ласковая, тотчас меня покорила; отец поздравил ее, а мать оскорбила, назвав
писюхой. Кровная обида для столь рано созревшей девочки.
На прогулке Кампиони обо всем мне поведал, начав с себя.
-- Вот уже десять лет, -- сказал он, -- как я живу с этой женщиной.
Бетти, что так вам понравилась, не моя дочь, в отличие от других. Я покинул
Петербург два года назад и живу здесь, открыв школу танцев; ученики и
ученицы ее делают мне честь. Я играю у князя, то выигрываю, то проигрываю,
но никогда не выигрываю столько, чтоб расплатиться с заимодавцем, который
преследует меня из-за векселя, что я подписал в Петербурге. Он может
засадить меня в тюрьму, и я всякий день того страшусь. Вексель на пятьсот
рублей. Он не желает получать долг частями. Я жду ледостава, и тогда я смогу
в одиночку ускользнуть и отправлюсь в Польшу, откуда пошлю жене денег на
жизнь. Барон Сент-Элен тоже сбежит, затем что отделывается от заимодавцев
пустыми обещаниями. Князь, к которому мы каждый день ходим, нам весьма
полезен, ибо у него мы можем играть, но, ежели случится беда и нужны будут
деньги, чтоб нас вызволить, он ничем помочь не сможет, ибо сам в долгу как в
шелку, а повседневные расходы его изрядно превышают доходы. Он играет и
вечно проигрывает. Любовница дорого ему обходится и огорчает своим норовом,
требуя, чтоб он сдержал слово. Он обещал выдать ее замуж по прошествии двух
лет и с таким уговором она позволила сделать ей двух детей. Она более не
допускает его, боясь, что сделает ей третьего. Тем она изрядно ему
досаждает, всегда она мрачная, и иной не бывает. Он нашел поручика, который
согласен на ней жениться, а ей подавай майора.
На другой день князь задал обед генерал-аншефу Воейкову, к коему у меня
было письмо от маршала Левальда, баронессе Корф из Митавы, г-же Ифтиновой и
одной красивой барышне, что вскоре вышла замуж за того самого барона
Будберга, коего я встречал во Флоренции, Турине, Аугсбурге и Страсбурге и о
котором, кажется, забывал доселе упомянуть. Знакомства эти помогли мне с
приятностью провести три недели, а особливо генерал Воейков, который был в
Венеции пятьдесят лет назад, когда еще русских звали москвитянами, а
строитель Петербурга был еще жив. Он посмешил меня, расхваливая венецианцев
тех времен, полагая, что они остались все теми же.
От английского купца Колинза я узнал тогда, что лжебарон Генау,
всучивший мне в Лондоне подложный вексель, был повешен в Португалии. Он был
родом из Ливонии, сын бедного торговца и служил у отца приказчиком.
Тогда один русский, ездивший в Польшу по делам государевым, возвращаясь
в Петербург, на беду свою остановился в Риге, где проиграл в фараон у принца
Курляндского двадцать тысяч рублей под честное слово. Метал Кампиони.
Русский подписал векселя на эту сумму, но, приехав в Петербург, немедля
отправился в коммерц-коллегию опротестовывать собственные векселя, объявив
их не имеющими силы, вследствие чего не только выигравшие лишились крупной
суммы, на кою рассчитывали, но было запрещено также играть под страхом
суровых наказаний во всех домах штаб-офицеров. Этот самый русский, содеявший
подлость, выдавал секреты Елизаветы Петровны, когда она вела войну с
Прусским королем, сообщая ее племяннику Петру, наследнику престола, обо всех
приказах, кои она посылала генералам. Петр, в свою очередь, все передавал
Прусскому королю, пред которым преклонялся. После смерти Елизаветы Петр III
поставил его во главе коммерц-коллегии, обнародовав самым непотребным
образом, чем он ему обязан. Но неверный министр в том для себя бесчестия не
узрел. Метал Кампиони, но банк держал князь, а я вошел в долю из десяти
процентов, каковы должен был получить, когда этот русский оплатит первый
вексель; но я прямо за столом сказал князю, что не верю, что русский
заплатит, и охотно уступлю свою долю за сотню рублей, а князь, поймав меня
на слове, уплатил мне их, и так я единственный оказался в выигрыше.
В ту пору императрица Екатерина II, желая посмотреть государство,
властительницей коего сделалась, и себя показать, проезжала через Ригу по
пути в Варшаву, где добилась великого торжества, посадив на престол
Станислава Понятовского, давнего своего знакомца. В Риге я впервые увидал
великую государыню. Я был свидетелем, с какой ласковостью и приветливостью
принимала она в большой зале изъявления верноподданнических чувств от
ливонского дворянства, как целоваласьона сблагороднымидевицами,
подходившими облобызать ей руку. Окружали ее Орловы и еще трое или четверо
других, бывших во главе заговора. Для увеселения верных своих служителей она
милостиво соизволила сказать, что намерена держать небольшой банк в фараон
на десять тысяч рублей. В тот же миг принесли золото и карты. Екатерина
села, взяла в руки колоду, сделала вид, что тасует, дала снять первому
попавшемуся и имела удовольствие видеть, как банк был сорван после первой
тальи. Так, по крайней мере, должно было быть, если понтирующие не сошли с
ума, ведь раз колода не стасована, то, увидав первую, все тотчас поняли,
какая карта выигрышная. На следующий день она уехала в Митаву, где ее
встречали деревянными триумфальными арками -- или камень там был редок, или
не достало времени соорудить что-либо более основательное.
Но на другой день в полдень тревога охватила всех, когда узнали, что в
Петербурге едва не случилась революция. Попытались силой освободить из
Шлиссельбургской крепости, где он содержался, несчастного Иоанна Иоанновича,
который был провозглашен в колыбели императором, а лишен престола Елизаветой
Петровной. Два офицера из крепостной охраны, коим был вверен славный узник,
убили мученика-императора, чтоб воспрепятствовать похищению его, и схватили
смельчака, измыслившего сие великое предприятие, которое в случае удачи
вознесло бы его на вершину судьбы. Мученическая смерть императора произвела
такое волнение в городе, что осмотрительный Панин, опасаясь бунта, стал
немедля слать гонца за гонцом, дабы известить государыню, что ей надобно
быть в столице. По той причине Екатерина покинула Митаву через сутки после
приезда и вместо того, чтоб отправиться в Варшаву, понеслась во весь опор в
Петербург, где застала мир и порядок. Повинуясь государственным интересам,
она наградилаубийц несчастного императора и велела отрубить голову
честолюбцу, который токмо из желания возвыситься покушался свергнуть ее.
Все разговоры, что она была заодно с убийцами, -- чистая клевета. Душа
у нее была властная, но не черная. Когда я увидал ее в Риге, ей было
тридцать пять лет и царствовала она уже два года. Она не была красива, но по
праву нравилась всем, кто знал ее: высокая, хорошо сложенная, приветливая,
обходительная и, главное, всегда спокойная.
В ту пору из Петербурга приехал приятель барона де Сент-Элена,
направлявшийся в Польшу. То был маркиз Драгон, прозывавшийся д'Арагон,
неаполитанец, великий игрок, красавец, храбрец, всегда готовый со шпагой в
руках дать ответ тому, кто искал с ним ссоры, если он того был достоин. Он
покидал Россию затем, что Орловы убедили императрицу запретить азартные
игры. Многие дивились, что запрету способствовали те самые Орловы, что
только игрой и жили, пока не преуспели другим манером, гораздо более
рискованным; но ничего удивительного в том не было. Орловы знали, что игрок,
вынужденный кормиться игрой, не может не плутовать, и потому имели все
резоны запретить промысел, в коем преуспевали одни плуты. Они бы так не
поступили, когда бы не купались в роскоши. Но сердце у них было доброе.
Алексей получил шрам, что у него на лице, в кабацкой драке -- за нож
схватился человек, которого он обыграл. Едва Алексей разбогател, он первым
возвысил того, кто его располосовал.
Так этот самый Драгон, неаполитанец, обладавший двумя талантами:
искусно держать карты и шпагу, покинул в 1759 году вместе с бароном де
Сент-Элен Копенгаген и приехал в Петербург через Стокгольм и Выборг, что в
Ингермаландии. Тогда царствовала Елизавета, но одним из первых лиц был Петр,
герцог Голштинский, объявленный ею наследником. Драгону вздумалось прийти в
фехтовальную залу, куда князь частенько хаживал поупражняться на рапирах.
Своими неаполитанскими приемами Драгон всех побил. Великий герцог Петр
осерчал на неаполитанского маркиза, явившегося в Петербург учить русских
фехтованию. И вот однажды он взял рапиру, предложил Драгону стать в позицию,
наголову разбил его в двухчасовом поединке и удалился, гордый, что поверг
неаполитанца, превозмогшего российских забияк, и тем доказал, что всех
искуснее.
После ухода князя Драгон без церемоний объявил, что позволил побить
себя, боясь доставить ему неудовольствие. Хвастливые слова тотчас были
переданы великому герцогу, который взбеленился и поклялся, что заставит его
выказать свое умение, велев иностранцу завтра же быть в фехтовальной зале.
Драгон д'Арагон пришел, и князь, увидав его, начал упрекать за такие
речи. Драгон не стал отпираться, и сказал, что боялся выказать ему
неуважение; но князь отвечал, что прикажет выгнать его из Петербурга, если
он не будет сражаться, как похвалялся.
-- Как будет угодно Вашей Светлости, -- произнес неаполитанец, -- тогда
вы не нанесете мне ни одного укола, и надеюсь, что не прогневаетесь, а
окажете мне честь покровительством вашим.
Они фехтовали все утро и так и сяк, и великий герцог никак не мог
достать Драгона. В конце концов князь швырнул рапиру, сделал его своим
учителем фехтования и майором в гвардейском полку Голштинии. Вскоре маркиз
испросил дозволения держать при дворе банк в фараон и в три или четыре года
заработал сто тысяч рублей, которые и взял с собой ко двору нового короля,
Станислава, где дозволялись любые игры. По приезде в Ригу Сент-Элен
представил его принцу Карлу, который просил его завтра с рапирой в руках
показать свое искусство ему и нескольким его друзьям. Я был в их числе. Он
всем нанес уколы. Я был раздосадован его дьявольским умением, ибо знал свою
силу, и в сердцах сказал, что не побоюсь сразиться с ним на шпагах. Он
тотчас меня успокоил, сказав, что на шпагах дерется совсем иначе. На другой
день маркиз уехал, а в Варшаве повстречал шулеров, которые не стали меряться
с ним силами в фехтовании, а вчистую обыграли за полгода.
За неделю до отъезда моего из Риги, где я прожил два месяца, Кампиони
тайно бежал с помощью милейшего принца Карла, а еще через три-четыре дня за
нимпоследовалбаронде Сент-Элен,также позабыв распрощатьсяс
заимодавцами. Он написал англичанину Колинзу, коему должен был тысячу экю,
что как честный человек оставляет свои долги там, где их сделал. Мне еще
придется вспомнить об этих трех персонажах в ближайшие два-три года.
Кампиони оставил мне дормез, чем принудил ехать в Петербург шестериком. С
немалым огорчением распрощался я с дочерью его Бетти, а с ее матерью я
переписывался все время, что жил в Петербурге. Я покинул Ригу 15 декабря в
жестокий мороз, но я его даже не почувствовал. Я ехал день и ночь, не
покидая дормеза, и добрался за шестьдесят часов. Быстрота сия проистекала от
того, что в Риге я оплатил наперед все перемены, выправив подорожную у
губернатора Ливонии маршала Брауна. Путь этот примерно равен дороге от
Парижа до Лиона, ибо французская миля равна примерно четырем верстам с
четвертью. Рядомскучеромсидел лакей-француз,каковой предложил
прислуживать мне до Петербурга даром, прося только дозволения ехать на
облучке. Он превосходно мне служил, хотя был худо одет, три ночи и два дня
терпел жестокий мороз и все-таки чувствовал себя отменно. Я вновь встретил
его в Петербурге спустя три месяца -- он сидел в ливрее рядом со мной за
столом у г. Чернышева, будучи "учителем" * молодого графа, сидевшего рядом с
ним. Мне ещепредставитсяслучайизъясниться о природе российских
"учителей". Слово это значит "наставник".
Юный Ламбер, лежавший рядом со мной в дормезе, только и делал, что ел,
пил и спал и ни слова не проронил, ибо мог говорить, заикаясь, об одной
математике, что не всечасно меня занимало. Ни шутки, ни жалобы, ни единого
замечания о том, что видишь в пути; он был скучен и глуп и потому никогда не
скучал. В Риге, где я никому его не представил, ибо сие было никак не
возможно, он ничего другого не делал, кроме как ходил в залу к учителю
фехтования, где свел знакомство с бездельниками и ходил с ними в кабак
накачиваться пивом; не знаю, где он брал на то деньги, хоть и небольшие.
За всю недолгую дорогу от Риги до Петербурга я только раз задержался на
полчаса в Нарве, где надо было предъявить паспорт, коего у меня не было. Я
объявил губернатору, что, будучи венецианцем и путешествуя для собственного
удовольствия, я никогда не видел нужды в паспорте, ибо моя республика ни с
какой державой не воюет, а российского посланника в Венеции нет.
--Ежели ваше превосходительство, -- сказаля, -- усматривает
какие-либо препятствия, я готов воротиться назад, но я пожалуюсь маршалу
Брауну, который выписал мне подорожную, зная, что никакого паспорта у меня
нет.
Губернатор поразмыслил немного и выдал мне нечто вроде паспорта; он до
сих пор у меня хранится и с ним я въехал в Петербург, хотя никто его у меня
не спросил и даже не заглянул в карету. От Копорья до Петербурга нет нигде
пристанища; пообедать или переночевать можно только в частном доме, а не на
станции. Край этот пустынный и даже по-русски здесь не говорят. Говорят в
Ингермаландии на особом языке, ни на какой другой не похожий. Крестьяне сей
губернии развлекаются тем, что тащут, что могут у путников, коль те оставят
карету на миг без присмотра.
Я въехал в Петербург вместе с первыми лучами солнца, позолотившими
небосвод. Поскольку то был день зимнего солнцеворота и я видел его восход
над бескрайней равниной ровно в девять часов двадцать четыре минуты, то могу
уверить читателя, что самая долгая ночь в той стороне длится восемнадцать
часов и три четверти.
Я остановился на большой и красивой улице, что называется Миллионная.
Мне сдали недорого две хорошие комнаты, где сперва не было никакой мебели,
но потом принесли две кровати, четыре стула и два столика. Я увидал печи
огромных размеров и решил, что нужна уйма дров, чтоб их протопить -- отнюдь
нет; только в России владеют искусством класть печи, как в Венеции --
обустроить водоем или источник. Я исследовал в летнее время внутренность
квадратной печи высотой в двенадцать футов и шириной в шесть, что была в
углу большой залы. Я осмотрел ее от очага, где сжигали поленья, до самого
верху, где начинался дымовник, по которому дым шел в трубу, я увидал,
говорю, печные обороты, что, извиваясь, поднимаются вверх. Печи эти целый
день сохраняют тепло в комнате, которую обогревают, благодаря отверстию
наверху у основания трубы, кое слуга закрывает, потянув за веревочку, как
только убедится, что весь дым от дров вышел. Как только через маленькое
оконце в низу печи он видит, что все дрова стали углями, он преграждает ход
теплу и вверху и внизу. Крайне редко печь топят два раза в день, кроме как у
вельмож, где слугам запрещено закрывать вьюшку. Причина мудрого сего запрета
вот какая.
Если случится хозяину, воротившись домой уставшим с охоты или с дороги,
приказать истопить ему перед сном печь, а слуга по оплошности или второпях
закроет вьюшку, когда еще не весь дым вышел, спящий не проснется более. Он
отдаст Богу душу через три-четыре часа, стеная с закрытыми глазами. Утром
входят в комнату, чуют угарный дух, видят покойника, открывают поддувало
внизу, оттуда вырывается облако дыма и тотчас заполняет залу, распахивают
двери и окна, но хозяина уже не воскресить, тщетно ищут слугу, каковой
ударился в бега, и непременно находят, с легкостью удивительной, и вешают,
хоть он и божится, что не имел злого умысла. Средство верное, ибо без этого
мудрого установления любой слуга мог бы безнаказанно отравить своего
господина.
Уговорившись, сколько причитается с меня за дрова и стол, и найдя цену
весьма умеренной (чего уж нет более, все так же дорого, как в Лондоне), я
купил комод и большой стол, чтоб на нем писать и разложить бумаги и книги.
Я обнаружил, что в Петербурге, все, кроме простонародья, говорят на
немецком языке, который я с трудом понимал, но мог изъясниться, подобно
тому, как сейчас. Сразу после обеда хозяин сообщил, что при дворе дают
бал-маскарад, gratis *, на пять тысяч человек. Длился он шестьдесят часов.
Была тогда суббота. Хозяин дал мне требуемый билет, каковой надо было только
показать у ворот императорского дворца. Я решаю идти, вспомнив о домино,
купленном в Митаве. Я посылаю за маской, и носильщики доставляют меня ко
двору, где вижу великое множество людей, танцующих в комнатах, где играли
всякие оркестры. Я обхожу комнаты, вижу буфетные, где все, кто желал утолить
голод или жажду, ели и пили. Вижу всюду веселие, непринужденность, роскошь,
обилие свечей, от коих было светло, как днем, во всех уголках, куда б я ни
заглядывал. Все, по справедливости, кажется мне пышным, великолепным и
достойным восхищения. Три или четыре часа проходят незаметно. Я слышу, как
рядом маска говорит соседу:
-- Гляди, гляди, государыня; она думает, что ее никто не признает, но
ты сейчас увидишь Григория Григорьевича Орлова: ему велено следовать за нею
поодаль; его домино стоит подороже десяти "купеек", не то, что на ней.
Я следую за ней и убеждаюсь сам, ибо сотни масок повторили то же, делая
вид, что не узнают ее. Те, кто взаправду не признал государыню, натыкались
на нее, пробираясь сквозь толпу; и я воображал, как должна она быть
довольна, уверившись, что никто ее не узнает. Я видел, как частенько
подсаживалась она к людям, которые беседовали промеж собой по-русски и, быть
может, говорили о ней. Так она могла услыхать нечто неприятное, но получала
редкостную возможность узнать правду, не льстя себя надеждой услыхать ее из
уст тех, кто обхаживал ее без маски. Я видел издали маску, которую окрестили
Орловым -- он не терял ее из виду; но его все признавали по высокому росту и
голове, опущенной долу.
Я вхожу в залу, где танцуют кадриль, и с удовольствием вижу, что
танцуют ее изрядно, на французский манер, но меня отвлекает вошедший в залу
мужчина, одетый венецианцем -- баута, черный плащ, белая маска, заломленная
шляпа. Я уверяюсь, что он и впрямь венецианец -- чужеземцу никогда не
одеться так, как мы. По случайности он становится посмотреть на танцы рядом
со мной. Мне взбрело на ум обратиться к нему по-французски; я говорю, что
видел в Европе многих людей, одетых венецианцами, но его наряд настолько
хорош, что я готов принять его за венецианца.
-- А я и вправду из Венеции.
-- Я тоже.
-- Я не шучу.
-- Я тем более.
-- Тогда перейдем на венецианский.
-- Начинайте, я отвечу.
Он начинает разговор и по слову "Sabato", что значит "суббота", я
понимаю, что он не из Венеции.
-- Вы, -- говорю, -- венецианец, но не из столицы, иначе сказал бы
"Sabo".
-- Так и есть, а, судя по вашему выговору, вы действительно из столицы.
Я полагал, что в Петербурге нет другого венецианца, кроме Бернарди.
-- Всякий может ошибиться.
-- Я граф Вольпати из Тревизо.
-- Скажите мне ваш адрес, я назову свое имя у вас, здесь я этого
сделать не могу.
-- Извольте.
Я покидаю его и спустя два-три часа меня привлекает девица, одетая в
домино, окруженная толпой масок, она писклявит на парижский лад, как на балу
в Опере. Я не узнаю ее по голосу, но по речам уверяюсь, что эта маска
хорошая моя знакомая, ибо непрестанно слышу словечки и обороты, что я ввел в
моду в парижских домах: "Хорошенькое дело! Дорогуша!" Обилие подобных фраз,
моего собственного изготовления, пробуждает во мне любопытство. Я молча стою
рядом и терпеливо жду, когда она снимет маску, чтоб украдкой увидать ее
лицо, и через час удача мне улыбнулась. Ей нужно было высморкаться и я
узнал, пораженный, Баре, чулочницу с улицы Сент-Оноре, на чьей свадьбе в
особняке Эльбефов я гулял семь лет назад. Какими судьбами в Петербурге?
Угасшая страсть пробуждается во мне, я подхожу и говорю тоненько, что я ее
друг из особняка Эльбефов.
Она замолкает, не зная, что отвечать. Я говорю ей на ухо: Жильбер,
Баре, те вещи, что могла знать только она и ее возлюбленный, в ней
пробуждается любопытство, она говорит со мной одним. Я напоминаю ей об улице
Прувер, она понимает, что мне все про нее известно, поднимается, покидает
общество, оставляет окружавших ее и принимается прогуливаться со мной,
заклинаяназвать себя, когдаяговорю, что имел счастье быть ее
возлюбленным. Она умоляет никому не сказывать то, что знаю о ней, говорит,
что уехала из Парижа с г. де л'Англадом, советником руанского Парламента,
коего она покинула ради директора комической оперы, каковой взял ее с собой
в Петербург как актрису, что прозывается она теперь л'Англад, а содержит ее
граф Ржевуский, польский посол. -- Но кто вы?
Уверившись, что она не сможет отгадать, я открыл лицо. Узнав меня, она
сошла с ума от радости,сказала, чтоменя привел в Петербург ее
ангел-хранитель, ибо Ржевускому надобно возвращаться в Польшу, что только
такому человеку, как я, она могла довериться, дабы покинуть Россию, каковую
терпеть не могла, где принуждена заниматься ремеслом, для коего не создана,
ибо не умела ни представлять, ни петь. Она сказала мне адрес и час, и я
оставил ее веселиться на балу, чрезвычайно обрадованный встречей.
Я отправился в буфетную, где отменно поел и выпил, затем вновь
воротился в толпу, где увидал, что Ланглад беседует с Вольпати. Он видел ее
со мной и захотел выведать мое имя, но, храня тайну, как я велел, она
отвечала, что я ее муж, и так ко мне обратилась. Она сказала, что маска не
поверила правде. Признание юной сумасбродки было из тех, что делают на
балах. Проведши там немало часов, я решил воротиться в трактир, сел в
портшез и отправился спать, намереваясь потом пойти к мессе. Отправляли
службу в католическом храме длиннобородые монахи-францисканцы. Поспав как
следует, я открываю глаза и удивляюсь, что никак не рассветет. Поворачиваюсь
на другой бок, засыпаю, но через четверть часа пробуждаюсь, сетуя, что так
помалу сплю. Светает, я встаю в уверенности, что дурно провел ночь, зову
людей, одеваюсь, посылаю за парикмахером и велю слуге поторопиться, ибо хочу
поспеть к воскресной службе; он отвечает, что сегодня понедельник и я провел
в постели двадцать семь часов; уразумев, в чем дело, я смеюсь и убеждаюсь,
что все правда, раз я умираю с голода. Вот единственный день моей жизни,
который я и впрямь, могу сказать, потерял. Я велел отнести себя к Деметрио
Папанелопуло, греческому купцу, у которого был открыт кредит на сто рублей в
месяц. С рекомендательным письмом от Даль Ольо я был принят исключительно
радушно; он просил меня обедать у него все дни и тотчас уплатил за прошедший
месяц, присовокупив, что учел мой митавский вексель. Он сыскал мне слугу, за
коего поручился, и карету за восемнадцать рублей в месяц, что составляло
чуть более шести цехинов. Такая дешевизна меня подивила; но нынче все не
так. Он оставил меня обедать и за столом я свел знакомство с юным Бернарди,
чей отец был отравлен по подозрению, о коем не должно распространяться.
Юноша прибыл в Петербург ходатайствовать об уплате денег, что причитались
покойному отцу за бриллианты, проданные императрице Елизавете. Он жил на
полном пансионе у Папанелопуло. После обеда явился граф Вольпати и поведал о
случае на балу, когда он повстречал неведомого венецианца, обещавшего
нанести ему визит. Поскольку он узнал меня по имени, то сразу вообразил, что
это я, когда купец меня представил, и я не стал отпираться.
Граф собирался уезжать, как о том уже пропечатали в газете; таков
обычай в России -- выдавать паспорт спустя две недели, как публику известят
об отъезде. По этой причине купцы охотно поверяют чужеземцам на слово, а
чужеземцы крепко думают, прежде чем залезть в долги, ибо надеяться им не на
что. Бернарди мечтал поскорей избавиться от графа Вольпати, любовника некоей
танцовщицы по имени Фузи, от которой мог надеяться кой-чего добиться только
после его отъезда. Эта самая Фузи после отъезда графа так ловко окрутила
неопытноговлюбленного,что женила на себе, уронивюнца в глазах
императрицы, велевшей заплатить ему, но не пожелавшей слушать тех, кто
просил для него места. Два года после моего отъезда он умер, и я не знаю,
что сталось со вдовой.
На другой день я отнес письмо Петру Ивановичу Мелиссино, тогда
полковнику, а ныне генералу от артиллерии. Письмо было от г-жи Даль Ольо,
чьим любовником он был. Он принял меня ласково, представил любезной своей
супруге и раз навсегда просил непременно ужинать у него. Хозяйство он вел на
французский лад, у него играли и ужинали без церемоний. Я свел знакомство со
старшим его братом, прокурором Синода, женатым на княжне Долгорукой; играли
в фараон, общество состояло из людей, не привыкших ни сетовать на проигрыш,
ни бахвалитьсявыигрышем, а посему уверенных,что правительство не
дознается, что нарушают закон, запрещающий игры. Держал банк барон Лефорт,
сын славного Лефорта. Тот, кого я видел, был тогда в немилости из-за
лотереи, которую устроил в Москве для увеселения придворных в честь
восшествия на престол императрицы, под собственное ее обеспечение. Лотерея
лопнула из-за нерадивых служителей, клевета сделала виновным барона. Я играл
по маленькой и выиграл несколько рублей. За ужином мы сидели рядом, свели
знакомство, и, когда я посетил его, он сам поведал мне о своих невзгодах.
Заговорив об игре, я с похвалой отозвался о благородной невозмутимости, с
которой князь *** проиграл ему тысячу рублей. Он рассмеялся и сказал, что
изрядный игрок, невозмутимостью коего я так восхищался, никогда не платит.
-- А долг чести?
-- Честь от сего не страдает. Существует негласный уговор, что платить
аль нет -- дело самого проигравшего, и никто тут не указ. Выигравший
выставит себя на посмешище, потребовав уплаты.
-- Но тогда банкомет принужден отказывать тем, кто играет под честное
слово.
-- Да, и никто не в обиде. Либо игрок уходит, либо оставляет залог
прямо на кону. Юноши из лучших семей выучились плутовать и похваляются тем;
некто Матюшкин уверяет, что никакому иноземному мошеннику его не обыграть.
Он нынче получил дозволение отправиться на три года путешествовать и
рассчитывает вернуться богачом.
Я познакомился у Мелиссино с молодым гвардейским офицером Зиновьевым,
родственником Орловых, который свел меня с английским посланником Макартни,
красивым и умным юношей, исполненным ума, имевшим слабость влюбиться в
девицу Хитрово, фрейлину императрицы, и дерзость сделать ей ребенка.
Императрица сочла сию английскую вольность недопустимой, простила девицу,
превосходно танцевавшую на императорском театре, и настояла на отзыве
посланника. Я знавал брата фрейлины, уже тогда офицера, красивого юношу,
подававшего большие надежды. На том самом дворянском придворном спектакле,
где танцевала Хитрово, видел я также танец девицы Сиверс, ныне княгини Н.
Н., которую повстречал четыре года назад в Дрездене вместе с дочерью ее,
превосходно воспитанной, искусной рисовальщицей. Девица Сиверс очаровала
меня. Я влюбился, но не имел случая объясниться, не быв ей представлен.
Танцевала она отменно. Кастрато Путини пользовался ее благосклонностью,
заслужив ее своим талантом и умом. Он жил там же у графа Сиверса. Именно
Путини вызвал в Петербург венецианского регента Галуппи по прозванию
Буранелло, каковой прибыл на следующий год, когда я уезжал.
Деметрио Папанелопуло познакомил меня с кабинет-министром Алсуфьевым,
большим и толстым, единственным образованным человеком из всех, с кем свел я
знакомство в России, ибо он черпал знания не из Вольтеровых книг, а учился в
юности в Упсале. Этот редкостный муж, любивший женщин, вино и изысканный
стол, пригласил меня на обед к Локателли в Екатерингоф, в государев дом,
пожалованный в пожизненное владение престарелому директору театров. Он
удивился, увидав меня, а я того пуще, увидав, что он стал ресторатором, ибо
именно этим он и занимался в Екатерингофе, где по рублю с головы, без вина,
кормил всех приезжих превосходным обедом. Г-н Алсуфьев представил меня
другомустатс-секретарю,Теплову, любителюпригожихмальчиков;он
выслужился, удавив Петра III, который лимонадом спасся от мышьяка. Третьему
статс-секретарю, Гелагину, проведшемудвадцатьлет вСибири,меня
представила его любовница, танцовщица Мекур, каковой я отнес письмо от
Сантины, мы с ней познакомились проездом в Берлине. Письмо Даль Ольо сделало
меня своим человеком в доме кастрата Луини, обладавшего чудным голосом,
красивого, обходительного, гурмана и хлебосола. Колонна, первая певица, была
его любовницей. Они жили вместе, чтоб изводить друг друга. Я ни разу ни
видел их в добром согласии. У Луини я свел знакомство с другим кастратом --
любезным и ловким, по имени Миллико, вхожему к обер-егермейстеру Нарышкину.
Он рассказал обо мне вельможе, человеку любезному, ценителюизящной
словесности, и тот изъявил желание со мной познакомиться. Он был мужем
известной всем Марии Павловны. За роскошным столом обер-егермейстера я
познакомился с "калогером" * Платоном, ныне архиепископом новгородским, а
тогда духовником императрицы. Этот русский монах знал греческий, говорил на
латыни и французском, был красив, умен и конечно же преуспел в стране, где
никогда дворянство не опускалось до того, чтобдомогаться церковных
должностей.
Я отнес письмо Даль Ольо княгине д'Ашковой, что жила в трех верстах от
Петербурга; ее удалили от двора после того, как она помогла императрице
взойти на престол, рассчитывая править вместе с ней. Екатерина умерила ее
честолюбие. Княгиня носила траур по мужу, скончавшемуся в Варшаве. Она
замолвила обо мне слово перед гр. Паниным и спустя три дня прислала записку,
известив, что я могу явиться к нему, когда мне будет угодно. Я восхитился
императрицей: она наложила опалу на княгиню д'Ашкову, но не препятствовала
первому министру ездить к ней каждый вечер. Я слыхал от лиц, заслуживающих
всяческого доверия, что граф Панин был не любовником г-же Д'Ашковой, а
отцом. Княгиня стала нынче президентом Академии наук. Ученые мужи сгорели бы
со стыда, что ими правит женщина, когда бы не признали в ней Минерву.
Единственное, чего России не хватает, -- это чтобы какая-нибудь великая
женщина командовала войском.
Меня поразила одна вещь, кою наблюдал я вместе с Мелиссино: как на
Крещенье крестят детей в Неве, покрытой пятифутовым льдом. Их крестят прямо
в реке, окуная в проруби. Случилось в тот день, что поп, совершавший обряд,
выпустил в воде ребенка из рук.
-- "Другой", -- сказал он.
Что значит: "дайте мне другого", но что особо меня восхитило, так это
радость отца и матери утопшего младенца, который, столь счастливо умерев,
конечно, не мог отправиться никуда, кроме как в рай.
Я отнес письмо от флорентийки, г-жи Бригонци, у которой ужинал в
Мемеле, к ее подруге, коей, как она уверяла, я могу быть полезен. Подруга ее
была венецианкой, звали ее г-жа Рокколини; она покинула Венецию, дабы петь
на петербургском театре, не зная ни музыки, ни азов ремесла. Императрица,
посмеявшись над таким сумасбродством, сказала, что для нее нет места; но что
тогда сделала синьора Виченца (так ее звали)? Она завела нежную дружбу с
однойфранцуженкой,женойфранцузского купцаПроте, жившейу
обер-егермейстера. Женщина эта была любовницей вельможи и наперсницей его
жены Марии Павловны, которая мужа не любила и была в восторге, что
француженка избавляет ее от исполнения супружеского долга, если б того вдруг
обуял подобный каприз. Но Проте была тогда первой красавицей Петербурга. В
расцвете лет, она соединяла изысканную галантность с тонким вкусом. Ни одна
женщина не могла сравниться с ней в умении одеваться, общительность ее
привораживала; стоило назвать в Петербурге ее имя, как все наперебой
завидовали счастью обер-егермейстера. И у такой женщины синьора Виченца
сделалась наперсницей. Она приглашала к себе тех, кто влюблялся в ее подругу
и заслуживал внимания, а Проте никогда не отказывалась навестить ее. Синьора
Виченца без зазрения принимала дары и с той, и с другой стороны.
Увидав синьору Виченцу, я тотчас ее признал, но с той поры минуло
двадцать лет, и она не удивилась, что я предпочел забыть, что было промеж
нами, а сама напоминать не стала. Это ее брат, Монтеллато, выйдя как-то
ночью из Ридотто, хотел зарезать меня на площади Святого Марка; это у нее
составили заговор, который стоил бы мне жизни, если б я не выпрыгнул в окно.
Она встретила меня как дорогого соотечественника, как старинного друга,
встреченногона чужбине,в подробностях поведала о своих горестях,
превознося собственное мужество. Она уверяла, что ни в ком не нуждается и
водит знакомство с прелестнейшими женщинами Петербурга.
-- Я удивляюсь, -- сказала она, -- так часто обедать у Нарышкина и не
познакомиться с красавицей Проте, его душенькой; приходите пить завтра кофе
ко мне и вы увидите чудо.
Я прихожу и вижу: она превыше всяческих похвал. Деньгами я был не богат
и мог полагаться только на свой ум, чтоб понравиться ей; я спрашиваю, как ее
имя, она говорит "Проте", я отвечаю, что, значит, "Проме"; я изъясняю игру
слов, шучу, рассказываю истории, даю понять, какой огонь зажгла она в моей
душе, не отчаиваюсь стать со временем счастливейшим из смертных, и вот мы
друзья. С тех пор, бывая у обер-егермейстера, я всегда заходил к ней в
комнату до и после обеда.
В ту пору польский посол воротился в Варшаву, и я принужден был
покончить любовь с л'Англад, принявшей лестное предложение графа Брюса. Я
перестал посещать се. Сия прелестница умерла через полгода от оспы. Я желал
добиться благосклонности Проте и для того пригласил на обед к Локателли в
Екатерингоф Луини с Колонной, гвардейского офицера Зиновьева, Проте и
синьору Виченцу с ее любовником-скрипачом. За удалойпирушкою гости
распалились, после кофе парочки возжелали уединения, и я начал сближаться с
красавицей, но не настаивал на главном за недостатком времени. Мы пошли
посмотреть, что Луини добудет на охоте: он взял с собой собак и ружья.
Отойдя от государева дома шагов на сто, я указал Зиновьеву крестьянку
поразительной красоты; он видит ее, согласно кивает, мы направляемся к ней,
она, спасаясь бегством, влетает в избу, мы вослед и видим отца, мать, все
семейство ее, а она забилась в угол, как кролик, боящийся, что его
растерзают псы.
Зиновьев, который, заметим в скобках, через двадцать лет приехал в
Мадрид в звании императорского посланника, долго разговаривает с отцом
по-русски; я понимаю, что речь идет о девушке, раз отец подзывает ее и она,
покорная, послушная, подходит и становится рядом. Через четверть часа он за
порог, и я с ним, дав старику рубль. Зиновьев объясняет, что спросил у отца,
не хочет ли он отдать дочь в услужение, и что отец согласился, но стребовал
сто рублей за ее девство.
-- Сами видите, -- сказал он, -- тут дело не выгорит.
-- Как так? А коли я выложу сто рублей?
-- Она будет вам служить и вы будете вольны спать с ней.
-- А ежели она не захочет?
-- А! Так не бывает. Вы барин -- велите ее высечь.
-- Допустим, она противиться не станет. А коли я наслажусь ею и пуще
прежнего разохочусь, я вправе ее у себя оставить?
-- Сколько вам повторять, вы сделаетесь ее барином и можете приказать
арестовать ее, коли она сбежит, ежели только вам не возвернут заплаченные за
нее сто рублей.
-- А какое жалование ей положить?
-- Ни гроша. Кормите, поите, отпускайте в баню по субботам и в церковь
по воскресеньям.
-- А когда я покину Петербург, волен ли я понудить ее ехать со мной?
-- Нет, если только не получите особое дозволение, оставив залог. Пусть
она ваша холопка, а все государева крепостная.
-- Отлично. Окажите мне услугу. Я дам сто рублей и возьму ее к себе;
уверяю вас, я не буду обращаться с ней, как с рабой; но мне нужна ваша
помощь -- я не хочу остаться в дураках.
-- Я с ними сам потолкую и, уверяю вас, меня не обманут. Вам угодно
сейчас этим заняться?
-- Отнюдь. Лучше завтра, не хочу, чтоб другие о том прознали. В девять
утра я у вас.
Мы возвратились в Петербург в фаэтоне, а наутро в названный час я был у
Зиновьева, который был рад услужить мне. По дороге он объявил, что будь у
меня охота, он берется в несколько дней составить мне сераль -- из стольких
девушек, сколько я пожелаю. Я дал ему сто рублей.
Мы приезжаем к крестьянину, дочь там. Зиновьев все ему растолковывает,
крестьянин благодарит Николая-угодника за ниспосланную милость, обращается к
дочери, та смотрит на меня и произносит "да". Тогда Зиновьев говорит, что я
должен удостовериться, что она девственна, ибо должен расписаться, что
таковой взял ее на службу. По причине воспитания я чувствовал себя
уязвленным, что принужден нанести ей подобный афронт, но Зиновьев ободрил
меня, сказав, что ей будет в радость, коль я засвидетельствую перед
родителями, что она девка честная. Тогда я сел, поставил ее промеж ног,
сунул руку и уверился, что она целая; но правду сказать, я все одно не стал
бы изобличать ее. Зиновьев отсчитал отцу сто рублей, который дал их дочери,
а та вручила матери. Тут вошлимой слуга и кучер, подписью своей
засвидетельствовать то, про что не знали. Девушка, которую я стал звать
Заирой, села в карету и поехала с нами в Петербург как была, в платье из
грубого холста и без рубашки. Поблагодарив Зиновьева, я четыре дня не
выходил из дому и не расставался с ней, пока не одел ее на французский
манер, красиво, но без роскоши. Незнание русского мучило меня, но она менее
чем в три месяца выучила итальянский, прескверно, но довольно, чтоб
изъяснить, чего ей надобно. Она полюбила меня, затем стала ревновать и
однажды чуть не убила, как читатель увидит из следующей главы.
ГЛАВА VI
Кревкер. Бомбах. Путешествие в Москву. Продолжение петербургских моих
приключений
В тот день, как привез я Заиру, я отослал Ламбера. Он всякий день
напивался, я не знал, что с ним делать. Его могли только забрать в солдаты.
Я выправил ему паспорт и дал денег до Берлина. Семь лет спустя в Гориции я
узнал, что он поступил в австрийскую службу.
В мае месяце Заира так похорошела, что когда меня взяла охота поехать в
Москву, я побоялся оставить ее в Петербурге и взял с собой, решив обойтись
без слуги. Я получал неизъяснимое удовольствие, когда слышал, как она
говорит по-венециански. По субботам я ходил с ней в русские бани, дабы
помыться в обществе еще человек сорока, мужчин и женщин, вовсе нагих, кои ни
на кого не смотрели и считали, что никто на них не смотрит. Подобное
бесстыдство проистекало из чистоты нравов. Я дивился, что никто не глядит на
Заиру, что казалась мне ожившей статуей Психеи, виденной на вилле Боргезе.
Грудь ее еще наливалась, ей было всего тринадцать лет и не было приметно
явственных следов созревания. Бела как снег, а черные волосы еще пущий блеск
придавали белизне. Если б не проклятая ее неотступная ревность, да не слепая
вера в гадание на картах, кои она всякий день раскладывала, я бы никогда с
ней не расстался.
Один молодой француз, красивый лицом, по имени Кревкер, чье воспитание,
по всему было видно, не уступало происхождению его, приехал в Петербург в
сопровождении парижской девки, что звалась ла Ривьер, молодой и отнюдь не
уродины, но не обладавшей никаким иным талантом или воспитанием, кроме того,
что получают в Париже все девки, живущие своими прелестями.
Юноша доставил мне письмо от принца Курляндского Карла, который
отписал, что коли я смогу быть чем-нибудь полезен этой паре, то тем доставлю
ему удовольствие. Он принес мне письмо со своею красоткой, в девять утра,
когда я завтракал с Заирой.
-- Я к вашим услугам, -- сказал я, -- скажите, чем могу быть вам
полезен.
-- Позволив пользоваться вашим обществом и вашими знакомствами.
-- Я чужестранец, и общество мое мало что значит, я нанесу вам визит,
вы приходите ко мне, когда вздумается; но я дома не обедаю. Что до моих
знакомств, то вы понимаете, что, будучи иностранцем, я поступлю против
правил, если представлю вас с сударыней. Она вам жена? Меня спросят, кто вы,
по какому делу в Петербурге. Что должен я отвечать? Странно, что принц Карл
адресовал вас именно ко мне.
-- Я лотарингский дворянин. Я приехал сюда, чтоб развлечься; девица ла
Ривьер -- моя любовница.
-- Под такими титулами я вряд ли смогу вас представить, да к тому же, я
полагаю, вы вполне можете обозреть местные нравы и развлечься без чьей-либо
помощи. Спектакли, гуляния, даже придворные празднества доступны всем. Я
смею думать, денег у вас предостаточно.
-- Их-то у меня и нет и ждать неоткуда.
-- От меня тем паче. Вы меня удивляете. Что за сумасбродство ехать сюда
без гроша?
-- Она уверила меня, что нам достанет денег, чтобы перебиваться со дня
на день. Из Парижа мы уехали без единого су и пока все подтверждает ее
правоту. Мы уже много где были.
-- Так, значит, казной ведает она.
-- Моя казна, -- отвечала она, -- карманы моих друзей.
-- Понимаю и думаю, что вы находите их в любом краю; во имя подобной
дружбы я охотно открыл бы вам свой кошелек, но я не столь богат.
Гамбуржец Бомбах, которого я знавал в Англии, куда он удрал, наделав
долгов, переехал в Петербург, где ему посчастливилось поступить на военную
службу; сын богатого купца, он завел дом, прислугу, выезд, любил женщин,
хороший стол, карты, занимал деньги у всех кругом. Он был уродливый, живой и
умный, как все распутники. Он заявляется ко мне и прерывает беседу нашу с
необыкновенной путешественницей, хранившей деньги в карманах друзей. Я
представляю друг другу голубчиков и посвящаю его во все, за выключением
одного пункта: денежного. Бомбах в восторге от приключения, любезничает с ла
Ривьер, та принимает его ухаживания как подобает, и через четверть часа меня
разбирает смех: я вижу, что она была права. Бомбах приглашает их завтра на
обед и умоляет ехать с ним сегодня в Красный кабак откушать без затей; он
зовет и меня, я соглашаюсь. Заира спрашивает, о чем речь, ибо по-французски
не разумеет, я объясняю. Она объявляет, что тоже хочет в Красный кабак, я не
перечу, зная ее ревность и боясь, что она, как всегда, будет дуться,
плакать, сетовать и принудит меня, как не раз бывало, ее поколотить; то было
единственное средство уверить ее в любви моей. После побоев она делалась
нежной, и любовь скрепляла примирение.
Бомбах, донельзя довольный, отправился, чтоб покончить с делами, обещав
воротиться в одиннадцать, и пока Заира одевалась, ла Ривьер принялась
изъяснять мне, что я ровно ничего не смыслю в светском обхождении. Но меня
подивило, что любовник ее нимало не стыдился своего положения. Он извинялся
тем, что любил шлюху, но я не мог принять сего оправдания.
Пирушкавышла веселая,Бомбах глаз не сводилсискательницы
приключений, Заира не слезала с моих колен, Кревкер ел, смеялся кстати и
некстати и отправился пройтись; красотка предложила Бомбаху сыграть партию в
пятнадцать, он самым галантным образом проиграл двадцать пять рублей и
уплатил их, потребовав взамен всего один поцелуй. Заира, радуясь, что
веселится с нами, что я не изменяю ей, стала потешаться над любовником
француженки, не желавшим ревновать ее. Она не могла взять в толк, как терпит
та подобную самоуверенность.
-- Но я вот уверен в тебе, а ты меня все-таки любишь.
-- Все потому, что я не давала тебе повода считать меня б...
Назавтра я один отправился к Бомбаху, зная, что наверняка встречу у
него молодых русских офицеров, которые начали бы мне досаждать, обольщая
Заиру на ихнем языке. Я застал у Бомбаха чету путешественников и двух
братьев Луниных, в ту пору поручиков, ныне генералов. Младший из братьев был
белокур и красив, он был любимчиком статс-секретаря Теплова и, умный малый,
не только плевал на предрассудки, но и поставил себе за правило добиваться
ласками любви и уважения всех порядочных людей, с коими встречался.
Предположив в гамбуржце Бомбахе те же наклонности, что и в г-не Теплове, и
не ошибившись, он решил, что унизит меня, ежели не отнесется ко мне
соответственно. Посему он сел за стол рядом со мной и так кокетничал за
обедом, что я, право слово, принял его за девицу, одетую парнем.
После обеда, сидя у огня между Луниным и путешественницей-француженкой,
я объявил ему о своих подозрениях, на что он, оскорбившись, тотчас показал,
чем превосходит он слабый пол, и, возжелав удостовериться, могу ли я
остаться равнодушным к его красоте, завладел мною и, решив, что понравился,
приступил к решительным действиям, дабы составить свое и мое счастье. И сие
неминуемо бы свершилось, если б ла Ривьер, оскорбившись, что юноша в ее
присутствии попирает ее законные права, не вцепилась в него, понудив
отложить сей подвиг до другого времени.
Их стычка изрядно меня посмешила, но поскольку я не был тут безучастным
свидетелем, то почел долгом вмешаться. Я спросил у девки, по какому праву
лезет она в наши дела, а Лунин принял это за изъявление моего к нему
расположения. Он выставил напоказ свои прелести, обнажил красивую белую
грудь и подзадорил девку сделать то же, от чего она отказалась, обозвав нас
мужеложниками, на что в ответ мы именовали ее б..., и она нас покинула. Мы с
юным россиянином явили друг другу доказательства самой нежной дружбы и
поклялись хранить ее вечно.
Лунин-старший, Кревкер и Бомбах, ходившие гулять, воротились ввечеру с
двумя или тремя приятелями, которые легко заставили француженку забыть
дурное наше с ней обхождение.
Бомбах держал банк в фараон до одиннадцати часов, покуда деньги не
кончились, и мы сели ужинать. Потом началась великая оргия. Ла Ривьер
противустояла Бомбаху, Лунину-старшему и двум молодым офицерам, его друзьям.
Кревкер отправился спать. Единственно мы с моим новым другом вели себя
разумно, спокойно наблюдая за поединками, где позы менялись часто и быстро,
а любовница бедняги Кревкера держалась крепко. Оскорбившись, что она
интересует нас только как зрителей, она время от времени жестоко нас
поносила, но мы презрели ее насмешки. Мы напоминали двух добродетельных
старцев,кои снисходительно взирают набезумства буйноймолодости.
Расстались мы за час до рассвета.
Я являюсь домой, вхожу в комнату и по чистой случайности увертываюсь от
бутылки, которою Заира запустила мне в голову; она бы меня убила, попав в
висок. Она задела мне лицо. Безумица в бешенстве бросается оземь, колотится
головой об пол; я бегу к ней, насильно хватаю, спрашиваю, что с ней, и,
решив, что она лишилась разума, думаю кликать людей. Она утихомиривается, но
разражается потоком слез, называя меня предателем и душегубцем. Чтоб уличить
меня в преступлении, она показывает мне каре из двадцати пяти карт и читает
по ним, что гульба задержала меня на всю ночь. Она показывает мне
непотребную девицу, постель,поединки,все,вплоть до моих
противоестественных забав. Я ничего такого не вижу, но она воображает, что
видит все.
Дав ей вволю наговориться, дабы утишить бешеную ревность, я швырнул в
огонь ее треклятую ворожбу и, глядя в глаза, чтоб она почувствовала и гнев
мой и жалость, растолковал ей, что она чуть меня не прикончила, и объявил,
что завтра же мы навсегда расстанемся. Я говорю, что и впрямь провел ночь у
Бомбаха, где была девка, но открещиваюсь, как то и было, ото всех распутств,
что она мне вменяла. После чего, нуждаясь в отдыхе, я раздеваюсь, ложусь и
засыпаю, чтоб она там ни делала легши рядом, чтоб заслужить прощение и
уверить в своем раскаянии.
Спустя пять или шесть часов я просыпаюсь, и видя, что она дремлет,
одеваюсь, раздумывая, как избавиться от девицы, которая очень даже может
прикончить меня в приступе гнева. Но как исполнить сие намерение, видя, как
она, раскаявшись, на коленях, отчаянно молит о прощении и жалости, клянется,
что всегда будет кроткой, как агнец? А посему я заключил ее в объятия и
выказал несомненное свидетельство своего благорасположения, взяв с нее
слово, что не будет раскладывать карты, покуда живет у меня. Через три дня
после сего происшествия я думал ехать в Москву и исполнил ее радостью,
уверив, что возьму с собой. Три вещи покорили сердце Заиры. Первая та, что я
частенько возил ее в Екатерингоф повидать родителей и всегда оставлял им
рубль, вторая, что сажал ее за стол с гостями, и третья, что поколотил ее
три или четыре раза, когда она хотела воспрепятствовать моему уходу.
Странный этот русскийобычай -- бить слугу,чтоб выучить его
уму-разуму! Слова тут силы не имеют, убеждает только плеть. Слуга, рабская
душа, почешет в затылке после порки и решит: "Барин меня не гонит, раз бьет,
значит, любит, я должен верно ему служить".
Папанелопуло посмеялся надо мной, когда я сказал в начале жительства
моего в Петербурге, что доволен своим козаком, знающим французский. Я хочу
снискать его приязнь ласкою и буду токмо словами наставлять его, когда он
напьется винной водки до умопомрачения.
-- Коль не будете его бить, -- сказал он, -- он однажды сам вас
излупит.
Что и случилось. Однажды, когда он так упился, что не мог мне
прислуживать, я грубо изругал его и с угрозой взмахнул палкой. Он тотчас
кинулся и ухватился за нее, и если б я не повалил его в тот же миг,
наверняка бы поднял на меня руку. Я немедля его выставил. Нет в мире лучшего
слуги, чем россиянин, неутомимый в работе, спящий на пороге господской
опочивальни, дабы явиться по первому зову, всегда послушен, не перечит, коль
провинится, вовсе не способен украсть; но он звереет либо дуреет, выпив
стакан крепкого зелья, и этот порок присущ всей нации. Кучеру частенько
приходится ждать всю ночь у ворот в жестокий мороз, лошадей сторожить; он не
знает другого средства перетерпеть, как выпить водки. Ему случается,
опрокинув стакан-другой, уснуть на снегу, и бывает, уже не просыпается. Он
замерзает насмерть. И так часто отмораживают ухо, нос (одна кость остается),
щеку, губу, что за великое несчастье сие не почитают. Некий русский увидал,
что я лишусь уха, когда я приехал на санях в Петергоф в сухой мороз. Он
бросился тереть меня пригоршней снега, пока не спас ушную раковину. На
вопрос, как он узнал, что мне грозит беда, он отвечал, что это тотчас видно,
поскольку помертвелый орган враз белеет. Что меня удивило, и до сих пор
кажется невероятным, это что отмороженный орган иногда восстанавливается.
Принц Курляндский Карл уверял меня, что как-то в Сибири отморозил нос, а
летом все прошло. Многие "мозики" меня также в том уверяли.
В ту пору императрица приказала возвести просторную деревянную арену во
всю ширину площади перед ее дворцом, построенным флорентийским зодчим
Растрелли. Арена на сто тысяч зрителей была творением архитектора Ринальди,
жившего в Петербурге уже полсотни лет и даже не думавшего возвращаться на
родину, в Рим. В строении сем Екатерина решила задать карусель для всех
доблестных витязей ее империи. Четыре кадрили, по сотне всадников в каждой,
богато одетых в костюмы того народа, каковой они представляли, должны были
преломить копья за награды великой ценности. Всю империю оповестили о
великолепном празднестве, который давала государыня; и князья, графы, бароны
начали уже съезжаться из самых дальних городов, взяв лучших коней. Принц
Карл Курляндский отписал мне, что тоже приедет. Положили, что праздник
состоится в первый погожий день, какой только будет; мудрое решение, ибо
вовсе погожий день, без дождя, ветра или нависших туч -- редкое для
Петербурга явление. В Италии мы ждем всегда хорошей погоды, в России --
дурной. Мне смешно, когда русские, путешествуя по Европе, хвалятся своим
климатом. За весь 1765 год в России не выдалось ни одного погожего дня;
доказательство тому, что карусель так и не состоялась. Подмостки укрыли, и
праздник состоялся на следующий год. Витязи провели зиму в Петербурге, а у
кого на то денег не достало, воротился домой. Среди них принц Карл
Курляндский.
Все было готово для путешествия в Москву. Я сел с Заирой в дормез,
сзади устроился слуга, говоривший по-русски и немецки. За восемьдесят рублей
"шевошик" подрядился доставить меня в Москву за шесть дней и семь ночей,
заложив шестерку коней. Это было недорого, и поелику я почтовых не брал, то
не мог домогаться ехать шибче, ибо пути было 72 почтовых перегона, около
пятисот итальянских миль. Я почел сие невозможным, но то были его дела.
Мы отправились, когда выстрел из крепостной пушки известил, что день
кончился; то был конец мая, когда в Петербурге вовсе нет ночи. Кабы не
пушечный выстрел, возвещающий, что солнце зашло, никто б о том не догадался.
Можно в полночь читать письмо, и луна не делает ночь светлей. Говорят,
красиво, а по мне одна докука. Этот бесконечный день длится восемь недель.
Никто об эту пору свечей не зажигает. В Москве иначе. Из-за разности в
четыре с половиной градуса широты с Петербургом в полночь все-таки потребны
свечи.
Мы добрались в Новгород за двое суток, где "шевошик" дал нам пять часов
роздыху. Тут произошел случай, удививший меня. Мы пригласили человека выпить
рюмку, а он с грустью сказал Заире, что одна из лошадей не хочет есть, и он
в отчаянии, ибо, не поевши, она не побежит. Мы пошли вместе с ним на
конюшню, и увидали, что лошадь недвижна, угрюма, от ясель отворачивается.
Хозяин начал говорить с ней самым ласковым голосом и, глядя нежно и
уважительно, убеждал скотину соизволить поесть. После сих речей он облобызал
лошадь, взял ее голову и ткнул в ясли; но все впустую. Мужик зарыдал, да
так, что я чуть со смеху не помер, ибо видел, что он пытается разжалобить
лошадь. Отплакавшись, он опять поцеловал лошадь и сунул мордой в кормушку;
все тщетно. Тут русский, озлившись, на упрямую скотину, клянется отплатить
ей. Он выволакивает ее из конюшни, привязывает бедное животное к столбу,
берет дубину и добрых четверть часа лупит из всех сил. Устав, он ведет ее на
конюшню, сует мордой в корыто, и вот лошадь с жадностью набрасывается на
корм, а "шевошик" смеется, скачет, выкидывает коленца от радости. Я был до
крайности удивлен. Я подумал, что такое может случиться единственно в
России, где палку настолько почитают, что она может творить чудеса. Но,
думаю, с ослом того бы не приключилось, он лучше переносит побои, нежели
лошади. Мне говорили, что нынче в России палка не в такой чести, как прежде.
К несчастью, она все более входит в употребление во Франции. С Петра I, во
гневе в кровь избивавшего палкой генералов, как мне рассказывал один русский
офицер, повелось, что поручик должен терпеливо сносить побои от капитана,
капитан от майора, майор от подполковника, тот от полковника, а тот, в свою
очередь, от генерала. Нынче все переменилось. Мне о том поведал в Риге
генерал Воейков, питомец великого Петра, родившийся еще до основания
Петербурга.
Я, кажется, ничего не сказал об этом славном граде, существование коего
и поныне, по здравому размышлению, кажется мне непрочным. Только гений
великого мужа, коему в радость обуздывать природу, мог замыслить возвести
город, будущую столицу обширнейшей империи, в столь неблагодарном месте, где
сами почвы противятся усилиям тех, кто тщится воздвигать на них каменные
дворцы, кои строются повсеместно с непомерными расходами. Говорят, нынче
город возмужал, и заслуга сия принадлежит Екатерине Великой, но в 1765 году
я застал его еще в пору детства. Все казалось мне нарочно построенными
руинами. Мостили улицы, наперед зная, что через полгода их придется мостить
вновь. Я видел город, который торопливый муж возвел наспех; и вправду, царь
Петр родил его в девять месяцев. Девять месяцев ушли именно на роды, зачат
он был наверняка задолго до того. Созерцая Петербург, я вспоминал пословицу:
Canis faestinans caecos edit catulos *, но минуту спустя, восхитившись
великим замыслом, и исполнясь уважения, рек: Diu parturit laena sed leonem
**. Я предвижу, что век спустя Петербург будет великолепен, но поднимется по
меньшей мере на две сажени и потому огромные дворцы не рухнут за недостатком
свай. Воспретят варварскую архитектуру, занесенную французскими зодчими,
коим только кукольные домики строить, не станет г-на Бецкого, человека,
впрочем, неглупого, и более не будут предпочитать Растрелли и Ринальди
какого-нибудь парижанина Ла Мота, которыйизрядно подивил Петербург,
соорудив дом в четыре этажа, где была та, по его разумению, великая
достопримечательность, что нельзя было ни увидеть, ни догадаться, где
лестницы.
Мы приехали в Москву, как возчик нам и обещал. Невозможно добраться
скорее, не переменяя лошадей; на почтовых едут резвее.
-- Императрица Елизавета, -- сказал случившийся при том человек, --
проделала весь путь за пятьдесят два часа.
-- Разумеется, -- прибавил другой русский, -- человек старого закала,
она издала "Указ", предписав потребное на то время; она доехала б еще
скорее, если б повелела.
В мое время и впрямь не дозволялось сомневаться в непогрешимости
"указа" (что значит "декрет"), тот, кто осмеливался выказать сомнение в его
исполнимости, почитался виновным в оскорблении Его Величества. В Петербурге
я ехал по деревянному мосту вместе с Мелиссино, Папанелопуло и еще
тремя-четырьмя спутниками; один из них, услыхав, что я порицаю мост за
уродство, сказал, что его сделают каменным к такому-то дню по случаю
празднества, когда должна была проехать по нему императрица. Поелику до
названного дня оставалось всего три недели, я сказал, что это невозможно,
русский косо на меня взглянул и добавил, что сомневаться в сем не приходится
затем, что на сей предмет издан указ; я хотел возразить, но Папанелопуло
сжал мне руку, дав знак молчать. В конце концов мост так и не построили, но
и я оказался не прав, ибо за неделю до срока императрица издала иной указ, в
коем милостиво повелеть соизволила, дабы означенный мост был построен в
следующем году.
Российские цари всегда и во всем почитают себя самодержцами и иного
языка знать не желают. Я однажды видел императрицу, одетую в мужское платье,
чтоб кататься верхом. Обер-шталмейстер князь Репнин держал лошадь под узцы,
чтоб она могла сесть, как вдруг лошадь с такой силой лягнула его, что
сломала ему лодыжку. Государыня с удивленным видом приказала увести лошадь и
повелела, под страхом смертной казни, чтоб подлая скотина не попадалась ей
впредь на глаза. Все придворные и поныне получают воинские чины, что говорит
о природе правления. У кучера императрицы чин полковника, как и у главного
повара, кастрат Луини был подполковник, а художник Торелли только капитан,
ибо получал всего восемьсот рублей в год. Часовые, стоящие у входа в покои
императрицы со скрещенными ружьями, спрашивают у каждого, кто желает пройти,
в каком он чине, чтоб знать, разнять им ружья или нет; "Какой ранг?" --
слово это. Когда меня спросили о том впервые и объяснили значение слов, я не
знал, что сказать, но бывший там офицер осведомился, какой мой доход, и
когда я ответил три тысячи рублей, тотчас произвел меня в генералы и меня
пропустили. В этой зале я увидал минуту спустя, как государыня, входя,
остановилась на пороге, сбросила перчатки и протянула свои прекрасные руки
часовым для поцелуя. Подобным благодушным обхождением завоевывала она
преданность войск,коимикомандовалГригорийГригорьевичОрлов,
обеспечивавших безопасность ее особы на случай бунта.
Вот что увидел я, когда впервые последовал за нею на службу в часовню.
"Прото-папа" епископ встретил ее у дверей, чтоб предложить святой воды, она
поцеловала его перстень, в то время как владыка с бородою в аршин склонился,
дабы облобызать руку своей повелительнице -- мирской владычице и патриарху в
одном лице. Во время службы она не являла напускного благочестия; она была
вышелицемерия и удостаивала улыбкойтоодного,тодругогоиз
присутствующих, обращалась время от времени к своему фавориту, хоть сказать
ей было нечего, она желала польстить ему, выказать, что особо отличает его,
ставит надо всеми.
Я услыхал однажды, как она, выходя из оперы, где давали "Олимпиаду"
Метастазио, сказала такие слова:
-- Опера доставила всем преизрядное удовольствие, и я рада тому; но мне
было скучно. Музыка чудесная вещь, но я не понимаю, как можно без памяти
любить ее, если только нет ни срочных дел, ни мыслей. Я нынче пригласила
Буранелло; интересно, сумеет ли он пробудить во мне интерес к музыке.
Она всегда так рассуждала. Я потом расскажу, как она беседовала со мной
по возвращению из Москвы. Мы остановились в отменном трактире, где мне
отвели две комнаты и поставили карету в сарай. После обеда я нанял
двухместный экипаж и слугу, что знал французский. Карета моя была запряжена
четверкой лошадей, ибо в городе Москве четыре города и надо объехать
изрядное число дурно или вовсе не мощеных улиц, когда отправляешься с
визитами. У меня было пять или шесть писем, я хотел их все разнести; зная,
что мне не придется выходить, я взял с собой любезную мою Заиру, девочку
тринадцати лет, которую все занимало. Не помню, что за православный праздник
был в тот день, но всегда буду помнить оглушительный перезвон колоколов, что
слышал я на всех улицах, ибо церкви были на каждом шагу. В ту пору сеяли
пшеницу и смеялись над нами, что мы сеем на восемь месяцев раньше, хотя в
том нет никакой нужды, только урожай губить. Я не знаю, кто тут прав, быть
может, и мы и они.
Я развез все письма, кои получил в Петербурге от обер-егермейстера, от
князя Репнина, от моего банкира Папанелопуло и от брата Мелиссино. На
следующее утро ко мне явились с визитом все, к кому меня адресовали. Все
пригласили меня на обед с моей душенькой. Я принял приглашение г-на
Димидова, пришедшего первым, и обещал остальным быть у них все следующие дни
попеременно. Заира, узнав о предназначенной ей роли, быласчастлива
доказать, что достойна такого с моей стороны уважения. Хорошенькая, как
ангелочек, она была утехой всякого общества, и никто не вникал, дочь она
мне, любовница или служанка. В этом отношении, да и во многих прочих делах,
русские народ покладистый. Те, кто не видал Москвы, России не видал, кто
знает русских по Петербургу, не знает их вовсе, ибо при дворе они во всем
отличны от естественного своего состояния. В Петербурге все иностранцы.
Горожане московские, в первую голову богатые, жалеют тех, кого служба,
интерес или честолюбие понудили покинуть отечество, ибо отечество для них --
Москва, а Петербург -- источник бед и разорений. Не ведаю, справедливо ли
сие, я с их слов сказываю.
За неделю я все осмотрел: фабрики, церкви, памятники старины, собрания
редкостей, и по естественной истории тож, библиотеки, кои меня ничем не
удивили, славный Колокол, и еще заметил, что их колокола не раскачиваются,
как наши, а накрепко прикреплены. Звонят в них посредством веревки,
привязанной за язык. Я нашел, что женщины в Москве красивей, чем в
Петербурге. Обхождение их ласковое и весьма свободное, и чтобы добиться
милости поцеловать их в уста, достаточно сделать вид, что желаешь облобызать
ручку. Что до еды, она тут обильная, но не довольно лакомая. Стол открыт для
всех друзей, и приятель может, не церемонясь, привести с собой человек
пять-шесть, приходящих иногда к концу обеда. Не может такого быть, чтоб
русский сказал: "Мы уже отобедали, вы припозднились". Нет в их душе той
скверны, что понуждает произносить подобные речи. Это забота повара, и обед
возобновляется, хозяин илихозяйка потчуют"гастей".Естьуних
восхитительный напиток, название которого я запамятовал, лучше чем шербет,
что пьют в Константинополе в домах знатных вельмож. Челяди своей, весьма
многочисленной, пить дают не простую воду, а такую, что на вкус не противна,
пользительна, сытна и столь дешева, что большая бочка им обходится в рубль.
Я приметил, что особливо почитают они Николу-угодника. Они молят Бога только
через посредство сего святого, образ коего непременно находится в углу
комнаты, где хозяин принимает гостей. Вошедший первый поклон кладет образу,
второй хозяину; ежели там образа не случится, русский, оглядев комнату,
замирает, не зная, что и сказать, и вовсе теряет голову. Русские в
большинстве своем суеверней прочих христиан. Язык у них иллирийский, но
служба вся на греческом; народ не понимает ничего, а невежественные попы
рады держать его в невежестве. Я никак не мог втолковать одному "калогеру",
знавшему латынь, что единственная причина, по которой мы, в Римской церкви,
крестимся слева направо, а в Греческой справа налево, это то, что мы говорим
"spiritus sancti" *, а они по-гречески "агиос пнеума".
-- Если б вы говорили, -- сказал я, -- "пнеума агиос", вы бы
крестились, как мы, или мы, как вы, если б произносили "sancti spiritus".
Он отвечал, что прилагательное должно предшествовать существительному,
ибо нельзя произнести имя Божие, не предварив его хвалебным эпитетом. Такого
рода почтии все прочиеразличия меж двумя сектами, не говоря о
нагромождении лжи, что видел я и у них и у нас.
Мы возвратились в Петербург так же, как приехали; но Заира предпочла
бы, чтоб мы вовсе не покидали Москву. Находясь подле меня во все часы дня и
ночи, она так меня возлюбила, что я горестно думал о времени, когда
принужден буду ее покинуть. На другой день по приезде свозил я ее в
Екатерингоф, где она показала родителю полученные от меня подарки, расписав
во всех подробностях, с каким почетом принимали ее, почитая за мою дочь, чем
изрядно повеселила старика.
Первая новость, услышанная мною при дворе, была та, что государыня
указом повелела воздвигнуть храм Господень на Морской, насупротив моей
квартиры. В архитекторы избран был ею Ринальди. Сей философ спросил, какую
эмблему поместить над порталом собора, а императрица отвечала, что никакой
не надобно, пусть только напишет большими буквами Бог на том языке, на каком
пожелает.
-- Я изображу треугольник.
-- Никакого треугольника. Бог и весь сказ. Другой новостью был побег
Бомбаха, пойманного в Митаве, где он мнил себя в безопасности; но г-н
Симолин арестовал его. Бедный безумец содержался под стражей и дела его были
плохи, ибо сие почиталось дезертирством. Его все же помиловали, отправив
служить на Камчатку.Кревкер и его любовница уехали с деньгами, а
флорентийский авантюрист по имени Билиоти бежал, забрав у Папанелопуло 18
тысяч рублей, но некто Бори, человек Папанелопуло, также настиг того в
Митаве и воротил в Петербург, где он сидит в остроге. Теми днями приехал
принц Карл Курляндский и немедля дал мне знать. Я отправился к нему с
визитом. Дом, где он проживал, принадлежал г-ну Димидову, владельцу железных
рудников,коему восхотелось построить его целиком из железа. Стены,
лестницы, двери, полы, перегородки, потолки, крыша, все было железное, за
выключением мебели. Пожара он не боялся. Князь привез с собой любовницу,
такую же сварливую, кою более терпеть не мог, ибо она и впрямь была
несносна, а он достоин жалости, поелику не мог он от нее отделаться иначе,
как сыскав ей мужа, а такой муж, какого она желала, никак не находился. Я
нанес ему визит, но она так мне наскучила, жалуясь на принца, что я туда
более ни ногой. Когда принц навестил меня, увидал мою Заиру и поразмыслил,
насколько дешевле обрел я свое счастие, он узнал, как должен всякий умный
человек, нуждающийся в любви, выбирать сожительницу, но глупая склонность к
роскоши все портит, и сладкий плод делает горьким.
Меня почитали счастливым, мне нравилось слыть таковым, но счастлив я не
был. После тюремного заключения завелся у меня геморрой, разыгрывавшийся
раза три или четыре в год, но в Петербурге стало не до шуток. Нестерпимая
каждодневнаябольвзаду делаламенягрустныминесчастным.
Восьмидесятилетний доктор Синопиус, коего я позвал, сказал грустную новость,
что у меня там образовался свищ, что называется неполным. Другого средства,
кроме как жестокая операция, не было. Он уверял, что надо без промедления
ложиться под нож. Сперва требовалось определить местоположение свища, и он
на другой день привел ко мне искусного хирурга, каковой исследовал мои
внутренности, засунув в анус турунду из корпии, пропитанную маслом; вытащив
ее наружу, он уяснил глубину и размеры свища, поглядев, в каком месте
турунда была замарана сочащеюся жидкостью. Устье свища, сказал хирург,
открывалось на два пальца от сфинктера. Основание полости могло быть весьма
широким; боль проистекала от того, что едкая лимфа, заполнявшая полость,
разъедала ткани, чтобы проделать выход, который сделает свищ полным и
облегчит операцию. Когда сие само собой произойдет, сказал он, боли
облегчатся, но я принужден буду терпеть неудобства из-за беспрестанного
подтекания гноя. Он посоветовал мне набраться терпения и подождать этой
милости от природы. Думая меня утешить, он сказал, что для местных жителей
полный свищ в заду болезнь самая обыкновенная; они пьют превосходную воду
Невы, что целебными свойствами обладает и из тела вредные жидкости изгоняет.
По сей причине в России поздравляют тех, кто мучается от геморроя. Неполный
свищ, понудившийменя соблюдать диету, оказал на меня, быть может,
благотворное действие.
Артиллерийский полковник Мелиссино пригласил меня на воинский смотр в
трех верстах от Петербурга, где генерал-аншеф Алексей Орлов угощал самых
важных гостей за столом на восемьдесят персон. На учениях намеревались
показать, как палят из пушки двадцать раз в минуту. Я присутствовал при том
вместе с принцем Курляндским и восхищался, что все в точности так и было.
Полевое орудие, кое обслуживали шесть бомбардиров, в минуту двадцать раз
,
;
,
,
1
.
.
2
,
.
3
-
-
,
-
-
,
-
-
.
4
,
,
,
.
5
,
;
6
.
,
,
,
7
,
,
8
-
,
.
9
,
.
10
.
.
,
11
,
12
.
-
,
13
.
,
,
14
,
,
,
15
,
,
,
16
,
.
17
.
,
18
,
.
19
.
20
,
,
.
21
,
,
.
,
22
,
.
23
-
,
24
,
,
-
25
,
26
,
,
,
27
,
,
.
28
,
,
29
,
,
30
.
,
31
,
,
.
32
,
,
33
,
.
34
,
.
35
,
,
36
,
,
37
.
.
38
,
,
,
39
-
,
40
,
41
,
,
42
-
.
,
43
,
,
44
,
,
,
45
,
.
,
,
46
,
.
47
-
,
48
,
.
49
.
,
,
50
,
,
51
;
,
,
52
,
,
,
53
,
,
.
54
,
,
55
,
,
56
,
,
57
,
.
58
.
,
59
60
,
,
61
.
62
,
.
63
,
64
.
.
65
,
,
,
,
66
,
67
.
,
,
,
68
,
,
,
,
,
69
.
,
70
-
-
,
71
-
.
72
,
,
73
.
74
,
,
,
75
,
76
.
,
,
77
-
,
,
78
,
,
79
.
80
,
,
,
81
,
,
82
.
83
,
,
84
,
.
,
85
86
,
.
87
,
,
-
-
.
88
,
.
,
89
.
,
90
,
:
,
,
,
91
,
,
.
92
-
,
93
.
,
'
,
94
,
,
,
,
95
,
,
.
96
,
97
.
,
,
98
,
,
99
;
.
,
,
100
,
,
101
,
.
102
,
.
.
103
,
,
-
-
104
,
.
,
105
,
.
106
,
,
:
107
,
108
-
,
109
.
,
,
110
,
.
111
,
.
112
.
113
,
114
.
,
,
115
,
,
116
,
,
,
117
.
118
,
119
,
.
120
,
,
121
,
.
122
'
,
,
,
123
.
,
,
124
;
,
,
125
,
.
126
-
-
,
-
-
,
-
-
127
,
,
,
128
.
129
,
130
.
,
131
.
132
133
,
,
134
,
.
-
135
,
136
.
.
137
.
,
138
,
,
.
139
,
,
.
140
,
,
141
,
.
142
,
,
143
,
-
144
-
,
145
.
,
,
146
,
.
147
-
.
148
,
.
149
,
150
,
.
151
,
.
,
152
,
.
153
,
,
154
.
155
,
156
.
-
,
157
,
158
.
,
,
159
-
.
160
-
-
161
.
,
"
"
*
,
162
.
163
"
"
.
"
"
.
164
,
,
,
,
165
,
,
,
166
,
.
,
,
167
,
;
168
.
,
,
169
,
,
170
,
171
;
,
,
.
172
173
,
,
.
174
,
,
175
,
,
176
,
.
177
-
-
,
-
-
,
-
-
178
-
,
,
179
,
,
,
180
.
181
;
182
,
183
.
184
;
,
185
.
-
.
186
,
.
187
,
,
,
188
.
189
,
190
.
191
,
192
,
193
.
194
,
.
195
,
,
196
,
.
197
,
,
-
-
198
;
,
-
-
199
.
200
,
201
.
,
,
202
,
,
,
,
203
,
,
,
,
.
204
,
,
205
,
,
,
206
,
.
207
,
,
208
.
,
209
,
.
210
.
211
,
,
212
,
213
,
,
.
214
-
,
.
215
,
,
,
216
,
,
217
,
,
,
218
,
,
,
,
219
,
.
,
220
221
.
222
,
,
223
(
,
,
)
,
224
,
.
225
,
,
,
,
226
,
,
,
227
,
.
,
228
-
,
*
,
.
.
229
.
,
230
.
,
,
231
.
,
232
,
,
,
233
.
,
,
,
234
,
.
,
,
,
235
,
,
,
,
236
.
,
,
,
237
.
.
,
238
:
239
-
-
,
,
;
,
,
240
:
241
;
"
"
,
,
.
242
,
,
243
,
.
,
,
244
,
;
,
245
,
,
.
,
246
,
-
,
247
,
.
,
248
,
249
,
.
,
250
-
-
;
251
,
.
252
,
,
,
253
,
,
254
,
-
-
,
,
,
255
.
,
-
-
256
,
.
257
.
-
;
,
258
,
,
259
,
.
260
-
-
.
261
-
-
.
262
-
-
.
263
-
-
.
264
-
-
.
265
-
-
,
.
266
"
"
,
"
"
,
267
,
.
268
-
-
,
-
-
,
-
-
,
,
269
"
"
.
270
-
-
,
,
,
.
271
,
,
.
272
-
-
.
273
-
-
.
274
-
-
,
,
275
.
276
-
-
.
277
-
,
278
,
,
,
279
.
,
,
280
,
,
281
:
"
!
!
"
,
282
,
.
283
,
,
284
,
.
285
,
,
,
-
,
286
.
?
287
,
,
288
.
289
,
,
.
:
,
290
,
,
,
291
,
.
292
,
,
,
,
293
,
,
294
,
,
295
.
,
,
,
296
.
'
,
,
297
,
298
,
'
,
299
,
.
-
-
?
300
,
,
.
,
301
,
,
302
-
,
,
303
,
,
,
,
304
,
,
,
305
,
.
,
306
,
.
307
,
,
308
,
,
.
309
,
,
,
,
310
,
,
.
,
311
.
,
312
.
,
,
313
,
.
314
-
.
315
,
,
.
316
,
,
,
,
317
.
,
,
,
318
,
,
,
319
;
,
320
;
,
,
,
321
,
.
,
322
,
,
.
323
,
,
324
.
325
;
326
,
,
.
,
327
,
,
328
.
;
329
.
,
330
,
.
331
,
332
,
.
333
.
334
,
,
335
.
,
,
336
,
,
.
337
,
;
338
-
-
,
339
.
,
340
,
,
341
.
,
342
,
-
343
.
344
,
,
345
,
,
,
346
.
,
,
347
.
348
,
349
,
.
-
,
350
.
,
351
.
352
,
.
353
,
,
;
354
,
,
,
355
,
,
356
,
,
.
,
357
.
,
,
-
358
,
359
,
.
360
-
,
.
361
.
,
362
,
,
,
.
363
,
,
364
*
*
*
.
,
365
,
,
.
366
-
-
?
367
-
-
.
,
368
-
-
,
.
369
,
.
370
-
-
,
371
.
372
-
-
,
.
,
373
.
;
374
,
.
375
376
.
377
,
378
,
,
379
,
,
380
,
,
.
381
,
,
382
,
383
.
,
,
,
384
.
,
385
,
,
.
386
.
,
,
387
,
.
388
.
,
,
.
389
.
,
390
.
.
391
392
,
,
.
393
-
,
394
,
,
395
,
,
396
.
,
,
397
,
,
,
398
.
399
,
,
,
,
,
400
,
,
,
401
.
-
402
-
,
,
;
403
,
,
.
404
-
,
,
,
405
,
,
406
,
.
407
,
,
408
,
,
.
,
,
409
.
,
.
410
.
-
-
411
,
,
-
.
412
,
,
413
,
.
414
.
-
415
"
"
*
,
,
416
.
,
417
,
,
,
418
,
419
.
420
'
,
421
;
,
422
,
.
423
.
,
.
424
.
,
425
,
,
.
426
:
'
,
427
.
,
428
,
-
'
,
429
.
.
430
,
,
.
431
,
,
-
-
-
432
.
433
,
:
434
,
.
435
,
.
,
,
,
436
.
437
-
-
"
"
,
-
-
.
438
:
"
"
,
,
439
,
,
,
440
,
,
.
441
,
-
,
442
,
,
,
,
.
443
,
-
;
,
444
,
,
.
,
445
,
,
;
446
(
)
?
447
,
,
448
-
.
449
,
,
450
,
451
.
.
452
,
.
453
,
454
;
,
455
-
.
456
.
,
457
,
.
458
,
.
459
,
,
460
,
,
,
461
,
.
,
,
-
462
,
;
463
,
,
.
464
,
,
465
,
,
466
.
,
467
.
468
-
-
,
-
-
,
-
-
469
,
;
470
.
471
:
.
472
,
;
,
473
,
"
"
,
,
,
,
"
"
;
474
,
,
,
,
475
,
,
476
.
,
-
,
477
.
478
,
479
'
,
.
480
.
.
481
482
,
,
483
-
.
484
,
,
485
,
.
486
,
:
.
487
,
488
;
,
,
,
489
,
,
,
,
,
490
,
,
,
,
491
.
492
,
,
,
493
,
494
-
;
,
,
,
495
,
,
.
496
,
,
.
,
,
497
,
,
498
.
499
-
-
,
-
-
,
-
-
.
500
-
-
?
?
501
-
-
.
502
-
-
?
503
-
-
!
.
-
-
.
504
-
-
,
.
505
,
?
506
-
-
,
507
,
,
508
.
509
-
-
?
510
-
-
.
,
,
511
.
512
-
-
,
?
513
-
-
,
,
.
514
,
.
515
-
-
.
.
;
516
,
,
;
517
-
-
.
518
-
-
,
,
.
519
?
520
-
-
.
,
,
.
521
.
522
,
523
,
.
,
524
,
-
-
525
,
.
.
526
,
.
,
527
-
,
528
,
"
"
.
,
529
,
,
,
530
.
531
,
,
532
,
,
,
533
,
.
,
,
534
,
;
,
535
.
,
,
536
.
,
537
,
.
,
538
,
,
539
.
,
540
,
541
,
,
.
,
542
,
,
,
543
,
.
,
544
,
.
545
546
.
.
.
547
548
,
,
.
549
,
,
.
.
550
.
551
,
.
552
,
553
,
,
554
.
,
,
555
-
.
,
556
,
,
,
557
,
.
558
.
,
559
,
,
.
560
,
561
.
,
562
.
,
563
,
,
564
.
565
,
,
,
,
566
,
,
567
,
,
568
,
,
,
569
,
.
570
,
571
,
-
,
572
.
,
,
573
.
574
-
-
,
-
-
,
-
-
,
575
.
576
-
-
.
577
-
-
,
,
,
578
,
;
.
579
,
,
,
,
580
,
.
?
,
,
581
.
?
,
582
.
583
-
-
.
,
;
584
-
-
.
585
-
-
,
,
586
,
-
587
.
,
,
.
588
,
.
589
-
-
-
.
590
-
-
.
.
591
?
592
-
-
,
,
593
.
594
.
.
595
-
-
,
,
.
596
-
-
,
-
-
,
-
-
.
597
-
-
,
;
598
,
.
599
,
,
,
600
,
,
601
;
,
,
,
,
,
602
,
,
.
,
603
,
.
604
,
.
605
,
606
:
.
,
607
,
,
608
:
,
.
609
;
610
,
.
,
,
-
611
,
.
,
,
612
,
,
,
,
,
613
,
,
,
;
614
.
615
,
.
616
,
,
,
,
617
,
,
618
,
.
619
,
.
620
,
,
.
621
,
622
,
,
,
623
;
624
,
625
,
.
,
,
626
,
,
627
,
.
,
628
.
629
-
-
,
-
.
630
-
-
,
.
.
.
631
,
,
632
,
,
633
.
634
,
,
.
635
,
-
,
,
636
,
637
,
.
638
,
-
,
639
,
,
,
640
.
641
,
,
,
,
.
642
,
-
,
643
,
,
,
,
644
,
,
,
645
,
,
,
,
646
,
.
647
,
,
,
648
,
,
649
.
650
,
651
,
.
,
652
,
653
.
,
654
,
,
655
,
.
.
.
,
.
656
657
.
658
-
,
,
,
659
,
660
.
661
,
662
,
.
.
663
,
-
,
.
664
.
665
,
,
,
666
.
,
667
,
668
,
.
669
,
.
670
.
671
,
672
,
;
,
673
.
.
,
674
;
,
,
,
,
,
675
,
,
.
,
676
,
.
677
,
678
,
.
679
,
,
,
,
680
.
,
,
681
.
682
,
,
683
,
,
684
,
,
,
,
685
.
,
686
,
,
,
,
,
687
.
,
,
,
688
,
,
689
.
690
,
,
,
691
,
,
,
692
.
,
,
693
,
,
,
,
,
694
,
?
695
,
696
,
,
.
697
,
698
,
.
.
,
699
700
,
,
,
,
701
,
.
702
-
-
,
703
-
!
,
.
,
704
,
:
"
,
,
705
,
,
"
.
706
,
707
,
,
.
708
,
709
.
710
-
-
,
-
-
,
-
-
711
.
712
.
,
,
713
,
.
714
,
,
715
.
.
716
,
,
,
717
,
,
,
,
718
,
;
,
719
,
.
720
,
;
721
,
.
,
722
-
,
,
,
.
723
.
,
(
)
,
724
,
,
.
,
725
,
.
726
,
.
727
,
,
,
,
,
728
.
,
729
,
.
730
,
-
,
731
.
"
"
.
732
733
,
734
.
,
735
736
,
.
737
.
,
,
738
,
,
739
.
740
,
;
,
,
741
,
.
742
,
.
,
743
,
;
,
744
,
,
-
-
745
.
,
-
-
746
.
,
,
,
747
.
;
748
,
.
,
749
.
,
750
,
.
751
.
752
.
,
753
,
-
.
754
"
"
,
755
.
,
,
756
,
,
757
.
,
.
758
,
,
759
;
,
.
760
,
,
,
.
761
,
.
,
762
,
.
.
763
.
.
-
764
-
765
.
766
,
"
"
767
.
,
.
768
,
,
,
769
,
,
,
.
770
,
,
,
,
.
771
,
772
,
.
773
,
;
.
,
774
,
,
,
775
.
,
;
776
.
,
,
,
777
.
,
,
778
.
,
779
,
,
780
,
"
"
,
,
.
781
.
,
782
,
,
.
,
783
,
,
,
784
.
,
,
.
785
,
.
,
786
,
787
,
,
,
788
,
,
,
,
789
,
.
.
790
,
,
791
.
792
,
,
,
793
,
,
.
794
,
,
795
,
,
,
796
,
797
,
.
,
798
,
,
799
.
800
.
,
,
801
.
,
;
,
802
.
,
803
.
,
:
804
*
,
,
805
,
,
:
806
*
*
.
,
,
807
808
.
,
,
809
,
-
,
,
810
,
,
811
-
,
,
812
,
,
,
813
,
,
,
814
.
815
,
.
816
,
;
.
817
-
-
,
-
-
,
-
-
818
.
819
-
-
,
-
-
,
-
-
,
820
"
"
,
;
821
,
.
822
823
"
"
(
"
"
)
,
,
824
,
.
825
,
826
-
;
,
,
827
,
,
-
828
,
.
829
,
,
,
830
,
831
,
;
,
832
,
.
,
833
,
,
834
,
835
.
836
837
.
,
,
838
.
-
,
839
,
,
840
.
841
,
,
842
.
,
843
.
,
844
,
,
,
845
.
,
846
,
,
,
847
,
,
;
"
?
"
-
-
848
.
,
849
,
,
,
,
850
,
851
.
,
,
,
852
,
853
.
854
,
,
855
.
856
,
.
857
"
-
"
,
,
858
,
,
859
-
-
860
.
;
861
,
862
,
,
863
,
,
,
,
864
.
865
,
,
,
"
"
866
,
:
867
-
-
,
;
868
.
,
,
869
,
,
.
870
;
,
.
871
.
,
872
.
,
873
.
874
,
.
875
,
876
,
877
.
,
;
,
878
,
,
879
,
.
,
880
,
,
881
,
.
882
,
,
883
,
.
,
,
884
,
.
885
,
-
,
886
,
.
887
,
.
888
.
-
889
,
,
890
.
,
,
891
,
.
,
892
,
,
,
893
,
.
,
,
894
.
,
,
,
895
,
,
896
.
.
897
,
,
,
,
898
,
-
-
899
,
-
-
.
,
900
,
.
901
:
,
,
,
902
,
,
,
903
,
,
,
,
904
,
.
,
905
.
,
,
906
.
,
907
,
,
908
.
,
,
.
909
,
,
,
910
-
,
.
,
911
:
"
,
"
.
912
,
.
,
913
,
"
"
.
914
,
,
,
915
.
,
916
,
,
,
,
917
,
,
.
918
,
-
.
919
,
920
,
.
,
921
;
,
,
,
922
,
,
,
.
923
.
,
924
;
,
925
.
"
"
,
926
,
,
,
,
927
,
,
,
928
"
"
*
,
-
"
"
.
929
-
-
,
-
-
,
-
-
"
"
,
930
,
,
,
,
"
"
.
931
,
,
932
,
.
933
,
934
,
.
935
,
;
936
,
.
937
,
,
,
938
.
939
,
,
940
,
,
,
941
.
942
,
,
,
943
,
944
.
.
,
945
,
,
946
,
,
947
.
948
-
-
.
949
-
-
.
.
950
,
,
;
-
951
.
952
,
.
,
953
.
,
954
,
955
,
,
,
956
,
.
957
.
958
.
,
,
-
,
959
,
.
,
960
,
,
,
,
,
,
,
961
.
.
,
962
,
,
963
,
,
,
964
,
,
,
.
965
,
,
,
966
.
,
,
967
,
,
968
,
,
,
969
,
.
970
,
,
971
.
,
972
,
.
973
.
974
,
,
,
975
,
.
,
976
,
.
,
977
.
,
978
,
979
,
,
;
980
,
,
,
981
.
,
,
982
.
983
;
,
,
,
984
,
,
985
.
,
,
986
,
-
987
.
988
.
,
,
989
;
990
,
.
991
,
.
992
,
,
,
,
993
.
994
995
,
-
996
.
997
,
.
998
,
.
999
,
,
1000