Джакомо Джироламо Казанова. История моей жизни
---------------------------------------------------------------
Origin: http://shard1.narod.ru/knigi/
---------------------------------------------------------------
СОДЕРЖАНИЕ
А. Строев. Записки великого соблазнителя: литература и жизнь
9 {Здесь и далее сохранены NoNo страниц оригинального издания--Ю. Ш.}
ИСТОРИЯ МОЕЙ ЖИЗНИ *
1744--1745. КОРФУ -- КОНСТАНТИНОПОЛЬ
ТОМ II
Глава IV. Смешная встреча в Орсаре. ПутешествиенаКорфу.В
Константинополе. Бонваль. Возвращение на Корфу. Г-жа Ф. Принц-самозванец.
Бегство с Корфу. Проказы на острове Казопо. Я сажусь под арест на Корфу.
Скорое освобождение и торжество. Мой успех у г-жи Ф.
26
1750. ПАРИЖ
ТОМ III
Глава VII. Остановка в Ферраре и забавное приключение, случившееся там
со мною. Приезд мой в Париж в 1750 году
87
Глава VIII. Я начинаю постигать Париж. Лица. Странности. Всякая всячина
100
Глава IX. Мои нелепыеошибкиво французском языке, успехии
многочисленные знакомства. Людовик XV. Мой брат приезжает в Париж
119
Глава X. Я имею дело с парижским правосудием. Девица Везиан
142
ГлаваXI.Красавица О-Морфи.Обманщикживописец. Я занимаюсь
кабаллистикой у герцогини Шартрской. Я покидаю Париж. Остановка в Дрездене и
отъезд из этого города
162
1754. ВЕНЕЦИЯ
ТОМ IV
Глава V. Я дарю свой портрет М. М. Она делает мне подарок. Я иду с нею
воперу. Она играет в карты и возвращает мнеодолженныеденьги.
Философическая беседа с М. М. Письмо от К. К. Ей все известно. Бал в
монастыре; подвиги мои в костюме Пьеро. К. К. является на свидание вместо М.
М. Нелепая ночь, что я провожу с нею
182
Глава VI. Я едва не гибну в лагунах. Болезнь. Письма от К. К. и М. М.
Примирение. Свидание на Мурано. Мне известно имя друга М. М., и я даю
согласие пригласить его вместе с нашей общей возлюбленной на ужин в свой дом
для свиданий
199
Глава VII. Мыужинаем втроем с г-ном де Бернисом, французским
посланником, у меня в доме для свиданий. Предложение М. М.; я принимаю его.
Последствия моего согласия. К. К. неверна мне, но жаловаться мне не на кого.
213
1755--1756. ВЕНЕЦИЯ
ТОМ IV
Глава XI. Больная красавица. Я ее вылечиваю. Меня хотят погубить и
строят козни. Происшествие у юной графини Бонафеде. Эрберия. Обыск у меня в
доме. Беседа моя с г-ном де Брагадином. Я взят под стражу по приказу
Государственных инквизиторов
227
Глава XII. В тюрьме Пьомби. Землетрясение
241
Глава XIII. Всяческие происшествия. Товарищи по темнице. Я готовлю
побег. Меня переводят в другую камеру
258
Глава XIV. Подземные тюрьмы, именуемые Поцци, Колодцы. Месть Лоренцо. Я
переписываюсь с другим узником, падре Бальби. Его нрав. Я замышляю побег
вместе с ним. План побега. Я с помощью хитрости передаю ему свой эспонтон.
Удача. Мне сажают в камеру негодяя; портрет его
291
Глава XV. Предательство Сорадачи. Какие я нахожу способы его одурачить.
Падре Бальби счастливо завершает труд. Я выхожу из камеры. Неуместные
рассуждения графа Асквина. Мы отправляемся
311
Глава XVI. Я выхожу из темницы. Жизнь моя подвергается опасности на
крыше. Выйдя из Дворца дожей, сажусь я в лодку и прибываю на материк.
Опасность, какой подвергает меня падре Бальби. Я принужден хитростью
немедленно от него избавиться
329
1757. ПАРИЖ
ТОМ V
Глава II. Министр иностранных дел. Г-н де Булонь, генерал-контролер.
Герцог де Шаузель. Аббат де Лавиль. Пари дю Верне. Учреждение лотереи. Брат
мой переезжает из Дрездена в Париж; его принимают в Академию художеств
347
Глава III. Граф Тирета из Тревизо. Аббат де ла Кост. Ламбертини,
лжеплемянницапапы. Прозвище, коимнаграждает она Тирету.Тетка и
племянница. Беседа у камина. Казнь Дамьена. Оплошность Тиреты. Гнев г-жи
XXX, примирение. Я познаю счастье с м-ль де ла М-р. Дочь Сильвии. М-ль де ла
М-р выходит замуж, я ревную и принимаю отчаянное решение. Счастливая
перемена
362
Глава V. Граф де Ла Тур д'Овернь и госпожа д'Юрфе. Камилла. Я влюблен в
любовницу графа; нелепое происшествие излечивает меня. Граф де Сен-Жермен
395
Глава VI. Ложное и противоречивое представление г-жи д'Юрфе о моей
власти. Мой брат женится; проект, сочиненный в день свадьбы. Я отправляюсь в
Голландию по финансовым делам <...>
410
Глава VII. Удача сопутствует мне в Голландии. Я возвращаюсь в Париж с
юным Помпеати
414
Глава VIII. Покровитель оказывает мне благосклонный прием. Заблуждения
г-жи д'Юрфе
415
Глава X. Новые неурядицы. Ж.-Ж. Руссо. Я основываю коммерческое
предприятие 420
Глава XI.Мои мастерицы.Г-жа Баре. Меня обкрадывают, сажают,
выпускают. Я уезжаю в Голландию. "Об уме" Гельвеция
426
1760. ШВЕЙЦАРИЯ
ТОМ VI
Глава VIII. Берн. Я уезжаю в Базель
442
Глава IX. Галлер. Жительство мое в Лозанне. Лорд Росбури. Юная Саконе.
Рассуждение о красоте. Юная богословка
443
Глава X. Г-н де Вольтер; мои беседы с великим человеком. Сцена,
разыгравшаяся по поводу Ариосто. Герцог де Виллар. Синдик и три его
красотки. Спор у Вольтера. Экс-ле-Бен
457
1763. МАРСЕЛЬ
ТОМ IX
Глава III. Приезд в Марсель. Г-жа д'Юрфе. Мою племянницу радушно
принимает г-жа Одибер. Я отделываюсь от брата и от Пассано. Перерождение.
Отъезд г-жи д'Юрфе. Верность Марколины
477
Глава IV. Я покидаю Марсель <...>. Отъезд г-жи д'Юрфе из Лиона
501
1763--1765. ГЕРМАНИЯ. РОССИЯ. ПОЛЬША
ТОМ X
Глава II. <...> Бегство из Лондона. Граф Сен-Жермен. Везель
502
Глава III. Выздоровление. Датури избивают солдаты. Отъезд в Брауншвейг.
Редегонда. Брауншвейг. Наследный принц. Жид. Житьев Вольфенбюттеле.
Библиотека. Берлин. Кальзабиджи и берлинская лотерея. Девица Беланже
507
Глава IV. Милорд Кит. Встреча с королем Прусским в саду Сан-Суси.
Беседа моя с государем. Г-жа Дени. Померанские кадеты. Ламбер. Я еду в
Митаву. Меня отменно принимают при дворе. Хозяйственная инспекция
525
Глава V. Жительство мое в Риге. Кампиони. Сент-Элен. Драгон. Прибытие
императрицы. Я покидаю Ригу и приезжаю в Петербург. Визиты и знакомства. Я
покупаю Заиру.
544
ГлаваVI.Кревкер.Бомбах. Путешествие вМоскву. Продолжение
петербургских моих приключений
563
Глава VII. Я встречаюсь с царицей. Мои беседы с великой государыней.
Девица Вальвиль. Я расстаюсь с Заирой. Отъезд из Петербурга и прибытие мое в
Варшаву. Князья Адам Чарторыский и Сулковский. Станислав Понятовский, король
Польский Станислав-Август I. Театральные интриги. Браницкий
581
Глава VIII. Дуэль с Браницким. Поездка во Львов и возвращение в
Варшаву. Я получаю от короля повеление покинуть страну. Я уезжаю вместе с
незнакомкой
606
1769--1770. ФРАНЦИЯ. ИТАЛИЯ
ТОМ XI
Глава VI. Житье мое в Экс-ан-Провансе; тяжкая болезнь, незнакомка
выхаживает меня. Маркиз д'Аржанс. Калиостро. Отъезд. Письмо Генриетты.
Марсель <...>
637
Глава VII. Отъезд из Лугано. Турин. Ливорно. Отбытие эскадры Орлова
<...>
651
Шарль де Линь. Aventuros. Перевод А. Строева
655
Джакомо Казанова. Очерк моей жизни. Перевод И. Стаф
657
ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА
661
КОММЕНТАРИИ
666
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
700
ЗАПИСКИ ВЕЛИКОГО СОБЛАЗНИТЕЛЯ:
ЛИТЕРАТУРА И ЖИЗНЬ
Прославленный венецианский авантюрист, "гражданин мира", как он себя
аттестовал, Джакомо Джироламо Казанова (1725--1798), чье имя сделалось
нарицательным, был не только одним из интереснейших людей своей эпохи, но и
еесимволом,ее отражением. Перед современниками и потомками,его
читателями, он представалкакчеловеквоистинуразносторонний,
энциклопедическиобразованный:поэт, прозаик, драматург,переводчик,
филолог, химик, математик, историк, финансист, юрист, дипломат, музыкант. А
еще картежник, распутник, дуэлянт, тайный агент, розенкрейцер, алхимик,
проникший в тайну философского камня, умеющий изготовлять золото, врачевать,
предсказывать будущее, советоваться с духами стихий. Но -- что истинно в
мифе, который он творил о самом себе?
Мемуары Казановы были опубликованы в начале XIX века, когда литература
романтизма стала беспрестанно обращаться к легенде о Дон Жуане. Вечный образ
Соблазнителя появляется у Байрона и Пушкина, Гофмана и Мериме, Хейберга и
Мюссе, Ленау и Дюма. Именно в этой традиции и были восприняты записки
Казановы, многие годы считавшиеся верхом неприличия. Их запрещали печатать,
прятали от читателей.
Для подобной трактовки были даже чисто биографические основания --
Казанова живо интересовался своим литературным предшественником, помогал
другу-авантюристу Да Понте писать для Моцарта либретто оперы "Дон Жуан"
(1787). Но "донжуанский список" Казановы может поразить воображение только
очень примерного семьянина: 122 женщины за тридцать девять лет. Конечно,
подобные списки у Стендаля и у Пушкина покороче, и в знаменитых романах тех
лет,к которымпристалоклеймо"эротические"(как, например,к
увлекательнейшему "Фобласу" Луве де Кувре, 1787--1790), героинь поменьше 1,
но так ли это много -- три любовных приключения в год?
Личность Казановы оказалась скрыта под множеством масок. Одни он
надевал сам -- уроженец Венеции, где карнавал длится полгода, потомственный
комедиант, лицедей в жизни. Другой маскарадный костюм надели на него эпоха,
литературная традиция, вписавшая мемуары в свой контекст. Причем традиции
(та, в которой создавались записки, и та, в которой они воспринимались) были
прямо противоположными -- то, что для XVIII века казалось нормой, в XIX
столетии сделалось исключением.
Главное богатство авантюриста -- его репутация, и Казанова всю жизнь
тщательно поддерживалее. Свои приключения он немедленно обращалв
увлекательные истории, которыми занимал общество ("Я провел две недели,
разъезжая по обедам и ужинам, где все желали в подробностях послушать мой
рассказ одуэли"). Ксвоим устным "новеллам" он относилсякак к
произведениям искусства, даже ради всесильного герцога де Шуазеля не пожелал
сократить двухчасовое повествование о побеге из тюрьмы Пьомби. Эти рассказы,
частично им записанные, опубликованные, естественно переросли в мемуары, во
многом сохранившие интонацию живой устной речи, представления в лицах,
разыгрываемого перед слушателем. Создавал Казанова "Историю моей жизни" на
склоне лет (1789--1798), когда о нем уже мало кто помнил, когда его друг
принц де Линь представлял его как брата известного художника-баталиста.
Казанове была нестерпима мысль, что потомки не узнают о нем, ведь он так
стремился заставить о себе говорить, прославиться. Создав воспоминания, он
выиграл поединок с Вечностью, приближение которой он почти физически ощущал
("Моя соседка, вечность, узнает, что, публикуя этот скромный труд, я имел
честь находиться на вашей службе",-- писал он, посвящая свое последнее
сочинение графу Вальдштейну). Человек-легенда возник именно тогда, когда
мемуары были напечатаны.
Но, воссоздавая наново свою жизнь, перенеся ее на бумагу, Казанова
перешел в пространство культуры, где действуют уже иные, художественные
законы. Каждая эпоха создает свои собственные модели поведения, которые мы
можем восстановить по мемуарам и романам. В своем бытовом поведении человек
невольно, а чаще сознательно ориентируется на известные ему образцы (так,
французские политические деятели XVII--XVIII вв. старательно подражали
героям Плутарха, особенно во времена общественных потрясений: Фронды,
Революции,наполеоновской империи; этатрадиция дожила до Парижской
коммуны). Более того, когда гибнет старое общество (в 1789 г., когда
Казанова приступил к мемуарам, пала французская монархия, в 1795 г. после
третьего раздела перестала существовать Польша, а в 1798-м, в год его
смерти, исчезла с политической карты Венецианская республика, завоеванная
войсками Наполеона), именно литература сохраняет память о поведенческих
нормах, предлагает их читателю.
Джакомо Казанова принадлежал к двум культурам-- итальянской и
французской, для вхождения в которую он потратил большую часть жизни. Свои
первые литературные творения Казанова писал на родном языке, но в конце
жизниполностьюперешелнафранцузский(хотяпродолжалгрешить
итальянизмами). В ту пору это был поистине интернациональный язык, на нем
говорили во всех странах Европы, а Казанова хотел, чтобы его читали и
понимали везде. "История моей жизни" стала явлением французской культуры.
Именно вэтой перспективе, какнамкажется, наиболееплодотворно
рассматривать воспоминания Казановы, хотя, разумеется, и в Италии была
сильная мемуарная традиция. Достаточно вспомнить "Жизнь Бенвенуто Челлини"
(1558--1566), великого художника и искателя приключений, бежавшего из
тюрьмы, немало лет проведшего во Франции, как и наш герой.
Мемуары Казановы, вызвавшие поначалу и у читателей, и у исследователей
сомнения в их достоверности (библиофил Поль Лакруа даже считал их автором
Стендаля, действительно высоко ценившего записки венецианца), в общем,
весьма правдивы. Для многих эпизодов нашли документальное подтверждение уже
в XX веке. Разумеется, Казанова старается подать себя в наиболее выгодном
свете, умалчивает о том, что порочит его, но во многих случаях он нарушает
хронологию, переставляет местами события, объединяет однотипные (например,
две поездки на Восток превращает в одну), следуя законам повествования,
требованиям композиции. Логика сюжета, действий того персонажа, которого он
рисует на страницах мемуаров, может подчинить себе правду жизни. Так, когда
благодетельница и жертва Казановы маркиза д'Юрфе порвала отношения с ним, он
сообщает читателю, что она умерла -- для него она перестала существовать.
В "Истории моей жизни" отчетливо видны несколько сюжетных традиций:
авантюрного и плутовского романа, психологической повести, идущих из XVII
века, романа-карьеры и романа-"списка" любовных побед, сложившихся во
Франции в эпоху Просвещения, и мемуаристики. Именно на их фоне и проявляется
истинное своеобразие записок Казановы.
Во Франции, как это часто бывает, интерес к мемуарам пробуждался после
периодов сильных общественных потрясений: религиозных войн (1562--1594),
Фронды (1648--1653). В прозе тогда доминировали многотомные барочные романы,
где в возвышенном стиле воспевались героические и галантные приключения
многовековой давности -- как в "Артамене, или Великом Кире" (1649--1653)
Мадлены де Скюдери. Мемуары, описывавшие недавнее прошлое, привносили в
литературу подлинные и жестокие события, кровавые драмы, любовные интриги,
воинские подвиги, примеры высокого благородства и расчетливой подлости.
Именно под воздействиеммемуаров стали возникать в конце XVII века
психологические повести ("Принцесса Клевская" г-жи де Лафайет, 1678),
вытеснившие барочный эпос, подготовившие почву для "правдоподобного" романа
XVIII века.
Воспоминания писали (или, реже, за них сочиняли секретари) королевы
(Маргарита Валуа,ГенриеттаАнглийская), министры(Сюлли,Ришелье,
Мазарини), вельможи, придворные дамы, военачальники, судейские, прелаты
(герцоги Буйонский, Ангулемский, Гиз, де Роган, мадемуазель де Монпансье,
маршал Бассомпьер, первый президент парламента Матье Моле, кардинал де Рец и
др.), писатели-аристократы (Агриппад'Обинье,Франсуа де Ларошфуко).
Популярность мемуаров была столь велика, что на рубеже XVII--XVIII веков
началось взаимопроникновение "художественной" и "документальной" прозы.
Появилисьподдельные воспоминания подлинныхисторических лиц. Их во
множестве изготовлял одаренный литератор Гаэтан Куртиль де Сандра, самые
известные из них -- "Мемуары г-на д'Артаньяна" (1700), где мушкетеру
приносят удачу воинские подвиги, шпионство, плутни, политические интриги и,
главное, успехи у женщин.
Одной из самых распространенных жанровых форм стали "романы-мемуары":
из трех с половиной тысяч романов, изданных во Франции в XVIII веке, 243
носят название мемуаров. Чтобы доказать "правдивость" своих произведений,
писатели подробно рассказывают, где, при каких обстоятельствах к ним попала
"подлинная" рукопись, Возниклиустойчивыекомпозиционныеприемы:
повествование ведется одновременно и от лица молодого героя, и пожилого
рассказчика,оценивающегосвои юношеские поступки. Подобнаядвойная
перспектива делает текст открытым для все новых сюжетных ходов, вставных
историй; предопределенная заглавием развязка (раз это мемуары, значит, герой
после любых приключений остался жив 1, добился положения в обществе и взялся
за перо) вынуждает автора оттягивать неинтересный ему финал, и потому
романы, как и подлинные мемуары, часто оказываются незавершенными, бросаются
на полуслове.
Французским прозаикам XVIII века развязки вообще плохо давались: роман,
открытый, подражающий жизни жанр, не терпел искусственных ограничений.
Но взаимодействие романа и мемуаров шло не только в эстетической
области, не ограничивалось открытием новых тем, сюжетов, композиционных
приемов, ранее недоступных сфержизни и быта, казавшихся
"внехудожественными". Вырабатывалась новая концепция человека, рушился идеал
героического дворянского поведения. В XVII веке воспоминания по большей
части писали не победители, а побежденные в гражданских войнах, они
создавали их в тюрьмах (Бассомпьер), в изгнании (д'Обинье), в опале
(Ларошфуко), в монастыре, отъединившись от мира (Рец). Воспроизводя заново
свою жизнь, мемуаристы мечтали взять реванш, победить пером своих врагов,
раз оружие оказалось бессильным, а борьба бесцельной.
За годы преданной службы поэт Агриппа д'Обинье (1550--1630), сподвижник
Генриха IV, "козел отпущения", как он сам себя называл, был двенадцать раз
ранен в живот, четырежды приговорен к смерти, вынужден покинуть родину,
кончить дни на чужбине. Политические противники и антиподы: Ф. де Ларошфуко
(1613--1680), автор знаменитых "Максим" (1664), защитник старых дворянских
идеалов, благородный воин, и изощренный политик, последователь Макиавелли
кардинал де Рец (1613--1679), искусно манипулировавший общественным мнением,
простонародьем, -- оба проиграли в схватке с кардиналом Мазарини.
Дворянский индивидуализм, толкавший страну на путь войн и междоусобиц,
уступал государственному абсолютизму, объединявшему и подавлявшему людей.
Неумевшие приспособиться оказывались ненужными. В новую эпоху дворянин
должен был не сражаться, отстаивая высокие цели, а угождать, нравиться --
королю, министрам, их фавориткам; служебная карьера строилась по законам
обольщения. Аристократия утеряла свой бунтарский запал и начала сходить с
политической сцены, уступая место третьему сословию.
И в XVIII веке появляются воспоминания разночинцев. В предыдущем
столетии это было почти невозможно 1. Напомним, что мемуары как жанр
изначально были рассказом о важных государственных событиях, и потому их
автор, бравший на себя роль историка, мог писать о себе в третьем лице (как
д'Обинье), соединять обе формы (как Ларошфуко). И лишь когда воспоминания
приобретали отчетливо выраженную личностную окраску, сближались с романом,
как, например, мемуары Реца, верх брало "я". Но даже в этом случае любовные
события оказывались менее значимы, чем политика и война. Интерес к сфере
частной жизни в "художественной" и "документальной" прозе усиливался по мере
того, как отдельный человек выключался из сферы общественной, политической
жизни. Знаменитая фраза Людовика XIV "Государство -- это я" значила, что
судьбы страны вершит он один, остальным делать нечего.
"Низкая" жизнь мешанина по нормам классицистической эстетики могла
описываться только "отстраненно", от третьего лица. Жанр плутовского романа
требовал рассказа от первого лица, и во Франции XVII века их героями (в
отличие от испанскихпикаро) становились обедневшие дворяне (как во
"Франсионе" Ш. Сореля, 1622). Только позднее, в романах эпохи Просвещения,
простолюдин сумел завоевать право голоса: сперва в текстах стали появляться
их устные вставные рассказы, а уже затем возникли романы-мемуары мещан,
сумевших выбиться в люди. Тем самым литературный герой оказался равен по
положению и читателю (который себя с ним невольно отождествлял), и автору
(ведь он сам творит, воссоздает свою жизнь). Первым образцом романов такого
типа был "Удачливый крестьянин" Мариво (1735), вызвавший многочисленные
подражания. Одним из главных средств подняться вверх по социальной лестнице
(и для мужчин, и для женщин) были любовные победы, с той только разницей,
чтокрестьянка, выйдя замуж за графа, становилась графиней,а вот
крестьянин, женившись на аристократке, увы, только низводил жену до своего
уровня (как, например, в "Удачливом солдате" Е. Мовийона, 1753). Поэтому
простолюдин должен был разбогатеть, пуститьв ход своифинансовые,
литературные или иные таланты, как это сделали знаменитые разночинцы XVIII
столетия -- Вольтер, Руссо, Бомарше.
Разумеется, ихмемуарное наследие неравнозначно.Руссооставил
"Исповедь"(1764--1770, опубл. 1781--1788),совершившую переворотв
европейской психологической и автобиографической прозе 2. Вольтер написал
свою официальную биографию (Исторический комментарий к творениям автора
"Генриады", 1777) и небольшие, но яркие мемуары, рассказывающие о его
взаимоотношениях с королем прусским Фридрихом II ("Мемуары для жизнеописания
г-на де Вольтера", 1758--1760, опубл. 1784). Бомарше же предпочитал жанр
"мемуара" -- юридического документа, где излагаются обстоятельства судебного
дела, но писал подобные сочинения столь часто, подробно и живо, что
превратил их в рассказы о самых ярких моментах своей судьбы (четыре мемуара
против судьи Гезмана, 1773--1774, мемуары против Корнмана и Бергаса,
1786--1789, против своего обвинителя Лекуатра, 1793). В характерах всех
троих, нимало не схожих авторов, есть одна общая и немаловажная черта:
авантюризм, неукротимое желание пробиться наверх, присущее разночинцам. Как
объявил адвокат Сийес в январе 1789 года: "Что такое третье сословие? Все.
Чем оно было до сих пор в политической жизни? Ничем. Чего оно требует? Стать
чем-нибудь".
Жизнь великих французских просветителей,заботившихся о всеобщем
счастье, была отнюдь не благостной. Их арестовывали, сажали в тюрьму (Дидро,
Вольтер, Бомарше), изгоняли на чужбину, сжигали их книги рукой палача
(Руссо, Вольтер). Правда, и сами они были не идеальными людьми. Великодушие
в нихсочеталось с эгоизмом, смелость и независимость оборачивались
бесцеремонностью. Обаятельнейшие, интереснейшие собеседники были весьма
неуживчивымилюдьми. Приключения юности,описанные Руссо, напоминают
плутовской роман (бродяга, слуга, воришка, доносчик). И Вольтер, и Бомарше,
считавший себя его учеником, были талантливыми финансистами и сколотили
огромные состояния с помощью банковских и торговых махинаций (нередко
откровенно мошеннических). Они выполняли негласныеи даже щекотливые
дипломатические поручения, неутомимые путешественники были, по сути, тайными
агентами французского короля. Оба писателя легко играли роли царедворцев,
льстивых придворных, умели войти в милость к государям (их жаловали чинами,
дворянством), но они сами навлекали на себя опалу свободолюбивыми выходками.
Именно такими были и самые знаменитые авантюристы XVIII века, которых
во множестве притягивала Франция, -- Казанова, Калиостро, Сен-Жермен, не
говоря уже о многих других, также появляющихся на страницах "Истории моей
жизни": шулер и бретер маркиз Даррагон, "вечный должник" барон Сент-Элен,
учитель танцев Кампиони, "чернокнижник" Пассано, граф Медини и даже некий
Карл Иванов, выдававший себя за сына герцога Курляндского. Успех искателей
приключений отражал главное противоречие эпохи Просвещения, слепо верившей в
силу разума и тянувшейся к иррациональному. Философы и политики желали
исправить общество, сделать людей насильно счастливыми и ввергли их в пучину
террора. И чем ближе надвигалась революция, чем сильнее было ощущение конца
времен ("После меня хоть потоп" -- как пророчески говаривал Людовик XV), тем
больше появлялось магов, алхимиков, астрологов, прорицателей, чародеев,
целителей (несомненными экстрасенсорными способностями обладали Сен-Жермен и
Калиостро, да и великий Франц Месмер, открыватель "животного магнетизма",
пользовался огромной популярностью во Франции конца века, где возникли целые
секты его последователей).
Конечно, Казанова не отставал от других. Он излечил от ломоты Латур
д'Оверня, избавил от прыщей герцогиню Шартрскую, посоветовав соблюдать
щадящий "магический" режим, продал принцу Курляндскому рецепт изготовления
золота, завлекал алхимическими опытами принцессу Ангальт-Цербстскую, мать
Екатерины II (разумеется,к магическим операциямсвоегоконкурента
Сен-Жермена он относился более чем скептически). Венецианец предсказывал
будущее, блестяще владея криптографией, мгновенно составлял шифрованные
послания своему Духу и сам отвечал за него. Завоевывая доверие людей, он
прибегал и к простым трюкам (отыскивал спрятанный им же кошелек, чертил
пентаграмму,которуюукрадкойподсмотрелвкниге),и к сложным
психологическим ходам. Так, предсказав юной красавице м-ль Роман, что она
станет фавориткой короля, а ее сыну суждено осчастливить Францию, он внушил
ей мысль отправиться из Гренобля в Париж, где на нее обратил внимание
любвеобильный Людовик XV 1. Как писал Казанова, "если предсказание не
сбывается, то грош ему цена, но я отсылаю снисходительного моего читателя ко
всеобщей истории: там обнаружит он множество событий, какие, не будь они
предсказаны, никогда бы и не совершились".
Можно ли считать всех этих авантюристов обыкновенными плутами и
обманщиками? Искатели приключений давали обществу то, чего оно требовало. В
них концентрировалась энергия надвигающихся социальных катаклизмов, они
служили закваской, бродилом грядущих перемен. Авантюристы, во множестве
колесившие по Европе, разносили по городам и странам новые слова, моды,
художественные вкусы, политические идеи. Они предвосхищали те перемещения
народов, перекройку карты Европы, которую принесут революция, наполеоновские
войны. Они проникали во все слои общества, общались с крестьянами и
королями, философами и шлюхами. Они рушили социальные и государственные
границы,отменяли старые нравственные нормы, совершалисвоегорода
"сексуальную революцию". Как писал Стефан Цвейг, эпоха уничтожила сама себя,
создавнаиболее законченный тип, самого совершенного гения, поистине
демонического авантюриста -- Наполеона.
ФранцузскаяисследовательницаСюзаннаРот, рассмотревсудьбы
авантюристов XVIII века как единый текст, выделила основные качества,
характеризующие"образцового" искателя приключений:непредсказуемость,
импульсивность, сосредоточенность насегодняшнемдне, вера в удачу,
доходящаядосуеверия,богатаяфантазия, прожектерство,смелость,
решительность, даже жестокость, гедонизм, эгоцентричность и общительность,
любовь к внешним эффектам, обманам, мифотворчеству, к игре, умение плести
интриги. Разумеется, всеми этими качествами в полной мере обладал Казанова
-- привилегированный объект ее анализа, и все они важны. Но, думается,
главным было другое -- оставаясьсамим собой, быть зеркалом своего
собеседника, среды, в которую он попадал. И в этом -- тайна его успеха.
Ярче всего импровизационный дар Казановы проявился в беседе с Фридрихом
Великим, когда онпопеременнообращался в ценителяпарков,
инженера-гидравлика, военного специалиста, знатока налогообложения. Но так
всегда и везде, и нередко чем меньше знает он, тем вернее успех. В Митаве
он, сам себе удивляясь, дает полезные советы по организации рудного дела, в
Париже оказывается великим финансистом. В большинстве случаев достаточно
просто молчать -- собеседник сам все расскажет и объяснит. Так, неплохой
химик Казанова "учил" таинствам алхимии их знатока маркизу д'Юрфе, так вел
ученые беседы с великим швейцарским биологом и медиком А. Галлером, черпая
необходимые для ответов сведения из самих вопросов. Для него дело принципа
-- бить соперника его же оружием, и потому столь гордится он победой над
польским вельможей Браницким, вынудившим его драться не на шпагах (как он
привык), а на пистолетах. Но главное оружие Казановы -- слово. Он с юности
умеет расположить к себе слушателя, заставить сочувствовать своим невзгодам
(в этом, как он сам подчеркивал, одно из слагаемых успеха). И в Турции, как
он сам уверяет, Казанова не остался потому, что не желал учить варварский
язык. "Мне нелегко было, одолев тщеславие, лишиться репутации человека
красноречивого, которую я снискал всюду, где побывал". Он владеет пером,
хотя до поры до времени пишет только ходатайства другим (неизменно удачные)
да литературные поделки. Человек начитанный, прекрасно знает античную,
итальянскую, французскую литературу, разбирается в театре, живописи. Столь
старательно изучал он "книгу жизни", столько профессий сменил (учился в
Падуанском университете, в 17 лет защитил диссертацию по праву, был и
аббатом и солдатом), столько путешествовал, что, казалось, ничто не могло
смутить его. И потому такой болезненной для его самолюбия оказалась встреча
с Вольтером. Казанова попытался посостязаться с "атлетом духа" в знании
литературы, остроумии, превратил их диалог в обмен разящими репликами и
проиграл. Великий человек дал понять Казанове, что он пустое место, что за
оболочкой слов нет реальных дел, что он -- жалкая пародия на него самого, и
этого авантюрист не мог простить философу. Поклонение сменилось неприязнью,
он обрушился на Вольтера с язвительными и, как сам признавался, не слишком
справедливыми памфлетами.
Но была, конечно, область,в которой темпераментныйвенецианец
превосходил не только слабосильных Вольтера и Руссо, но и многих других, --
эротическая. Т. Бачелис очень тонко подметила, анализируя фильм "Казанова"
Федерико Феллини(1976), что итальянский режиссер показываетбогато
одаренного человека, который тщетно пытается применить свои таланты, но
среда требует от него только сексуальную энергию. Общество действительно
диктовало Казанове определенные нормы поведения. Францию, законодательницу
моды, непререкаемый авторитет в вопросах любви, Людовик XV превратил в
огромный гарем, изо всех краев и даже из других стран прибывали красотки,
родители привозили дочек в Версаль -- вдруг король обратит внимание во время
прогулки. А юная О'Морфи попала из рук Казановы в постель короля благодаря
написанному с нее портрету, понравившемуся монарху (сказочный сюжет о любви
по портрету превратился во вполне современную историю о выборе девицы по
изображению). "Его Величество поселил ее на квартире в Оленьем парке, где
положительно держал свой сераль".
Конечно, на этом фоне аппетиты Казановы кажутся весьма скромными.
Почему же его мемуары Стефан Цвейг назвал "эротической Илиадой"? Почему
столь непристойными казались они буржуазно-чопорному XIX веку?
Потому, что это не традиционные мемуары государственного мужа или
писателя, где любовные увлечения -- только фон. Как в романе, любовь -- один
из высших смыслов существования Казановы, она и делает его великим. Но здесь
нет и не может быть финальной свадьбы, вознаграждения добродетели и
развенчания порока. Естественное чувство свободно и бесконечно, в нем самом
его оправдание. "Я любил женщин до безумия, но всегда предпочитал им
свободу".
Кроме того, изменились представления о литературной норме: романы Андре
де Нерсиа или маркиза де Сада, созданные на исходе эпохи Просвещения,
гораздо неприличнее, не говоря уже об откровенно порнографических книгах
типа "Картезианского привратника" (1745), изъятых у Казановы инквизиторами
при аресте. Во французской литературе XVIII века, от Кребийона-сына до
Лакло, была подробно разработана теория соблазнения, "наука страсти нежной"
(главный постулат ее -- улучить подходящий "момент" и решительно им
воспользоваться, признавать женскую добродетель на словах, а не на деле).
Разумеется, Казанове она была хорошо знакома, и он охотно завязывает с
женщинами психологическую игру, смешит, интригует, смущает, заманивает,
удивляет (таковы, скажем, его приключения с г-жой Ф. на Корфу, К. К. в
Венеции, м-ль де ла М-р в Париже). "Уговаривая девицу, я уговорил себя,
случай следовал мудрым правилам шалопайства", -- пишет он об одержанной
благодаря импровизации победе. Как в комедиях того времени, он может
перерядиться слугой, чтобы проникнуть к даме. Но чаще все происходит гораздо
проще, как с какой-нибудь Мими Кенсон: "Мне сделалось любопытно, проснется
она или нет, я сам разделся, улегся -- а остальное понятно без слов". В
ситуациях, когда Печорин, почитавший себя великим сердцеедом, украдкой
пожимает даме ручку, Казанова лезет под юбку.
Знаменитыйавантюрист был вкаком-тосмысле искреннейгероев
французской прозы XVIIIвека -- бесчисленных "удачливых" крестьян и
крестьянок, щеголей, создававших себе репутацию любовными успехами. Он
гораздо скромнее либертенов Сада, он отказывается участвовать в больших
коллективных оргиях. ДляКазановы не существует трагической антитезы
"высокая" -- "продажная" любовь, погубившей счастье кавалера де Грийе и
Манон Леско. Возвышенное чувство и плотская страсть, искренние порывы и
денежные расчеты связаны у него воедино. Ненасытная жажда приключений влекла
Казанову к новым победам, и в этом его записки близки к "Мемуарам" маркиза
д'Аржанса (1735), который начал свою литературную деятельность с того, чем
другие ее заканчивают, описав в романическом духе свои юношеские похождения
(как и наш герой, он побывал адвокатом, офицером, дипломатом, наделал
долгов, сорвал банк, путешествовал по Франции, Италии, Испании, ездил в
Африку, Константинополь, соблазнил полтора десятка дам и девиц) 1.
Любовь была для Казановы не только жизненной потребностью, но и
профессией. Он часто употребляет традиционныелитературныеметафоры,
воспевая эротические битвы, но нигде, кроме его мемуаров, не встретишь
описания любви как тяжкого физического труда, как в сцене "перерождения"
маркизы д'Юрфе. Казанова покупал понравившихся ему девиц (более всего ему по
душе были молоденькие худые брюнетки), учил их любовной науке, светскому
обхождению, а потом с большой выгодой для себя переуступал другим --
финансистам, вельможам, королю. Не стоит принимать за чистую монету его
уверения в бескорыстии, в том, что он только и делал, что составлял счастье
бедных девушек, -- это был для него постоянный источник доходов.
Но в середине жизни наступает пресыщение, подкрадывается утомление. Все
чаще начинают подстерегать неудачи. После того как в Лондоне молоденькая
куртизанка Шарпийон изводит его, беспрестанно вытягивая деньги и отказывая в
ласках, великий соблазнитель надламывается. "В тот роковой день в начале
сентября 1763 я начал умирать и перестал жить. Мне было тридцать восемь
лет". Все менее громкими победами довольствуется он, публичные девки,
трактирные служанки, мещанки, крестьянки, чью девственность можно купить за
горсть цехинов, -- вот его удел. А в пятьдесят лет он из экономии ходит уже
к женщинам немолодым и непривлекательным, живет как с женой со скромной
белошвейкой. Чем ближе к концу мемуаров, тем чаще он хвалит себя за
умеренность, разумный образ жизни ("Жизнь я вел самую примерную, ни
интрижек, ни карт"), все больше говорит о болезнях.
Казанова делается расчетливым -- и перестает быть авантюристом. Его
покидает вера в счастливую звезду, та, что вела его по жизни. Игрок по
натуре и профессии, не считавший зазорным "поправить фортуну", он уже боится
сесть за карты, боится проиграть. Казанова скитается по странам, которые ему
вовсе не по душе, все же рассчитывая найти себе там покойную службу до конца
дней. После того как он побоялся слишком понравиться Фридриху II и не сумел
войти в доверие к Екатерине II, он стал все ближе и ближе подбираться к
родной Венеции. И чем необратимей уходила его сексуальная сила, тем
интенсивней становилась интеллектуальная деятельность. Все чаще возникают на
страницах мемуаров литературные споры, книги, библиотеки ("Не имея довольно
денег, дабы помериться силами с игроками или доставить себе приятное
знакомство с актеркой из французского или итальянского театра, я воспылал
интересом к библиотеке монсеньора Залуского") -- прибежище последних лет.
Казанова сам начинает писать, причем отдается этому занятию со страстью,
самозабвением, работает без устали. Опровержение столетней давности "Истории
Венецианского государства", созданной французским дипломатом Амело де ла
Уссе (1677), помогает ему заслужить прощение у государственных инквизиторов
и возвратиться на родину. И тут воспоминания обрываются, хотя Казанова
постоянно обращался к ним, думал, не довести ли их до конца. "История моей
жизни до 1797 г." -- так значилось в рукописи. Но повествовать о том, как
перешел в лагерь бывших своих врагов, стал тайным осведомителем инквизиции,
было невозможно -- искатель приключений, чей образ он создавал в мемуарах,
умер. "Что до мемуаров,-- писал Казанова своему другу Ж. Ф. Опицу в 1794
году,--то боюсь, что брошу их, как они есть, -- перевалив за рубеж
пятидесяти лет, я могу рассказыватьлишь опечальном,отчего сам
печалюсь..."
Большую часть жизни Казанова провел в путешествиях. Что руководило им в
его постоянных блужданиях? Из мемуаров это понять трудно. Дальние прожекты
Казановы зачастую безосновательны, строятся на песке. Великого авантюриста,
как он уверяет, моглазаставить передумать любая случайная встреча,
хорошенькое личико, незначащее событие или слово, которое он толковал как
господне знамение. "Следуй Богу!" -- его девиз. Сюжет "Истории моей жизни"
держится не на причинных, а, как в устной речи, на хронологических связях.
Источником действия служат внутренняя энергия самого Казановы (как он
постоянно подчеркивал, бездеятельность буквально убивала его), борьба с
внешним миром, чьи законы он постоянно нарушает, -- за двенадцать лет, с
1759 по 1771-й, его одиннадцать раз высылали из девяти европейских столиц.
Но были и другие, скрытые причины его поездок. Казанова не только
исполнял роль дипломатического и финансового агента французского короля (о
своих миссиях он повествует достаточно туманно), он был масоном, как очень
многие в этом веке. Только во Франции их было 20 тысяч: Прево, Вольтер,
Дюкло, Буше, Гельвеций, Лакло, Кондорсе, Лафайет, Сийес, Наполеон. Напомним,
что и Карамзин ездил по Европе по поручению масонов, и в "Письмах русского
путешественника" (1791--1795) он намеренно искажал свой маршрут. Тайные
связи помогли Казановечувствовать себя наравных с аристократами,
обеспечивали протекцию, выручали в трудные минуты.Масонамибыли и
заботившиеся о нем в старости друзья: принц Шарль де Линь, его племянник
граф Вальдштейн, давший Казанове место библиотекаря в своем замке Дукс
(Духцов) в Богемии, Ж. Ф. Опиц, граф Ламберг.
Своеобразие мемуаров Казановы заключается в том, что они, при всей
вписанности в культурную традицию, отнюдь не стремятся стать романом,
напротив, через литературные приемы и эпизоды пробивается сама жизнь такой,
какой ее мало кто изображал. И главный интерес у Казановы-писателя вызывает
он сам как действующее лицо. Через всю книгу проходит тема театра -- на
сцене и в жизни все беспрестанно играют, импровизируют роли (как в
итальянской комедии). "Тогда завершился первый акт моей жизни, -- пишет
после лондонской истории с Шарпийон. -- Второй -- после отъезда моего из
Венеции в год 1783. Третий, видать, -- здесь, где я забавляюсь писанием сих
мемуаров. Тут комедия окончится, и будет в ней три акта. Коль ее освищут, то
надеюсь, что уже ни от кого о том не услышу". Казанова оказывается
режиссером, актером и зрителем в одном лице. Как в романах-мемуарах, пожилой
повествователь комментирует действия молодого, дает пояснения читателю: об
этом вы узнаете в своем месте, через десяток лет (по хронологии героя), об
этом я расскажу в свой черед, через час или два (за это время пишет
пять-шесть страниц -- быстро!). И чем дальше, тем чаще из-за маски
авантюриста выглядывает грустное лицо старика, коротающего дни на чужбине.
Глупая служанка губит его рукописи, подлец-эконом изводит мелочными
нападками.Его охватывает черная тоска,от которой остается только
постоянное писание -- Казанова не столько составлял каталог графской
библиотеки, сколько пополнял ее своими сочинениями. "Я описываю свою жизнь,
чтобы развеселить себя, и мне это удается, -- извещал он графа Ламберга в
феврале 1791 г. -- Я пишу тринадцать часов в день, которые кажутся мне
тринадцатью минутами". А позже прямо обращается к далеким потомкам в
"Истории моей жизни": "Читатель простит меня, узнав, что писание мемуаров
было единственным средством, мною изобретенным, чтоб не сойти с ума, не
умереть от горя и обид, что во множестве чинят мне подлецы, собравшиеся в
замке графа Вальдштейна в Дуксе".
Причину старческой ранимости Казановы, его мелочной обидчивости, о
которой все пишут, можно видеть в болезни -- в третичной стадии сифилис
калечит психику, делает человека маниакально подозрительным. Но, думается,
главная причина в том, что великий авантюрист пережил свое время, подобно
тому, как польский король Станислав-Август "пережил свою родину". Старый
Казанова казался карикатурой на самого себя. "Он заговорил по-немецки, --
рассказывал в "Мемуарах" (1827--1829) принц де Линь, -- его не поняли, он
разгневался -- засмеялись. Он прочел свои французские стихи -- засмеялись.
Жестикулируя, стал декламировать итальянских поэтов -- засмеялись. Войдя,
церемонно раскланялся, как обучил его шестьдесят лет тому назад знаменитый
танцмейстер Марсель, -- засмеялись. Он надел белый султан, шитый золотом
жилет, черный бархатный камзол, шелковые чулки с подвязками, усыпанные
стразами, -- засмеялись. Канальи, кричал он им, все вы якобинцы!"
Последнее словцо мелькнуло не случайно -- хуже оскорбления для Казановы
не было. Он решительно не принял Великую французскую революцию. Казалось бы,
авантюрист-разночинец, который мысленно представлял себе, как во главе
восставшего народа свергает венецианских правителей, истребляет аристократов
(когда его посадили в Пьомби), должен был обрадоваться, что люди его
сословия пришли к власти. Но нет. Казанова всю жизнь завоевывал право
считаться дворянином, не разрушить общество хотел он, а найти себе в нем
подходящее место. С казнью Людовика XVI погибла принятая им шкала ценностей.
Своимыслиовозможности иногомироустройстваон изложил в
научно-фантастическом и сатирическом романе "Икозамерон, или История Эдуарда
и Элизабет, проведших восемьдесят один год у Мегамикров, коренных жителей
Протокосмоса в центре Земли" 1 (1788), продолжающем традиции Сирано де
Бержерака и Свифта, отчасти утопистов. Его герои знакомятся со счастливым
"естественным" существованием обитателей подземного рая (где все двуполы,
ходят нагими, питаются грудным молоком), с техническими чудесами (снаряды с
отравляющими веществами, "электрический огонь", производство драгоценных
металлов и камней). Но жители Земли разрушают утопию, переустраивают чудный
мир по своим законам, их многочисленное потомство завоевывает крохотные
республики, устанавливает наследственную монархию.
Роман, на который Казанова возлагал большие надежды, считал главным
своим детищем, оказался откровенно скучным-- из-залитературности,
вторичности невероятных приключений. "История моей жизни", описывающая
реальные события,гораздо более оригинальна инеобычна именнокак
художественное произведение.
Казанова-мемуарист последовательно выдерживает позицию частного лица,
политики он касается лишь постольку поскольку: Семилетняя война разрушает
системумеждународнойторговли,ишелковая мануфактура,созданная
венецианцем в Париже, терпит банкротство. Но мемуары пишутся во время
французской революции, и действительность властно врывается в них. В
повествование о любовных обманах и хитроумных мошенничествах вплетаются
рассуждения о терроре (протестуя против него, Казанова в 1793 году написал
гневное послание Робеспьеру на 120 страницах). Анализируя события середины
века, он обращается ктрагическому опыту концастолетия,какбы
предсказывает историю (за четвертованием покушавшегося на короля Дамьена ему
видится казньЛюдовикаXVI).Гедонистическое времяпрепровождение
оборачивается пиром во время чумы. Казанова, убежденный традиционалист,
считал, что нельзя насильно вести людей к их благу, а уж тем более железом и
кровью. Преступно лишать их веры, даже предрассудков -- лишь они даруют
счастье (как он доказывал еще Вольтеру), а не трезвая философия, что
разорила Францию, уничтожила значительную часть населения, сделала гильотину
символом гражданских свобод. В новом Казанова видел только смерть старого и
потому не мог принять поток неологизмов, хлынувших во французский язык в
последние годы века ("повреждение нравов начинается с повреждения языка").
Перед смертью он вступил в полемику с немецким ученым Л. Снетлаге,
составившим словарь "революционного языка" (послание "Леонарду Снетлаге",
1797) -- и слова, и стоявшие за ними реалии (террор, гильотина, бюрократия,
общественный обвинитель, анархист, инкриминировать, отправить в карцер и т.
д.) символизировали для него гибель культуры. Даже в технические изобретения
("сигнальный телеграф", возможность управлять аэростатом) автор утопического
романа отказывался верить.
На страницах "Истории моей жизни" Казанова предстает и как активный
деятель, одолевающий любые препятствия (в тюрьме он, подобно Робинзону,
обживает мир камеры, создает из ничего орудия спасения), и как тонкий, умный
наблюдатель. Он проницательно рисует портреты великих людей -- монархов,
политиков, писателей, философов, актеров, исследует национальный характер
различных народов. За мелочами быта, а глаз у него острый, Казанова видит
черты государственного устройства (таково его блестящее рассуждение о палке,
на которой держится вся жизнь в России). Он может ошибаться, врать, быть
поверхностным, -- и даже в этом случае от мемуаров исходит обаяние
искренности, огромной человеческой одаренности. Соблазнитель влюбляет в себя
читателя.
Именно это и обеспечило мемуарам Казановы огромный успех. Пусть
французскому романтику Жюлю Жанену они не понравились. Стендаль, Гейне,
Мюссе, Делакруа, Сент-Бев были в восторге. Ф. М. Достоевский, опубликовавший
в своем журнале "Время" (1861,No 1) историю побега из Пьомби, в
редакционном вступленииназвал Казанову одной из самых замечательных
личностей своего века, высоко оценил его писательский дар, силу духа ("Это
рассказ о торжестве человеческой воли над препятствиями необоримыми"). О
записках Казановы стали беседовать литературные персонажи (как в "Пиковой
даме" Пушкина, 1833, или "Дядюшкином сне" Достоевского, 1859), а сам
авантюрист стал героем повестей, романов, пьес: "Возвращение Казановы"
Артура Шницлера (1918), "Приключение" и "Феникс" Марины Цветаевой (1919),
"Роман о Казанове" Ричарда Олдингтона (1946), не говоря уже о многочисленных
эссе(СтефанаЦвейга, РожеВайяна, Фелисьена Марсо) и бесконечных
литературоведческих исследованиях. Семь фильмов запечатлели его судьбу
(отметим снятый во Франции А. Волковым в 1927 году фильм "Казанова" с Иваном
Мозжухиным в главной роли, развлекательную ленту Ж. Буайе по сценарию М. Ж.
Соважона "Приключения Казановы", 1946, и уже упоминавшийся шедевр Феллини).
Из реального человека прославленный авантюрист и любовник превратился в миф.
А. СТРОЕВ
1744--1745. КОРФУ-- КОНСТАНТИНОПОЛЬ
ТОМ II
ГЛАВА IV
Смешная встреча в Орсаре. Путешествие на Корфу. В Константинополе.
Бонваль. Возвращение на Корфу. Г-жа Ф. Принц-самозванец. Бегство с Корфу.
Проказы на острове Казопо. Я сажусь под арест на Корфу. Скорое освобождение
и торжество. Мой успех у г-жи Ф.
Глупаяслужанка многоопасней, нежели скверная, и для хозяина
обременительней, ибо скверную можно наказать, и поделом, а глупую нельзя:
такую надобно прогнать, а впредь быть умнее. Моя извела на обертки три
тетради, в которых подробнейшим образом описывалось все то, что я собираюсь
изложить в главных чертах здесь. В оправдание она сказала, что бумага была
испачканная и исписанная, даже с помарками, а потому она решила, что лучше
употребить в хозяйстве ее, а не чистые и белые листы с моего стола. Когда б
я хорошенько подумал, я бы не рассердился; но гнев первым делом как раз и
лишает разум способности думать. Хорошо, что гневаюсь я весьма недолго --
irasci celerem tamen ut placabilis essem*. Я зря потерял время, осыпая ее
бранью, силы которой она не поняла, и со всей очевидностью доказывая, что
она дура; она же не отвечала ни слова, и доводы мои пропали впустую. Я
решился переписать снова -- в дурном расположении духа, а стало быть, очень
скверно, все, что в добром расположении написал, должно быть, довольно
хорошо; но пусть читатель мой утешится: он, как в механике, потратив более
силы, выиграет во времени.
Итак, сошедши в Орсаре в ожидании, пока погрузят балласт в недра нашего
корабля, чья чрезмерная легкость мешала сохранять благоприятное для плавания
равновесие, я заметил человека, который, остановившись, весьма внимательно и
с приветливым видом меня разглядывал. Уверенный, что то не мог быть
кредитор, я решил, что наружность моя привлекла его интерес, и, не найдя в
том ничего дурного, пошел было прочь, как тут он приблизился ко мне.
-- Осмелюсь ли спросить, мой капитан, впервые ли вы оказались в этом
городе?
-- Нет, сударь. Однажды мне уже случалось здесь бывать.
-- Не в прошлом ли году?
-- Именно так.
-- Но тогда на вас не было военной формы?
-- Опять вы правы; однако любопытство ваше, я полагаю, несколько
нескромно.
-- Вы должны простить меня, сударь, ибо любопытство мое рождено
благодарностью. Вы человек, которому я в величайшей степени обязан, и мне
остается верить, что Господь снова привел васв этот город,дабы
обязательства мои перед вами еще умножились.
-- Что же такого я для вас сделал и что могу сделать? Не могу взять в
толк.
-- Соблаговолите позавтракать со мною в моем доме -- вон его открытая
дверь. Отведайте моего доброго рефоско, выслушайте мой короткий рассказ и
убедитесь, что вы воистину мой благодетель и что я вправе надеяться на то,
что вернулись вы сюда, дабы возобновить свои благодеяния.
Человек этот не показался мне сумасшедшим, и я, вообразив, что он хочет
склонить меня купить у него рефоско, согласился отправиться к нему домой. Мы
поднимаемся на второй этаж и входим в комнату; оставив меня, он идет
распорядиться об обещанном прекрасном завтраке. Кругом я вижу лекарские
инструменты и, сочтя хозяина моего лекарем, спрашиваю его о том, когда он
возвращается.
-- Да, мой капитан, -- отвечал он, -- я лекарь. Вот уже двадцать лет
живу я в этом городе и все время бедствовал, ибо ремесло свое случалось мне
употреблять разве лишь на то, чтобы пустить кровь, поставить банки, залечить
какую-нибудь царапину либо вправить на место вывихнутую ногу. Заработать на
жизнь я не мог; но с прошлого года положениемое, можно сказать,
переменилось: я заработал много денег, с выгодою пустил их в дело -- и не
кто иной, как вы, благослови вас Господь, принесли мне удачу.
-- Каким образом?
-- Вот, коротко, как все случилось. Вы наградили известною хворью
экономку дона Иеронима, которая подарила ее своему дружку, который, как
подобает, поделился ею с женой. Жена его, в свой черед, подарила ее одному
распутнику, который так славно ею распорядился, что не прошло и месяца, как
под моим владычеством было уже с полсотни клиентов; в последующие месяцы к
ним прибавились новые, и всех я вылечил -- конечно же за хорошую плату.
Несколько больных у меня еще осталось, но через месяц не будет и их, ибо
болезнь исчезла. Увидев вас, я не мог не возрадоваться. В моих глазах вы
стали добрым вестником. Могу ли я надеяться, что вы пробудете здесь
несколько дней, дабы болезнь возобновилась?
Насмеявшись вдоволь, я сказал ему, что нахожусь в добром здравии, и он
заметно огорчился. Он предупредил, что по возвращении я не смогу похвалиться
тем же, ибо страна, куда я направляюсь, в преизбытке богата дурным товаром,
от которого никто так не умеет избавить, как он. Он просил рассчитывать на
него и не верить шарлатанам, которые станут предлагать свои лекарства. Я
пообещал ему все, что он хотел, поблагодарил его и вернулся на корабль.
Я рассказал эту историю г-ну Дольфину, и он смеялся до упаду. Назавтра
мы подняли парус, а спустя четыре дня претерпели за Курцолою жестокую бурю.
Буря эта едва не стоила мне жизни, и вот каким образом.
Служил на корабле нашем капелланом священник-славянин, большой невежда,
наглец и грубиян, над которым я по всякому поводу насмехался и который питал
ко мне справедливую вражду. В самый разгар бури расположился он на палубе с
требником в руках и пустился заклинать чертей, что виделись ему в облаках;
он их показывал всем матросам, а те, решив, что от погибели не уйти, плакали
и в отчаянии забыли совершать маневры, необходимые, чтобы уберечь корабль от
видневшихся справа и слева скал. Я же, видя со всей очевидностью зло и
пагубное действие, какоеоказывализаклинания этогосвященникана
отчаявшуюся команду, которую,напротив,следовалоободрить,весьма
неосторожно решил, что мне надобно вмешаться. Вскарабкавшись сам на ванты, я
стал побуждать матросов неустанно трудиться и небречь опасностью, объясняя,
что никаких чертей нет, а священник, их показывающий, безумец; однако ж сила
моего красноречия не помешала священнику объявить меня безбожником и
восстановить против меня большую часть команды. Назавтра и на третий день
ветер не унимался, и тогда этот бесноватый внушил внимавшим ему матросам,
что, покуда я остаюсь на корабле, буре не будет конца. Один из них приметил
меня стоящим спиною у борта и, полагая, что настал благоприятный момент,
дабы исполнить желание священника, ударом каната толкнул меня так, что я
непременно должен был упасть в море. Так и случилось. Помешала мне упасть
лапа якоря, зацепившаяся за одежду. Мне подали помощь, я был спасен. Один
капрал указал мне матроса-убийцу, и я, схватив капральский жезл, стал его
бить смертным боем; прибежали другие матросы со священником, и я бы пропал,
когда б меня не защитили солдаты. Явились капитан корабля и г-н Дольфин и,
выслушав священника, принуждены были, дабы утихомирить чернь, дать обещание
высадить меня на берег, как только представится к тому случай; но священник
потребовал, чтобы я доставил ему пергамент, купленный у одного грека в
Маламокко перед самым отплытием. Я уже и позабыл о нем -- но так все и было.
Рассмеявшись, я сразу же отдал пергамент г-ну Дольфину, а тот передал его
священнику, каковой, торжествуя победу, велел принести жаровню и швырнул его
на раскаленные угли. Прежде, нежели обратиться в пепел, пергамент этот в
продолжение получаса корчился в судорогах, и сей феномен утвердил матросов в
мысли, что тарабарщина на нем -- от дьявола. Пергамент этот якобы имел
свойство внушать всем женщинам любовь к своему владельцу. Надеюсь, читатель
будет столь добр и поверит, что я нимало не полагался ни на какие
приворотные зелья и купил пергамент этот за пол-экю только для смеха. По
всей Италии и по всей Греции, древней и новой, попадаются греки, жиды и
астрологи, что сбывают простофилям бумаги, наделенные волшебными свойствами;
среди прочего -- чары, чтобы сделаться неуязвимым, и мешочки со всякой
дрянью, содержимое которых они именуют домовым. Весь этот товар не имеет
никакого хождения в Германии, во Франции, в Англии и вообще на севере; но
зато в странах этих впадают в иного рода обман, много более важный. Здесь
ищут философский камень -- и не теряют надежды.
Непогода улеглась как раз в те полчаса, что заняло сожжение моего
пергамента, и заговорщики более не помышляли избавиться от моей особы. Через
неделю весьма счастливого плавания мы прибыли на Корфу. Отлично устроившись,
отнес я свои рекомендательныеписьма Его Превосходительству
генералу-проведитору, а после -- всем морским офицерам, к кому получил
рекомендации. Засвидетельствовав свое почтение полковнику и всем офицерам
полка, я уже не помышлял ни о чем, кроме развлечений, до самого прибытия
кавалера Венье, который должен был ехать в Константинополь и взять меня с
собою. Прибыл он к середине июня, и до того времени я, пристрастившись к
игре в бассет, проиграл все свои деньги и продал либо заложил драгоценности.
Такова участь всякого, кто склонен к азартным играм, -- разве только он
одолеет себя и сумеет играть счастливо, доставив себе истинное преимущество
расчетом или умением. Разумный игрок может пользоваться и тем и другим, не
пятная себя жульничеством.
Во весь месяц, проведенный на Корфу до прибытия балио, я нимало не
изучал ни местной природы, ни местных нравов. Если не нужно было идти в
караул, я дни напролет проводил в кофейне, ожесточенно сражаясь в фараон и,
конечно же, усугубляя беду, которую упорно стремился презреть. Ни разу не
воротился я домой, утешаясь выигрышем, и ни разу не достало у меня силы
бросить игру, доколе, спустив деньги, я сохранял еще векселя. Я получал одно
лишь дурацкое удовлетворение: всякий раз, как бывала бита решительная моя
карта, сам банкомет называл меня "отличным игроком".
Пребывая в столь прискорбном положении, я, казалось, воскрес, когда
выстрелы пушек возвестили о прибытии балио. Он приплыл на "Европе" --
военном корабле с семьюдесятью двумя пушками на борту, одолевшим путь из
Венеции всего за неделю. Едва бросив якорь, он поднял флаг командующего
морскими силами Республики, а генерал-проведитор свой флаг приспустил. В
Венецианской республике нет морского чина выше балио в Оттоманской Порте.
Свита у кавалера Венье была изысканная. Удовлетворяя свое любопытство, его
сопровождали в Константинополь граф Аннибале Гамбера и граф Карло Дзенобио,
оба -- венецианские дворяне, и маркиз д'Аркетти, дворянин из Бреши. В ту
неделю, что балио и кортеж его провели на Корфу, все морские офицеры в свой
черед задавали в их честь званые обеды и балы. Когда я был представлен, Его
Превосходительствосразуже сказал,чтоужеговорилсг-ном
генералом-проведитором и что тот предоставляет мне отпуск на полгода, дабы
следовать за ним в адъютантском чине в Константинополь. Получив отпуск, я со
скромным своим снаряжением взошел на корабль; назавтра якорь был поднят, и
г-н балио прибыл на борт в фелюке генерала-проведитора. Мы сразу же
поставили парус, и в шесть дней попутный ветер привел нас к Цериго, где был
брошен якорь и послано на берег несколько матросов, дабы запастись пресной
водой. Любопытствуя увидеть Цериго -- как говорят, древнюю Китиру, испросил
я разрешения сойти. Лучше бы мне было оставаться на борту: я свел дурное
знакомство. Со мною был один капитан, командовавший корабельным гарнизоном.
К нам подходят двое подозрительного вида и в лохмотьях и просят на
пропитание. Я спрашиваю, кто они такие, и тот, что казался побойчее,
отвечает так:
-- Тирания Совета Десяти приговорила нас, и еще три-четыре десятка
других несчастных, жить и, быть может, умереть на этом острове; а ведь все
мы рождены подданными Республики. Пресловутое преступление наше никоим
образом не является таковым -- просто мы привыкли жить в обществе своих
возлюбленных, не питая ревности к тем из своих друзей, кто, сочтя их
привлекательными, наслаждался с нашего согласия их прелестями. Не обладая
богатством, мы не считали зазорным обращать это к своей выгоде. Промысел наш
почли недозволенным и отправили нас сюда, где выдают нам по десять сольдо в
день в колониальной монете. Нас называют mangiamarroni*. Живем мы хуже
галерников: нас снедает скука и гложет голод. Меня зовут Антонио Поккини, я
падуанский дворянин, а моя мать происходит из славного рода Кампо Сан-Пьеро.
Мы подали им милостыню, обошли остров и, осмотрев крепость, вернулись
на корабль. Об этом Поккини мы поговорим лет через пятнадцать-шестнадцать.
Ветер дул по-прежнему благоприятный, и через восемь -- десять дней мы
достиглиДарданелл;подоспевшиетурецкиелодки переправили насв
Константинополь. Город этот с расстояния в лье поражает -- нет в мире
зрелища более прекрасного. Великолепный вид его стал причиной падения
Римскойимпериииначалагреческой.КонстантинВеликий,увидав
Константинополь с моря, воскликнул, плененный зрелищем Византии: "Вот
столица мировой империи!" -- и, дабы сбылось собственное пророчество,
покинул Рим и обосновался здесь. Когда б он прочел предсказание Горация либо
поверил в него, ему бы никогда не совершить столь великой глупости. Ведь
поэт написал: Римская империя станет клониться к упадку лишь тогда, когда
один из преемников Августа задумает перенести столицу ее к месту своего
рождения. Троада не так далеко отстоит от Фракии.
В Перу, во дворец Венеции прибыли мы к середине июля. В то время в
огромном этом городе не было чумы -- превеликая редкость. Все мы отменно
устроились, однако сильная жара склонилаобоих балио отправитьсяв
загородный дом, снятый балио Дона, дабы насладиться прохладой. Находился он
в Буюдкаре. Первое, что мне было приказано, -- это не выходить из дому без
ведома балио и без телохранителя-янычара. Я исполнял сей приказ в точности.
В те времена русские еще не усмирили дерзкого турецкого народа. Меня
заверяли, что ныне любой иностранец может идти, куда пожелает, без малейшей
опаски.
Через день по прибытии я велел отвести меня к Осман-баше Караманскому.
Таково было имя графа де Бонваля после его вероотступничества.
Я передал ему свое рекомендательное письмо, и меня проводили в комнату
на первом этаже, обставленную во французском вкусе; я увидал тучного
господина в летах, одетого с ног до головы на французский манер. Поднявшись,
он со смехом спросил, чем может быть полезен в Константинополе для человека,
рекомендованного кардиналом Церкви, которую сам он уже не вправе называть
матерью. Вместо ответа я рассказал ему обо всем, что заставило меня в
душевнойскорбипроситьукардиналарекомендательногописьмав
Константинополь; получив же его, я счел себя обязанным самым аккуратным
образом явиться с ним по назначению. Иными словами, перебил он меня, не будь
у вас письма, вы бы и не подумали прийти сюда, и во мне у вас нет никакой
нужды.
-- Никакой; однако ж я весьма счастлив, что теперь, благодаря письму,
имею честь познакомиться в лице Вашего Превосходительства с человеком, о
котором говорила, говорит и еще долго будет говорить вся Европа.
Порассуждав о том, сколь счастлив молодой человек, который, подобно
мне, без всяких забот, не имея никакого предначертания и твердой цели,
отдается на волю фортуны, презрев страх и надежду, г-н де Бонваль сказал,
что письмо кардинала Аквавивы понуждает его что-нибудь для меня сделать, а
потому он хочет познакомить меня с тремя-четырьмя из своих друзей-турок,
которые того стоят. Он пригласил меня по четвергам у него обедать, обещая
присылать янычара, который оградит меня от наглой черни и покажет все, что
заслуживает внимания.
В письме кардинала значилось, что я писатель; баша поднялся, говоря,
что хочет показать мне свою библиотеку. Я последовал за ним. Через сад мы
прошли в комнату с зарешеченными шкафами -- за проволочными решетками видны
были занавеси, за ними, должно быть, помещались книги.
Но как же смеялся я вместе с толстым башою, когда он открыл запертые на
ключ шкафы, и взору моему предстали не книги, но бутыли, полные вина
множества сортов!
-- Здесь, -- сказал он, -- и библиотека моя, и сераль, ибо я уже стар,
и женщины лишь сократили бы мой век, тогда как доброе вино продлит его либо
уж, во всяком случае, скрасит.
-- Полагаю, Ваше Превосходительство получили дозволение Муфтия?
-- Вы ошибаетесь. Турецкий Папа наделен отнюдь не той же властью, что
ваш: не в его силах разрешать запрещенное Кораном; однако ж это не помеха, и
всякий волен погубить свою душу, если ему нравится. Набожные турки сожалеют
о развратниках, но не преследуют их. Здесь нет Инквизиции. Тот, кто нарушает
заповеди веры, будет, как они полагают, довольно мучиться в иной жизни,
чтобы налагать на него наказания на этом свете. Испросил я -- и получил без
малейших затруднений -- дозволения не подвергаться тому, что вы именуете
обрезанием, хотя собственно обрезанием это назвать нельзя. В моем возрасте
это было бы опасно. Обычно обряд этот соблюдают, однако ж он не входит в
число заповедей.
Я провел у него два часа; он расспрашивал обо многих венецианцах, своих
друзьях, и особенно о г-не Марке-Антонио Дьедо; я отвечал, что все
по-прежнему его любят и сожалеют лишь об отступничестве его; он возразил,
что турком стал таким же, каким прежде был христианином, и Коран знает не
лучше, чем дотоле Евангелие.
-- Без сомнения, -- сказал он, -- я умру с покойной душою и буду в сей
миг много счастливей, чем принц Евгений. Мне надобно было произнести, что
Бог есть Бог, а Магомет есть пророк его. Я это произнес, а думал я так или
нет -- это турок не заботило. Правда, я ношу тюрбан, ибо принужден носить
мундир моего господина.
Он рассказал, что, не имея иного ремесла, кроме военного, решился
поступить на службу к падишаху в чине генерал-лейтенанта, лишь когда понял,
что остался вовсе без средств к жизни. К отъезду моему из Венеции, говорил
он, суп успел уже съесть мою посуду; когда б народ еврейский решился
.
1
2
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
3
:
:
/
/
.
.
/
/
4
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
5
6
7
8
9
.
.
:
10
-
-
.
.
11
*
12
-
-
.
-
-
13
14
.
.
.
15
.
.
.
-
.
-
.
16
.
.
.
17
.
-
.
18
19
.
20
21
.
,
22
.
23
24
.
.
.
.
25
26
.
,
27
.
.
28
29
.
.
30
31
.
-
.
.
32
.
.
33
34
35
.
36
37
.
.
.
.
38
.
.
39
.
.
.
.
.
40
;
.
.
.
.
41
.
,
42
43
.
.
.
.
.
.
.
44
.
.
.
.
,
45
46
47
48
.
-
,
49
,
.
.
.
;
.
50
.
.
.
,
.
51
52
-
-
.
53
54
.
.
.
55
.
.
.
56
.
-
.
57
58
59
.
.
60
61
.
.
.
62
.
63
64
.
,
,
.
.
65
,
.
.
66
.
.
.
67
.
;
68
69
.
.
.
70
.
.
71
.
72
73
.
.
74
.
,
.
75
,
.
76
77
78
.
79
80
.
.
-
,
-
.
81
.
.
.
.
82
;
83
84
.
.
.
,
85
.
,
.
86
.
.
.
.
-
87
,
.
-
-
.
.
-
88
-
,
.
89
90
91
.
'
'
.
.
92
;
.
-
93
94
.
-
'
95
.
;
,
.
96
.
.
.
97
98
.
.
99
100
101
.
.
102
-
'
103
104
.
.
.
-
.
.
105
106
.
.
-
.
,
,
107
.
.
"
"
108
109
.
110
111
.
.
112
113
.
.
.
.
.
114
.
115
116
.
-
;
.
,
117
.
.
118
.
.
-
-
119
120
.
121
122
.
.
-
'
.
123
-
.
.
.
124
-
'
.
125
126
.
.
.
.
.
-
'
127
128
-
-
.
.
.
129
130
.
.
.
.
.
-
.
131
132
.
.
.
.
133
.
.
.
.
.
134
.
.
.
135
136
.
.
-
.
137
.
-
.
.
.
138
.
.
139
140
.
.
.
-
.
.
141
.
.
.
142
.
143
144
.
.
.
.
145
146
147
.
.
.
148
.
.
149
.
.
,
150
-
.
.
151
152
.
.
153
.
.
154
155
156
-
-
.
.
157
158
.
-
-
;
,
159
.
'
.
.
.
.
160
.
.
.
161
162
.
.
.
.
163
.
.
.
164
165
.
.
.
166
167
.
.
.
168
169
170
171
172
173
174
175
:
176
177
,
"
"
,
178
,
(
-
-
)
,
179
,
,
180
,
.
,
181
,
,
182
:
,
,
,
,
183
,
,
,
,
,
,
,
.
184
,
,
,
,
,
,
185
,
,
,
186
,
.
-
-
187
,
?
188
,
189
.
190
,
,
191
,
.
192
,
.
,
193
.
194
-
-
195
,
196
-
"
"
197
(
)
.
"
"
198
:
.
,
199
,
200
,
"
"
(
,
,
201
"
"
,
-
-
)
,
,
202
-
-
?
203
.
204
-
-
,
,
205
,
.
,
206
,
.
207
(
,
,
,
)
208
-
-
,
,
209
.
210
-
-
,
211
.
212
,
(
"
,
213
,
214
"
)
.
"
"
215
,
216
.
,
217
,
,
,
218
,
,
219
.
"
"
220
(
-
-
)
,
,
221
-
.
222
,
,
223
,
.
,
224
,
225
(
"
,
,
,
,
,
226
"
,
-
-
,
227
)
.
-
,
228
.
229
,
,
,
230
,
,
231
.
,
232
.
233
,
(
,
234
-
-
.
235
,
:
,
236
,
;
237
)
.
,
(
.
,
238
,
,
.
239
,
-
,
240
,
,
241
)
,
242
,
.
243
-
-
244
,
.
245
,
246
(
247
)
.
,
248
,
,
249
.
"
"
.
250
,
,
251
,
,
,
252
.
"
"
253
(
-
-
)
,
,
254
,
,
.
255
,
,
256
(
257
,
)
,
,
258
.
259
.
,
260
,
,
,
261
,
,
(
,
262
)
,
,
263
.
,
,
264
,
.
,
265
'
,
266
,
-
-
.
267
"
"
:
268
,
,
269
,
-
-
"
"
,
270
,
.
271
.
272
,
,
273
:
(
-
-
)
,
274
(
-
-
)
.
,
275
276
-
-
"
,
"
(
-
-
)
277
.
,
,
278
,
,
,
279
,
.
280
281
(
"
"
-
,
)
,
282
,
"
"
283
.
284
(
,
,
)
285
(
,
)
,
(
,
,
286
)
,
,
,
,
,
287
(
,
,
,
,
,
288
,
,
289
.
)
,
-
(
'
,
)
.
290
,
-
-
291
"
"
"
"
.
292
.
293
,
294
-
-
"
-
'
"
(
)
,
295
,
,
,
,
296
,
.
297
"
-
"
:
298
,
,
299
.
"
"
,
300
,
,
301
"
"
,
:
302
,
303
,
.
304
,
305
;
(
,
,
306
,
307
)
,
308
,
,
,
309
.
310
:
,
311
,
,
.
312
313
,
,
,
314
,
,
315
"
"
.
,
316
.
317
,
,
318
(
)
,
(
'
)
,
319
(
)
,
,
(
)
.
320
,
,
,
321
,
.
322
'
(
-
-
)
,
323
,
"
"
,
,
324
,
,
,
325
.
:
.
326
(
-
-
)
,
"
"
(
)
,
327
,
,
,
328
(
-
-
)
,
,
329
,
-
-
.
330
,
,
331
,
.
332
.
333
,
,
,
-
-
334
,
,
;
335
.
336
,
.
337
.
338
.
,
339
,
340
,
,
(
341
'
)
,
(
)
.
342
,
,
343
,
,
,
"
"
.
344
,
.
345
"
"
"
"
346
,
,
347
.
"
-
-
"
,
348
,
.
349
"
"
350
"
"
,
.
351
,
(
352
)
(
353
"
"
.
,
)
.
,
,
354
:
355
,
-
,
356
.
357
(
)
,
358
(
,
)
.
359
"
"
(
)
,
360
.
361
(
,
)
,
,
362
,
,
,
363
,
,
,
364
(
,
,
"
"
.
,
)
.
365
,
,
366
,
367
-
-
,
,
.
368
,
.
369
"
"
(
-
-
,
.
-
-
)
,
370
.
371
(
372
"
"
,
)
,
,
373
(
"
374
-
"
,
-
-
,
.
)
.
375
"
"
-
-
,
376
,
,
,
377
(
378
,
-
-
,
,
379
-
-
,
,
)
.
380
,
,
:
381
,
,
.
382
:
"
?
.
383
?
.
?
384
-
"
.
385
,
386
,
.
,
(
,
387
,
)
,
,
388
(
,
)
.
,
.
389
,
390
.
,
391
.
,
,
392
(
,
,
,
)
.
,
,
393
,
394
(
395
)
.
396
,
,
,
397
.
,
398
,
(
,
399
)
,
.
400
,
401
,
-
-
,
,
-
,
402
,
"
403
"
:
,
"
"
-
,
404
,
"
"
,
405
,
.
406
,
407
.
408
,
409
.
,
410
(
"
"
-
-
)
,
411
,
,
,
,
,
412
(
-
413
,
,
"
"
,
414
,
415
)
.
416
,
.
417
'
,
,
418
"
"
,
419
,
-
,
420
(
,
421
-
)
.
422
,
,
423
.
,
424
(
,
425
,
)
,
426
.
,
-
,
427
,
,
428
,
429
.
,
"
430
,
,
431
:
,
,
432
,
"
.
433
434
?
,
.
435
,
436
,
.
,
437
,
,
,
438
,
.
439
,
,
,
440
.
,
441
,
.
442
,
,
443
"
"
.
,
,
444
,
,
445
-
-
.
446
,
447
,
,
448
"
"
:
,
449
,
,
,
450
,
,
,
,
451
,
,
,
,
452
,
,
,
,
453
.
,
454
-
-
,
.
,
,
455
-
-
,
456
,
,
.
-
-
.
457
458
,
,
459
-
,
,
.
460
,
,
.
461
,
,
,
462
.
463
-
-
.
,
464
"
"
'
,
465
.
,
466
.
467
-
-
,
468
,
(
469
)
,
.
-
-
.
470
,
471
(
,
,
)
.
,
472
,
,
473
.
"
,
,
474
,
,
"
.
,
475
(
)
476
.
,
,
477
,
,
,
.
478
"
"
,
(
479
,
,
480
)
,
,
,
,
481
.
482
.
"
"
483
,
,
484
.
,
,
485
,
-
-
,
486
.
,
487
,
,
488
.
489
,
,
,
490
,
,
-
-
491
.
.
,
"
"
492
(
)
,
493
,
,
494
.
495
.
,
496
,
,
497
,
,
498
-
-
499
.
'
500
,
(
501
502
)
.
"
,
503
"
.
504
,
.
505
"
"
?
506
-
?
507
,
508
,
-
-
.
,
-
-
509
,
.
510
,
511
.
,
512
.
"
,
513
"
.
514
,
:
515
,
,
516
,
517
"
"
(
)
,
518
.
,
-
519
,
,
"
"
520
(
-
-
"
"
521
,
,
)
.
522
,
,
523
,
,
,
,
,
524
(
,
,
-
.
,
.
.
525
,
-
-
)
.
"
,
,
526
"
,
-
-
527
.
,
528
,
.
529
,
-
:
"
,
530
,
,
-
-
"
.
531
,
,
,
532
,
.
533
-
534
-
-
"
"
535
,
,
.
536
,
537
.
538
"
"
-
-
"
"
,
539
.
,
540
.
541
,
"
"
542
'
(
)
,
,
543
,
544
(
,
,
,
,
545
,
,
,
,
,
546
,
,
)
.
547
,
548
.
,
549
,
,
,
550
,
"
"
551
'
.
(
552
)
,
,
553
,
-
-
554
,
,
.
555
,
,
,
556
,
-
-
.
557
,
.
558
.
559
,
560
,
.
"
561
.
562
"
.
,
,
563
,
,
,
564
,
-
-
.
565
,
566
.
,
567
,
(
"
,
568
,
"
)
,
.
569
-
-
.
570
,
,
.
571
,
"
"
,
572
,
.
,
573
,
574
.
575
,
576
.
,
577
.
578
,
,
(
"
579
,
580
,
581
"
)
-
-
.
582
,
,
583
,
.
"
584
"
,
585
(
)
,
586
.
,
587
,
,
.
"
588
.
"
-
-
.
,
589
,
,
590
-
-
,
,
591
.
"
,
-
-
.
.
592
,
-
-
,
,
,
-
-
593
,
,
594
.
.
.
"
595
.
596
?
.
597
,
.
,
598
,
,
599
,
,
600
.
"
!
"
-
-
.
"
"
601
,
,
,
.
602
(
603
,
)
,
604
,
,
-
-
,
605
-
,
.
606
,
.
607
(
608
)
,
,
609
.
:
,
,
610
,
,
,
,
,
,
,
.
,
611
,
"
612
"
(
-
-
)
.
613
,
614
,
.
615
:
,
616
,
617
(
)
,
.
.
,
.
618
,
,
619
,
,
620
,
,
621
.
-
622
.
-
-
623
,
(
624
)
.
"
,
-
-
625
.
-
-
-
-
626
.
,
,
-
-
,
627
.
,
.
,
628
,
"
.
629
,
.
-
,
630
,
:
631
,
(
)
,
632
,
(
633
-
-
-
!
)
.
,
-
634
,
.
635
,
-
636
.
,
637
-
-
638
,
.
"
,
639
,
,
-
-
640
.
-
-
,
641
"
.
642
"
"
:
"
,
,
643
,
,
,
644
,
,
645
"
.
646
,
,
647
,
-
-
648
,
.
,
,
649
,
,
650
,
-
"
"
.
651
.
"
-
,
-
-
652
"
"
(
-
-
)
,
-
-
,
653
-
-
.
-
-
.
654
,
-
-
.
,
655
,
656
,
-
-
.
,
657
,
,
,
658
,
-
-
.
,
,
!
"
659
-
-
660
.
.
,
661
-
,
,
662
,
663
(
)
,
,
664
.
.
665
,
,
666
.
.
667
668
-
"
,
669
,
,
670
"
(
)
,
671
,
.
672
"
"
(
,
673
,
)
,
(
674
,
"
"
,
675
)
.
,
676
,
677
,
.
678
,
,
679
,
-
-
-
,
680
.
"
"
,
681
,
682
.
683
-
,
684
:
685
,
,
686
,
.
687
,
.
688
689
(
,
690
)
.
691
,
,
692
(
693
)
.
694
.
,
,
695
,
,
696
.
,
-
-
697
(
)
,
,
698
,
,
699
.
700
,
701
(
"
"
)
.
702
.
,
703
"
"
(
"
"
,
704
)
-
-
,
(
,
,
,
705
,
,
,
.
706
.
)
.
707
(
"
"
,
)
708
.
709
"
"
710
,
(
,
,
711
,
)
,
,
712
.
-
-
,
713
,
,
,
,
714
.
,
,
715
(
,
716
)
.
,
,
717
,
-
-
718
,
.
719
.
720
.
721
.
,
,
722
,
,
-
.
.
.
,
723
"
"
(
,
)
,
724
725
,
,
(
"
726
"
)
.
727
(
"
728
"
,
,
"
"
,
)
,
729
,
,
:
"
"
730
(
)
,
"
"
"
"
(
)
,
731
"
"
(
)
,
732
(
,
,
)
733
.
734
(
.
"
"
735
,
.
.
.
736
"
"
,
,
)
.
737
.
738
.
739
-
-
.
-
-
740
741
742
.
.
.
743
.
.
-
.
-
.
.
744
.
.
745
.
-
.
746
,
,
747
,
,
,
:
748
,
.
749
,
,
750
.
,
751
,
,
,
752
,
.
753
,
;
754
.
,
-
-
755
*
.
,
756
,
,
,
757
;
,
.
758
-
-
,
,
759
,
,
,
,
760
;
:
,
,
761
,
.
762
,
,
763
,
764
,
,
,
,
765
.
,
766
,
,
,
,
767
,
,
.
768
-
-
,
,
769
?
770
-
-
,
.
.
771
-
-
?
772
-
-
.
773
-
-
?
774
-
-
;
,
,
775
.
776
-
-
,
,
777
.
,
,
778
,
,
779
.
780
-
-
?
781
.
782
-
-
-
-
783
.
,
784
,
,
785
,
.
786
,
,
,
787
,
.
788
;
,
789
.
790
,
,
,
791
.
792
-
-
,
,
-
-
,
-
-
.
793
,
794
,
,
,
795
-
.
796
;
,
,
797
:
,
-
-
798
,
,
,
.
799
-
-
?
800
-
-
,
,
.
801
,
,
,
802
,
.
,
,
803
,
,
,
804
;
805
,
-
-
.
806
,
,
807
.
,
.
808
.
,
809
,
?
810
,
,
,
811
.
,
812
,
,
,
,
813
,
.
814
,
.
815
,
,
.
816
-
,
.
817
,
.
818
,
.
819
-
,
,
820
,
821
.
822
,
;
823
,
,
,
,
824
,
,
825
.
,
826
,
827
,
,
,
,
828
,
.
,
829
,
,
830
,
,
,
;
831
832
.
833
,
,
834
,
,
.
835
,
,
,
836
,
,
837
.
.
838
,
.
,
.
839
-
,
,
,
840
;
,
,
841
.
-
,
842
,
,
,
843
,
;
844
,
,
845
.
-
-
.
846
,
-
,
847
,
,
,
848
.
,
,
849
,
850
,
-
-
.
851
.
,
852
,
853
-
.
854
,
,
,
855
,
,
;
856
-
-
,
,
857
,
.
858
,
,
;
859
,
.
860
-
-
.
861
,
862
,
.
863
.
,
864
865
-
,
-
-
,
866
.
867
,
,
,
868
,
869
.
,
,
870
,
.
871
,
,
-
-
872
,
873
.
,
874
.
875
,
,
876
,
.
877
,
,
,
878
,
,
.
879
,
,
880
,
,
,
.
881
:
,
882
,
"
"
.
883
,
,
,
,
884
.
"
"
-
-
885
,
886
.
,
887
,
-
.
888
.
889
.
,
890
,
891
-
-
,
'
,
.
892
,
,
893
.
,
894
,
-
895
-
,
896
.
,
897
;
,
898
-
-
.
899
,
,
900
,
901
.
-
-
,
,
902
.
:
903
.
,
.
904
905
.
,
,
,
,
906
:
907
-
-
,
-
908
,
,
,
;
909
.
910
-
-
911
,
,
,
912
,
.
913
,
.
914
,
915
.
*
.
916
:
.
,
917
,
-
.
918
,
,
,
919
.
-
.
920
-
,
-
-
921
;
922
.
-
-
923
.
924
.
,
925
,
,
:
"
926
!
"
-
-
,
,
927
.
928
,
.
929
:
,
930
931
.
.
932
,
.
933
-
-
.
934
,
935
,
,
.
936
.
,
,
-
-
937
-
.
.
938
.
939
,
,
,
940
.
941
-
.
942
.
943
,
944
,
;
945
,
.
,
946
,
,
947
,
948
.
,
949
950
;
,
951
.
,
,
952
,
,
953
.
954
-
-
;
,
,
,
955
,
956
,
.
957
,
,
,
958
,
,
,
959
,
,
-
,
960
-
,
961
-
-
,
962
.
,
963
,
,
964
.
965
,
;
,
,
966
.
.
967
-
-
968
,
,
,
.
969
,
970
,
,
,
971
!
972
-
-
,
-
-
,
-
-
,
,
,
973
,
974
,
,
.
975
-
-
,
?
976
-
-
.
,
977
:
;
,
978
,
.
979
,
.
.
,
980
,
,
,
,
981
.
-
-
982
-
-
,
983
,
.
984
.
,
985
.
986
;
,
987
,
-
-
;
,
988
-
;
,
989
,
,
990
,
.
991
-
-
,
-
-
,
-
-
992
,
.
,
993
,
.
,
994
-
-
.
,
,
995
.
996
,
,
,
,
997
-
,
,
998
.
,
999
,
;
1000