-- А что говорят?
-- Представьте, сударь, говорят, -- но это еще только слухи, говорят,
что горожане убивают сейчас Корнеля и Яна де Виттов.
-- О!.. -- простонал или, вернее, прохрипел Бокстель, закрыв глаза,
чтобы не видеть ужасной картины" которая ему представилась.
-- Черт возьми, -- заметил, выходя, слуга, -- мингер Исаак Бокстель, по
всей вероятности, очень болен, раз при такой новости он не соскочил с
кровати.
Действительно, Исаак Бокстель был очень болен, он был болен, как
человек, убивший другого человека. Но он убил человека с двойной целью.
Первая была достигнута, теперь оставалось достигнуть второй.
Приближалась ночь.
Бокстель ждал ночи.
Наступила ночь, он встал.
Затем он взлез на свой клен. Он правильно рассчитал, -- никто и не
думал охранять сад; в доме все было перевернуто вверх дном.
Бокстель слышал, как пробило десятьчасов,потомодиннадцать,
двенадцать.
В полночь, с бьющимся сердцем, с дрожащими руками, с мертвенно бледным
лицом, он слез с дерева, взял лестницу, приставил ее к забору и, поднявшись
до предпоследней ступени, прислушался.
Кругом было спокойно. Ни один звук не нарушал ночной тишины.
Единственный огонек брезжил во всем доме Он теплился в комнате
кормилицы.
Мрак и тишина ободрили Бокстеля.
Он перебросил ногу через забор, задержался на секунду на самом верху,
потом, убедившись, что ему нечего бояться, перекинул лестницу из своего сада
в сад Корнелиуса и спустился по ней вниз.
Зная в точности место, где были посажены луковицы будущего черного
тюльпана, он побежал в том направлении, но не прямо через грядки, а по
дорожкам, чтобы не оставить следов. Дойдя до места, с дикой радостью
погрузил он свои руки в мягкую землю.
Он ничего не нашел и решил, что ошибся местом. Пот градом выступил у
него на лбу. Он копнул рядом -- ничего. Копнул справа, слева -- ничего.
Он чуть было не лишился рассудка, так как заметил, наконец, что земля
была взрыта еще утром.
Действительно, в то время, когда Бокстель лежал еще в постели,
Корнелиус спустился в сад, вырыл луковицу и, как мы видели, разделил ее на
три маленькие луковички.
У Бокстеля не хватило решимости оторваться от заветного места. Он
перерыл руками больше десяти квадратных футов.
Наконец он перестал сомневаться в своем несчастье.
Обезумев от ярости, он добежал до лестницы, перекинул ногу через забор,
снова перенес лестницу от Корнелиуса к себе, бросил ее в сад и спрыгнул
вслед за ней.
Вдруг его осенила последняя надежда.
Луковички находятся в сушильне.
Остается проникнуть в сушильню. Там он должен найти их.
В сущности, сделать это было не труднее, чем проникнуть в сад Стекла в
сушильне поднимались и опускались, как в оранжерее Корнелиус ван Берле
открыл их этим утром, и никому не пришло в голову закрыть их.
Все дело было в том, чтобы раздобыть достаточно высокую лестницу,
длиною в двадцать футов, вместо двенадцатифутовой.
Бокстель однажды видел на улице, где он жил, какой-то ремонтирующийся
дом. К дому была приставлена гигантская лестница. Эта лестница, если ее не
унесли рабочие, наверняка подошла бы ему.
Он побежал к тому дому. Лестница стояла на своем месте. Бокстель взял
лестницу и с большим трудом дотащил до своего сада. Еще с большим трудом ему
удалось приставить ее к стене дома Корнелиуса.
Лестница как раз доходила до верхней подвижной рамы.
Бокстель положил в карман зажженный потайной фонарик, поднялся по
лестнице и проник в сушильню.
Войдя в это святилище, он остановился, опираясь о стол. Ноги у него
подкашивались, сердце безумно билось.
Здесь было более жутко, чем в саду. Простор как бы лишает собственность
ее священной неприкосновенности. Тот, кто смело перепрыгивает через изгородь
или забирается на стену, часто останавливается у двери или у окна комнаты.
В саду Бокстель был только мародером, в комнате он был вором.
Однакоже мужество вернулось к нему: он ведь пришел сюда не для того,
чтобы вернуться с пустыми руками.
Он долго искал, открывая и закрывая все ящики и даже самый заветный
ящик, в котором лежал пакет, оказавшийся роковым для Корнелиуса. Он нашел
"Жанну", "де Витта", серый тюльпан и тюльпан цвета жженого кофе, снабженные
этикетками с надписями, как в ботаническом саду. Но черного тюльпана или,
вернее, луковичек, в которых он дремал перед тем, как расцвесть, -- не было
и следа.
И все же в книгах записи семян и луковичек, которые ван Берле вел по
бухгалтерской системе и с большим старанием и точностью, чем велись
бухгалтерские книги в первоклассных фирмах Амстердама, Бокстель прочел
следующие строки:
"Сегодня, 20 августа 1672 года, я вырыл луковицу славного черного
тюльпана, от которой получил три превосходные луковички".
-- Луковички! Луковички! -- рычал Бокстель, переворачивая в сушильне
все вверх дном. -- Куда он их мог спрятать?
Вдруг изо всей силы он ударил себя по лбу и воскликнул:
-- О я, несчастный! О, трижды проклятый Бокстель! Разве с луковичками
расстаются!? Разве их оставляют в Дордрехте, когда уезжают в Гаагу! Разве
можно существовать без своих луковичек, когда это луковички знаменитого
черного тюльпана!? Он успел их забрать, негодяй! Они у него, он увез их в
Гаагу!
Это был луч, осветивший Бокстелю бездну его бесполезного преступления.
Бокстель, как громом пораженный, упал на тот самый стол, на то самое
место, где несколько часов назад несчастный ван Берле долго и с упоением
восхищался луковичками черного тюльпана...
-- Ну, что же, -- сказал завистник, поднимая свое мертвенно-бледное
лицо, -- в конце концов, если они у него, он сможет хранить их только до тех
пор, пока жив...
И его гнусная мысль завершилась отвратительной гримасой.
-- Луковички находятся в Гааге, -- сказал он. -- Значит, я не могу
больше жить в Дордрехте.
В Гаагу, за луковичками, в Гаагу!
И Бокстель, не обращая внимания на огромное богатство, которое он
покидал, -- так он был захвачен стремлением к другому неоценимому сокровищу,
-- Бокстель вылез в окно, спустился по лестнице, отнес орудие воровства
туда, откуда он его взял, и, рыча, подобно дикому животному, вернулся к себе
домой.
IX. Фамильная камера
Было около полуночи, когда бедный ван Берле был заключен в тюрьму
Бюйтенгоф.
Предположения Розы сбылись. Найдя камеру Корнеля пустой, толпа пришла в
такую ярость, что, подвернись под руку этим бешеным людям старик Грифус, он,
безусловно, поплатился бы за отсутствие своего заключенного.
Но этот гнев излился на обоих братьев, застигнутых убийцами, благодаря
мерам предосторожности, принятым Вильгельмом, этим предусмотрительнейшим
человеком, который велел запереть городские ворота.
Наступил, наконец,момент,когда тюрьма опустела,когда после
громоподобного рева, катившегося по лестницам, наступила тишина.
Роза воспользовалась этим моментом, вышла из своего тайника и вывела
оттуда отца.
Тюрьма была совершенно пуста. Зачем оставаться в тюрьме, когда кровавая
расправа идет на улице?
Грифус, дрожа всем телом, вышел вслед за мужественной Розой. Они пошли
запереть кое-как ворота. Мы говорим кое-как, ибо ворота были наполовину
сломаны.
Было видно, что здесь прокатился мощный поток народного гнева.
Около четырех часов вновь послышался шум. Но этот шум уже не был опасен
для Грифуса и его дочери. Толпа волокла трупы, чтобы повесить их на обычном
месте казни.
Роза снова спряталась, но на этот раз только для того, чтобы не видеть
ужасного зрелища.
В полночь постучали в ворота Бюйтенгофа или, вернее, в баррикаду,
которая их заменяла.
Это привезли Корнелиуса ван Берле.
Когда Грифус принял нового гостя и прочел в сопроводительном приказе
звание арестованного, он пробормотал с угрюмой улыбкой тюремщика:
-- Крестник Корнеля де Витта. А, молодой человек, здесь у нас есть как
раз ваша фамильная камера; в нее мы вас и поместим.
И, довольный своей остротой, непримиримый оранжист взял фонарь и ключи,
чтобы провести Корнелиуса в ту камеру, которую только утром покинул Корнель
де Витт.
Итак, Грифус готовился проводить крестника в камеру его крестного отца.
По пути к камере несчастный цветовод слышал только лай собаки и видел
только лицо молодой девушки.
Таща за собой толстуюцепь, собакавылезлаиз большой ниши,
выдолбленной в стене, и стала обнюхивать Корнелиуса, чтобы его узнать, когда
ей будет приказано растерзать его.
Под напором руки заключенного затрещали перила лестницы, и молодая
девушка открыла под самой лестницей окошечко своей комнаты. Лампа, которую
она держала в правой руке, осветилаее прелестноерозовое личико,
обрамленное тугими косами чудесных белокурых волос; левой же рукой она
запахивала на груди ночную рубашку, так как неожиданный приезд Корнелиуса
прервал ее сон.
Получился прекрасный сюжет для художника, вполне достойный кисти
Рембрандта: черная спираль лестницы, которую красноватым огнем освещал
фонарь Грифуса; на самом верху суровое лицо тюремщика, позадинего
задумчивое лицо Корнелиуса, склонившегося над перилами, чтобы заглянуть
вниз; внизу, под ним, в рамке освещенного окна -- милое личико Розы и ее
стыдливый жест, несколько смущенный, быть может, потому что рассеянный и
грустный взгляд Корнелиуса, стоявшего на верхних ступеньках, скользил по
белым, округлым плечам молодой девушки.
Дальше внизу, совсем в тени, в том месте лестницы, где мрак скрывал все
детали, красным огнем пламенели глаза громадной собаки, потрясавшей своей
цепью, на кольцах которой блестело яркое пятно от двойного света -- лампы
Розы и фонаря Грифуса.
Но и сам великий Рембрандт не смогбы передать страдальческое
выражение, появившеесяналицеРозы,когдаона увидела медленно
поднимавшегося по лестнице бледного, красивого молодого человека, к которому
относились зловещие слова ее отца -- "Вы получите фамильную камеру".
Однако эта живая картина длилась только один миг, гораздо меньше
времени, чем мы употребили на ее описание Грифус продолжил свой путь, а за
ним поневоле последовал и Корнелиус. Спустя пять минут он вошел в камеру,
описывать которую бесполезно, так как читатель уже знаком с ней.
Грифуспальцем указал заключенному кровать,на которой столько
выстрадал скончавшийся днем мученик, и вышел.
Корнелиус, оставшись один, бросился на кровать, но уснуть не мог. Он не
спускал глаз с окна с железной решеткой, которое выходило на Бюйтенгоф; он
видел через него появляющийся поверх деревьев первый проблеск света,
падающий на землю, словно белое покрывало.
Ночью, время от времени, раздавался быстрый топот лошадей, скачущих
галопом по Бюйтенгофу, слышалась тяжелая поступь патруля, шагающего по
булыжнику площади, а фитили аркебуз, вспыхивая при западном ветре, посылали
вплоть до тюремных окон свои быстро перемещающиеся искорки.
Но когда предутренний рассвет посеребрил гребни остроконечных крыш
города, Корнелиус подошел к окну, чтобы скорее узнать, нет ли хоть одного
живого существа вокруг него, и грустно оглядел окрестность.
В конце площади, вырисовываясь на фоне серых домов, неправильным
силуэтом возвышалось что-то черноватое, в предутреннем тумане приобретавшее
темносиний оттенок.
Корнелиус понял, что это виселица.
На ней слегка раскачивались два бесформенных трупа, которые скорее
представляли собою окровавленные скелеты.
Добрые гаагские горожане истерзали тела своих жертв,но честно
приволокли на виселицу их трупы, и имена убитых красовались на огромной
доске.
Корнелиусу удалось разобрать на доске следующие строки, написанные
толстой кистью захудалого живописца:
"Здесь повешены великий злодей, по имени Ян де Витт, и мелкий негодяй,
его брат, два врага народа, но большие друзья французского короля".
Корнелиус закричал от ужаса и в безумном исступлении стал стучать
ногами и руками в дверь так стремительно и с такой силой, что прибежал
разъяренный Грифус с огромной связкой ключей в руке.
Онотворил дверь,изрыгаяпроклятия поадресузаключенного,
осмелившегося побеспокоить его в неурочный час.
-- Что это! Уж не взбесился ли этот новый де Витт? -- воскликнул он. --
Да, похоже, что де Витты действительно одержимы дьяволом!
-- Посмотрите, посмотрите, -- сказал Корнелиус, схватив тюремщика за
руку, и потащил его к окну. -- Посмотрите, что я там прочел!
-- Где там?
-- На этой доске.
И, бледный, весь дрожа и задыхаясь, Корнелиус указал на виселицу,
возвышавшуюся в глубине площади и украшенную этой циничной надписью.
Грифус расхохотался.
-- А, -- ответил он, -- вы прочли... Ну что же, дорогой господин, вот
куда докатываются, когда ведут знакомство с врагами Вильгельма Оранского.
-- Виттов убили, -- прошептал, падая с закрытыми глазами на кровать,
Корнелиус; на лбу его выступил пот, руки беспомощно повисли.
-- Господа Витты подверглись народной каре, -- возразил Грифус. -- Вы
именуете это убийством, я же называю это казнью.
И, увидев, что заключенный не только успокоился, но пришел в полное
изнеможение, он вышел из камеры, с шумом хлопнув дверью и с треском задвинув
засов.
Корнелиус пришел в себя; он стал смотреть на камера в которой
находился, на "фамильную камеру", по изречению Грифуса, -- как на роковое
преддверие к печальной смерти.
И так как Корнелиус был философом и, кроме того, христианином, он стал
молиться за упокой души крестного отца и великого пенсионария и затем решил
смириться перед всеми бедами, которые ему пошлет судьба.
Спустившись с небес на землю, очутившись в своей камере и убедившись,
что, кроме него, в ней никого нет, он вынул из-за пазухи три луковички
черного тюльпана и спрятал их в самом темном углу, за камнем, на который
ставят традиционный кувшин.
Столько лет бесполезного труда! Разбитые мечты! Его открытие канет в
ничто так же, как он сойдет в могилу. В тюрьме ни одной травинки, ни одной
горсти земли, ни одного луча солнца!
При этой мысли Корнелиус впал в мрачное отчаяние, из которого он вышел
только благодаря чрезвычайному событию.
Что это за чрезвычайное событие?
О нем мы расскажем в следующей главе.
Х. Дочь тюремщика
В тот же вечер, когда Грифус приносил пищу заключенному, он, открывая
дверь камеры, поскользнулся и упал. Стараясь удержать равновесие, он неловко
подвернул руку и сломал ее повыше кисти.
Корнелиус бросился было к тюремщику, но Грифус, не почувствовав сразу
серьезности ушиба, сказал:
-- Ничего серьезного. Не подходите.
И он хотел подняться, опираясь на ушибленную руку, но рука согнулась.
Тут Грифус ощутил сильнейшую боль и закричал.
Он понял, что сломал руку. И этот человек, столь жестокий с другими,
упал без чувств на порог и лежал без движения, холодный, словно покойник.
Дверь камеры оставалась открытой, и Корнелиус был почти на свободе. Но
ему и в голову не пришла мысль воспользоваться этим несчастным случаем. Как
врач, он моментально сообразил по тому, как рука согнулась, по треску,
который раздался при этом, что случился перелом, причиняющий пострадавшему
боль. Корнелиус старался оказать помощь, забыв о враждебности, с какой
пострадавший отнесся к нему при их единственной встрече.
В ответ на шум, вызванный падением Грифуса, и на его жалобный стон,
послышались быстрые шаги на лестнице, и сейчас же появилась девушка. При
виде ее у Корнелиуса вырвался возглас удивления, в свою очередь девушка
негромко вскрикнула.
Это была прекрасная фрисландка. Увидев на полу отца и склоненного над
ним заключенного, она подумала сначала, что Грифус, грубость которого ей
хорошо была известна, пал жертвой борьбы, затеянной им с заключенным.
Корнелиус сразу уловил это подозрение, зародившееся у молодой девушки.
Но при первом же взгляде девушка поняла истину и, устыдившись своих
подозрений, подняла на молодого человека очаровательные глаза и сказала со
слезами:
-- Простите и спасибо, сударь. Простите за дурные мысли и спасибо за
оказываемую помощь.
Корнелиус покраснел.
-- Оказывая помощь ближнему, -- ответил он, -- я только выполняю свой
долг.
-- Да, и оказывая ему помощь вечером, вы забываете о тех оскорблениях,
которые он вам наносил утром. Это более, чем человечно, сударь, -- это
более, чем по-христиански.
Корнелиус посмотрел на красавицу, пораженный тем, что слышит столь
благородные слова из уст простой девушки.
Но он не успел выразить свое удивление. Грифус, придя в себя, раскрыл
глаза, и его обычная грубость ожила вместе с ним.
-- Вот, -- сказал он, -- что получается, когда торопишься принести ужин
заключенному: торопясь -- падаешь, падая -- ломаешь себе руку, потом
валяешься на полу безо всякой помощи.
-- Замолчите, -- сказала Роза. -- Вы несправедливы к молодому человеку;
я его застала как раз в тот момент, когда он оказывал вам помощь.
-- Он? -- спросил недоверчиво Грифус.
-- Да, это правда, и я готов лечить вас и впредь.
-- Вы? -- спросил Грифус. -- А разве вы доктор?
-- Да, это моя основная профессия.
-- Так что вы сможете вылечить мне руку?
-- Безусловно.
-- Что же вам для этого потребуется:
-- Две деревянные дощечки и два бинта для перевязки.
-- Ты слышишь, Роза? -- сказал Грифус. -- Заключенный вылечит мне руку;
мы избавимся от лишнего расхода; помоги мне подняться, я словно налит
свинцом.
Роза подставила раненому свое плечо; он обвил здоровой рукой шею
девушки и, сделав усилие, поднялся на ноги, а Корнелиус пододвинул к
пострадавшему кресло, чтобы избавить его от лишних движений.
Грифус сел, затем обернулся к своей дочери:
-- Ну, что же, ты разве не слышала? Пойди принеси то, что требуется.
Роза спустилась и вскоре вернулась с двумя дощечками и длинным бинтом.
Корнелиус снял с тюремщика куртку и засучил рукав его рубашки.
-- Вам это нужно, сударь? -- спросила Роза.
-- Да, мадемуазель, -- ответил Корнелиус, бросив взгляд на принесенные
предметы, -- да, это как раз то, что мне нужно. Теперь я поддержу руку
вашего отца, а вы придвиньте стол.
Роза придвинула стол. Корнелиус положил на него сломанную руку, чтобы
она лежала ровнее, и с удивительной ловкостью соединил концы переломанной
кости, приладил дощечки и наложил бинт.
В самом конце перевязки тюремщик опять потерял сознание.
-- Пойдите принесите уксус, мадемуазель, -- сказал Корнелиус, -- мы
потрем ему виски, и он придет в себя.
Но вместо того, чтобы выполнить это поручение, Роза, убедившись, что
отец действительно в бессознательном состоянии, подошла к Корнелиусу.
-- Сударь, -- сказала она, -- услуга за услугу.
-- Что это значит, милое дитя?
-- А это значит, сударь, что судья, который должен вас завтра
допрашивать, приходил узнать, в какой вы камере, и ему сказали, что вы в той
же камере, где находился Корнель де Витт. Услышав это, он так зловеще
усмехнулся, что я опасаюсь, не ожидает ли вас какая-нибудь беда.
-- Но что же мне могут сделать? -- спросил Корнелиус.
-- Вы видите отсюда эту виселицу?
-- Но ведь я же невиновен, -- сказал Корнелиус.
-- А разве были виновны те двое, которые там повешены, истерзаны,
изуродованы?
-- Да, это правда, -- сказал, омрачившись, Корнелиус.
-- К тому же, -- продолжала Роза, -- общественное мнение хочет, чтобы
вы были виновны. Но виновны вы или нет, ваш процесс начнется завтра;
послезавтра вы будете осуждены; в наше время эти дела делаются быстро.
-- Какие же выводы вы делаете из этого? -- спросил Корнелиус.
-- А вот какие: я одна, я слаба, я женщина, отец лежит в обмороке,
собака в наморднике; следовательно, никто и ничто не мешает вам скрыться.
Спасайтесь бегством, вот какие выводы я делаю.
-- Что вы говорите?
-- Я говорю, что мне, к сожалению, не удалось спасти ни Корнеля, ни Яна
де Виттов, и я бы очень хотела спасти. хоть вас. Только торопитесь, вот у
отца уже появилось дыхание; через минуту, быть может, он откроет глаза, и
тогда будет слишком поздно. Вы колеблетесь?
Корнелиус стоял, как вкопанный, глядя на Розу, и казалось, что он
смотрит на нее, совершенно не слушая, что она говорит.
-- Вы что, не понимаете разве? -- нетерпеливо сказала девушка.
-- Нет, я понимаю, -- ответил Корнелиус, -- но...
-- Но?
-- Я отказываюсь. В этом обвинят вас.
-- Не все ли равно? -- ответила Роза, покраснев.
-- Спасибо, дитя мое, -- возразил Корнелиус, -- но я остаюсь.
-- Вы остаетесь? Боже мой! Боже мой! Разве вы не поняли, что вас
приговорят... приговорят к смерти через повешение, а может быть, вас убьют,
растерзают на куски, как растерзали господина Яна и господина Корнеля! Ради
всего святого! Я вас заклинаю, не беспокойтесь обо мне и бегите из этой
камеры! Берегитесь, -- она приносит несчастье де Виттам!
-- О, о! -- воскликнул пришедший в себя тюремщик. -- Кто там упоминает
имена этих негодяев, этих мерзавцев, этих подлых преступников Виттов?
-- Не волнуйтесь, друг мой, -- сказал Корнелиус, кротко улыбаясь. --
При переломе раздражаться очень вредно.
Обратившись к Розе, он сказал шепотом:
-- Дитя мое, я невиновен и буду ждать своих судей с безмятежным
спокойствием невинного.
-- Тише! -- сказала Роза.
-- Почему?
-- Отец не должен подозревать, что мы с вами переговаривались?
-- А что тогда будет?
-- А будет то, что он не позволит мне больше приходить сюда, --
ответила девушка.
Корнелиус с улыбкой принял это наивное признание. Казалось, в несчастии
ему мелькнул луч света.
-- Ну, о чем вы там шепчетесь вдвоем? -- закричал Грифус, поднимаясь и
поддерживая свою правую руку левой.
-- Ни о чем, -- ответила Роза. -- Господин объясняет мне тот режим,
которому вы должны следовать.
-- Режим, которому я должен следовать! Режим, которому я должен
следовать! У тебя тоже, голубушка, есть режим, которому ты должна следовать.
-- Какой режим, отец?
-- Не заходить в камеры к заключенным, а если приходишь, то не
засиживаться там. Ну-ка, проваливай, да быстрей!
Роза и Корнелиус обменялись взглядом.
Взгляд Розы говорил: "Видите? "
Взгляд Корнелиуса означал: "Да будет так, как угодно судьбе".
XI. Завещание Корнелиуса ван Берле
Роза не ошиблась. На другое утро в Бюйтенгоф явились судьи и учинили
допрос Корнелиусу ван Берле. Но допрос длился недолго. Было установлено, что
Корнелиус хранил у себя роковую переписку де Виттов с Францией.
Он и не отрицал этого.
Судьи сомневались только в том, что эта корреспонденция была ему
передана его крестным отцом Корнелем де Виттом. Но так как со смертью этих
мучеников Корнелиусу не было необходимости что-либо скрывать, то он не
только не скрыл, что бумаги были вручены ему лично Корнелем, но рассказал
также, как и при каких условиях пакет был ему передан.
Признание свидетельствовало о том, что крестник замешан в преступлении
крестного отца. Соучастие Корнелиуса было совершенно явно.
Корнелиус не ограничился только этим признанием. Он подробно рассказал
о своих симпатиях, привычках и привязанностях. Он рассказал о своем
безразличном отношении к политике, о любви к искусству, наукам и цветам. Он
сказал, что с тех пор, как Корнель приезжал в Дордрехт и доверил ему эти
бумаги, он к ним больше не прикасался и даже не замечал их.
На это ему возразили, что он говорит неправду, так как пакет был заперт
как раз в тот шкаф, в который он каждый день заглядывал и с содержимым
которого постоянно имел дело.
Корнелиус ответил, что это верно, но что он раскрывал этот шкаф только
затем, чтобы убедиться, достаточно ли сухи луковицы, и чтобы посмотреть, не
дали ли они ростков.
Ему возражали, что, здраво рассуждая, его пресловутое равнодушие к
пакету едва ли правдоподобно, ибо невозможно допустить, чтобы он, получая из
рук своего крестного отца пакет на хранение, незнал важности его
содержания.
На это он ответил, что его крестный отец Корнель был очень осторожным
человеком и к тому же слишком любил его, чтобы рассказать о содержании
бумаг, которое могло только встревожить их хранителя. Ему возразили, что
если бы это было так, то господин де Витт приложил бы к пакету, на всякий
случай, какое-нибудь свидетельство,которое удостоверяло бы, что его
крестник совершенно чужд этой переписки, или во время своего процесса он мог
бы написать ему письмо, которое могло бы служить Корнелиусу оправданием.
Корнелиус отвечал, что, по всей вероятности, крестный считал, что его
пакету не грозит никакая опасность, так как он был спрятан в шкаф, который
считался в доме ван Берле столь же священным, как ковчег завета, и,
следовательно, он находил такое удостоверение бесполезным. Что касается
письма, то ему припоминается: перед самым арестом, когда он был поглощен
исследованием одной из своих редчайших луковичек, к нему в сушильню вошел
слуга Яна де Витта и передал какую-то бумагу; но что обо всем этом у него
осталось только смутное воспоминание, словно о мимолетном видении. Слуга
исчез, а бумагу, если хорошенько поищут, может быть, и найдут.
Но Кракэ было невозможно найти, -- он исчез из Голландии. Обнаружить
бумагу было так мало шансов, что даже не стали предпринимать поисков.
Лично Корнелиус особенно и не настаивал на этом, так как, если бы даже
бумага и нашлась, еще неизвестно, имеет ли она какое-нибудь отношение к
предъявленному обвинению.
Судьи делали вид, будтоони желают, чтобыКорнелиус защищался
энергичнее. Они проявляли к нему некое благосклонное терпение, которое
обычно указывает или на то, что следователь как-то заинтересован в судьбе
обвиняемого, или на то, что он чувствует себя победителем, уже сломившим
противника и держащим его всецело в своих руках, почему и нет необходимости
проявлять к нему уже ненужную суровость.
Корнелиус не принимал этого лицемерного покровительства и в своем
последнем ответе, который он произнес с благородством мученика и со
спокойствием праведника, сказал:
-- Вы спрашиваете меня, господа, о вещах, о которых я ничего не могу
сказать, кроме чистой правды. И вот эта правда. Пакет попал ко мне указанным
мною путем, и я перед богом даю клятву в том, что не знал и не знаю до сих
пор его содержания. Я только в день ареста узнал, что это была переписка
великого пенсионария с маркизом Лувуа. Я уверяю, наконец, что мне также
неизвестно, каким образом узнали, что этот пакет у меня, и не могу понять,
как можно усматривать преступление в том, что я принял на хранение нечто,
врученное мне моим знаменитым и несчастным крестным отцом.
В этом заключалась вся защитительная речь Корнелиуса. Судьи ушли на
совещание.
Они решили: всякий зародыш гражданских раздоров гибелен, так как он
раздувает пламя войны, которое в интересах всех надо погасить.
Один из судей, слывший за глубокого наблюдателя, определил, что этот
молодой человек, по виду такой флегматичный, в действительности должен быть
очень опасным человеком, -- под своей ледяной личиной он скрывает пылкое
желание отомстить за господ де Виттов, своих родственников.
Другой заметил, что любовь к тюльпанам прекрасно уживается с политикой,
и исторически доказано, что много очень зловредных людей садовничали так
рьяно, как будто это было их единственным занятием, в то время как на самом
деле они были заняты совсем другим. Доказательством могут служить Тарквиний
Гордый, который разводил мак в Габиях, и великий Кондэ, который поливал
гвоздики в Венсенской башне, вто время как первый обдумывал свое
возвращение в Рим, а второй -- свое освобождение из тюрьмы.
И в заключение судья поставил следующую дилемму: или господин Корнелиус
ван Берле очень любит свои тюльпаны, или он очень любит политику; в том и в
другом случае он говорит нам неправду; во-первых, потому что найденными у
него письмами доказано, что он занимался и политикой; во-вторых, потому что
доказано, что он занимался и тюльпанами; луковички, находящиеся здесь,
подтверждают это. Наконец -- а в этом и заключается величайшая гнусность --
то обстоятельство, что Корнелиус ван Берле занималсяодновременно и
тюльпанами и политикой, доказывает, что натура у обвиняемого двойственная,
двуличная, раз он способен одинаково увлекаться и цветоводством и политикой,
а этохарактеризует его как человека самого опасного для народного
спокойствия. И можно провести некоторую, -- вернее, полную аналогию между
ним и Тарквинием Гордым и Кондэ, которые только что были приведены в пример.
В заключение всех этих рассуждений говорилось, что принц, штатгальтер
Голландии, несомненно, будет бесконечно благодарен магистратуре города Гааги
за то, что она облегчает ему управление Семью провинциями, истребляя в корне
всякие заговоры против его власти.
Этот довод взял верх над всеми остальными, и, чтобы окончательно
пресечь всякие зародыши заговоров, судьи единогласно вынесли смертный
приговор Корнелиусу ван Берле, заподозренному и уличенному в том, что он,
Корнелиус ван Берле, под видом невинного любителя тюльпанов принимал участие
в гнусных интригах и в возмутительном заговоре господ де Виттов против
голландского народа и в их тайных сношениях с врагами -- французами.
Кроме того, приговор гласил, что вышеуказанный Корнелиус ван Берле
будет выведен из тюрьмы Бюйтенгоф и отправлен на эшафот, воздвигнутый на
площади того же названия, где исполнитель судебных решений отрубит ему
голову. Так как совещание это было серьезное, то оно длилось около получаса.
В это время заключенный был водворен в камеру, куда и пришел секретарь суда
прочесть ему приговор.
У Грифуса от перелома руки повысилась температура, он был вынужден
остаться в постели. Его ключи перешли в руки сверхштатного служителя,
который и ввел секретаря, а за ним пришла и стала на пороге прекрасная
фрисландка Роза. Она держала у рта платок, чтобы заглушить свои вздохи и
рыдания.
Корнелиус выслушал приговор скорее с удивлением, чем с грустью.
Секретарь спросил Корнелиуса, не имеет ли он что-нибудь возразить.
-- Нет, -- ответил Корнелиус. -- Признаюсь только, что из всех причин
смерти, которые предусмотрительный человек может предвидеть для того, чтобы
устранить их, я никогда не предполагал этой причины.
После такого ответа секретарь поклонился Корнелиусу ван Берле с тем
почтением, какое эти чиновники оказывают большим преступникам всех рангов.
Когда он собрался выйти, Корнелиус остановил его:
-- Кстати, господин секретарь, скажите, пожалуйста, а на какой день
назначена казнь?
-- На сегодня, -- ответил секретарь, несколько смущенный хладнокровием
осужденного.
За дверью раздались рыдания.
Корнелиус нагнулся, чтобы посмотреть, кто это рыдает, но Роза угадала
его движение и отступила назад.
-- А на который час, -- добавил Корнелиус, -- назначена казнь?
-- В полдень, сударь.
-- Черт возьми, -- заметил Корнелиус, -- мне кажется, что минут
двадцать тому назад я слышал, как часы пробили десять. Я не могу терять ни
одной минуты.
-- Чтобы исповедаться, сударь, не так ли? -- сказал, низко кланяясь,
секретарь. -- И вы можете требовать любого священника.
При этих словах он вышел, пятясь назад, а заместитель тюремщика
последовал за ним, собираясь запереть дверь Корнелиуса. Но в этот момент
дрожащая белая рука просунулась между этим человеком и тяжелой дверью.
Корнелиус видел только золотую шапочку с белыми кружевными ушками,
головной убор прекрасных фрисландок; он слышал только какой-то шопот на ухо
привратнику; последний положил тяжелые ключи в протянутую к нему белую руку
и, спустившись на несколько ступеней, сел посредине лестницы, которую таким
образом он охранял наверху, а собака -- внизу.
Золотая шапочка повернулась, и Корнелиус увидел заплаканное личико и
большие голубые, полные слез глаза прекрасной Розы.
Молодая девушка подошла к Корнелиусу, прижав руки к своей груди.
-- О сударь, сударь! -- произнесла она.
И не докончила своей фразы.
-- Милое дитя, -- сказал взволнованный Корнелиус, -- чего вы хотите от
меня? Теперь я ни в чем не волен, предупреждаю вас.
-- Сударь, я прошу у вас одну милость, -- сказала Роза, простирая руки
наполовину к небу, наполовину к Корнелиусу.
-- Не плачьте, Роза, -- сказал заключенный, -- ваши слезы волнуют меня
больше, чем предстоящая смерть. И вы знаете, что чем невиннее заключенный,
тем спокойнее он должен принять смерть. Он должен идти на нее даже с
радостью, как умирают мученики. Ну, перестаньте плакать, милая Роза, и
скажите мне, чего вы желаете.
Девушка упала на колени.
-- Простите моего отца, -- сказала она.
-- Вашего отца? -- спросил удивленный Корнелиус.
-- Да, он был так жесток с вами. Но такова уж его натура. Он был груб
не только с вами.
-- Он наказан. Роза, он больше чем наказан переломом руки, и я его
прощаю.
-- Спасибо, -- сказала Роза. -- А теперь скажите, -- не могла ли бы я
лично сделать что-нибудь для вас?
-- Вы можете осушить ваши прекрасные глаза, дорогое дитя, -- сказал с
нежной улыбкой Корнелиус.
-- Но для вас... для вас...
-- Милая Роза, тот, кому осталось жить только один час, был бы слишком
большим сибаритом, если бы вдруг стал что-либо желать.
-- Ну, а священник, которого вам предложили?
-- Я всегда верил в бога, Роза, и никогда не нарушал его воли. Мне не
нужно примирения с богом, и потому я не стану просить у вас священника. Но
всю мою жизнь я лелеял только одну мечту, Роза. Вот если бы вы помогли мне
осуществить ее.
-- О господин Корнелиус, говорите, говорите, -- воскликнула девушка,
заливаясь слезами.
-- Дайте мне вашу прелестную руку и обещайте, что вы не будете надо
мной смеяться, дитя мое...
-- Смеяться? -- с отчаянием воскликнула девушка, -- Смеяться в такой
момент! Да вы, видно, даже не посмотрели на меня, господин Корнелиус.
-- Нет, я смотрел на вас, Роза, смотрел и плотским и духовным взором. Я
еще никогда не встречал более прекрасной женщины, более благородной души, и
если с этой минуты я больше не смотрю на вас, так только потому, что,
готовый уйти из жизни, я не хочу в ней оставить ничего, с чем мне было бы
жалко расстаться.
Роза вздрогнула. Когда заключенный произносил последние слова, на
Бюйтенгофской каланче пробило одиннадцать часов.
Корнелиус понял.
-- Да, да, -- сказал он, -- надо торопиться, вы правы, Роза.
Затем он вынул из-за пазухи завернутые в бумажку луковички.
-- Мой милый друг, я очень любил цветы. Это было в то время, когда я не
знал, что можно любить что-либо другое. О, не краснейте, не отворачивайтесь,
Роза, если бы я даже признавался вам в любви. Все равно, милое мое дитя, это
не имело бы никаких последствий. Там, на площади Бюйтенгофа, лежит стальное
орудие, которое через шестьдесят минут покарает меня за эту дерзость. Итак,
я любил цветы, Роза, и я открыл, как мне, по крайней мере, кажется, тайну
знаменитого черного тюльпана, вырастить который до сих пор считалось
невозможным и за который, как вы знаете, а быть может не знаете, обществом
цветоводов города Гаарлема объявлена премия в сто тысяч флоринов. Эти сто
тысяч флоринов, -- видит бог, что не о них я жалею, -- эти сто тысяч
флоринов находятся в этой бумаге. Они выиграны тремя луковичками, которые в
ней находятся, и вы можете взять их себе, Роза. Я дарю вам их.
-- Господин Корнелиус!
-- О, вы можете их взять, Роза. Вы этим никому не нанесете ущерба,
дорогое дитя. Я одинок во всем свете. Мой отец и мать умерли; у меня никогда
не было ни братьев, ни сестер; я никогда ни в кого не был влюблен, а если
меня кто-нибудь любил, то я об этом не знал. Впрочем, вы сами видите, Роза,
как я одинок: в мой предсмертный час только вы находитесь в моей камере,
утешая и поддерживая меня.
-- Но, сударь, сто тысяч флоринов...
-- Ах, будем серьезны, дорогое дитя, -- сказал Корнелиус. -- Сто тысяч
флоринов составят прекрасное приданое к вашей красоте. Вы получите эти сто
тысяч флоринов, так как я уверен в своих луковичках. Они будут ваши, дорогая
Роза, и взамен я прошу только, чтобы вы мне обещали выйти замуж за честного
молодого человека, которого будете любить так же сильно, как я любил цветы.
Не прерывайте меня, Роза, мне осталось только несколько минут...
Бедная девушка задыхалась от рыданий.
Корнелиус взял ее за руку.
-- Слушайте меня, -- продолжал он. -- Вот как вы должны действовать. Вы
возьмете в моем саду в Дордрехте землю. Попросите у моего садовника
Бютрюисгейма земли из моей гряды N 6. Насыпьте эту землю в глубокий ящик и
посадите туда луковички. Они расцветут в будущем мае, то есть через семь
месяцев, и, как только вы увидите цветок на его стебле, старайтесь ночью
охранять его от ветра, а днем -- от солнца. Тюльпан будет черного цвета, я
уверен. Тогда вы известите об этом председателя общества цветоводов города
Гаарлема. Комиссия определит цвет тюльпана, и вам отсчитают сто тысяч
флоринов.
Роза тяжело вздохнула.
-- Теперь, -- продолжал Корнелиус, смахнув с ресницы слезу (она
относилась больше к прекрасному черному тюльпану, который ему не суждено
будет увидеть, чем к жизни, с которой он готовился расстаться), теперь у
меня больше нет никаких желаний, разве только, чтобы тюльпан этот назывался
Rosa Barlaensis, то есть напоминал бы одновременно и мое и ваше имя. И так
как вы, по всей вероятности, не знаете латинского языка и можете забыть это
название, то постарайтесь достать карандаш и бумагу, и я вам это запишу.
Роза зарыдала и протянула ему книгу в шагреневом переплете, на которой
стояли инициалы К. В.
-- Что это такое? -- спросил заключенный.
-- Увы, -- ответила Роза, -- это библия вашего крестного отца Корнеля
де Витта. Я ее нашла в этой камере после смерти мученика. Я ее храню, как
реликвию. Напишите на ней ваше пожелание, господин Корнелиус, и хотя, к
несчастью, я не умею читать, но все, что вы напишете, будет выполнено.
Корнелиус взял библию и благоговейно поцеловал ее.
-- Чем же я буду писать? -- спросил он.
-- В библии есть карандаш, -- сказала Роза, -- он там лежал, там я его
и оставила.
Это был тот карандаш, который Ян де Витт одолжил своему брату.
Корнелиус взял его и на второй странице -- первая, как мы помним, была
оторвана -- он, готовый умереть, подобно Корнелю, написал такой же твердой
рукой, как М и его крестный:
"23 августа 1672 года перед тем, как сложить голову на эшафоте, хотя я
и ни в чем не виновен, я завещаю Розе Грифус единственное сохранившееся у
меня в этом мире имущество, -- ибо все остальное конфисковано, -- три
луковички, из коих (я в этом глубоко убежден) вырастет в мае месяце большой
черный тюльпан, за который назначена обществом садоводов города Гаарлема
премия в сто тысяч флоринов. Я желаю, чтобы она, как единственная моя
наследница, получила вместо меня эту премию, при одном условии, что она
выйдет замуж за мужчину приблизительно моих лет, который полюбит ее и
которого полюбит она, и назовет знаменитый черный тюльпан, который создаст
новую разновидность, Rosa Barlaensis, то есть объединенным моим и своим
именем.
Да смилуется надо мною бог и да даст он ей доброго здоровья.
Корнелиус ван Берле".
Потом, отдавая библию Розе, он сказал:
-- Прочтите.
-- Увы, -- ответила девушка Корнелиусу, -- я уже вам говорила, что не
умею читать.
Тогда Корнелиус прочел Розе написанное им завещание.
Рыдания бедной девушки усилились.
-- Принимаете вы мои условия? -- спросил заключенный, печально улыбаясь
и целуя дрожащие кончики пальцев прекрасной фрисландки.
-- О, я не смогу, сударь, -- прошептала она.
-- Вы не сможете, мое дитя? Почему же?
-- Потому что есть одно условие, которое я не смогу выполнить!
-- Какое? Мне казалось, однако, что мы обо всем договорились.
-- Вы мне даете эти сто тысяч флоринов в виде приданого?
-- Да.
-- И чтобы я вышла замуж за любимого человека?
-- Безусловно.
-- Ну, вот видите, сударь, эти деньги не могут быть моими. Я никогда
никого не полюблю и не выйду замуж.
И, с трудом произнеся эти слова, Роза пошатнулась и от скорби чуть не
упала в обморок.
Испуганный ее бледностью и полубессознательным состоянием, Корнелиус
протянул руки, чтобы поддержать ее, как вдруг по лестнице раздались тяжелые
шаги, еще какие-то другие, зловещие звуки и лай пса.
-- За вами идут! -- воскликнула, ломая руки, Роза. -- Боже мой, боже
мой! Не нужно ли вам еще что-нибудь сказать мне?
И она упала на колени, закрыв лицо руками, задыхаясь от рыданий и
обливаясь слезами.
-- Я хочу вам еще сказать, чтобы вы тщательно спрятали ваши три
луковички и заботились о них согласно моим указаниям и во имя любви ко мне.
Прощайте, Роза!
-- О, да, -- сказала она, не поднимая головы, -- о, да, все, что вы
сказали, я сделаю, за исключением замужества, -- добавила она совсем тихо:
-- ибо это, это, клянусь вам, для меня невозможно.
И она спрятала на своей трепещущей груди дорогое сокровище Корнелиуса.
Шум, который услышали Корнелиус и Роза, был вызван приближением
секретаря, возвращавшегося за осужденным в сопровождении палача, солдат из
стражи при эшафоте и толпы любопытных, постоянных посетителей тюрьмы.
Корнелиус без малодушия, но и без напускной храбрости принял их скорее
дружелюбно, чем враждебно, и позволил им выполнять свои обязанности так, как
они находили это нужным.
Он взглянул из своего маленького окошечка с решеткой на площадь и
увидел там эшафот и шагах в двадцати виселицу, с которой по приказу
штатгальтера были уже сняты поруганные останки двух братьев де Виттов.
Перед тем как последовать за стражей, Корнелиусискалглазами
ангельский взгляд Розы, но позади шпаг и алебард он увидел только лежавшее
ничком у деревянной скамьи тело и помертвевшее лицо, скрытое наполовину
длинными волосами.
Однако, лишаясь чувств, Роза приложила руку к своему бархатному корсажу
и даже в бессознательном состоянии продолжала инстинктивно оберегать ценный
дар, доверенный ей Корнелиусом.
Выходя из камеры, молодой человек мог заметить в сжатых пальцах Розы
пожелтевший листок библии, на котором Корнель де Витт с таким трудом написал
несколько строк, которые, если бы Корнелиус прочел их, несомненно спасли бы
и человека и тюльпан.
ХII. Казнь
Чтобы дойти от тюрьмы до эшафота, Корнелиусу нужно было сделать не
более трехсот шагов.
Когдаон спустился с лестницы, собака спокойно пропустила его.
Корнелиусу показалось даже, что она посмотрела на него с кротостью, похожей
на сострадание.
Быть может, собака узнавала осужденных и кусала только тех, кто выходил
отсюда на свободу.
Понятно, что, чем короче путь из тюрьмы к эшафоту, тем больше он был
запружен любопытными. Та же самая толпа, которая, не утолив еще жажду крови,
пролитой три дня назад, поджидала здесь новую жертву.
И, как только показался Корнелиус, на улице раздался неистовый рев. Он
разнесся по площади и покатился по улицам, прилегающим к эшафоту. Таким
образом эшафот походил на остров, о который ударяются волны четырех или пяти
рек.
Чтобы не слышать угроз, воплей и воя, Корнелиус глубоко погрузился в
свои мысли.
О чем думал этот праведник, идя на казнь?
Он не думал ни о своих врагах, ни о своих судьях, ни о своих палачах.
Он мечтал о прекрасных тюльпанах, на которые он будет взирать с того
света.
"Один удар меча, -- говорил себе философ, -- и моя прекрасная мечта
осуществится".
Но было еще не известно, одним ли ударом покончит с ним палач или
продлитмучения бедного любителя тюльпанов. Тем не менее ван Берле
решительно поднялся по ступенькам эшафота.
Он взошел на эшафот гордый тем, что был другом знаменитого Яна де Витта
и крестником благородного Корнеля, растерзанных толпой, снова собравшейся,
чтобы теперь поглазеть на него.
Он встал на колени, произнес молитву и с радостью заметил: если он
положит голову на плаху с открытыми глазами, то до последнего момента ему
видно будет окно за решеткой в Бюйтенгофской тюрьме.
Наконец настало время сделать это ужасное движение. Корнелиус спустил
свой подбородок на холодный сырой чурбан, но в этот момент глаза невольно
закрылись,чтобы мужественнее принятьстрашный удар, который должен
обрушиться на его голову и лишить жизни.
На полу эшафота сверкнул отблеск: это был отблеск меча, поднятого
палачом.
Ван Берле попрощался со своим черным тюльпаном, уверенный, что уходит в
другой мир, озаренный другим светом и другими красками.
Трижды он ощутил на трепещущей шее холодный ветерок от меча.
Но какая неожиданность!..
Он не почувствовал ни удара, ни боли. Он не увидел перемены красок.
До сознания ван Берле дошло, что чьи-то руки, он не знал, чьи, довольно
бережно приподняли его, и он встал, слегка пошатываясь.
Он раскрыл глаза.
Около него кто-то что-то читал на большом пергаменте, скрепленном
красной печатью.
То же самое желтовато-бледное солнце, каким ему и подобает быть в
Голландии, светило в небе, и то же самое окно с решеткой смотрело на него с
вышины Бюйтенгофа, и та же самая толпа ротозеев, но уже не вопящая, а
изумленная, глазела на него с площади.
Осмотревшись, прислушавшись, ван Берле сообразил следующее:
Его высочествоВильгельм, принцОранский, побоявшись, повсей
вероятности, как бы семнадцать фунтов крови, которые текли в жилах ван
Берле, не переполнили чаши небесного правосудия, сжалился над его мужеством
и возможной невиновностью. Вследствие этого его высочество даровал ему
жизнь. Вот почему меч, который поднялся с зловещим блеском, три раза взлетел
над его головой, подобно зловещей птице, но не опустился на его шею и
оставил нетронутым его позвоночник.
Вот почему не было ни боли, ни удара. Вот почему солнце все еще
продолжало улыбаться ему, в неособенно яркой, правда, но все же очень
приятной, лазури небесного свода.
Корнелиус, рассчитывавший увидеть бога и тюльпаны всей вселенной,
несколько разочаровался, но вскоре утешился тем, что имеет возможность
свободно поворачивать голову на шее.
И кроме того, Корнелиус надеялся, что помилование будет полным, что его
выпустят на свободу, он вернется к своим грядкам в Дордрехте.
Но Корнелиус ошибался.
Как сказала приблизительно в то же время госпожа де Севинье, в письме
бывает приписка. Была приписка и в указе штатгальтера, содержавшая самое
существенное. Вильгельм, штатгальтер Голландии, приговаривал Корнелиуса ван
Берле к вечному заключению.
Он был недостаточно виновным, чтобы быть казненным, но слишком виновным
для того, чтобы остаться на свободе.
Корнелиус выслушал приписку, но досада его, вызванная разочарованием,
скоро рассеялась.
"Ну, что же, -- подумал он, -- еще не все потеряно. В вечном заключении
есть свои хорошие стороны. В вечном заключении есть Роза. Есть также и мои
три луковички черного тюльпана".
Но Корнелиус забыл о том, что Семь провинций могут иметь семь тюрем, по
одной в каждой провинции, что пища заключенного обходится дешевле в другом
месте, чем в Гааге, которая является столицей.
Его высочество Вильгельм, у которого не было, по-видимому, средств
содержать ван Берле в Гааге, отправил его отбывать вечное заключение в
крепость Левештейн, расположенную, правда, около Дордрехта, но, увы, всетаки
очень далеко от него. Левештейн, по словам географов, расположен в конце
острова, который образуют против Горкума Вааль и Маас.
Ван Берле был достаточно хорошо знаком с историей своей страны, чтобы
не знать, что знаменитый Гроций был после смерти Барневельта заключен в этот
же замок и что правительство, в своем великодушии к знаменитому публицисту,
юрисконсульту, историку, поэту и богослову, ассигновало ему на содержание
двадцать четыре голландских су в сутки.
"Мне же, куда менее важному, чем Гроций, -- подумал ван Берле, -- мне с
трудом ассигнуют двенадцать су, и я буду жить очень скудно, но, в конце
концов, все же буду жить".
И вдруг его поразило ужасное воспоминание.
-- Ах, -- воскликнул Корнелиус, -- там сырая и туманная местность!
Такая неподходящая почва для тюльпанов! И, затем, Роза, Роза, которой не
будет в Левештейне, -- шептал он, склонив на грудь голову, которая у него
только что чуть не скатилась значительно ниже.
XIII. Что творилось в это время в душе одного зрителя?
В то время, как Корнелиус размышлял, к эшафоту подъехала карета. Карета
эта предназначалась для заключенного. Ему предложили сесть в нее. Он
покорился.
Его последний взгляд был обращен к Бюйтенгофу. Он надеялся увидеть в
окне успокоенное лицо Розы, но карета была запряжена сильными лошадьми, и
они быстро вынесли ван Берле из толпы, которая ревом выражала свое одобрение
великодушию штатгальтера и -- одновременно -- брань по адресу де Виттов и их
спасенного от смерти крестника.
Зрители рассуждали таким образом: "Счастье еще, что мы поторопились
расправиться с негодяем из негодяев Яном и с проходимцем Корнелем, а то, без
сомнения, милосердие его высочества отняло бы их у нас так же, как оно
отняло у нас вот этого".
Среди зрителей, привлеченных казнью ван Берле на площадь Бюйтенгоф и
несколько разочарованных оборотом, какой приняла казнь, самым разочарованным
был один хорошо одетый горожанин. Он с утра еще так усиленно работал ногами
и локтями, что в конце концов от эшафота его отделял только ряд солдат,
окруживших место казни.
Многиежаждали видеть, как прольется гнуснаякровь преступного
Корнелиуса; но, выражая это жестокое желание, никто не проявлял такого
остервенения, как вышеуказанный горожанин.
Наиболее ярые пришли в Бюйтенгоф на рассвете, чтобы захватить лучшие
места; но он опередил наиболее ярых и провел всю ночь на пороге тюрьмы, а
оттуда попал в первые ряды, как мы уже говорили, работая ногами и локтями,
любезничая с одними и награждая ударами других.
И когда палач возвел осужденного на эшафот, этот горожанин, забравшись
на тумбу у фонтана, чтобы лучше видеть и быть виденным, сделал палачу знак,
означавший:
-- Решено, не правда ли?
В ответ ему последовал знак палача:
-- Будьте покойны.
Кто же был горожанин, состоявший, по-видимому, в близких отношениях с
палачом, и что означал этот обмен знаками?
Очень просто: горожанином был мингер Исаак Бокстель, который тотчас же
после ареста Корнелиуса приехал в Гаагу, чтобы попытатьсяраздобыть
луковички черного тюльпана.
Бокстель попробовал сначалаиспользоватьГрифуса, но последний,
отличаясь верностью хорошего бульдога, обладал и его недоверчивостью и
злобностью. Он увидел в ненависти Бокстеля нечто совершенно обратное: он
принял его за преданного друга Корнелиуса, который, осведомляясь о пустяшных
вещах, пытается устроить побег заключенному.
Поэтому на первое предложение Бокстеля добыть луковички, которые
спрятаны, по всей вероятности, если не на груди заключенного, то в
каком-нибудь уголке камеры, Грифус прогнал его, напустив на него собаку.
Но оставшийся в зубах пса клочок штанов Бокстеля не обескуражил его. Он
снова начал атаку. Грифус в это время находился в постели в лихорадочном
состоянии, с переломленной рукой. Он даже не принял посетителя. Бокстель
тогда обратился к Розе, предлагая девушке взамен трех луковичек головной
убор из чистого золота. Но хотя благородная девушка не знала еще цены того,
что ее просили украсть и за что ей предлагали невиданно хорошую плату, она
направила искусителя к палачу, -- не только последнему судье, но и
последнему наследнику осужденного. Совет Розы породил новую идею в голове
Бокстеля.
Тем временем приговор был вынесен; как мы видели, спешный приговор. У
Исаака уже не оставалось времени чтобы подкупить кого-нибудь, так что он
остановился на мысли, поданной ему Розой, и пошел к палачу.
Исаак не сомневался в том, что Корнелиус умрет, прижимая луковички
тюльпана к сердцу.
В действительности же Бокстель не мог угадать двух вещей: Розу, то есть
любовь, Вильгельма, то есть милосердие.
Без Розы и Вильгельма расчеты завистника оказались бы правильными. Если
бы не Вильгельм, Корнелиус бы умер. Если бы не Роза, Корнелиус умер бы,
прижимая луковички к своему сердцу.
Итак, мингер Бокстель направился к палачу, выдал себя за близкого друга
осужденного и купил у него за непомерную сумму -- свыше ста флоринов -- всю
одежду будущего покойника, кроме золотых и серебряных украшений, которые
безвозмездно переходили к палачу.
Но что значила эта сумма в сто флоринов для человека, почти уверенного,
что он покупает за эти деньги премию общества цветоводов города Гаарлема?
Это значило получить на затраченные деньги тысячу процентов, что было,
согласитесь, недурной операцией.
Палач, с своей стороны, зарабатывал сто флоринов без всяких хлопот или
почти без всяких хлопот. Ему только нужно было после казни пропустить
мингера Бокстеля и его слуг на эшафот и отдать ему бездыханный труп его
Друга.
К тому же подобные явления были обычны среди приверженцев какого-нибудь
деятеля, кончавшего жизнь на эшафоте Бюйтенгофа. Фанатик, вроде Корнелиуса,
мог свободно иметь другом такого же фанатика, который дал бы сто флоринов за
его останки.
Итак, палач принял предложение. Он выставил только одно условие:
получить плату вперед. Бокстель, подобно людям, которые входят в ярмарочные
балаганы, мог остаться недовольным и при выходе не пожелать внести плату.
Но Бокстель заплатил вперед и стал ждать.
После этого можно судить, насколько он был взволнован и как он следил
за стражей, секретарем, палачом, как его волновало каждое движение ван
Берле, как он ляжет на плаху, как он упадет и не раздавит ли он, падая,
бесценные луковички; позаботился ли он, по крайней мере, положить их хотя бы
в золотую коробочку, так как золото самый прочный из металлов.
Мы не решаемся описать то впечатление, какое произвела на этого
достойного смертного задержка в выполнении приговора. Чего ради палач теряет
время, сверкая своим мечом над головой Корнелиуса, вместо того, чтобы
отрубить эту голову? Но, когда он увидел, как секретарь судавзял
осужденного за руку и поднял его, вынимая из кармана пергамент, когда он
услышал публичное чтение о помиловании, дарованном штатгальтером, Бокстель
потерял человеческий облик. Ярость тигра, гиены, змеи вспыхнула в его
глазах. Если бы он был ближе к ван Берле, он бросился бы на него и убил бы
его.
Так, значит, Корнелиус будет жить Корнелиус поселится в Левештейне, он
унесет туда, в тюрьму луковички и, быть может, найдется там сад, где ему и
удастся вырастить свой черный тюльпан.
Бывают события, которые перо бедного писателя не в силах описать и
которые он вынужден предоставить фантазии читателя во всей их простоте.
Бокстель в полуобморочном состоянии упал со своей тумбы среди группы
оранжистов, так же, как и он, недовольных оборотом, принятым казнью. Они
подумали, что крик, который испустил Бокстель, был криком радости, и
наградили его кулачными ударами, не хуже, чем этосделали бы ярые
боксеры-англичане.
Но что могли прибавить несколько кулачных ударов к тем страданиям,
которые испытывал Бокстель? Он бросился вдогонку за каретой, уносившей
Корнелиуса с его луковичками тюльпанов. Но, торопясь, он не заметил камня
под ногой -- споткнулся, потерял равновесие, отлетел шагов на десять и
поднялся, истоптанный и истерзанный, только тогда, когда вся грязная толпа
Гааги прошла через него. Бокстель, которого положительно преследовало
несчастье, все же поплатился только изодранным платьем, истоптанной спиной и
изодранными руками.
Можно было подумать, что для Бокстеля достаточно всех этих неудач. Но
это было бы ошибкой.
Бокстель, поднявшись на ноги, вырвал из своей головы столько волос,
сколько смог, и принес их в жертва жестокой и бесчувственной богине,
именуемой завистью Подношение было, безусловно, приятно богине, у которой,
как говорит мифология, вместо волос, на голове -- змеи.
XIV. Голуби Дордрехта
Для Корнелиуса ван Берле было, конечно, большой честью, что его
отправили в ту самую тюрьму, в которой когда-то сидел ученый Гуго Гроций.
По прибытии в тюрьму его ожидала еще большая честь. Случилось так, что,
когда благодаря великодушию принца Оранского туда отправили цветовода ван
Берле, камера в Левештейне, в которой в свое время сидел знаменитый друг
Барневельта, была свободной. Правда, камера эта пользовалась в замке плохой
репутацией с тех пор, как Гроций, осуществляя блестящую мысль своей жены,
бежал из заключения в ящике из-под книг, который забыли осмотреть.
С другой стороны, ван Берле казалось хорошим предзнаменованием, что ему
дали именно эту камеру, так как, по его мнению, ни один тюремщик не должен
был бы сажать второго голубя в ту клетку, из которой так легко улетел
первый.
Это историческая камера. Но мы не станем терять времени на описание
деталей, а упомянем только об алькове, который был сделан для супруги
Гроция. Это была обычная тюремная камера, в отличие от других, может быть,
несколько более высокая. Из ее окна с решеткой открывался прекрасный вид.
К тому же интерес нашей истории не заключается в описании каких бы то
ни было комнат.
Для ван Берле жизнь выражалась не в одном процессе дыхания. Бедному
заключенному помимо его легких дороги были два предмета, обладать которыми
он мог только в воображении: цветок и женщина, оба утраченные для него
навеки.
К счастью, добряк ван Берле ошибался. Судьба, оказавшаяся к нему
благосклонной в тот момент, когда он шел на эшафот, эта же судьба создала
ему в самой тюрьме, вкамере Гроция,существование, полноетаких
переживаний, о которых любитель тюльпанов никогда и не думал.
Однажды утром, стоя у окна и вдыхая свежий воздух, доносившийся из
долины Вааля, он любовался видневшимися на горизонте мельницами своего
родного Дордрехта и вдруг заметил, как оттуда целой стаей летят голуби и,
трепеща на солнце, садятся на острые шпили Левештейна.
"Эти голуби, -- подумал ван Берле, -- прилетают из Дордрехта и,
следовательно, могут вернуться обратно. Если бы кто-нибудь привязал к крылу
голубя записку, то, возможно, она дошла бы до Дордрехта, где обо мне
горюют".
И, помечтав еще некоторое время, ван Берле добавил: "Этим "кто-нибудь"
буду я".
Можно быть терпеливым, когда вам двадцать восемь лет и вы осуждены на
вечное заключение, то есть приблизительно на двадцать две или на двадцать
три тысячи дней.
Ван Берле не покидала мысль о его трех луковичках, ибо, подобно сердцу,
которое бьется в груди, она жила в его памяти. Итак, ван Берле все время
думал только о них, соорудил ловушку для голубей и стал их приманивать туда
всеми способами, какие предоставлял ему его стол, на который ежедневно
выдавалось восемнадцать голландских су, равных двенадцати французским. И
после целого месяца безуспешных попыток ему удалось поймать самку.
Он употребил еще два месяца, чтобы поймать самца. Он запер их в одной
клетке и в начале 1673 года, после того, как самка снесла яйца, выпустил ее
на волю. Уверенная в своем самце, в том, что он выведет за нее птенцов, она
радостно улетела в Дордрехт, унося под крылышком записку.
Вечером она вернулась обратно. Записка оставалась под крылом. Она
сохраняла эту записку таким образом пятнадцать дней, что вначале очень
-
-
?
1
-
-
,
,
,
-
-
,
,
2
.
3
-
-
!
.
.
-
-
,
,
,
,
4
"
.
5
-
-
,
-
-
,
,
,
-
-
,
6
,
,
7
.
8
,
,
,
9
,
.
.
10
,
.
11
.
12
.
13
,
.
14
.
,
-
-
15
;
.
16
,
,
,
17
.
18
,
,
,
19
,
,
,
,
20
,
.
21
.
.
22
23
.
24
.
25
,
,
26
,
,
,
27
.
28
,
29
,
,
,
30
,
.
,
31
.
32
,
.
33
.
-
-
.
,
-
-
.
34
,
,
,
35
.
36
,
,
,
37
,
,
,
38
.
39
.
40
.
41
.
42
,
,
,
43
,
44
.
45
.
46
.
47
.
.
48
,
,
49
,
50
,
.
51
,
,
52
,
.
53
,
,
-
54
.
.
,
55
,
.
56
.
.
57
.
58
.
59
.
60
,
61
.
62
,
,
.
63
,
.
64
,
.
65
.
,
66
,
.
67
,
.
68
:
,
69
.
70
,
71
,
,
.
72
"
"
,
"
"
,
,
73
,
.
,
74
,
,
,
,
-
-
75
.
76
,
77
,
78
,
79
:
80
"
,
,
81
,
"
.
82
-
-
!
!
-
-
,
83
.
-
-
?
84
:
85
-
-
,
!
,
!
86
!
?
,
!
87
,
88
!
?
,
!
,
89
!
90
,
.
91
,
,
,
92
,
93
.
.
.
94
-
-
,
,
-
-
,
-
95
,
-
-
,
,
96
,
.
.
.
97
.
98
-
-
,
-
-
.
-
-
,
99
.
100
,
,
!
101
,
,
102
,
-
-
,
103
-
-
,
,
104
,
,
,
,
,
105
.
106
107
.
108
109
110
111
112
,
113
.
114
.
,
115
,
,
,
,
116
,
.
117
,
,
118
,
,
119
,
.
120
,
,
,
,
121
,
,
.
122
,
123
.
124
.
,
125
?
126
,
,
.
127
-
.
-
,
128
.
129
,
.
130
.
131
.
,
132
.
133
,
,
134
.
135
,
,
,
136
.
137
.
138
139
,
:
140
-
-
.
,
,
141
;
.
142
,
,
,
143
,
144
.
145
,
.
146
147
.
148
,
,
149
,
,
,
150
.
151
,
152
.
,
153
,
,
154
;
155
,
156
.
157
,
158
:
,
159
;
,
160
,
,
161
;
,
,
-
-
162
,
,
,
163
,
,
164
,
.
165
,
,
,
166
,
,
167
,
-
-
168
.
169
170
,
,
171
,
,
172
-
-
"
"
.
173
,
174
,
,
175
.
,
176
,
.
177
,
178
,
.
179
,
,
,
.
180
,
;
181
,
182
,
.
183
,
,
,
184
,
,
185
,
,
,
186
.
187
188
,
,
,
189
,
.
190
,
,
191
-
,
192
.
193
,
.
194
,
195
.
196
,
197
,
198
.
199
,
200
:
201
"
,
,
,
202
,
,
"
.
203
204
,
205
.
206
,
,
207
.
208
-
-
!
?
-
-
.
-
-
209
,
,
!
210
-
-
,
,
-
-
,
211
,
.
-
-
,
!
212
-
-
?
213
-
-
.
214
,
,
,
,
215
.
216
.
217
-
-
,
-
-
,
-
-
.
.
.
,
,
218
,
.
219
-
-
,
-
-
,
,
220
;
,
.
221
-
-
,
-
-
.
-
-
222
,
.
223
,
,
,
224
,
,
225
.
226
;
227
,
"
"
,
,
-
-
228
.
229
,
,
,
230
231
,
.
232
,
,
233
,
,
,
-
234
,
,
235
.
236
!
!
237
,
.
,
238
,
!
239
,
240
.
241
?
242
.
243
244
.
245
246
247
248
249
,
,
,
250
,
.
,
251
.
252
,
,
253
,
:
254
-
-
.
.
255
,
,
.
256
.
257
,
.
,
,
258
,
,
.
259
,
.
260
.
261
,
,
,
,
262
,
,
263
.
,
,
264
.
265
,
,
,
266
,
.
267
,
268
.
269
.
270
,
,
,
271
,
,
.
272
,
.
273
,
274
,
275
:
276
-
-
,
.
277
.
278
.
279
-
-
,
-
-
,
-
-
280
.
281
-
-
,
,
,
282
.
,
,
,
-
-
283
,
-
.
284
,
,
285
.
286
.
,
,
287
,
.
288
-
-
,
-
-
,
-
-
,
289
:
-
-
,
-
-
,
290
.
291
-
-
,
-
-
.
-
-
;
292
,
.
293
-
-
?
-
-
.
294
-
-
,
,
.
295
-
-
?
-
-
.
-
-
?
296
-
-
,
.
297
-
-
?
298
-
-
.
299
-
-
:
300
-
-
.
301
-
-
,
?
-
-
.
-
-
;
302
;
,
303
.
304
;
305
,
,
,
306
,
.
307
,
:
308
-
-
,
,
?
,
.
309
.
310
.
311
-
-
,
?
-
-
.
312
-
-
,
,
-
-
,
313
,
-
-
,
,
.
314
,
.
315
.
,
316
,
317
,
.
318
.
319
-
-
,
,
-
-
,
-
-
320
,
.
321
,
,
,
,
322
,
.
323
-
-
,
-
-
,
-
-
.
324
-
-
,
?
325
-
-
,
,
,
326
,
,
,
,
327
,
.
,
328
,
,
-
.
329
-
-
?
-
-
.
330
-
-
?
331
-
-
,
-
-
.
332
-
-
,
,
,
333
?
334
-
-
,
,
-
-
,
,
.
335
-
-
,
-
-
,
-
-
,
336
.
,
;
337
;
.
338
-
-
?
-
-
.
339
-
-
:
,
,
,
,
340
;
,
.
341
,
.
342
-
-
?
343
-
-
,
,
,
,
344
,
.
.
,
345
;
,
,
,
346
.
?
347
,
,
,
,
348
,
,
.
349
-
-
,
?
-
-
.
350
-
-
,
,
-
-
,
-
-
.
.
.
351
-
-
?
352
-
-
.
.
353
-
-
?
-
-
,
.
354
-
-
,
,
-
-
,
-
-
.
355
-
-
?
!
!
,
356
.
.
.
,
,
,
357
,
!
358
!
,
359
!
,
-
-
!
360
-
-
,
!
-
-
.
-
-
361
,
,
?
362
-
-
,
,
-
-
,
.
-
-
363
.
364
,
:
365
-
-
,
366
.
367
-
-
!
-
-
.
368
-
-
?
369
-
-
,
?
370
-
-
?
371
-
-
,
,
-
-
372
.
373
.
,
374
.
375
-
-
,
?
-
-
,
376
.
377
-
-
,
-
-
.
-
-
,
378
.
379
-
-
,
!
,
380
!
,
,
,
.
381
-
-
,
?
382
-
-
,
,
383
.
-
,
,
!
384
.
385
:
"
?
"
386
:
"
,
"
.
387
388
.
389
390
391
392
393
.
394
.
.
,
395
.
396
.
397
,
398
.
399
-
,
400
,
,
401
,
.
402
,
403
.
.
404
.
405
,
.
406
,
,
.
407
,
,
408
,
.
409
,
,
410
,
411
.
412
,
,
413
,
,
,
,
414
.
415
,
,
,
416
,
,
,
417
,
418
.
419
,
420
,
421
,
.
,
422
,
,
423
,
-
,
,
424
,
425
,
.
426
,
,
,
,
427
,
,
428
,
,
,
429
,
.
430
,
:
,
431
,
432
-
;
433
,
.
434
,
,
,
,
.
435
,
-
-
.
436
,
.
437
,
,
438
,
,
-
439
.
440
,
,
441
.
,
442
,
-
443
,
,
,
444
,
445
.
446
447
,
448
,
:
449
-
-
,
,
,
450
,
.
.
451
,
,
452
.
,
453
.
,
,
454
,
,
,
,
455
,
,
456
.
457
.
458
.
459
:
,
460
,
.
461
,
,
,
462
,
,
463
,
-
-
464
,
.
465
,
,
466
,
467
,
,
468
.
469
,
,
,
470
,
471
,
-
-
.
472
:
473
,
;
474
;
-
,
475
,
;
-
,
476
,
;
,
,
477
.
-
-
-
-
478
,
479
,
,
,
480
,
,
481
482
.
,
-
-
,
483
,
.
484
,
,
485
,
,
486
,
,
487
.
488
,
,
489
,
490
,
,
,
491
,
492
493
-
-
.
494
,
,
495
,
496
,
497
.
,
.
498
,
499
.
500
,
501
.
,
502
,
503
.
,
504
.
505
,
.
506
,
-
.
507
-
-
,
-
-
.
-
-
,
508
,
,
509
,
.
510
511
,
.
512
,
:
513
-
-
,
,
,
,
514
?
515
-
-
,
-
-
,
516
.
517
.
518
,
,
,
519
.
520
-
-
,
-
-
,
-
-
?
521
-
-
,
.
522
-
-
,
-
-
,
-
-
,
523
,
.
524
.
525
-
-
,
,
?
-
-
,
,
526
.
-
-
.
527
,
,
528
,
.
529
.
530
,
531
;
-
532
;
533
,
,
,
534
,
-
-
.
535
,
536
,
.
537
,
.
538
-
-
,
!
-
-
.
539
.
540
-
-
,
-
-
,
-
-
541
?
,
.
542
-
-
,
,
-
-
,
543
,
.
544
-
-
,
,
-
-
,
-
-
545
,
.
,
,
546
.
547
,
.
,
,
,
548
,
.
549
.
550
-
-
,
-
-
.
551
-
-
?
-
-
.
552
-
-
,
.
.
553
.
554
-
-
.
,
,
555
.
556
-
-
,
-
-
.
-
-
,
-
-
557
-
?
558
-
-
,
,
-
-
559
.
560
-
-
.
.
.
.
.
.
561
-
-
,
,
,
562
,
-
.
563
-
-
,
,
?
564
-
-
,
,
.
565
,
.
566
,
.
567
.
568
-
-
,
,
,
-
-
,
569
.
570
-
-
,
571
,
.
.
.
572
-
-
?
-
-
,
-
-
573
!
,
,
,
.
574
-
-
,
,
,
.
575
,
,
576
,
,
,
577
,
,
578
.
579
.
,
580
.
581
.
582
-
-
,
,
-
-
,
-
-
,
,
.
583
-
.
584
-
-
,
.
,
585
,
-
.
,
,
,
586
,
.
,
,
587
.
,
,
588
,
.
,
589
,
,
,
,
,
,
590
,
591
,
,
,
592
.
593
,
-
-
,
,
-
-
594
.
,
595
,
,
.
.
596
-
-
!
597
-
-
,
,
.
,
598
.
.
;
599
,
;
,
600
-
,
.
,
,
,
601
:
,
602
.
603
-
-
,
,
.
.
.
604
-
-
,
,
,
-
-
.
-
-
605
.
606
,
.
,
607
,
,
608
,
,
.
609
,
,
.
.
.
610
.
611
.
612
-
-
,
-
-
.
-
-
.
613
.
614
.
615
.
,
616
,
,
,
617
,
-
-
.
,
618
.
619
.
,
620
.
621
.
622
-
-
,
-
-
,
(
623
,
624
,
,
)
,
625
,
,
626
,
.
627
,
,
628
,
,
.
629
,
630
.
.
631
-
-
?
-
-
.
632
-
-
,
-
-
,
-
-
633
.
.
,
634
.
,
,
,
635
,
,
,
,
.
636
.
637
-
-
?
-
-
.
638
-
-
,
-
-
,
-
-
,
639
.
640
,
.
641
-
-
,
,
642
-
-
,
,
,
643
,
:
644
"
,
,
645
,
646
,
-
-
,
-
-
647
,
(
)
648
,
649
.
,
,
650
,
,
,
651
,
652
,
,
653
,
,
654
.
655
.
656
"
.
657
,
,
:
658
-
-
.
659
-
-
,
-
-
,
-
-
,
660
.
661
.
662
.
663
-
-
?
-
-
,
664
.
665
-
-
,
,
,
-
-
.
666
-
-
,
?
?
667
-
-
,
!
668
-
-
?
,
,
.
669
-
-
?
670
-
-
.
671
-
-
?
672
-
-
.
673
-
-
,
,
,
.
674
.
675
,
,
676
.
677
,
678
,
,
679
,
-
,
.
680
-
-
!
-
-
,
,
.
-
-
,
681
!
-
?
682
,
,
683
.
684
-
-
,
685
.
686
,
!
687
-
-
,
,
-
-
,
,
-
-
,
,
,
688
,
,
,
-
-
:
689
-
-
,
,
,
.
690
.
691
,
,
692
,
,
693
,
.
694
,
695
,
,
,
696
.
697
698
,
699
.
700
,
701
,
702
,
703
.
704
,
,
705
706
,
.
707
,
708
,
709
,
,
,
710
.
711
712
.
713
714
715
716
717
,
718
.
719
,
.
720
,
,
721
.
722
,
,
723
.
724
,
,
,
725
.
,
,
,
726
,
.
727
,
,
.
728
,
.
729
,
730
.
731
,
,
732
.
733
,
?
734
,
,
.
735
,
736
.
737
"
,
-
-
,
-
-
738
"
.
739
,
740
.
741
.
742
,
743
,
,
,
744
.
745
,
:
746
,
747
.
748
.
749
,
750
,
,
751
.
752
:
,
753
.
754
,
,
755
,
.
756
.
757
!
.
.
758
,
.
.
759
,
-
,
,
,
760
,
,
.
761
.
762
-
-
,
763
.
764
-
,
765
,
,
766
,
,
,
767
,
.
768
,
,
:
769
,
,
,
770
,
,
771
,
,
772
.
773
.
,
,
774
,
,
775
.
776
,
.
777
,
,
,
778
,
.
779
,
,
780
,
,
781
.
782
,
,
,
783
,
.
784
.
785
,
786
.
,
787
.
,
,
788
.
789
,
,
790
,
.
791
,
,
,
792
.
793
"
,
,
-
-
,
-
-
.
794
.
.
795
"
.
796
,
,
797
,
798
,
,
.
799
,
,
-
,
800
,
801
,
,
,
,
,
,
802
.
,
,
803
,
.
804
,
805
,
806
,
,
807
,
,
,
808
.
809
"
,
,
,
-
-
,
-
-
810
,
,
,
811
,
"
.
812
.
813
-
-
,
-
-
,
-
-
!
814
!
,
,
,
,
815
,
-
-
,
,
816
.
817
818
.
?
819
820
821
822
823
,
,
.
824
.
.
825
.
826
.
827
,
,
828
,
829
-
-
-
-
830
.
831
:
"
,
832
,
,
833
,
,
834
"
.
835
,
836
,
,
837
.
838
,
,
839
.
840
,
841
;
,
,
842
,
.
843
,
844
;
,
845
,
,
,
846
.
847
,
,
848
,
,
,
849
:
850
-
-
,
?
851
:
852
-
-
.
853
,
,
-
,
854
,
?
855
:
,
856
,
857
.
858
,
,
859
,
860
.
:
861
,
,
862
,
.
863
,
864
,
,
,
865
-
,
,
.
866
.
867
.
868
,
.
.
869
,
870
.
,
871
,
872
,
-
-
,
873
.
874
.
875
;
,
.
876
-
,
877
,
,
.
878
,
,
879
.
880
:
,
881
,
,
.
882
.
883
,
.
,
,
884
.
885
,
,
886
-
-
-
-
887
,
,
888
.
889
,
,
890
?
891
,
,
892
,
.
893
,
,
894
.
895
896
.
897
-
898
,
.
,
,
899
,
900
.
901
,
.
:
902
.
,
,
903
,
.
904
.
905
,
906
,
,
,
907
,
,
,
,
908
;
,
,
909
,
.
910
,
911
.
912
,
,
,
913
?
,
,
914
,
,
915
,
,
916
.
,
,
917
.
,
918
.
919
,
,
,
920
,
,
,
,
921
.
922
,
923
.
924
925
,
,
,
,
.
926
,
,
,
,
927
,
,
928
-
.
929
,
930
?
,
931
.
,
,
932
-
-
,
,
933
,
,
,
934
.
,
935
,
,
936
.
937
,
.
938
.
939
,
,
,
940
,
,
941
,
,
,
,
942
,
,
-
-
.
943
944
.
945
946
947
948
949
,
,
,
950
,
-
.
951
.
,
,
952
953
,
,
954
,
.
,
955
,
,
,
956
-
,
.
957
,
,
958
,
,
,
959
,
960
.
961
.
962
,
,
963
.
,
,
,
964
.
.
965
966
.
967
.
968
,
969
:
,
970
.
971
,
.
,
972
,
,
973
,
,
,
974
,
.
975
,
,
976
,
977
,
,
978
,
.
979
"
,
-
-
,
-
-
,
980
,
.
-
981
,
,
,
,
982
"
.
983
,
,
:
"
"
-
"
984
"
.
985
,
986
,
987
.
988
,
,
,
989
,
.
,
990
,
991
,
,
992
,
.
993
.
994
,
.
995
,
,
,
996
.
,
,
,
997
,
.
998
.
.
999
,
1000