Поверьте старику Жирудо,- правое плечо вперед, шагом марш! - ступайте лучше
собирать гвозди в канавах, вот как этот молодчина, а ведь он из служак,
видно по выправке. Разве не ужасно, что старый солдат, который тысячу раз
смотрел в глаза курносой, собирает теперь гвозди на улицах Парижа? Ах,
канальство! Кто ты теперь? Нищий! Почему не поддержал императора? Так вот,
юноша, тот штатский, которого утром вы видели здесь, заработал в месяц сорок
франков. Заработаете ли вы больше? А, по мнению Фино, он самый остроумный из
наших сотрудников.
- Когда вы шли в армию Самбры и Мезы, разве вас не остерегали?
- Ну, уж само собою!
- Стало быть...
- Стало быть, ступайте к моему племяннику Фино, он славный малый, самый
честный малый, какого только можно встретить, если только вам удастся его
встретить: неуловим он, как угорь. Видите ли, его дело не в том, чтобы
самому писать, а в том, чтобы заставлять писать других. Видно, здешним
вертопрахам любезнее пировать с актрисами, чем бумагу марать. Настоящие
пистолеты! Имею честь...
Кассир помахал увесистой тростью со свинцовым набалдашником, одной из
защитниц "Германика", и Люсьен; остался в одиночестве на бульваре, не менее
ошеломленный картиной газетных дел, чем судьбами литературы nocле посещения
лавки Видаля и Поршона. Люсьен раз десять прибегал в улицу Фейдо к Андошу
Фино, главному: редактору газеты, и ни разу его не застал. Рано утром; Фино
еще не возвращался. В полдень оказывалось, что Фино только что вышел:
завтракает в таком-то кафе! Люсьен шел туда, преодолевая отвращение,
спрашивал о Фино у буфетчицы: Фино только что ушел. Наконец, измучившись,
Люсьен уже начал считать Фино за персонаж апокрифический, сказочный и решил,
что проще у Фликото поймать Этьена Лусто. Молодой журналист, конечно,
объяснит ему причину таинственности, окружавшей газету, в которой он
работал.
С того дня, стократ благословенного, когда Люсьен познакомился с
Даниелем д'Артезом, он в ресторане Фликото изменил своему обычному месту:
друзья обедали, сидя рядом, и вполголоса беседовали о высокой литературе, о
возможных темах, о способах изложения, о приемах завязки и развязки сюжета.
В то время Даниель правил рукопись "Лучника Карла IX", он заново переделывал
целые главы, вписывал в книгу ее лучшие страницы, сохранившие значение еще и
до наших дней. Он предпослал роману великолепное предисловие, может быть,
более замечательное, чем сама книга, и внесшее такую ясность в юную
литературу. Однажды, когда Люсьен садился рядом с Даниелем, который ждал
его, и уже пожимал его руку, у входа показался Этьен Лусто. Люсьен выдернул
свою руку из руки Даниеля и сказал лакею, что желает обедать на прежнем
своем месте, подле конторки. д'Артез бросил на Люсьена ангельский взгляд, в
котором прощение затмевало собой укор, и этот взгляд, тронул сердце поэта,
о>н схватил руку Даниеля и пожал ее.
- Дело очень для меня важное, потом вам расскажу,- сказал он.
Люсьен садился на свое прежнее место, когда Лусто подходил к столу.
Люсьен первый поклонился: разговор завязался быстро и протекал так живо, что
Люсьен побежал за рукописью "Маргариток", пока Лусто кончал обедать. Он
обрадовался случаю отдать на суд журналисту свои сонеты и, полагаясь на его
показную благосклонность, рассчитывал при его помощи найти издателя или
попасть в газету. Воротившись, Люсьен увидел в углу ресторана опечаленного
д'Артеза, который, опершись о стол, задумчиво смотрел на него, но он,
снедаемый нуждою и побуждаемый честолюбием, притворился, что не замечает
своего брата по Содружеству, и последовал за Лусто. В час заката журналист и
новообращенный сели на скамью под деревьями в той части Люксембургского
сада, которая от главной аллеи Обсерватории ведет к Западной улице.
Улица в то время представляла собою сплошную трясину, окруженную
болотистыми пустырями, вдоль которых тянулись дощатые мостки, и только близ
улицы Вожирар встречались дома; этот узкий проезд был настолько безлюден,
что в часы, когда Париж обедает, влюбленные могли под купами деревьев и
ссоритьсяи обмениватьсязалогами примирения,неопасаясь помехи.
Единственным нарушителем утех мог оказаться только ветеран, стоявший на
посту у калитки со стороны Западной улицы, если бы почтенному воину
вздумалось удлинить на несколько шагов свою однообразную прогулку. В этой
аллее, сидя под липами на деревянной скамье, Этьен слушал избранные сонеты
из "Маргариток". Этьен Лусто, который после двухлетнего искуса устроился
сотрудником в газету и считался другом некоторых знаменитостей той эпохи,
был в глазах Люсьена внушительным лицом. Поэтому, развертывая рукопись
"Маргариток", провинциальный поэт счел нужным сделать предисловие.
- Сонет,- сказал он,- одна из труднейших поэтических форм. Теперь этот
род небольшой поэмы почти забыт. Во Франции не нашлось соперников Петрарки,
его родной язык более гибок, нежели наш, он допускает игру мысли, которой не
терпит наш позитивизм (да простится мне это слово!). Поэтому я счел более
необычным выступить со сборником сонетов. Виктор Гюго избрал оду, Каналис
увлечен легкой лирикой, Беранже владычествует в песне, Казимир Делавинь
завладел трагедией и Ламартин - элегией.
- Вы классик или романтик?-спросил Лусто.
Удивленное лицо Люсьена изобличило столь полное неведение о положении
вещей в республике изящной литературы, что Лусто счел нужным его просветить.
- Дорогой мой, вы вступаете в литературу в самый разгар ожесточенной
борьбы, вам надобно пристать к той либо другой стороне. В сущности,
литература представлена несколькими направлениями, но наши знаменитости
раскололись на два враждующих стана. Роялисты - романтики; либералы -
классики. Различие литературных мнений сопутствует различию во мнениях
политических, и отсюда следует война, в ход пускаются все виды оружия -
потоки чернил, отточенные остроты, колкая клевета, сокрушительные прозвища -
война между славой рождающейся и славой угасающей. По странной случайности
роялисты-романтики проповедуют свободу изящной словесности и отмену канонов,
замыкающих нашу литературу в условные формы, между тем как либералы
отстаивают три единства, строй александрийского стиха и классическую тему.
Таким образом, литературные мнения в обоих лагерях противоречат мнениям
политическим. Если вы эклектик, вы обречены на одиночество. К какой же
стороне вы примкнете?
- Которая сильнее?
- Подписчиков у либеральных газет больше, нежели у роялистских и
правительственных; Каналис тем не менее уже выдвинулся, хотя он монархист и
правоверный католик и ему покровительствует двор и духовенство. Ну, а
сонеты!.. Это литература эпохи, предшествующей Буа-АО,- сказал Этьен,
заметив, что Люсьена пугает необходимость выбрать себе знамя.- Будьте
романтиком. Романтики сплошь молодежь, а классики поголовно - парики;
романтики возьмут верх.
Прозвище "парики"было последней остротой журналистов-романтиков,
обрядивших в парики классиков.
- Впрочем, послушаем вас.
- Анемон! - сказал Люсьен, выбрав один из двух сонетов, оправдывавших
название сборника и служивших торжественным вступлением:
Мой анемон! Весной ты, украшая луг,
Влюбленных веселишь ковром цветов атласных,
Как песнь, рожденная огнем сердец прекрасным,
Влечений сладостных, обетов нежных друг
Весь золотой внутри, серебряный вокруг,
Подобен венчик твой сокровищам всевластным,
И кровь твоя течет по жилкам бледно-красным
Живым прообразом ведущих к славе мук.
Не оттого ль расцвел ты в сумраке дубравы,
Когда Христос воскрес, венчанный нимбом славы,
И пролил благодать на обновленный мир,-
Не оттого ль цветешь ты осенью печальной,
Чтоб радостей былых блеснуть зарей прощальной,
Чтоб молодости нам напомнить вешний пир?
Люсьен был задет полной неподвижностью Лусто во время чтения сонета;
ему было еще незнакомо то приводящее в замешательство бесстрастие, которое
достигается привычкой к критике и отличает журналистов, пресыщенных прозой,
драмами и стихами. Поэт, избалованный похвалами, снес разочарование и прочел
второй сонет, любимый г-жою де Баржетон и некоторыми друзьями по кружку.
"Возможно, этот исторгнет из него хотя бы одно слово",- подумал он.
Второй сонет МАРГАРИТКА
Я - маргаритка. Мной, подругой нежной мая.
Создатель украшал лесных цветов семью,
Мила живым сердцам за красоту свою,
Я, как заря любви сияла расцветая.
Но краток счастья миг, и мудрость роковая
Вручила факел мне,- с тех пор я слезы лью.
Я знанье истины в груди своей таю
И принимаю смерть, вам дар мой открывая.
Утерян мой покой: я прорицать должна!
Любовь, чтобы узнать, любима ли она,
Срывает мой венец и грудь мою терзает.
Но к бедному цветку ни в ком участья нет,-
Влюбленный загадал - и вырвал мой ответ,
И, мертвую, меня небрежно в грязь бросает.
Окончив, поэт взглянул на своего Аристарха. Этьен Лусто созерцал
деревья питомника.
- Ну, что? - сказал ему Люсьен.
- Ну, что ж, мой дорогой, продолжайте! Разве я не слушаю вас? В Париже,
если вас слушают молча, это уже похвала.
- Не достаточно ли? - сказал Люсьен.
- Продолжайте,- отвечал журналист довольно резко.
Люсьен прочел следующий сонет; но он читал его, мертвый сердцем, ибо
непостижимое равнодушие Лусто сковывало его. Нравы литературной жизни еще не
коснулись юноши, иначе он бы знал, что среди -Литераторов молчание, равно
как и резкость, в подобных обстоятельствах знаменует зависть, возбуждаемую
прекрасным произведением, тогда как восхищениеобличаетудовольствие
послушать вещь посредственную и потому утешительную для самолюбия.
Тридцатый сонет КАМЕЛИЯ
Цветы - живая песнь из книги мирозданья:
Нам в розах мил язык любви и красоты,
В фиалках - тайный жар сердечного страданья,
В холодных лилиях - сиянье чистоты.
Но ты, камелия, искусных рук созданье.
Без блеска - лилия, без страсти - роза ты,
Подруга праздного девичьего мечтанья,
Осенним холодам дарящая цветы.
И все же в блеске лож мне всех цветов милее
Твой бледный алебастр на лебединой шее.
Когда сияешь ты, невинности венец,
Вкруг черных локонов причудницы небрежной,
Чья красота к любви зовет, как мрамор нежный,
В котором узнаем мы Фидия резец.
- Как же вы находите мои злосчастные сонеты? - (спросил Люсьен из
учтивости.
- Желаете выслушать правду? - сказал Лусто. - Я слишком молод, чтобы
любить ее, но мне слишком хочется удачи, и потому я выслушаю правду без
гнева, хоть и не без огорчения,- отвечал Люсьен.
- Видите ли, дорогой мой, вычурность первого сонета изобличает его
ангулемское происхождение, и, очевидно, он достался вам не дешево, ежели вы
его сохранили; второй и третий уже навеяны Парижем; прочтите еще один! -
прибавил он, сопровождая свои слова движением, восхитившим провинциальную
знаменитость.
Люсьен, ободренныйэтой просьбой, смелеепрочел сонет, любимый
д'Артезом и Бьяншоном, может быть, благодаря его красочности.
Пятидесятый сонет ТЮЛЬПАН
Голландии цветок, я наречен тюльпаном.
Расчетливый торгаш готов, любуясь мной,
Как бриллиант, купить меня любой ценой,
Когда красуюсь я, надменный, стройным станом,
Как некий сюзерен в своем плаще багряном,
Стою среди цветов, пурпурный, золотой;
Гербами пестрыми наряд украшен мой,
Но холод сумрачный таится в сердце рдяном.
Когда земли творец произрастил меня,
Он в пурпур царский вплел лучи златого дня
И сотворил из них убор мой благородный.
Но все цветы затмив, прославив мною сад,
Увы! забыл он влить хоть слабый аромат
В роскошный мой бокал, с китайской вазой сходный.
- Ну, что скажете? - спросил Люсьен, нарушая молчание, показавшееся ему
чрезмерно долгим.
- А вот что, дорогой мой,- важно сказал Этьен Лусто, глядя на сапоги,
которые Люсьен привез из Ангулема и теперь донашивал,- советую вам чернить
сапоги чернилами, чтобы сберечь ваксу, обратить перья в зубочистки, чтобы
показать, что вы обедали, когда, выйдя от Фликото, вы будете гулять по
аллеям этого прекрасного сада; и подыщите какую-нибудь должность. Станьте
писцом у судебного пристава, если у вас хватит мужества, приказчиком, если у
вас крепкая поясница, солдатом, если вы любите военные марши. Таланта у вас
достанет на трех, поэтов; но, прежде нежели вы выйдете в люди, вы успеете
десять раз умереть от голода, если рассчитываете жить плодами вашего
творчества, ибо, судя по вашим юношеским речам, вы замышляете чеканить
монету с помощью чернильницы. Я не хулю ваших стихов, они несравненно выше
той поэзии, от которой ломятся полки книжных лавок. Эти изящные соловьи,
которые стоят несколько дороже, чем прочие, благодаря веленевой бумаге почти
все попадают на берега Сены, где вы можете изучать их пение, если когда-либо
вам вздумается с назидательной целью совершить паломничество по парижским
набережным, начиная с развала старика Жерома, что у моста Нотр-Дам, и кончая
мостом Рояль. Там вы найдете все эти поэтические опыты, Вдохновения, Взлеты,
Гимны, Песни, Баллады, Оды,- короче, всех птенцов, высиженных музами за
последние семьлет, пропыленных, забрызганныхгрязью от проезжающих
экипажей, захватанных прохожими, которые любопытствуют взглянуть на заставку
титульного листа. Вы никого не знаете, у вас нет доступа ни в одну газету:
ваши Маргаритки так и не расправят своих лепестков, смятых сейчас вашими
руками: они никогда не расцветут под солнцем гласности на листах с широкими
полями, испещренными заставками, на которые щедр известный Дориа, издатель
знаменитостей, король Деревянных галерей. Бедный мальчик, я приехал в Париж,
подобно вамисполненный мечтаний,влюбленный в искусство,движимый
неодолимым порывом к славе; я натолкнулся на изнанку нашего ремесла, на
рогатки книжной торговли, на неоспоримость нужды. Моя восторженность, ныне
подавленная, мое первоначальное волнение скрывали от меня механизм жизни;
мне довелось испытать на себе действие всей системы колес этого механизма,
ударяться о его рычаги, пачкаться в масле, слышать лязг цепей и гул
маховиков. Вы, подобно мне, откроете, что всеми этими чудесами, прекрасными
в мечтаниях, управляют люди, страсти и необходимость. Вы поневоле вступите в
жестокую борьбу книги с книгой, человека с человеком, партии с партией, и
сражаться вам придется без передышки, чтобы не отстать от своих же. Эти
омерзительные стычки разочаровывают душу, развращают сердце и бесплодно
изнуряют силы, потому что ваши усилия нередко служат к успеху вашего врага,
увенчивают какой-нибудь неяркий талант, вопреки вам возведенный в гении. В
литературнойжизни есть свои кулисы. Партер равно рукоплещет успеху
нечаянномуили заслуженному; нечистоплотные средства,нагримированные
статисты, клакеры, прислужники - вот что скрывается за кулисами. Вы покамест
в партере. Еще не поздно! Отрекитесь прежде, чем ваша нога коснется первой
ступени трона, который оспаривают столько честолюбцев, и не исподличайтесь,
как я, ради того, чтобы жить. (Слеза затуманила взор Этьена Лусто.) Знаете
ли вы, как я живу? - в бешенстве продолжал он.- Небольшие деньги, которые я
привез из дому, я скоро истратил. Я остался без средств, хотя моя пьеса была
принята на Французском театре. Но во Французском театре, чтобы ускорить
постановку пьесы, не поможет даже покровительство принца или камергера:
актеры покоряются лишь тому, кто угрожает их самолюбию. Ежели в вашей власти
пустить молву, чтоу первого любовника астма, что героиня скрывает
какую-нибудь фистулу, а у субретки дурной запах изо рта, ваша пьеса пойдет
завтра же. Не знаю, буду ли я и через два года обладать подобной властью;
для этого требуется слишком много друзей. Но где, как и чем зарабатывать на
хлеб? Вот вопрос, который я себе поставил, когда почувствовал муки голода.
После множества бесполезных попыток, после того как я написал роман, который
выпустил без подписи и за который Догро заплатил мне всего двести франков, и
притом сам не нажился, я пришел к убеждению, что прокормиться можно только
журналистикой. Но как проникнуть в эти лавочки? Я не стану рассказывать вам
о моих хлопотах, о моих безуспешных просьбах, о том, как я полгода работал
сверхштатным сотрудником и мне еще пытались внушить, будто я распугиваю
подписчиков, тогда как, напротив, я их привлекал. Не стоит вспоминать о моих
унижениях. Теперь я пишу, почти даром, о бульварных театрах для газеты,
которую издает Фино; этот толстяк все еще два или три раза в месяц
завтракает в "кафе Вольтер" (вы-то там не бываете!). Фино - главный
редактор. Я живу продажей билетов, которые мне дают директора театров в
обмен на благосклонные статьи в газете, и продажей книг, которые мне
посылают на отзыв издатели. Наконец, когда Фино получит свою долю, я взимаю
натурой с промышленников, за или против которых он разрешает мне писать
статьи. Жидкий кармин, Крем султанши, Кефалическое масло. Бразильская помада
платят за бойкую статью от двадцати до тридцати франков. Я вынужден бранить
издателя, если он скупится на экземпляры для газеты: газета получает два
экземпляра, но их продаст Фино, а два экземпляра нужны мне для продажи.
Скупец, издай он не роман, а настоящее чудо, все же будет разнесен в пух и
прах. Подло, но я живу этим ремеслом, как и сотни мне подобных! Не думайте,
что политическая деятельность лучше литературной: все растленно как там, так
и тут,- в той и в другой области каждый или развратитель, или развращенный.
Когда издатель задумывает какое-нибудь крупное издание, он мне платит, чтобы
предотвратить нападки, и мои доходы находятся в прямой зависимости от
издательских. Ежели проспекты выбрасывают тысячами, золото потоком течет в
мой карман,- тогда я даю пир друзьям. Затишье в книжной торговле,- и я
обедаюу Фликото. Актрисы тоже оплачивают похвалы, но более ловкие
оплачивают критику, ибо молчания они боятся более всего. Критическая статья,
написанная с целью вызвать полемику, больше ценится и дороже оплачивается,
чем сухая похвала, которая завтра же забудется. Полемика, дорогой мой, это
пьедестал для знаменитостей. Ремеслам наемного убийцы идей и репутацией,
деловых, литературных и театральных, я зарабатываю пятьдесят экю в месяц;
теперь я уже могу продать роман за пятьсот франков и начинаю слыть опасным
человеком. И вот, когда я поселюсь в собственной квартире, вместо того чтобы
жить у Флорины на счет москательщика, изображающего собою лорда, перейду в
крупную газету, где мне поручат отдел фельетона, тогда, дорогой мой, Флорина
станет великой актрисой. А я?.. Разве я знаю, кем я буду: министром или
честным человеком,- все еще возможно. (Он поднял поникшую голову, метнул в
листву дерев отчаянный взгляд, таивший и обвинение и угрозу.) И у меня
принята на театр прекрасная трагедия! И в рукописи у меня погибает поэма! И
я был добр, был чист сердцем. А теперь живу с актрисой из драматической
панорамы... я, мечтавший о возвышенной любви изысканной женщины большого
света! И из-за того, что издатель откажет нашей газете в лишнем экземпляре,
я браню книгу, которую нахожу прекрасной!
Люсьен, взволнованный до слез, пожал руку Этьена.
- Вне литературного мира,- сказал журналист, встав со скамьи и
направляясь к главной аллее Обсерватории, по которой оба поэта стали
прогуливаться, точно желая надышаться вволю,- никто не знает, какая страшная
одиссея предшествует тому, что именуется, смотря по таланту, успехом, модной
репутацией, известностью, общим признанием, любовью публики: все это лишь
различные ступени по пути к славе, но все же не самая слава. Это
блистательнейшее явление нравственного порядка составляется из сцепления
тысячи случайностей, подверженных столь быстрой перемене, что не было еще
такого примера, когда два человека достигли бы славы одним и тем же путем.
Каналис и Натан - два различных явления и оба они неповторимы; д'Артез,
изнуряющий себя работой, станет знаменитым по воле иного случая. Слава,
которой все такжаждут,- почти всегда венчанная блудница. На низах
литературы она - жалкаяшлюха, мерзнущаяна панели;в литературе
посредственной - содержанка, вышедшая из вертепов журналистики, причем я
исполняю роль ее сутенера; в литературе преуспевающей она - блистательная и
наглая куртизанка, у нее собственная обстановка, она платит государственные
налоги, принимает вельмож, угощает их и командует ими; она держит ливрейных
лакеев, имеет собственный выезд и бесцеремонно выпроваживает заимодавцев.
Ах! Для того, кто, подобно вам или некогда мне, представляет ее яркокрылым
серафимом в белом хитоне, с пальмовой ветвью в одной руке, с пылающим мечом
в другой,- для того она мифологическая абстракция, обитающая на дне колодца,
и вместе с тем юная девственница, заброшенная в трущобы, совершающая в лучах
добродетели подвиги высокого мужества и непорочной возносящаяся на небеса,
ежели только не совершает в убогой повозке свой последний путь на кладбище,
попранная, обесчещенная, замученная, забытая всеми; такие люди, чья мысль
окована бронзой, чье сердце не остужено снежными бурями опыта, редко
встречаются на этой земле, что расстилается у наших ног,- сказал он,
указывая на великий город, дымившийся в сумерках.
Образы друзей по кружку быстро прошли перед взволнованным взором
Люсьена, но его увлекал Лусто, продолжавший свои страшные жалобы.
- Они встречаются редко и слишком одиноки в этом клокочущем котле; так
в мире влюбленных редко встречаются истинные любовники, такв мире
финансистов редки честные дельцы, так в журналистике редки чистые люди. Опыт
человека, который мне впервые сказал о том, о чем я вам говорю, ничему не
послужил,- так мой опыт, конечно, не послужит вам. Каждый год все с такой же
непомерной горячностью из провинции в Париж устремляются все такие же, чтобы
не сказать все нарастающие, толпы безусых честолюбцев, которые, высоко
подняв голову, высокомерные сердцем, бросаются на приступ Моды, этой
принцессы Турандот из "Тысячи и одного дня" и каждый мечтает быть принцем
Калафом! Но никто не в состоянии разгадать загадки. Всех поглощает пучина
несчастья, клоака газеты, болото книжной торговли. Они цепляются, эти нищие,
и за библиографические заметки, и за трескучие монологи, за хронику
парижских происшествий, за книги, обязанные своим выходом в свет логике
торговцев печатной бумагой, предпочитающих любой вздор, который расходится в
две недели, мастерскому произведению, требующему времени для сбыта. Все эти
гусеницы, гибнущие ранее, чем они превратятся в бабочек, живут позором и
подлостью, готовые уязвить или превознести нарождающийся талант по приказу
какого-нибудь паши из "Конститюсьонель", "Котидьен" или "Де-ба" по сигналу
издателя, по просьбе завистливого собрата и часто ради обеда. Тот, кто
преодолел препятствия, забывает обычно о первоначальных горестях. Я сам в
продолжение полугода писал статьи, расточая цветы своего остроумия ради
одного негодяя, который выдавал их за
свои и моими трудами заработал отдел фельетона; а меня он не взял даже
в сотрудники, он ста су мне не дал, и я вынужден пожимать ему руку.
- Как так? - надменно сказал Люсьен.
- А так вот... Мне может понадобиться напечатать десяток строк в его
листке,- холодно отвечал Лусто.- Короче, дорогой мой, тайна литературного
успеха не в том, чтобы самому работать, а в умении пользоваться чужим
трудом. Владельцы газет - подрядчики, а мы - каменщики. И вот, чем человек
ничтожнее, тем он быстрее достигает успеха; он готов глотать самые горькие
пилюли, сносить любые обиды, потворствовать низким страстишкам литературных
султанов, как этот новоприезжий из Лиможа, Гектор Мерлен, который уже
заведует политическим отделом в одном из органов правого центра и пишет в
нашей газетке: я видел, как он поднял шляпу, которую уронил главный
редактор. Никого не затрагивая, этот юноша проскользнет меж честолюбцами,
пакамест те будут друг с другом грызться. Мне вас жаль. Я вижу в вас
повторение самого себя, и я уверен, что через год или через два вы станете
такой же, каков я теперь. В моих горьких советах вы, может быть, заподозрите
тайную зависть, какой-либо личный интерес: нет, они подсказаны отчаянием
осужденного на вечные муки в аду. Никто не осмелится вам сказать, того о чем
я кричу, как человек, раненный в сердце, как новый Иов на гноище: "Вот язвы
мои!"
- На том или на другом поприще, но мне предстоит борьба,- сказал
Люсьен.
- Так знайте же,- продолжал Лусто,- борьба будет без передышки, если
только у вас есть талант, потому что выгоднее быть посредственностью.
Стойкость вашей чистой совести поколеблется перед теми, от кого будет
зависеть ваш успех, кто одним своим словом может даровать вам жизнь, но не
пожелает произнести этого слова: потому что, поверьте мне, модный писатель
ведет себя с новыми в литературе людьми более нагло и жестоко, нежели самый
грубый издатель. Где торгаш видит только убыток, там автор опасается
соперника: один просто вас обманет, другой готов уничтожить. Чтобы написать
хорошую книгу, мой бедный мальчик, вам придется с каждым взмахом пера
черпать из сердца все его силы, нежность, энергию и претворять их в страсти,
в чувства, в слова! Вы будете писать, вместо того чтобы действовать, вы
будете петь, вместо того чтобы сражаться, вы будете любить, ненавидеть, жить
в ваших книгах; но, ревниво оберегая свои сокровища ради стиля ваших книг,
свое золото и пурпур ради героев ваших романов, вы будете бродить в отрепьях
по парижским улицам, утешенный тем, что, соперничая с актами гражданского
состояния, вы узаконили существование Адольфа, Коринны, Рене или Манон
Леско; вы испортите себе жизнь и желудок, даровав жизнь своему творению,
которое на ваших глазахбудет оклеветано, предано, продано, брошено
журналистами в лагуны забвенья, погребено вашими лучшими друзьями. Достанет
ли у вас духа ждать того дня, когда ваше творение воспрянет, воскрешенное -
кем? когда? как? Есть замечательная книга, pianto 1 неверия, "Оберман",
обреченная на одиночество в пустыне книжных складов, одна из тех книг,
которые книгопродавцы в насмешку называют соловьями,- настанет ли для нее
пасха? Кто знает! Прежде всего найдете ли вы издателя, достаточно отважного,
чтобы напечатать ваши "Маргаритки"? Нечего и думать о том, чтобы вам
заплатили,- лишь бы напечатали. Тогда вы насмотритесь любопытных сцен.
Жестокая тирада, произнесенная голосом страстей, которые она выражала,
обрушилась, точно снежная лавина, на душу Люсьена и вселила в нее леденящий
холод. Мгновение он стоял молча. Затем его сердце, точно пробужденное этой
жестокой поэзией препятствий,загорелось. Люсьен пожал руку Лусто и
вскричал:
- Я восторжествую!
- Отлично! - сказал журналист.- Еще один христианин выходит на арену на
растерзаниезверям.Дорогоймой,вечером первоепредставлениев
Драматической панораме; спектакль начнется в восемь часов, теперь шесть,
ступайте, наденьте ваш лучший фрак, короче, примите приличный вид. Зайдите
за мной. Я живу в улице Лагарп, над кафе "Сервель", в пятом этаже. Сперва мы
зайдем к Дориа. Вы продолжаете стоять на своем, не правда ли? Ну, что ж,
вечером я познакомлю вас с одним из королей книжной торговли и кое с кем из
журналистов. После спектакля мы поужинаем с друзьями у моей любовницы,- ведь
наш обед нельзя счесть обедом. Вы там встретитесь с Фино, главным редактором
и владельцем моей газеты. Вы слышали остроту Миннеты из водевиля: "Время -
это богатый скряга"? Ну
1 Жалоба (ит.).
что ж, для нас случай - тоже богатый скряга, надо его соблазнить.
- Я никогда не забуду этого дня,- сказал Люсьен.
- Вооружитесь вашей рукописью и являйтесь в полной парадной форме, не
столько ради Флорины, сколько ради издателя.
Дружеское добродушие, которое пришло на смену неистовому воплю поэта,
клявшего литературную войну, тронуло Люсьена столь же живо, как недавно, в
той же самой аллее, его сердце было тронуто суровыми и возвышенными словами
д'Артеза. Неопытный юноша, воодушевленный предвидением близкой борьбы, и не
подозревал всей неотвратимости нравственных страданий, которые предрекал ему
журналист. Он не знал, что стоит на перепутье двух различных дорог, делает
выбор между двумя системами, представленными Содружеством и Журналистикой:
один путь был долог, почетен,, надежен; другой - усеян камнями преткновения
и гибелен, обилен мутными источниками, в которых погрязнет его совесть.
Характер побуждал его избрать путь более короткий и внешне более приятный,
действовать средствами решительными и быстрыми. В то время он не видел
никакого различия между благородной дружбой д'Артеза иповерхностным
дружелюбием Лусто. Подвижной ум Люсьена усмотрел в газете некое оружие, в
меру своих сил и таланта, и он пожелал за него взяться. Он был ослеплен
предложениями своего нового друга, очарован развязностью, с которой тот
похлопал его по руке. Мог ли он знать, что в армии печати каждый нуждается в
друзьях, как генералы нуждаются в солдатах! Лусто, оценив его решимость,
старался завербовать его в надежде привязать к себе. Журналист приобретал
первого друга, Люсьен - первого покровителя; один мечтал быть капралом,
другой желал стать солдатом. Новообращенный, ликуя, вернулся в гостиницу и
тщательно занялся своим туалетом, как в тот злосчастный день, когда он
возмечтал появиться в Опере в ложе маркизы д'Эспар; но теперь его наряд был
ему уже более к лицу, он научился его носить. Он надел модные светлые
панталоны в обтяжку, изящные сапоги, которые ему обошлись в сорок франков, и
фрак. Белокурые волосы, густые и шелковистые, благоухали и рассыпались
золотыми, искусно взбитыми локонами. Дерзкая самоуверенность и предвкушение
блистательного будущего отражались на его лице. Миндалевидные ногти на его
выхоленных, женственных руках при" обрели блеск и розовый оттенок. На черном
атласе воротника сверкала белизна округлого подбородка. Никогда еще с высот
Латинского квартала не спускался более пленительный юноша. Прекрасный, как
греческий бог, Люсьен сел в фиакр и без четверти восемь был у подъезда дома,
где помещалось кафе "Сервель". Привратница направила его в пятый этаж, дав
ему ряд сложных топографических примет. Благодаря этим указаниям он,
впрочем, не без труда, отыскал в конце длинного коридора открытую дверь и
увиделклассическуюкомнатуЛатинскогоквартала.Нищетамолодежи
преследовала его и тут, как в улице Клюни, как у д'Артеза, у Кретьена-везде!
Но она везде принимает отпечаток, налагаемый отличительными свойствами ее
жертвы! Тут нищета была зловещей. Ореховая кровать была без полога, перед
кроватью лежал дешевый коврик, купленный по случаю; на окнах занавески
пожелтели от дыма сигар и неисправного камина; на камине лампа Карселя - дар
Флорины, еще не попавший в заклад; затем потемневший комод красного дерева,
стол, заваленный бумагами, и сверху два или три растрепанных пера, никаких
книг, кроме принесенных накануне или в тот же день,- таково было убранство
этой комнаты, лишенной каких-либо ценных вещей и представлявшей собою
омерзительное собрание брошенных в одном углу дырявых сапог, старых чулок,
превратившихся в кружево; в другом углу - недокуренных сигар, грязных
носовых платков, разорванных рубашек, галстуков, трижды переизданных. То был
литературный бивак, являвший в самой неприкрытой наготе отрицательную
сторону вещей. На ночном столике среди книг, читанных утром, поблескивал
красный цилиндрик Фюмада. На камине валялись бритва, два пистолета, сигарный
ящик. На стене Люсьен увидел маску и под ней скрещенные рапиры. Три стула и
два кресла, едва ли достойные самых дешевых меблированных комнат в этой
улице,довершалиобстановку.Этакомната,грязнаяиплачевная,
свидетельствовала о жизни, не ведавшей ни покоя, ни достоинства: здесь
спали, работали наспех, жили поневоле, мечтая только вырваться отсюда. Какое
различие между этим циническим беспорядком и опрятной, достойной бедностью
д'Артеза!.. Воспоминание, таившее в себе и совет, не послужило Люсьену
предостережением, ибо Этьен веселой шуткой прикрыл наготу порока: - Вот моя
берлога! Большие приемы в улице Бонди, в квартире, заново отделанной для
Флорины нашим москательщиком; сегодня вечером мы там справляем новоселье.
Этьен Лусто был в черных панталонах, в начищенных до блеска сапогах;
фрак был застегнут наглухо, бархатный воротник прикрывал сорочку, которую
Флорина, наверно, должна была ему переменить, а шляпу он тщательно почистил
щеткой, чтобы придать ей вид новой.
- Едемте,- сказал Люсьен.
- Повременим! Я жду одного издателя, он ссудит меня деньгами: пожалуй,
будет игра, у меня же нет ни лиара; и притом мне нужны перчатки.
В это время новые друзья услышали шаги в коридоре.
- Вот и он,- сказал Лусто.- Вы увидите, дорогой мой, какой образ
принимает провидение, являясь к поэтам. Прежде нежели созерцать Дориа,
модного издателя, во всей его славе, вы увидите издателя с набережной
Августинцев,книгопродавца-дисконтера,торговцалитературнымхламом,
нормандца, бывшего зеленщика. Входите же, старый татарин! - вскричал Лусто.
- Вот и я,- послышался голос, дребезжащий, как надтреснутый колокол.
- Вы при деньгах?
- Да вы шутить изволите! Деньги нынче вывелись в книжных лавках,-
отвечал вошедший в комнату молодой человек и с любопытством посмотрел на
Люсьена.
- Короче, вы мне должны пятьдесят франков,- продолжал Лусто.- И вот
пожалуй еще два экземпляра "Путешествия в Египет"! Говорят, чудо как хороша
книга. Гравюр не счесть, книга будет иметь успех. Фино уже получил гонорар
за две статьи о ней, которые я еще должен только написать. Item1 два
последних романа Виктора Дюканжа, автора, прославленного в квартале Марэ.
Item два экземпляра романа начинающего писателя Поль де Кока, который пишет
в том же жанре. Item 1 два экземпляра "Изольды де Доль" занимательная
провинциальная история. Товара по меньшей мере на сто франков! Стало быть,
вы должны мне сто франков, голубчик Барбе!
Барбе тщательно рассматривал обрезы и обложки книг.
- О! Они в превосходной сохранности! - вскричал Лусто.- "Путешествие"
не разрезано, как и Поль де Кок, и Дюканж, и та, что на камине: "Рассуждения
о символах"; последняя вам в придачу. Прескучная книжица! Готов ее вам
подарить,- боюсь, как бы иначе моль не завелась!
1 Тут же (лат.).
- Но, помилуйте, как же вы напишете отзывы? - сказал Люсьен.
Барбе поглядел на Люсьена с глубоким удивлением и, усмехнувшись,
перевел глаза на Этьена:
- Видно, что этот господин не имеет несчастья быть литератором.
- Нет, Барбе, нет! Этот господин - поэт, большой поэт! Он перещеголяет
Каналиса, Беранже и Делавиня. Он пойдет далеко, если только не бросится в
Сену, да и в этом случае угодит в Сен-Клу.
- Ежели позволите,- сказал Барбе,- я дал бы вам совет оставить стихи и
взяться за прозу. Набережная не берет стихов.
На Барбе был надет потертый сюртук с засаленным воротником, застегнутый
на одну пуговицу, шляпы он не снял; обут он был в башмаки; небрежно
застегнутый жилет обнаруживал рубашку из добротного холста. Круглое лицо с
пронзительными жадными глазами было не лишено добродушия; но в его взгляде
чувствовалось смутное беспокойство состоятельного человека,привыкшего
слышать вечные просьбы о деньгах. Он казался покладистым и обходительным,
настолько его хитрость была залита жирком. Довольно долго он служил
приказчиком, но уже два года как обзавелся убогой лавчонкой на набережной,
откуда делал вылазки, скупая за бесценок у журналистов, авторов, типографов
книги., полученные ими даром, и зарабатывал таким путем франков десять -
двадцать в день. У него были сбережения, он чуял любую нужду, он подстерегал
любое выгодное дело, учитывал нуждающимся авторам из пятнадцати или двадцати
процентов векселя книгопродавцев и на следующий же день шел в их лавки
покупать якобы за наличный расчет какие-нибудь ходкие книги; затем вместо
денег предъявлял книгопродавцам их же собственные векселя. Он кое-чему
обучался, но преподанные уроки только научили его усердно избегать поэзии и
новейших романов. Он любил мелкие дела, полезные книги, приобретение которых
в полную собственность обходилось не свыше тысячи франков и которыми он мог
распоряжаться по своей прихоти, как, например: "Французская история в
изложении для детей", "Полный курс бухгалтерии в двадцати уроках", "Ботаника
для молодых девиц". Он уже упустил две или три хорошие книги, заставив
авторов раз двадцать ходить к нему и все же не решившись купить у них
рукописи. Когда же его упрекали в трусости, он ссылался на от-
чет об одном громком процессе, перепечатанный им из газет, доставшийся
ему даром, но принесший две или три тысячи прибыли. Барбе принадлежал к
числу робких издателей, которые кое-как перебиваются, боятся выдавать
векселя, любят поживиться на счетах, выторговать скидку; он сам размещал
свои книги, неизвестно где и как, но всегда ловко и выгодно. Он наводил ужас
на типографов, не знавших, как его укротить; он платил им в рассрочку и в
трудную для них минуту урезывал их счета; затем, боясь западни, он уже не
пользовался услугами тех, кого обобрал.
- Ну, что ж, продолжим нашу беседу? - сказал Лусто.
- Голубчик мой,- развязно сказал Барбе,- у меня в лавке шесть тысяч
завалявшихся книг. Ну, а книги, как сострил один старый книгопродавец, не
франки. Книга идет плохо.
- Ежели вы, дорогой Люсьен, зайдете в его лавку,- сказал Этьен,- вы
увидите на дубовой конторке, купленной на распродаже после банкротства
какого-нибудь виноторговца, сальную свечу, с которой не снят нагар: так она
медленнее сгорает. В полумраке, при мерцании этого условного светоча, вы все
же заметите, что полки пусты. Мальчуган в синей куртке сторожит эту пустоту.
Мальчик дышит на пальцы, притоптывает ногами, похлопывает рукою об руку, как
кучера на козлах. Оглядитесь! Книг в лавке не более, чем здесь у меня.
Непостижимо, чем в этой лавке торгуют.
- Вот вам вексель в сто франков сроком на три месяца,- сказал Барбе,
невольно улыбнувшись, и извлек из кармана гербовую бумагу.- Я беру ваши
книжонки. Видите ли, я уже не могу платить наличными, торговля идет туго. Я
так и думал, что вы во мне нуждаетесь, а у меня нет ни одного су! Желая вам
услужить, я и приготовил этот векселей, а я не любитель давать свою подпись.
- Пожалуй, я еще обязан вас благодарить? - сказал Лусто.
- Векселя хотя и не оплачивают чувствами, все же я приму вашу
благодарность,- отвечал Барбе.
- Но мне нужны перчатки, а в парфюмерных лавках имеют наглость не
принимать ваших векселей,- отвечал Лусто.- Постойте! В верхнем ящике комода
лежит превосходная гравюра. Цена ей восемьдесят франков. Первые оттиски и
хлесткая статья! Ведь я описал ее довольно забавно. Я прошелся насчет
Гиппократа, отвергающего дары Артаксеркса. Каково! Эта чудесная гравюрка
пригодится врачам, которые, конечно, тоже отказываются от чересчур пышных
даров парижских сатрапов. Под гравюрой вы найдете еще десятка три романсов.
Берите все и дайте мне сорок франков.
- Сорок франков!-закудахтал книгопродавец, как испуганная курица.-
Самое большое - двадцать! И то, пожалуй, потерянные деньги,- прибавил Барбе.
- Давайте двадцать!-сказал Лусто.
- Право, даже не знаю, найдется ли у меня столько,- сказал Барбе,
обшаривая карманы.- Э, вот они. Вы грабите меня, вы так умеете меня
обойти...
- Едем,- сказал Лусто. Он взял рукопись Люсьена и провел чернилами
черту под бечевкой.
- Нет ли у вас еще чего-нибудь?-спросил Барбе.
- Ничего нет, голубчик Шейлок. И устрою же я тебе блестящее дельце! Он
потеряет на нем тысячу экю, и поделом, пусть не обкрадывает меня! - шепнул
Этьен Люсьену.
- А ваши статьи?-сказал Люсьен, когда они ехали в Пале-Рояль.
- Вздор! Вы не знаете, как строчат статьи. Что касается до "Путешествия
в Египет", я перелистал книгу, не разрезая, прочел наудачу несколько страниц
и обнаружил одиннадцать погрешностей против французского языка. Я напишу
столбец и скажу, что если автор и изучил язык уток, вырезанных на египетских
булыжниках, которые именуются обелисками, то родного языка он не знает, и я
ему это докажу. Я скажу, что, вместо того чтобы разглагольствовать о
естественной истории и древностях, он лучше бы занялся будущностью Египта,
развитием цивилизации, научил бы, как сблизить Египет с Францией, которая,
некогда покорив его и затем потеряв, все же может еще подчинить его своему
нравственному влиянию. Затем я сделаю из этого патриотический монолог и
начиню его тирадами насчет Марселя, Леванта и нашей торговли.
- А если он все это уже написал, чтобы вы сказали?
- А вот что, душа моя: я сказал бы, что, вместо того, чтобы докучать
нам политикой, ему следовало бы заняться искусством, изобразить страну со
стороны ее красот и, территориальных особенностей. Тут критик может дать
волю жалобам. Политика, скажет он, буквально захлестнула нас, она нам
наскучила, она все заполонила. Я пожалел бы об очаровательных описаниях
путешествий, в которых вам рассказывали бы о трудностях мореплавания, о
прелести выхода в открытое море, о наслаждении пересечь экватор - короче,
обо всем, что надобно знать людям, которые никогда не путешествуют. Воздавая
автору должное, можно посмеяться над путешественниками, которые прославляют,
как великие события, и перелетную птицу, и летающую рыбу, и рыбную ловлю, и
вновь открытые географические пункты, и знакомые отмели. Эти научные
премудрости совершенно невразумительны,но пленяют, как все
глубокомысленное, таинственное, непостижимое, и все ждешь нового. Подписчик
доволен, ему угодили. Что касается до романов, Флорина самая усердная
читательница, никто, кажется, на свете не читает столько романов; она
высказывает свое суждение, и я строчу статейки, покорствуя ее мнению. Когда
она находит скучным авторское пустословие, как она выражается, я сам беру
книгу и требую от издателя лишний экземпляр, который он мне с восторгом
присылает, предвкушая хвалебный отзыв.
- Боже мой, но где же критика? Священная критика?- сказал Люсьен,
проникнутый заповедями Содружества.
- Дорогой мой,- сказал Лусто,- критика - это щетка, которой не следует
чистить легкие ткани: она разрывает их в клочья. Послушайте, оставим в покое
ремесло. Вы видите вот эту пометку?-сказал он, указывая на рукопись
"Маргариток".- Я сделал эту пометку чернилами под самой бечевкой на обертке
рукописи. Если Дориа прочтет вашу рукопись, он, конечно, перевяжет ее
по-своему. Таким образом, ваша рукопись как бы запечатана. Это не лишнее для
обогащения вашего опыта. И еще заметьте, что вы попадаете в лавку не с улицы
и не без кумовства, не так, как те бедные юноши, которые побывают у десяти
издателей раньше, чем один, наконец, предложит им стул...
Люсьен уже испытал на себе справедливость этого замечания. Лусто
заплатил извозчику три франка, к великому изумлению Люсьена, пораженного
подобным мотовством при крайней бедности. Затем друзья взошли в Деревянные
галереи, где тогда царствовала торговля так называемыми книжными новинками.
В те времена Деревянные галереи представляли собою прославленную
парижскую достопримечательность. Небесполезно описать этот гнусный базар,
ибо в продолжение тридцати шести лет он играл в парижской жизни столь
большую роль, что найдется не много людей в возрасте сорока лет, которым это
описание, невероятное для юношей, не доставило бы удовольствия. На месте
неприветливой, высокой и просторной Орлеанской галереи, подобия теплицы без
цветов, стояли бараки, или, точнее, дощатые лачуги, неряшливо крытые, скудно
освещенные слабым светом, пробивающимся со стороны двора и сада сквозь щели,
именуемые окнами,но более похожие на грязные отдушины харчевен за
парижскими заставами. Лавки образовали две галереи высотою около двенадцати
футов. Лавки, расположе1шые в центре здания, выходили окнами в обе галереи,
откуда шел зловонный воздух и проникало немного света, сквозь вечно грязные
стекла крыши. Эти тесные конурки шириною неполных шесть футов и длиною от
восьми до десяти футов так возросли в цене благодаря наплыву публики, что за
наем их платили по тысяче экю. Лавки, выходившие в сад или во двор, были
отгорожены низкой, обвитой зеленью решеткой,- может быть, для того, чтобы
предохранить непрочные стены здания от напора толпы. Стало быть, перед ними
оставалось пространство в два-три фута, где произрастали плоды самой
диковинной ботанической породы, неизвестной в науке, наряду с плодами
различных отраслей промышленности, не менее цветистыми. Обрывки оттисков
книг увенчивали розовый куст, и тем самым цветы риторики заимствовали
благоухание чахлых цветов этого сада, запущенного, но зато орошаемого
нечистотами. Разноцветные ленты и афишки пестрели среди листвы. Отбросы
модных мастерских глушили растительность: на зеленых стеблях виднелись пучки
лент, и вы испытывали разочарование, когда, пленившись цветком, обнаруживали
вместо георгина атласный бант. И со стороны двора и со стороны сада вид
этогопричудливогодворцаявлялсамый наглядный образец парижской
неопрятности: облезшая клеевая краска, отвалившаяся штукатурка, ветхие
вывески, фантастические объявления. Наконец, парижская публика немилосердно
пачкала зеленые решетки как во дворе, так и всаду. Казалось бы,
омерзительное и тошнотворное окаймление галерей должно было отпугивать людей
впечатлительных; но впечатлительные люди не отступали перед этими ужасами,
как принцы волшебных сказок не отступают перед драконами и преградами,
воздвигнутыми злыми духами, похитителями принцесс! Галереи были, как и
поныне, прорезаны внутренним проходом, и чтобы туда попасть, нужно было
пройти через два и поныне существующих перистиля, начатых построй-
кой до революции и неоконченных по недостатку средств. Прекрасная
каменная галерея, ведущая к Французскому театру, представляла в ту пору
узкий проход, чрезвычайно высокий и с плохим перекрытием, не защищавшим от
дождя. Она называлась Стеклянной галереей, в отличие от Деревянных галерей.
Кровля над этими вертепами находилась в столь плохом состоянии, что против
Орлеанов был возбужден процесс известным торговцем кашемировыми шалями и
тканями, у которого в одну ночь было испорчено товаров на значительную
сумму. Торговец выиграл тяжбу. Просмоленный холст, натянутый в два ряда,
местами заменял крышу. В Деревянных галереях, где Шеве начинал свою карьеру,
так же как и в Стеклянной галерее, полом служила натуральная парижская
почва, удобренная слоем земли, занесенной на сапогах и башмаках прохожих.
Тут люди поминутно проваливались в ямы, спотыкались о бугры затверделой
грязи, без устали подчищаемой торговцами, и от новичка требовалась известная
сноровка, чтобы не упасть.
Зловещее скопление нечистот, окна, загрязненные дождем и пылью, низкие
лачуги,прикрытые рубищем, мерзость недостроенных стен - все это в
совокупности напоминало цыганский табор, балаганы на ярмарке, временные
сооружения, которые воздвигают вПариже вокруг недостроенных зданий;
искаженнаягримасамиличинаэтогопарижскоготоржищаудивительно
соответствовала всем видам торговли, кишевшим в этом бесстыдном, наглом,
шумливом и охваченном бешеным весельем вертепе, где со времени революции
1789 года и до революции 1830 года вершились крупные дела. В продолжение
двадцати лет биржа собиралась напротив, в нижнем этаже дворца. Стало быть,
здесь составлялось общественное мнение, создавались и рушились репутации,
заключались политические и финансовые сделки. В галереях назначались встречи
до и после биржи. Париж банкиров и коммерсантов часто наводнял двор
Пале-Рояля и спешил отхлынуть под прикрытие галерей, как только начинался
дождь. Свойством этого здания, невесть ' как возникшего тут, была его
чрезвычайная гулкость. Взрыв смеха разносился по всем галереям. Если в одном
конце затевалась ссора, на другом об этом уже знали. Там были только книжные
лавки, поэзия, политика, проза, модистки, а вечером там появлялись публичные
женщины. Там процветали новости моды и книги, новые и старые светила,
заговоры Трибуны и выдумки книжной торговля. Там продавались новинки, и
парижане упорно желали их покупать только здесь. Там в один вечер расходился
тысячами тот или иной памфлет Поля-Луи Курье или "Приключения дочери короля"
- первый выстрел, направленный домом Ор-леанов против хартии Людовика XVIII.
В ту пору, когда там бывал Люсьен, в некоторых лавках встречались витрины,
убранные довольно изящно; но эти лавки помещались в рядах, обращенных в
сторону сада или двора. До того дня, когда эта удивительная колония погибла
под молотом архитектора Фонтена, лавки, расположенные в среднем ряду, были
совершенно открыты -и подперты столбами, наподобие балаганов провинциальных
ярмарок, и сквозь их выставки и стеклянные двери глаз охватывал обе галереи.
Так как отопить помещение было невозможно, торговцы пользовались жаровнями,
и каждый в своем лице представлял пожарную охрану, ибо при малейшей
неосторожности в четверть часа могло сгореть все это царство досок,
высушенных солнцем и как бы накаленных пламенем проституции, наполненных
газом, муслином, бумагами, обвеваемых сквозным ветром. Модные лавки ломились
от непостижимых шляпок: сотнями выставленные на металлических стержнях,
увенчанных грибом, созданные, казалось, скорее для витрин, чем для продажи,
они оживляли галереи радугою красок. В течение двадцати лет прохожие
спрашивали себя: на чьих головах эти пропитанные пылью шляпы окончат свое
жизненное поприще? Мастерицы обычно некрасивые, но разбитные, зазывали
женщин лукавыми речами, следуя повадкам и жаргону рыночных торговок.
Гризетки, острые на язык и развязные в обращении, взобравшись на табурет,
приставали к прохожим: "Сударыня, купите красивую шляпку!" - "Сударь, не
изволите ли купить что-нибудь?" Богатый и живописный словарь оживляли
выразительные интонации, взгляды и гримасы вслед прохожим. Книгопродавцы и
модистки жили в добром согласии. В пассаже, пышно именуемом Стеклянной
галереей,гнездилисьсамыесвоеобразные промыслы.Там обосновались
чревовещатели, всякого рода шарлатаны, зрелища, где нечего было смотреть и
зрелища, где вам показывали весь мир. Там на первых порах приютился человек,
наживший представлениями на ярмарках семьсот, а может быть, и восемьсот
тысяч франков. Вместо вывески у него красовалось вертящееся солнце в черной
раме, на которой красной краской была выведена надпись: "Здесь человек
увидит то, чего бог никогда не увидит. За вход два су". Балаганный зазывала
никогда не впускал одного посетителя, но так же не впускал и более двух.
Стоило туда войти, как вы оказывались перед огромным зеркалом. Внезапно
раздавался голос, напоминавший треск механизма, в котором спущена пружина,
голос, способный напугать берлинского Гофмана: Вы видите то, чего бог во
веки веков не увидит,- свое подобие; бог не имеет подобия! Вы уходили
пристыженным, не смея признаться в своей глупости. Подле всех дверей
раздавались крикливые голоса, расхваливавшие косморамы, виды
Константинополя, театр марионеток, автоматов, играющих в шахматы, собак,
умеющих отличатьпервыхкрасавиц. Там,в кафеБореля,процветал
чревовещатель Фиц-Джемс, покуда не перебрался на Монмартр доживать век среди
студентовПолитехническойшколы. Тамобитали продавщицы фруктови
цветочницы, знаменитый портной, на витрине которого при вечерних огнях
сияло, подобно солнцу, шитье на военных мундирах. С утра и до двух часов
пополудни Деревянныегалереибыли немы,мрачны, пустынны. Торговцы
беседовали как дома. Встречи, которые назначали там парижские жители,
приурочивались к трем часам дня - к открытию биржи. Лишь только собиралась
публика, молодые люди, безденежные, изголодавшиеся по литературе, приступали
к даровому чтению книг, выставленных у дверей книжных лавок. Приказчики,
обязанные оберегать лотки с книгами, милосердно дозволяли бедным людям
перелистывать страницы. Книги в двенадцатую долю листа, в двести страниц -
такие, как"Смарра","ПетерШлемиль", "ЖанСбогар", "Жоко",- они
проглатывали в два приема. В те времена еще не существовало читальных зал;
чтобы прочесть книгу, надобно было ее купить, и поэтому романы тогда
продавалисьв такомколичестве, которое в нашидни показалось бы
баснословным. Было нечто вполне французское в этой милостыне, подаваемой
бедной и жаднойк познанию молодежи.Поэзия этого ужасного базара
приобретала блеск с наступлением сумерек. Со всех смежных улиц во множестве
приходили и съезжались девицы, которым разрешалось тутпрогуливаться
безвозмездно. Со всех концов Парижа спешили туда на промысел публичные
женщины. Каменные галереи принадлежали привилегированным домам, которые
оплачивали право выставлять разодетых, точно принцессы, девок между такой-то
и такой аркадой и в определенном месте в саду, тогда как Деревянные галереи
были свободной территорией для проституции, и Пале-Рояль в те годы называли
храмом проституции. Женщина могла входить, выходить в сопровождении своей
жертвы и увлекать ее, куда только ей вздумается. Эти женщины по вечерам
привлекали в Деревянные галереи толпу столь многочисленную, что приходилось
двигаться медленно, как в процессии или на маскараде. Медлительность, никого
не тяготившая, помогала разглядывать друг друга. Девицы одевались в манере,
теперь уже вышедшей из моды: вырез платья до середины спины и столь же
откровенный спереди; придуманное радипривлечениявзоровзатейливое
убранство головы: в духе нормандской пастушки, в испанском стиле, кудри как
у пуделя или гладкая прическа на пробор; белые чулки, туго облегающие икры,
и умение, как будто нечаянно, но всегда кстати выставить ногу напоказ,- вся
эта постыдная поэзия ныне утрачена. Вольность вопросов и ответов, весь этот
обнаженный цинизм, в полном соответствии с местом, не встречается более ни
на маскарадах, ни на балах, столь прославленных в наше время. В этом было
нечто страшное и разгульное. Блистающая белизна груди и плеч сверкала на
темном фоне мужской толпы и создавала великолепное противопоставление. Гул
голосов и шум шагов сливались в сплошной рокот, доносившийся до самой
глубины сада, подобно непрерывной басовой ноте, расцвеченной взрывами
женского смеха и заглушаемой изредка выкриками ссоры. Люди приличные, люди
самые выдающиеся соприкасались здесь с людьмипреступного вида. Это
чудовищное сборище таило в себе нечто возбуждающее, и самые бесчувственные
испытывали волнение. Оттого-то до последней минуты сюда стекался весь Париж,
и когда архитектор прокладывал в фундаменте погреба, парижане еще гуляли по
деревянному настилу надними.Великими иединодушнымисожалениями
сопровождалось разрушение этих отвратительных дощатых бараков.
Лавока открыл свою книжную лавку, всего только несколько дней назад, в
углу внутреннего пассажа Деревянных галерей, напротив лавки Дориа, молодого
человека, ныне забытого, но в свое время отважно расчистившего тот путь, где
позже блистал его соперник. Лавка Дориа находилась в рядах, обращенных к
саду, лавка Лавока выходила во двор. Лавка Дориа была разделена на две
части: в одной помещался обширный книжный магазин, другая служила хозяину
кабинетом. Люсьен, впервые появившийся здесь вечером, был поражен зрелищем,
неотразимым для провинциалов и юнцов. Вскоре он потерял своего вожатого.
- Будь ты хорош собою, как этот мальчик, я бы тебя полюбила,- сказала
какому-то старику одна из девиц, указывая на Люсьена.
Люсьен растерялся, точно собака слепого; он отдался людскому потоку в
неописуемом состоянии растерянности и возбуждения. Преследуемый взглядами
женщин, ослепленный белизной округлых плеч, дерзостных грудей, привлекавших
его внимание, он шел медленно, крепко держа в руках рукопись, опасаясь, как
бы ее у него не украли, о наивный!
- Что вам угодно, сударь? - вскричал он, когда его кто-то схватил за
руку; он решил, что на его поэзию покушается какой-нибудь автор. Но то был
его друг Лусто. Он сказал Люсьену:
- Я знал, что вы не минуете этих мест.
Поэт стоял у дверей лавки, и Лусто ввел его внутрь помещения. Там
толпились люди, ожидавшие момента, чтобы поговорить с султаном книжного
дела.Типографы,поставщики бумагии рисовальщики теснились вокруг
продавцов, расспрашивали их о текущих и задуманных делах.
- Посмотрите-ка, вот Фино, редактор моей газеты! А тот, с кем он
беседует,- Фелисьен Верну, плут, опасный, как секретная болезнь, но не лишен
таланта.
- Послушай, ведь у тебя нынче первое представление, старина,- сказал
Фино, подходя вместе с Верну к Лусто.- Я пристроил ложу.
- Ты ее продал Бролару?
- Ну и что ж? Для тебя-то место найдется. А на что тебе нужен Дориа?
Ах, к слову сказать, мы решили пустить Поль де Кока. Дориа купил двести
экземпляров. Виктор Дюканж отказал ему в романе, и Дориа хочет создать
нового автора этого жанра. Ты объявишь Поль де Кока выше Дюканжа.
- Но у нас с Дюканжем идет пьеса в театре Гетэ,- сказал Лусто.
- Пустое! Скажи, что статью писал я, что статья была чересчур резкая,
что ты ее смягчил, и он тебе будет еще благодарен.
- Не можешь ли ты пособить мне учесть у кассира Дориа вот этот вексель
в сто франков? -сказал Этьен.- Не забудь, что мы нынче ужинаем на новоселье
у Флорины.
- Ах, да! Ведь ты нас угощаешь,- сказал Фино, сделав вид, что
припоминает с трудом.- Послушайте, Габюссон,- сказал Фино, взяв вексель
Барбе и передавая его
кассиру,- выдайте этому молодому человеку за мой счет девяносто
франков. Поставь передаточную надпись, мой друг!
Лусто взял перо и, покамест кассир отсчитывал деньги, подписал вексель.
Люсьен, весь обратись в слух и зрение, не проронил ни одного слова из этого
разговора.
- Но это еще не все, дорогой мой,- заметил Этьен.- Я не благодарю тебя,
мы связаны с тобою до гробовой доски, но я должен представить Дориа вот
этого юношу, и ты обязан склонить его выслушать нас.
- В чем дело? - спросил Фино.
- Сборник стихов,- отвечал Люсьен.
- A-al -сказал Фино, отскочив.
- Сударь!-сказал Верну, глядя на Люсьена.- Вы неопытны в издательском
деле, иначе вы забросили бы рукопись в самый дальний угол своей квартиры.
В это время вошел красивый молодой человек, Эмиль Блонде, начинавший
карьеру в "Журналь де Деба" блестящими статьями; он подал руку Фино, Лусто и
небрежно поклонился Верну.
- В двенадцать ужин у Флорины,- сказал ему Лусто.
- Приду! - сказал молодой человек.- А кто там будет?
- О! Там будут...- сказал Лусто,- Флорина и москательщик Матифа; дю
Брюель, в пьесе которого выступает Флорина; старикашка Кардо и его зять
Камюзо; затем Фино...
- Москательщик прилично угощает?
- Не преподнес бы он нам какую-нибудь пилюлю! ' - сказал Люсьен.
- Юноша не лишен остроумия,- серьезно промолвил Блонде, поглядев на
Люсьена.- Скажи, Лусто, мсье приглашен на ужин?
- Само собою!
- Стало быть, посмеемся... Люсьен покраснел до ушей.
- Долго ты там будешь возиться, Дориа? - сказал Блонде, стукнув в
окошечко кабинета Дориа.
- Сию минуту, и я к твоим услугам, голубчик!
- Отлично,- сказал Лусто своему спутнику.- Этот
1 Слово droguiste (фр.) означает москательщик, но также - торговец
аптекарскими товарами.
молодой человек, почти ваш сверстник, пишет в "Деба". Он один из владык
критики, человек опасный. Дориа выйдет к нему на поклон, и тогда мы доложим
о нашем деле этому паше заставок и книгопечатания. Иначе нам пришлось бы
ждать до одиннадцати часов вечера. Аудиенция принимает все более широкие
размеры.
Люсьен и Лусто присоединились к Блонде, Фино, Верну, стоявшим в глубине
лавки.
- Чемонзанят?-спросилБлонде у главного кассира Габюссона,
подошедшего с ним поздороваться.
- Покупает еженедельник. Хочет еговосстановить, чтобы
противодействовать влиянию "Минервы", всецело обслуживающей Эмери, и влиянию
"Консерватора", пропитанного слепым романтизмом.
- Платить будут хорошо?
- Как всегда... Чересчур хорошо! -сказал кассир.
В эту минуту вошел молодой человек, недавно выпустивший превосходный
роман, который скоро был распродан и пользовался чрезвычайным успехом; роман
выходил вторым изданием у Дориа. Этот молодой человек, одаренный внешностью
редкостной и примечательной, изобличающей артистическую натуру, произвел
сильное впечатление на Люсьена.
- Вот и Натан! - сказал Лусто на ухо провинциальному поэту.
Натан, в ту пору в цвете молодости, подошел к журналистам, снял шляпу
и, вопреки своему явному высокомерию, низко им поклонился; в присутствии
Блонде, которогоНатан зналлишь по внешности, он держалсяпочти
подобострастно. Блонде и Фино не потрудились снять шляп.
- Сударь, я счастлив, что мне случайно представился
случай...
- От волнения он допустил плеоназм,- сказал Фелисьен Этьену Лусто.
- ...выразить благодарность за вашу прекрасную статью в "Журналь де
Деба", посвященную мне. Успехом книги я наполовину обязан вам.
- Полно, дорогой мой, полно,- сказал Блонде, пряча под личиной
добродушия покровительственное отношение к Натану.- У вас талант, черт
возьми! Очень рад с вами познакомиться.
- Ваша статья уже опубликована, и меня не сочтут за льстеца; теперь мы
можем чувствовать себя непринужденно. Надеюсь, вы окажете мне честь и
удовольствие отобедать со мною завтра? Будет Фино. Лусто, ты не откажешься,
старина? - прибавил Натан, пожимая руку Этьену.- О, вы на отличной дороге,
сударь,- сказал он Блонде.- Вы преемник Дюссо, Фьеве Жоффруа. Гофман говорил
о вас Клоду Виньону, своему ученику и другу; он сказал, что может умереть
спокойно, ибо "Журналь де Деба" увековечен. Вам, наверно, платят огромные
деньги?
- Сто франков за столбец,- отвечал Блонде.- Не бог весть какая оплата,
когда приходится прочитывать столько книг. Из сотни едва ли отыщется одна,
которой стоит заняться, как, например, вашей. Ваша книга, честное слово,
доставила мне удовольствие.
- И принесла полторы тысячи франков,- сказал Лусто Люсьену.
- Но вы пишете и политические статьи? - спросил Натан.
- Да, время от времени,- отвечал Блонде.
Люсьен представлял собою в их среде нечто вроде зародыша; он был
восхищен книгой Натана, он почитал его как некоего бога, и подобное
низкопоклонство перед критиком, имя и влияние которого были ему неизвестны,
ошеломили его. "Ужели я дойду до подобного унижения? Ужели настолько
поступлюсь своим достоинством?-говорил он самому себе.- Надень шляпу, Натан!
Ты написал прекрасную книгу, а критик всего лишь статью". Кровь в нем
закипела при этой мысли. Он видел, как в переполненной народом лавке
добивались приема у Дориа робкие молодые люди, начинающие авторы, и как,
потеряв надежду получить аудиенцию, они уходили, приговаривая: "Я зайду в
другой раз". В центре группы состоявшей из знаменитостей политического мира,
два или три политических деятеля беседовали о созыве палат, о злободневных
событиях. Еженедельный журнал, о котором вел переговоры Дориа, имел право
писать о политике. В ту пору патенты на общественные трибуны становились
редкостью. Газета была преимуществом, столь же желанным, как и театр. Один
из самых влиятельных пайщиков газеты "Конститюсьонель" стоял в кругу
политических деятелей. Лусто оказался удивительным чичероне. С каждой его
фразой Дориа вырастал в воображении Люсьена, постигшего, что политика и
литература сосредоточены в этой лавке. Наблюдая, как поэт проституирует
музу, раболепствуя перед журналистом, унижает искусство, уподобляя его
падшей женщине, униженной проституцией под сводами этих омерзительных
галерей, провинциальный гений постиг страшные истины. Деньги - вот разгадка
всего. Люсьен чувствовал себя здесь чужим, ничтожным человеком,, связанным с
успехом и богатством лишь нитью сомнительной дружбы. Он обвинял своих
нежных, своих истинных друзей из Содружества в том, что они изображали свет
ложными красками и мешали ему броситься в бой с пером в руке. "Я
соревновался бы с Блонде!" - мысленно вскричал он.
Лусто, еще так недавно стенавший на Люксембургских высотах, подобно
раненому орлу, и представлявшийся ему столь великим, внезапно умалился в его
глазах. Модный издатель, источник всех этих существований, показался ему
значительным человеком. Поэт, держа рукопись в руках, ощущал трепет,
родственный страху. Посреди лавки на деревянных, раскрашенных под мрамор,
пьедесталах стояли бюсты Байрона, Гете и г-на де Каналиса, от которого Дориа
надеялся получить томик стихов; поэт, заглянув в лавку, должен был видеть,
каквысоко вознес его книгопродавец; Люсьен невольнотерял чувство
уверенности в себе, отвага его ослабевала, он предвидел, какое влияние может
оказать Дориа на его судьбу, и с нетерпением ждал его появления.
- Так вот, дети мои,- сказал толстый, низенький человек с жирным лицом,
похожий на римскогопроконсула;напускноепростодушие, обманывавшее
поверхностных людей, несколько смягчало выражение этого лица.- Наконец-то я
владелец единственного еженедельного журнала, который можно было купить и у
которого две тысячи подписчиков.
- Хвастун! Налог оплачивается за семьсот. Но и это недурно,- сказал
Блонде.
- Клянусь, подписчиков тысяча двести. Я сказал "две тысячи",- заметил
толстяк вполголоса,- ради тех вот поставщиков бумаги и типографов. Я думал,
что у тебя больше такта, Блонде! - добавил он громко.
- Принимаете пайщиков? -спросил Фино.
- Смотря по обстоятельствам,- сказал Дориа.- Желаешь одну треть за
сорок тысяч франков?
- Согласен, если вы пригласите сотрудниками Эмиля Блонде, здесь
присутствующего, Клода Виньона, Скриба,. Теодора Леклера, Фелисьена Верну,
Жэ, Жуй, Лусто...
- Отчего не Люсьена де Рюбампре? - отважно сказал провинциальный поэт,
прерывая Фино.
- ... и Натана,- сказал Фино в заключение.
- А отчего не первого встречного?-сказал книгопродавец, нахмурив брови
и оборачиваясь в сторону автора "Маргариток".- С кем имею честь?..- сказал
он. нагло глядя на Люсьена.
- Минуту внимания, Дориа,- отвечал Лусто.- Это мой знакомый. Покамест
Фино будет обдумывать ваше предложение, выслушайте меня.
Люсьен почувствовал, как от холодного пота увлажнилась рубашка на его
спине под жестким и злым взглядом этого грозного падишаха книжного дела,
обращавшегося к Фино на "ты", когда как Фино говорил ему "вы", называвшего
"голубчиком" опасного Блонде и милостиво протянувшего руку Натану в знак
дружественного отношения к нему.
- Полно, мой милый! - вскричал Дориа.- Ведь ты знаешь, что у меня
тысяча сто рукописей! Да, сударь, мне представлено тысяча сто рукописей!
Спросите у Габюссона,- кричал он.- Скоро понадобится особый штат для
заведывания складом рукописей, комиссия для их просмотра, заседания, дабы
путемголосованияопределятьихдостоинства,жетоныдляоплаты
присутствующих членов и непременный секретарь для представления им отчетов.
,
-
,
!
-
1
,
,
,
2
.
,
,
3
,
?
,
4
!
?
!
?
,
5
,
,
,
6
.
?
,
,
7
.
8
-
,
?
9
-
,
!
10
-
.
.
.
11
-
,
,
,
12
,
,
13
:
,
.
,
,
14
,
,
.
,
15
,
.
16
!
.
.
.
17
,
18
"
"
,
;
,
19
,
20
.
21
,
:
,
.
;
22
.
,
:
23
-
!
,
,
24
:
.
,
,
25
,
,
26
.
,
,
27
,
,
28
.
29
,
,
30
'
,
:
31
,
,
,
32
,
,
.
33
"
"
,
34
,
,
35
.
,
,
36
,
,
37
.
,
,
38
,
,
.
39
,
40
,
.
'
,
41
,
,
,
42
.
43
-
,
,
-
.
44
,
.
45
:
,
46
"
"
,
.
47
,
48
,
49
.
,
50
'
,
,
,
,
,
51
,
,
52
,
.
53
54
,
.
55
,
56
,
,
57
;
,
58
,
,
59
,
.
60
,
61
,
62
.
63
,
,
64
"
"
.
,
65
,
66
.
,
67
"
"
,
.
68
-
,
-
,
-
.
69
.
,
70
,
,
,
71
(
!
)
.
72
.
,
73
,
,
74
-
.
75
-
?
-
.
76
77
,
.
78
-
,
79
,
.
,
80
,
81
.
-
;
-
82
.
83
,
,
-
84
,
,
,
-
85
.
86
-
,
87
,
88
,
.
89
,
90
.
,
.
91
?
92
-
?
93
-
,
94
;
,
95
.
,
96
!
.
.
,
-
,
-
,
97
,
.
-
98
.
,
-
;
99
.
100
"
"
-
,
101
.
102
-
,
.
103
-
!
-
,
,
104
:
105
106
!
,
,
107
,
108
,
,
109
,
110
,
,
111
,
112
-
113
.
114
,
115
,
,
116
,
-
117
,
118
,
119
?
120
121
;
122
,
123
,
,
124
.
,
,
125
,
-
.
126
127
"
,
"
,
-
.
128
129
130
-
.
,
.
131
,
132
,
133
,
.
134
,
135
,
-
.
136
137
,
.
138
:
!
139
,
,
,
140
.
141
,
-
142
-
,
143
,
,
.
144
145
,
.
146
.
147
-
,
?
-
.
148
-
,
,
,
!
?
,
149
,
.
150
-
?
-
.
151
-
,
-
.
152
;
,
,
153
.
154
,
,
-
,
155
,
,
156
,
157
.
158
159
160
-
:
161
,
162
-
,
163
-
.
164
,
,
.
165
-
,
-
,
166
,
167
.
168
169
.
170
,
,
171
,
172
,
,
173
.
174
175
-
?
-
(
176
.
177
-
?
-
.
-
,
178
,
,
179
,
,
-
.
180
-
,
,
181
,
,
,
,
182
;
;
!
-
183
,
,
184
.
185
,
,
,
186
'
,
,
.
187
188
189
,
.
190
,
,
191
,
,
192
,
,
,
193
,
194
,
,
;
195
,
196
.
197
,
198
199
.
200
,
,
201
!
202
,
.
203
204
-
,
?
-
,
,
205
.
206
-
,
,
-
,
,
207
,
-
208
,
,
,
209
,
,
,
,
210
;
-
.
211
,
,
,
212
,
,
.
213
,
;
,
,
214
,
215
,
,
,
216
.
,
217
,
.
,
218
,
,
219
,
,
-
220
221
,
,
-
,
222
.
,
,
,
223
,
,
,
,
-
,
,
224
,
,
225
,
,
226
.
,
:
227
,
228
:
229
,
,
,
230
,
.
,
,
231
,
,
232
;
,
233
,
.
,
234
,
;
235
,
236
,
,
237
.
,
,
,
,
238
,
,
.
239
,
,
,
240
,
.
241
,
242
,
,
243
-
,
.
244
.
245
;
,
246
,
,
-
.
247
.
!
,
248
,
,
,
249
,
,
.
(
.
)
250
,
?
-
.
-
,
251
,
.
,
252
.
,
253
,
:
254
,
.
255
,
,
256
-
,
,
257
.
,
;
258
.
,
259
?
,
,
.
260
,
,
261
,
262
,
,
263
.
?
264
,
,
,
265
,
266
,
,
,
.
267
.
,
,
,
268
;
269
"
"
(
-
!
)
.
-
270
.
,
271
,
,
272
.
,
,
273
,
274
.
,
,
.
275
.
276
,
:
277
,
,
.
278
,
,
,
279
.
,
,
!
,
280
:
,
281
,
-
,
.
282
-
,
,
283
,
284
.
,
285
,
-
.
,
-
286
.
,
287
,
.
,
288
,
,
289
,
.
,
,
290
.
,
291
,
,
;
292
293
.
,
,
294
,
,
295
,
,
,
,
296
.
?
.
.
,
:
297
,
-
.
(
,
298
,
.
)
299
!
!
300
,
.
301
.
.
.
,
302
!
-
,
,
303
,
!
304
,
,
.
305
-
,
-
,
306
,
307
,
,
-
,
308
,
,
,
,
309
,
,
,
:
310
,
.
311
312
,
,
313
,
.
314
-
;
'
,
315
,
.
,
316
,
-
.
317
-
,
;
318
-
,
,
319
;
-
320
,
,
321
,
,
;
322
,
.
323
!
,
,
,
324
,
,
325
,
-
,
,
326
,
,
327
,
328
,
329
,
,
,
;
,
330
,
,
331
,
,
-
,
332
,
.
333
334
,
,
.
335
-
;
336
,
337
,
.
338
,
,
,
339
,
-
,
,
.
340
,
341
,
,
,
342
,
,
,
343
"
"
344
!
.
345
,
,
.
,
,
346
,
,
347
,
,
348
,
,
349
,
,
.
350
,
,
,
351
,
352
-
"
"
,
"
"
"
-
"
353
,
.
,
354
,
.
355
,
356
,
357
;
358
,
,
.
359
-
?
-
.
360
-
.
.
.
361
,
-
.
-
,
,
362
,
,
363
.
-
,
-
.
,
364
,
;
365
,
,
366
,
,
,
367
368
:
,
,
369
.
,
,
370
.
.
371
,
,
372
,
.
,
,
373
,
-
:
,
374
.
,
375
,
,
,
:
"
376
!
"
377
-
,
,
-
378
.
379
-
,
-
,
-
,
380
,
.
381
,
382
,
,
383
:
,
,
384
,
385
.
,
386
:
,
.
387
,
,
388
,
,
,
389
,
!
,
,
390
,
,
,
,
391
;
,
,
392
,
393
,
,
,
394
,
,
,
395
;
,
,
396
,
,
,
397
,
.
398
,
,
-
399
?
?
?
,
,
"
"
,
400
,
,
401
,
-
402
?
!
,
,
403
"
"
?
,
404
,
-
.
.
405
,
,
,
406
,
,
407
.
.
,
408
,
.
409
:
410
-
!
411
-
!
-
.
-
412
.
,
413
;
,
,
414
,
,
,
.
415
.
,
"
"
,
.
416
.
,
?
,
,
417
418
.
,
-
419
.
,
420
.
:
"
-
421
"
?
422
423
(
.
)
.
424
425
,
-
,
.
426
-
,
-
.
427
-
,
428
,
.
429
,
,
430
,
,
,
431
,
432
'
.
,
,
433
,
434
.
,
,
435
,
:
436
,
,
,
;
-
437
,
,
.
438
,
439
.
440
'
441
.
,
442
,
.
443
,
,
444
.
,
445
,
!
,
,
446
.
447
,
-
;
,
448
.
,
,
449
,
,
450
'
;
451
,
.
452
,
,
,
453
.
,
,
454
,
.
455
.
456
,
"
.
457
.
458
.
,
459
,
,
460
"
"
.
,
461
.
,
462
,
,
463
.
464
,
,
'
,
-
!
465
,
466
!
.
,
467
,
;
468
;
-
469
,
;
,
470
,
,
,
471
,
,
-
472
,
-
473
,
,
474
;
-
,
475
,
,
,
.
476
,
477
.
,
,
478
.
,
,
479
.
.
480
,
481
,
.
,
,
482
,
,
:
483
,
,
,
.
484
,
485
'
!
.
.
,
,
486
,
:
-
487
!
,
,
488
;
.
489
,
;
490
,
,
491
,
,
,
492
,
.
493
-
,
-
.
494
-
!
,
:
,
495
,
;
.
496
.
497
-
,
-
.
-
,
,
498
,
.
,
499
,
,
500
,
-
,
,
501
,
.
,
!
-
.
502
-
,
-
,
,
.
503
-
?
504
-
!
,
-
505
506
.
507
-
,
,
-
.
-
508
"
"
!
,
509
.
,
.
510
,
.
511
,
,
.
512
,
513
.
"
"
514
.
!
,
515
,
!
516
.
517
-
!
!
-
.
-
"
"
518
,
,
,
,
:
"
519
"
;
.
!
520
,
-
,
!
521
(
.
)
.
522
-
,
,
?
-
.
523
,
,
524
:
525
-
,
.
526
-
,
,
!
-
,
!
527
,
.
,
528
,
-
.
529
-
,
-
,
-
530
.
.
531
,
532
,
;
;
533
.
534
;
535
,
536
.
,
537
.
538
,
,
539
,
,
,
540
.
,
,
-
541
.
,
,
542
,
543
544
-
;
545
.
-
546
,
547
.
,
,
548
549
,
,
:
"
550
"
,
"
"
,
"
551
"
.
,
552
553
.
,
-
554
,
,
555
,
.
556
,
-
,
557
,
,
;
558
,
,
.
559
,
,
;
560
;
,
,
561
,
.
562
-
,
,
?
-
.
563
-
,
-
,
-
564
.
,
,
,
565
.
.
566
-
,
,
,
-
,
-
567
,
568
-
,
,
:
569
.
,
,
570
,
.
.
571
,
,
,
572
.
!
,
.
573
,
.
574
-
,
-
,
575
,
.
-
576
.
,
,
.
577
,
,
!
578
,
,
.
579
-
,
?
-
.
580
-
,
581
,
-
.
582
-
,
583
,
-
.
-
!
584
.
.
585
!
.
586
,
.
!
587
,
,
,
588
.
.
589
.
590
-
!
-
,
.
-
591
-
!
,
,
,
-
.
592
-
!
-
.
593
-
,
,
,
-
,
594
.
-
,
.
,
595
.
.
.
596
-
,
-
.
597
.
598
-
-
?
-
.
599
-
,
.
!
600
,
,
!
-
601
.
602
-
?
-
,
-
.
603
-
!
,
.
"
604
"
,
,
,
605
.
606
,
,
607
,
,
,
608
.
,
,
609
,
,
610
,
,
,
,
611
,
612
.
613
,
.
614
-
,
?
615
-
,
:
,
,
,
616
,
,
617
,
.
618
.
,
,
,
619
,
.
620
,
,
621
,
-
,
622
,
,
.
623
,
,
,
624
,
,
,
,
625
,
.
626
,
,
627
,
,
,
.
628
,
.
,
629
,
,
,
;
630
,
,
.
631
,
,
632
,
633
,
.
634
-
,
?
?
-
,
635
.
636
-
,
-
,
-
-
,
637
:
.
,
638
.
?
-
,
639
"
"
.
-
640
.
,
,
,
641
-
.
,
.
642
.
,
643
,
,
,
644
,
,
,
.
.
.
645
.
646
,
,
647
.
648
,
.
649
650
.
,
651
652
,
,
653
,
,
.
654
,
,
655
,
,
,
,
,
,
656
,
,
657
,
658
.
659
.
,
,
,
660
,
661
.
662
,
663
.
,
,
664
,
,
-
,
,
665
.
,
666
-
,
667
,
,
668
,
.
669
,
670
,
,
671
.
.
672
:
673
,
,
,
,
674
.
675
676
:
,
,
677
,
.
,
678
,
.
,
679
680
;
,
681
,
682
,
!
,
683
,
,
,
684
,
-
685
.
686
,
,
687
,
,
688
.
,
.
689
,
690
691
,
692
.
.
,
,
693
.
,
,
694
,
695
,
,
.
696
,
697
,
,
698
,
.
699
,
,
,
700
,
,
-
701
,
,
702
,
;
703
704
,
,
,
705
,
706
.
707
,
.
,
708
,
,
709
.
710
.
711
-
,
712
.
,
'
,
713
.
.
714
,
.
715
,
,
,
,
,
716
.
,
,
717
.
,
718
.
719
-
"
"
720
-
,
-
.
721
,
,
,
722
;
,
723
.
,
724
,
,
,
725
-
,
726
,
.
727
,
,
728
,
729
,
730
,
731
,
,
,
.
732
:
,
733
,
,
,
,
,
734
.
735
:
736
?
,
,
737
,
.
738
,
,
,
739
:
"
,
!
"
-
"
,
740
-
?
"
741
,
.
742
.
,
743
,
.
744
,
,
,
745
,
.
,
746
,
,
747
.
748
,
:
"
749
,
.
"
.
750
,
.
751
,
.
752
,
,
,
753
,
:
,
754
,
-
;
!
755
,
.
756
,
,
757
,
,
,
,
,
758
.
,
,
759
-
,
760
.
761
,
,
762
,
,
.
763
,
,
.
764
.
,
,
765
-
.
766
,
,
,
,
767
,
.
,
768
,
769
.
,
-
770
,
"
"
,
"
"
,
"
"
,
"
"
,
-
771
.
;
772
,
,
773
,
774
.
,
775
.
776
.
777
,
778
.
779
.
,
780
,
,
-
781
,
782
,
-
783
.
,
784
,
.
785
,
786
,
.
,
787
,
.
,
788
:
789
;
790
:
,
,
791
;
,
,
792
,
,
,
-
793
.
,
794
,
,
795
,
,
.
796
.
797
.
798
,
799
,
,
800
.
,
801
.
802
,
803
.
-
,
804
,
805
.
806
.
807
,
,
808
,
,
809
,
,
,
810
.
,
811
,
.
812
:
,
813
.
,
,
,
814
.
.
815
-
,
,
,
-
816
-
,
.
817
,
;
818
.
819
,
,
,
820
,
,
,
,
821
,
!
822
-
,
?
-
,
-
823
;
,
-
.
824
.
:
825
-
,
.
826
,
.
827
,
,
828
.
,
829
,
.
830
-
-
,
,
!
,
831
,
-
,
,
,
,
832
.
833
-
,
,
,
-
834
,
.
-
.
835
-
?
836
-
?
-
.
?
837
,
,
.
838
.
,
839
.
.
840
-
,
-
.
841
-
!
,
,
,
842
,
.
843
-
844
?
-
.
-
,
845
.
846
-
,
!
,
-
,
,
847
.
-
,
,
-
,
848
849
,
-
850
.
,
!
851
,
,
.
852
,
,
853
.
854
-
,
,
-
.
-
,
855
,
856
,
.
857
-
?
-
.
858
-
,
-
.
859
-
-
-
,
.
860
-
!
-
,
.
-
861
,
.
862
,
,
863
"
"
;
,
864
.
865
-
,
-
.
866
-
!
-
.
-
?
867
-
!
.
.
.
-
,
-
;
868
,
;
869
;
.
.
.
870
-
?
871
-
-
!
'
-
.
872
-
,
-
,
873
.
-
,
,
?
874
-
!
875
-
,
.
.
.
.
876
-
,
?
-
,
877
.
878
-
,
,
!
879
-
,
-
.
-
880
(
.
)
,
-
881
.
882
,
,
"
"
.
883
,
.
,
884
.
885
.
886
.
887
,
,
,
888
.
889
-
?
-
,
890
.
891
-
.
,
892
"
"
,
,
893
"
"
,
.
894
-
?
895
-
.
.
.
!
-
.
896
,
897
,
;
898
.
,
899
,
,
900
.
901
-
!
-
.
902
,
,
,
903
,
,
;
904
,
,
905
.
.
906
-
,
,
907
.
.
.
908
-
,
-
.
909
-
.
.
.
"
910
"
,
.
.
911
-
,
,
,
-
,
912
.
-
,
913
!
.
914
-
,
;
915
.
,
916
?
.
,
,
917
?
-
,
.
-
,
,
918
,
-
.
-
,
.
919
,
;
,
920
,
"
"
.
,
,
921
?
922
-
,
-
.
-
,
923
.
,
924
,
,
,
.
,
,
925
.
926
-
,
-
.
927
-
?
-
.
928
-
,
,
-
.
929
;
930
,
,
931
,
,
932
.
"
?
933
?
-
.
-
,
!
934
,
"
.
935
.
,
936
,
,
,
937
,
,
:
"
938
"
.
,
939
,
940
.
,
,
941
.
942
.
,
,
.
943
"
"
944
.
.
945
,
,
946
.
,
947
,
,
,
948
,
949
,
.
-
950
.
,
,
,
951
.
952
,
,
953
.
"
954
!
"
-
.
955
,
,
956
,
,
957
.
,
,
958
.
,
,
,
959
.
,
,
960
,
-
,
961
;
,
,
,
962
;
963
,
,
,
964
,
.
965
-
,
,
-
,
,
966
;
,
967
,
.
-
-
968
,
969
.
970
-
!
.
,
-
971
.
972
-
,
.
"
"
,
-
973
,
-
.
,
974
,
!
-
.
975
-
?
-
.
976
-
,
-
.
-
977
?
978
-
,
,
979
,
,
,
.
,
,
980
,
,
.
.
.
981
-
?
-
,
982
.
983
-
.
.
.
,
-
.
984
-
?
-
,
985
"
"
.
-
?
.
.
-
986
.
.
987
-
,
,
-
.
-
.
988
,
.
989
,
990
,
991
"
"
,
"
"
,
992
"
"
993
.
994
-
,
!
-
.
-
,
995
!
,
,
!
996
,
-
.
-
997
,
,
,
998
,
999
.
1000