824
,
825
.
-
-
826
,
-
;
827
,
,
,
,
828
.
829
,
830
.
;
831
,
,
,
832
.
833
-
-
.
834
-
-
,
,
.
,
835
,
-
-
,
836
,
.
837
,
,
838
-
;
.
839
,
840
.
,
,
841
.
,
,
842
,
.
843
.
-
-
844
,
845
.
846
,
.
,
847
,
.
,
848
.
-
,
849
.
,
,
850
,
.
851
,
:
852
-
-
,
,
-
-
.
853
-
-
,
,
854
,
.
-
855
"
"
"
"
,
.
856
-
-
,
857
;
.
858
,
859
,
.
,
860
.
861
,
,
862
,
.
,
863
,
.
864
-
-
,
-
-
.
-
-
865
,
.
866
-
-
:
,
867
.
,
.
868
-
-
!
-
,
869
,
,
.
.
870
-
-
,
.
871
-
-
;
872
.
873
;
874
,
.
875
,
-
-
876
.
,
,
877
-
-
878
,
-
-
.
879
.
-
-
880
,
.
,
881
,
882
.
,
883
.
,
884
.
,
885
,
.
,
886
;
,
887
,
,
-
-
888
,
,
.
889
,
,
;
890
,
,
891
;
,
,
,
892
,
,
,
-
893
,
.
,
894
,
,
895
:
-
,
,
896
,
,
,
897
,
.
898
,
;
,
899
,
.
,
900
,
,
,
901
;
902
,
903
.
,
,
904
.
,
,
,
905
,
,
906
?
,
907
,
.
908
,
,
;
909
,
910
,
911
.
,
912
,
:
913
?
,
914
?
;
915
,
-
-
,
,
916
;
917
,
-
-
918
;
-
-
,
919
;
,
,
920
,
,
.
921
,
922
;
,
,
923
.
-
924
,
:
925
;
,
,
926
,
,
927
.
,
928
.
929
[
.
.
.
]
*
;
930
,
,
931
.
,
,
.
932
.
.
933
.
,
934
-
,
,
935
.
:
,
936
,
,
,
937
.
,
.
938
*
*
,
939
,
;
940
.
,
,
941
,
,
,
942
-
-
.
943
,
944
.
945
,
;
946
.
947
,
,
,
948
,
,
,
949
;
,
,
,
950
;
,
.
951
,
,
-
952
,
953
:
,
,
*
*
*
.
,
954
,
,
,
955
.
,
,
,
956
,
;
957
,
,
,
,
,
958
.
.
959
.
,
960
.
961
962
.
.
.
963
964
,
965
,
,
.
966
967
.
,
968
:
969
-
-
,
.
970
,
,
,
,
,
971
;
.
972
,
,
;
973
,
,
974
,
.
975
:
-
976
,
977
-
-
,
"
"
,
978
,
.
979
,
:
,
980
,
,
-
-
.
,
981
,
,
,
;
982
,
,
,
983
.
,
984
-
-
,
985
*
.
986
,
,
987
,
.
988
,
,
989
,
,
,
,
990
,
-
-
;
991
,
,
,
992
,
,
993
-
-
.
,
994
.
,
995
,
(
996
)
,
,
,
997
,
,
,
,
998
.
;
999
,
,
.
,
1000