книгопродавческой цены, чтобы мы обеспечили ему успех.
- Воля ваша! На год,- уныло отвечал издатель, сраженный последним
доверительным сообщением Видаля Поршону.
- Следовательно? - решительно спросил Поршон неизвестного.
- Я согласен.
Издатель вышел. Люсьен слышал, как Поршон сказал Видалю:
- Уже есть требование на триста экземпляров. Расчет с издателем
задержим. "Леонида" пустим по сто су за штуку. А сами разочтемся за него
через полгода и...
- Вот уже полторы тысячи франков барыша,- сказал Видаль.
- О! Я сразу заметил, что ему туго приходится.
- Он зарывается! Платит Дюканжу четыре тысячи франков за две тысячи
экземпляров!
Люсьен прервал Видаля, появившись в дверях клетушки.
Книгопродавцы едва ответили на его поклон.
- Я автор романа, в манере Вальтера Скотта, из истории Франции, под
заглавием: "Лучник Карла IX". Предлагаю вам приобрести.
Поршон окинул Люсьена холодным взглядом и положил перо на конторку.
Видаль, свирепо посмотрев на автора, ответил:
- Мы, сударь, не издатели. Мы книгопродавцы-комиссионеры. Ежели мы
издаем книги за свой счет, то это торговые операции, которые мы ведем только
со светилами, Притом мы покупаемлишь серьезные книги, исторические
сочинения, краткие обзоры.
- Но моя книга очень серьезная. Я пытался изобразить в истинном свете
борьбу католиков, сторонников неограниченной монархии, и протестантов,
желавших установить республику.
- Господин Видаль! - крикнул приказчик. Видаль скрылся.
- Не спорю, сударь, что ваша книга - чудо искусства,- продолжал Поршон,
сделав достаточно невежливый жест,- но мы интересуемся только вышедшими
книгами. Обратитесь к тем, кто покупает рукописи: хотя бы к папаше Догро,-
улица Дюкок, близ Лувра; он берет романы. Что бы вам прийти раньше! Только
что ушел Полле, конкурент Догро и издателей из Деревянных галерей.
- У меня есть еще сборник стихотворений...
- Господин Поршон! - крикнул кто-то.
- Стихотворений!-сердито вскричал Поршон.- За кого вы меня принимаете?
- прибавил он, расхохотавшись, и исчез в помещении за лавкой.
Люсьен перешел через Пон-Неф, поглощенный своими думами. То немногое,
что он понял из этого торгашеского жаргона, внушило ему, что книги для таких
книгопродавцев то же самое, что вязаные колпаки для торговцев вязаными
изделиями: товар, который надо сбыть подороже, купить подешевле.
- Я не туда попал,- сказал он самому себе; его ошеломила грубая,
материальная сторона литературы.
Люсьен приметил в улице Дюкок скромную лавку, мимо которой он проходил
ираньше;на еезеленойвывеске желтыми буквами быловыведено:
"Книгоиздатель Догро". Он вспомнил, что в литературном кабинете Блосса видел
это имя на заглавном листе нескольких романов. Он вошел не без внутреннего
трепета, охватывающего мечтателей перед неизбежностью борьбы. В лавке он
увидел чудаковатого старика, одного из своеобразных представителей книжного
дела времен Империи. На Догро был черный фрак с широкими прямоугольными
фалдами, между тем как современная мода требовала, чтобы они своим покроем
напоминали рыбий хвост; жилет из простой материи в цветную клетку с
кармашком для часов, откуда свисала стальная цепочка с медным ключиком.
Часы, наверное, были в форме луковицы. Шерстяные чулки серого цвета и
башмаки, украшенные серебряными пряжками, завершали наряд старика; он был
без шляпы,лысыйего череп обрамляли седеющие,довольно живописно
растрепанные волосы. Папаша Догро, как звал его Поршон, своим фраком,
панталонами и башмаками напоминал учителя словесности, жилетом, часами и
чулками - купца. Внешность его ничуть не противоречила столь странному
сочетанию: у него был вид наставника, начетчика, сухое лицо преподавателя
риторики, живыеглаза, недоверчивыйротисмутная встревоженность
книгоиздателя.
- Господин Догро?-спросил Люсьен.
- Он самый...
- Я автор романа,- сказал Люсьен.
- Уж очень молоды,- сказал книгопродавец.
- Мой возраст, сударь, не имеет отношения к делу.
- Справедливо,- сказал старик и взял рукопись.- Ах, черт возьми!
"Лучник Карла IX". Отличное заглавие. Ну-с, молодой человек, расскажите мне
содержание в двух словах.
- Это исторический роман в духе Вальтера Скотта. Борьба протестантов и
католиков изображается как борьба двух политических систем, причем престолу
грозит серьезная опасность. Я принял сторону католиков.
- Э! Молодой человек, тут есть мысль. Отлично, я прочту ваш роман,
обещаю вам. Я предпочел бы роман во вкусе госпожи Радклиф; но ежели вы
потрудились над ним, -ежели у вас есть кое-какой стиль, замысел, идеи,
уменье
развернуть действие, я с удовольствием вам помогу. Что требуется нам?..
Хорошие рукописи.
- Когда позволите наведаться?
- Вечером я уезжаю на дачу, ворочусь послезавтра Тем временем я прочту
ваше сочинение, и, ежели оно мне подойдет, мы тут же заключим договор.
Добродушие старика внушило Люсьену роковую мысль извлечь и рукопись
"Маргариток".
- Господин Догро, у меня есть также сборник стихов .
- А! Так вы поэт! Тогда не надо мне и вашего романа,- сказал старик,
возвращал ему рукопись.- Рифмоплетам проза не удается. Проза не терпит
лишних слов, тут надобно говорить начистоту.
- Но Вальтер Скотт также писал стихи...
- Верно,- сказал Догро, смягчившись; он понял, что юноша нуждается, и
оставил рукопись у себя.- Где вы живете? Я к вам зайду.
Люсьен дал адрес, не предполагая у старика какой-либо задней мысли; он
не разглядел в нем книгопродавца старой школы, человека той эпохи, когда
издатели мечтали о том, чтобы держать взаперти, где-нибудь в мансарде,
умирающих от голода Вольтера и Монтескье.
- Я, кстати, возвращаюсь домой через Латинский квартал,- сказал старик,
прочитав адрес.
"Хороший человек! - подумал Люсьен, откланиваясь торговцу.- Встретил я
все-таки друга молодежи, знатока, который смыслит кое-что в литературе.
Каков? Я говорил Давиду, что в Париже успех таланту обеспечен". Счастливый,
с легким сердцем Люсьен воротился домой, он грезил славой. Он забыл зловещие
слова, поразившие его слух в конторе Видали и Поршона, он мнил себя
обладателем по меньшей мере тысячи двухсот франков. Тысяча двести франков,
да ведь это целый год жизни в Париже, год творческого труда! Сколько
замыслов строилось на этой надежде! Сколько сладостных дум о трудовой жизни!
Он привел в порядок комнату, чуть было не купил кое-какие вещи, и только
чтением книг в кабинете Блосса он заглушил свои нетерпеливые мечты. Старика
Догро приятно удивил стиль первогопроизведения Люсьена,прельстила
выспренность характеров, в духе той эпохи, когда развертывалась эта драма, и
увлекла пылкость воображения, с которой молодой автор обычно развертывает
действие,- на этот счет папаша Догро был не избалован,- и через два дня он
зашел в гостиницу, где жил его подрастающий Вальтер Скотт. Он решил
заплатить тысячу франков за приобретение в полную собственность "Лучника
Карла IX" и связать Люсьена договором на несколько произведений. Увидев,
какова эта гостиница, старая лиса одумалась. "У молодого человека, ежели он
поселился здесь, вкусы скромные; он любит науку, труд; дам ему франков
восемьсот, и довольно". Хозяйка гостиницы, у которой он спросил, где живет
г-н де Рюбампре, отвечала: "В пятом". Книгопродавец поднял голову и над
пятым этажом увидел только небо. "Молодой человек,- подумал он,- красивый
мальчик, даже очень красивый; ежели он получит лишние деньги, он начнет
кутить, перестанет работать. В наших взаимных интересах я предложу ему
шестьсот франков; но наличными, а не векселями". Он взошел по лестнице,
постучал троекратно в дверь; Люсьен отворил. Комната была безнадежно убога.
На столе стояла кружка молока, лежал хлебец в два су. Нищета гения бросилась
в глаза старику Догро.
"Да сохранит он,- подумал старик,- простоту нравов, умеренность в пище,
скромные потребности".
- Рад, душевно рад повидаться с вами,- сказал он Люсьену.- Вот так же
жил и Жан-Жак, с которым у вас есть общее не только в этом. В таких-то
комнатах горит огонь таланта и создаются лучшие произведения. Вот так и
подобает жить литераторам, вместо того чтобы кутить в кафе, ресторанах,
растрачивать попусту время, свой дар и наши деньги.- Он сел.- Ваш роман,
молодой человек, неплох. Я был учителем риторики, я знаю историю Франции. В
романе встречаются отличные места. Короче, у вас есть будущее.
- О, сударь!
- Поверьте мне, мы с вами будем делать дела. Я покупаю ваш роман.
Сердце Люсьена расцвело, он трепетал от радости; он вступит в мир
литературы, он, наконец, появится в печати.
- Я даю четыреста франков,- сказал Догро медоточивым тоном и поглядел
на Люсьена так, будто совершал великодушней поступок.
- За каждый том? -сказал Люсьен.
- За весь роман,- сказал Догро, ничуть не озадаченный замешательством
Люсьена.- Но,- прибавил он,- я плачу наличными. Вы мне обяжетесь писать по
два романа в год в продолжение шести лет. Ежели первый разойдется в
ближайшие полгода, за следующие я заплачу по шестьсот франков. Таким
образом, при двух романах в год вы
будете получать сто франков в месяц. Ваша жизнь1 обеспечена, вы
счастливы. У меня есть авторы, которым я плачу всего лишь триста франков за
роман. За перевод с английского я даю двести франков. В былые времена такую
цену сочли бы непомерной.
- Сударь, мы не сойдемся, прошу вернуть мне рукопись,- сказал Люсьен,
похолодев.
- Извольте,- сказал старик.- Вы, сударь, не смыслите в делах. Издавая
первый роман неизвестного автора, издатель рискует выбросить тысячу шестьсот
франков за бумагу и набор. Легче написать роман, нежели добыть такую сумму.
В рукописях у меня сотня романов, а в кассе нет ста шестидесяти тысяч
франков! Увы! За двадцать лет, что я издаю романы, я не заработал таких
денег. Издавая романы, богатства не наживешь. Видаль и Поршон берут книги на
условиях, которые день ото дня становятся для нас тяжелее. Там, где вы
рискуете только своим временем, я должен выложить две тысячи франков. Ежели
мы просчитаемся, ибо habent sua fata Hbelli', я теряю две тысячи франков,
тогда как вы просто отделаетесь одой по поводу глупости публики. Поразмыслив
о том, что я имел честь вам изложить,вы вернетесько мне. Да,
вернетесь!-уверенно повторил книгопродавец в ответ на высокомерный жест,
вырвавшийся у Люсьена.- Вам не найти не только издателя, который захочет
рискнуть двумя тысячами франков ради молодого неизвестного автора, вы не
найдете и приказчика, который потрудится прочесть вашу пачкотню. Я-то ее
прочел, и я могу вам указать на некоторые погрешности против языка. Вы
пишете представлять из себя вместо- представлять собою; несмотря что,-
несмотря требует предлога на.- Люсьен явно смутился.- Когда мы опять
увидимся, я уже не дам вам более ста экю,- добавил старик,- вы потеряете сто
франков.- Он встал, откланялся, но, стоя уже на пороге, сказал:-Кабы не ваш
талант, не ваша будущность и не мое сочувствие прилежным юношам, я бы не
предложил вам столь блестящих условий. Сто франков в месяц! Подумайте об
этом! Впрочем, роман в ящике стола не то, что лошадь в стойле: корма не
требует. Правда, и пользы никакой!
Люсьен взял рукопись, швырнул ее на пол, вскричав:
- Лучше я ее сожгу!
- У вас поэтический темперамент!-сказал старик.
1 Книги имеют свою судьбу (лат.).
Люсьен съел хлебец, выпил молоко и вышел на улицу. Ему недоставало
места в комнате, он метался бы в ней, как лев в клетке зоологического сада.
В библиотеке Сент-Же-невьев, куда Люсьен намеревался пойти, он уже давно
приметил молодого человека лет двадцати пяти, работавшего в своем углу с тем
сосредоточенным вниманием, которого нельзя ни рассеять, ни отвлечь и по
которому узнается истый труженик литературы. Молодой человек, очевидно, был
завсегдатаем в библиотеке: и служащие и библиотекарь оказывали ему особую
любезность; библиотекарь разрешал ему брать книги на дом, и Люсьен заметил,
что трудолюбивый незнакомец возвращает их на следующий же день; поэт
угадывал в нем собрата по нищете и надеждам. Небольшого роста, бледный и
худой, примечательный своими красивыми руками и прекрасным лбом, прикрытым
прядью черных густых, небрежно причесанных волос, он привлекал к себе
внимание даже равнодушных смутным сходством с Бонапартом на гравированном
портрете по рисунку Роберта Лефевра. Эта гравюра - целая поэма пламенной
меланхолии, сдержанного властолюбия, скрытой жажды действия. Внимательно
вглядитесь в лицо: вы увидите в нем гениальность и замкнутость, хитрость и
величие. Взгляд одухотворен, как взглядженщины. Взор ищет широкого
простора, горит желаньем побеждать препятствия. Если бы имя Бонапарта даже и
не стояло под гравюрой, вы все же загляделись бы на это лицо. Молодой
человек, живое воплощение гравюры, носил сюртук из грубого сукна, па
i-талоны, обычно заправленные в башмаки на толстой подошве, серый с белыми
крапинками суконный жилет, застегнутый доверху, черный галстук и дешевенькую
шляпу. Было явно, что он пренебрегал ненужным щегольством. Таинственный
незнакомец, отмеченный печатью, которую гений налагает на чело своих рабов,
был самым исправным завсегдатаем у Фликото, где и встречал его Люсьен; он
ел, чтобы жить, не обращая внимания на пищу, с которой свыкся, пил только
воду. Будь то в библиотеке или у Фликото, он обнаруживал во всем какое-то
внутреннее достоинство, проистекавшее, несомненно, из сознания, что его
жизнь посвящена великому делу, и создававшее впечатление недоступности. Взор
его был взором мыслителя. Размышление избрало своим жилищем этот прекрасный
лоб, благородно изваянный. Живые черные глаза, зоркие и проницательные,
свидетельствовали о привычке проникать в сущность вещей. Жесты его были
просты, но манера себя держать внушительна. Люсьен невольно чувствовал к
нему уважение. Не один раз, встречаясь у входа в библиотеку или в ресторан,
они обменивались взглядами, как будто желая заговорить, но оба не решались.
Молчаливый юноша обычно проходил в глубину залы, в ту ее часть, которая
выходит на площадь Сорбонны, и таким образом Люсьену не представлялось
случая завязать с ним отношения, хотя он чувствовал влечение к этому юному
труженику,понеизъяснимым признакамугадываяв немнравственное
превосходство. Тот и Другой, как они выяснили позже, представляли собой
натуры девственные и робкие, подверженные всяким страхам, с их волнениями,
свойственными людям одиноким. Не повстречайся они неожиданно в бедственный
день неудачи, постигшей Люсьена, они, может быть, никогда бы не сошлись. Но
Люсьен, входя в улицу де Грэ, увидел незнакомца, возвращавшегося из
библиотеки Сент-Женевьев.
- Библиотека закрыта, а по какой причине, сударь, не знаю,- сказал
незнакомец.
В эту минуту в глазах Люсьена стояли слезы, он поблагодарил его жестом
более красноречивым, нежели слова, и открывающим путь к юношескому сердцу.
Они вместе пошли по улице де Грэ, направляясь в улицу Лагарп.
- Ну что ж, прогуляюсь в Люксембургском саду,- сказал Люсьен.- Как
трудно, выйдя из дому, вернуться и опять сесть за работу.
- Нарушается течение мысли,- заметил незнакомец.- Вы чем-то огорчены?
- Со мной случилось любопытное происшествие,- сказал Люсьен.
Он рассказал о своем посещении набережной, лавки старого книгопродавца
и о его предложениях; он назвал себя и в нескольких словах описал свое
положение: не прошло и месяца, как он истратил на стол шестьдесят франков,
тридцать франков - на гостиницу, двадцать - на театр, десять - в читальне,
всего сто двадцать франков, и у него осталось всего лишь сто двадцать
франков.
- Ваша история,- сказал незнакомец,- моя история, история тысячи
юношей, приезжающих ежегодно из провинции в Париж. Мы с вами еще не самые
несчастные. Видите этот театр?-сказал он, указывая на купол Одеона.- Однажды
в одном из домов на площади Одеона поселился человек даровитый, но
скатившийся в пропасть нищеты. В довершение несчастья он был женат на
любимой женщине, что не постигло еще ни меня, ни вас.
На радость или на горе, как вам угодно, у него родилось двое детей; он
был обременен долгами, но уповал на свое перо. Он предложил театру Одеон
комедию в пяти актах. Комедия одобрена, принята, актеры репетируют, директор
торопит репетиции. Пять удачных актов оказываются пятью драмами, пережить
которые труднее, чем написать пять актов. Бедный автор живет на чердаке,
отсюда вы можете увидеть его крышу. Он тратит последние гроши, жена
закладывает одежду, семья ест один хлеб. В тот день, когда шла последняя
репетиция, накануне первого представления, семья уже задолжала пятьдесят
франков: булочнику, молочнику, привратнику, владельцу дома. Поэт оставил
себе лишь самое необходимое: сорочку, фрак, панталоны, жилет и сапоги.
Уверенный в успехе, он приходит домой, говорит, что настал конец их
злоключениям. "Наконец-то все за нас!" - восклицает он. "Пожар!-вскричала
жена.- Одеон горит!" Да, Одеон горел. Итак, не сетуйте на судьбу. Вы одеты,
у вас нет ни жены, ни детей, у вас в кармане сто двадцать франков на всякий
случай и нет долгов. Пьеса выдержала сто пятьдесят представлений в театре
Лувуа. Король назначил автору пенсию. Бюффон сказал: "Гений - это терпение".
И верно, из всех человеческих свойств терпение более всего напоминает тот
метод, каким природа создает свои творения. Что такое искусство? Сгусток
природы.
Молодые люди уже шагали по Люксембургскому саду. Люсьен скоро узнал имя
незнакомца,пытавшегося его утешить, имя, прославленное впоследствии.
Молодой человек был не кто иной, как Даниель д'Артез, один из самых
известных писателей нашей эпохи, один из тех редких людей, которые, по слову
поэта,представляютсобою "созвучиепрекрасноготалантасдушой
прекрасною"...
- Нельзя стать великим человеком малою ценою,- мягко сказал ему
Даниель.- Гений орошает свои творения слезами.- Талант - явление духовного
порядка и, как все живое, в детстве подвержен болезням. Общество отвергает
неполноценные таланты, как природа устраняет существа хилые или уродливые.
Кто желает возвыситься \ над людьми, тот должен быть готовым к борьбе,
должен не отступать ни перед какими трудностями. Великий писатель - это
мученик, оставшийся в живых, вот и все. Ваш лоб отмечен печатью гения,-
сказал д'Артез Люсьену, как бы охватывая его своим взглядом,- но если у вас
нет воли, если вы не обладаете ангельским терпением и если
вы, как бы далеко ни уводили вас от цели превратности судьбы, не можете
сызнова начать бесконечный путь к совершенству, уподобясь черепахе, которая,
где бы ни очутилась, всегда стремится к родному океану, теперь же откажитесь
от вашей задачи.
- Так вы готовы идти на муки? -сказал Люсьен.
- Готов к любым испытаниям, к любой клевете, предательству, зависти
соперников, к наглости, коварству, алчности торгашей,- тоном смирившегося
человека отвечал юноша.- Если ваше произведение прекрасно, первая неудача не
значит ничего...
- Не пожелаете ли вы прочесть мой роман и высказать ваше мнение? -
сказал Люсьен.
- Пожалуй!-сказал д'Артез.- Я живу в улице Катр-Ван, в доме, где один
из замечательнейших, один изпрекраснейшихгениевнашеговремени,
необычайное явление в области науки, Деплен, величайший из хирургов, принял
первые мучения в борьбе с первыми житейскими трудностями на пути к славе.
Воспоминание об этом каждый вечер дает мне ту меру мужества, в которой я
нуждаюсь поутру. Я живу в той комнате, где он нередко питался вишнями и
хлебом, как Руссо, но возле него не было Терезы. Приходите через час: я буду
дома.
Поэты расстались, пожав друг другу руки, в неизъяснимом порыве грусти и
нежности. Люсьен пошел за рукописью. Даниель д'Артез пошел в ссудную кассу
отдать в заклад часы и купить две вязанки дров, чтобы его новый друг мог
погреться у камина в этот холодный день. Люсьен явился точно в срок и прежде
всего увидел дом, еще менее приглядный, чем его гостиница, с длинными
мрачными сенями, в конце которых виднелась темная лестница. Комната Даниеля
д'Артеза находилась в шестом этаже: два узких окна, между ними черный
крашеный книжный шкаф, забитый папками с наклейными ярлычками, жалкая
деревянная кровать, напоминавшая койки в спальной коллежа, ночной столик,
купленный по случаю; два кресла, набитых волосом, стояли в глубине этой
комнаты, оклеенной шотландскими обоями, которые лоснились от времени и
копоти. Большой, длинный стол, заваленный бумагами, занимал пространство
между камином и окном. Против камина у стены стоял ветхий комод красного
дерева. Потертый ковер застилал весь пол. Эта полезная роскошь уменьшала
расходы на топливо. Перед столом - обычное канцелярское кресло, крытое
красным, но добела вытертым сафьяном; полдюжины плохоньких стульев довершали
убранство комнаты. На камине Люсьен заметил старинный пузатый подсвечник о
четырех восковых свечах и с козырьком; Люсьен, чувствуя во всем жестокую
нужду, спросил, на что такие дорогие свечи; д'Артез ответил, что не выносит
запаха сальных свечей. В этом обстоятельстве сказывалась тонкость ощущений,
признак изысканной чувствительности. Чтение романа длилось семь часов.
Даниель слушал благоговейно, не вымолвив ни слова, ни сделавши каких-либо
замечаний - редчайшее доказательство чуткости, проявленной слушателем.
- Ваше мнение? - спросил Люсьен у Даниеля, кладя рукопись на камин.
- Вы на прекрасном и правильном пути,- торжественно отвечал юноша,- но
ваш роман необходимо переработать. Если вы не желаете быть лишь слабым
отголоском Вальтера Скотта, вам надобно не подражать ему, как вы Это делали,
а создать собственную манеру письма. Чтобы обрисовать ваших героев, вы, как
и он, начинаете роман с пространныхразговоров;когдаваши герои
наговорились вдоволь, тогда только вы вводите описание и действие. Борьба
противоположных начал, необходимая для драматизма в любом произведении, у
вас оказывается на последнем месте. Переставьте в обратном порядке условия
задачи. Замените бесконечные разговоры, красочные у Скотта и бесцветные у
вас, описаниями, к которым так склонен наш язык. Пусть ваш диалог будет
необходимым следствием, венчающим вашипредпосылки. Вводитесразу в
действие. Беритесь за ваш сюжет то сбоку, то с хвоста: короче, обрабатывайте
его в разных планах, чтобы не стать однообразным. Применив к истории Франции
формы драматического диалога Шотландца, вы будете новатором. У Вальтера
Скотта нет страсти: или она неведома ему, или запрещена лицемерными нравами
его родины. Для него женщина - воплощенный долг. Героини его романов, за
редкими исключениями, все одинаковы, все они, как говорят художники, сделаны
по одному шаблону. Они все происходят от Клариссы Гарлоу. Его женские образы
являются воплощением одной и той же идеи, и поэтому он мог показать только
образцы одного типа, различной более или менее яркой окраски. Женщина будит
страсть и вносит в общество смятение. Формы страсти бесконечны. Описывайте
человеческие страсти, и вы будете располагать темя огромными возможностями,
от которых отказался этот великий гений ради того, чтобы его читали во всех
семьях чопорной Англии. Во Франции, в самую бурную эпоху нашей истории, вы
встретите очаровательные пороки и блистательные нравы у представителей
католицизма и можете противопоставить им мрачные фигуры кальвинистов. Любое
из прошлых царствований, начиная с Карла Великого, потребует по меньшей мере
одного романа, а некоторые, как, например, царствование Людовика XIV,
Генриха IV, Франциска I,- даже четырех-пяти романов. Вместо тягучего
повествования о событиях, всем уже известных, вы создадите живописную
историю Франции и, изображаякостюмы, утварь, здания, внутреннее их
убранство, домашнюю жизнь, воссоздадите дух эпохи. От вас зависит стать
самобытным, рассеяв общепринятые заблуждения, искажающие образ большинства
наших королей. Дерзните в первомже вашем произведении восстановить
величественный и яркий образ Екатерины Медичи, которую вы принесли в жертву
предрассудкам, еще тяготеющим над нею. Наконец, покажите Карла IX таким,
каким он был в самом деле, а не таким, каким его изобразили протестантские
писатели. После десяти лет упорного труда вы достигнете славы и богатства.
Было уже девять. Люсьен, следуя тайному примеру своего будущего друга,
предложил ему отобедать у Эдона, на что истратил двенадцать франков. Пока
они обедали, Даниель открыл Люсьену сущность своих занятий и надежд, д'Артез
не допускал, чтобы выдающийся талант мог обойтись без глубокого знания
философии. В настоящее время он был занят тем, что усваивал богатое наследие
философии древних и новых времен. Так же, как Мольер, прежде чем писать
комедии, Даниель хотел сделаться глубоким философом. Он изучал жизнь по
книгам и жизнь живых людей, мысли и события. Среди его друзей были
ученые-натуралисты, молодые врачи, политические писатели, художники - целое
общество трудолюбивых, вдумчивых людей с большим будущим. Он существовал на
гонорарза добросовестныеи плохо оплачиваемые статьи для словарей
библиографических, энциклопедических или естественноисторических; он писал
ровно столько, чтобы иметь возможность жить и осуществлять намеченную им
цель. Д'Артез начал писать произведение, исполненное вымысла, исключительно
для того, чтобы изучить изобразительные средства языка. Книга не была еще
окончена; то принимаясь за нее, то вновь бросая, он оставлял ее на дни
душевного упадка. То было произведение психологическое, широкого охвата, в
форме романа. Несмотря на то, что Даннель держал себя очень скромно, Люсьену
он все же представлялся гигантом. В одиннадцать часов, когда они выходили из
ресторана, Люсьен уже чувствовал горячую дружбу к этой добродетели, чуждой
напыщенности, к этой возвышенной натуре, не сознающей своего величия. Поэт
не оспаривал советов Даниеля, он следовал им буквально. Прекрасный талант
д'Артеза,созревший подвлиянием уединенных размышлений икритики,
предназначенной не для других, но для себя одного, внезапно распахнул перед
Люсьеном дверь в великолепные чертоги фантазии. Пылающий уголь коснулся уст
провинциала, и слово парижского труженика нашло в душе ангулемского поэта
подготовленную почву. Люсьен принялся за исправление своего романа. Встретив
в пустыне Парижа родственное сердце, исполненное великодушных чувств,
великий человек из провинции повел себя так, как ведут себя все молодые
люди, жаждущие любви: он привязался к д'Артезу, как хроническая болезнь; он
заходил за ним, чтобы идти в библиотеку, в хорошую погоду гулял с ним В
Люксембургском саду и, пообедав вместе у Фликото, каждый вечер провожал его
до его бедного жилища; словом, он жался к нему, как жались друг к другу
французские солдаты в снежныхроссийских равнинах. В первые же дни
знакомства с Даниелем Люсьен заметил, не без горечи, что его присутствие
стесняет друзей, собиравшихся у д'Артеза: разговоры этих избранных существ,
о которых д'Артез говорил с таким восторгом, отличались сдержанностью
вопреки явным признакам их тесной дружбы. Люсьен незаметно уходил, мучась
этим невольным изгнанием, а также любопытством, которое возбуждали в нем эти
неизвестные ему люди, называвшие друг друга запросто, по именам. Все они,
как и д'Артез, были отмечены печатью высоких дарований. Наконец Даниель, без
его ведома, преодолел их тайное недоброжелательство к Люсьену, и поэт был
признан достойным вступить в это Содружество возвышенных умов. Теперь Люсьен
мог ближе узнать людей, собиравшихся почти каждый вечер у д'Артеза и
связанных горячей дружбой, серьезностью умственных запросов. В д'Артезе все
они предугадывали крупного писателя и считали его своим вождем, с тех пор
как ихпокинул один из необычайнейших людей современности, гений с
мистическим уклоном, их первый вождь, воротившийся к себе в провинцию по
причинам, говорить о которых здесь излишне, но в их разговорах нередко
упоминалось его имя: Луи. Нетрудно понять, какое участие и какое любопытство
могли возбуждать в поэте его новые друзья, стоит лишь рассказать о тех,
которые, подобно д'Артезу, успели достигнуть славы; но многие из них погибли
слишком рано.
Среди тех, кто жив еще и поныне, был Орас Бьяншон, в ту пору
студент-медик, практикант при больнице Отель-Дье, в будущем одно из светил
парижской Медицинской школы и слишком известный сейчас, чтобы надо было
описывать его наружность, характер, склад ума. Затем Леон Жиро, глубокий
философ, смелый теоретик, который пересматривает все философские системы,
судит их, излагает в ясной форме и несет к подножию своего кумира -
Человечества. Великий во всем, даже в заблуждениях, всегда честных и потому
благородных, этот неутомимый труженик и добросовестный ученый стал главой
этико-политической школы: однако только время может дать ей настоящую
оценку. Хотя убеждения направили его в области, чуждые его товарищам, все же
он остался их верным другом. Искусство было представлено Жозефом Бридо,
однимиз лучших живописцев молодой школы. Если бы не его чересчур
впечатлительная натура, обрекавшая его на тайные страдания, Жозеф, впрочем,
не сказавший еще последнего слова, мог бы стать преемникомвеликих
итальянских мастеров: у него рисунок римской школы и венецианский колорит,
но его губит любовь, нанося раны не только в сердце,- она вонзает свои
стрелы в его мозг, она вносит расстройство в его жизнь, бросает из одной
крайности в другую. Смотря по тому, счастлив он или несчастлив в своей
мимолетной любви, Жозеф посылает на выставку то этюды, где сила цвета
преобладает над рисунком, то картины, завершенныепод гнетом мнимых
огорчений, когда он увлекается только рисунком, забыв о цвете, хотя владеет
им вполне. Он то и дело обманывает ожидания друзей и публики. От его смелых
поисков в области искусства, от его причуд, от богатства его фантазии был бы
без ума Гофман. Если наиболее совершенные его вещи вызывают восхищение, он
сам упивается своей удачей, но тут же начинает тревожиться о том, что его не
восхваляют за другие картины, где он своим духовным взором видит то, что
недоступно постороннему глазу. Жозеф в высшей степени своенравен: как-то раз
в присутствии друзей он уничтожил законченную уже картину, находя ее
чересчур "записанной".
- Уж очень разделана,- сказал он,- слишком по-ученически!
Он самобытен и порою непостижим, ему присущи все бедственные и все
счастливые свойства нервных натур, у которых жажда совершенства становится
болезнью. По уму он родной брат Стерна, но без его писательского дара.
Остроты его, игра мысли - неподражаемы. Он красноречив и умеет любить, но в
чувствах так же своенравен, как и в творчестве. В Содружестве его любили как
раз за то, что мещане назвали бы его недостатками. Наконец, Фюльжанс Ридаль
- писатель, один из самых вдохновенных юмористов; он, как поэт, беспечный к
славе, швыряет на театральныеподмостки лишь самыезаурядныесвои
произведения и бережет лучшие сцены в серале своего мозга для себя и для
друзей. Он берет от публики лишь столько денег, сколько необходимо для
независимого существования, и, получив их, перестает работать. Плодовитый и
ленивый, как Россини, Ридаль, подобно всем великим комическим поэтам, под
5но Мольеру и Рабле, привык в любом явлении рассматривать все за и против;
поэтому он был скептиком, он умел смеяться, и смеялся надо всем. Фюльжанс
Ридаль-великийфилософобыденнойжизни.Знание света,дар
наблюдательности, презрение к славе, к мишуре, как он говорит, не иссушили
его сердце. Столь же равнодушный к собственным интересам, сколь отзывчивый к
чужим, он принимался действовать только ради друга. В полном согласии с
духом Рабле, он любит хорошо поесть, но и не слишком за этим гонится. Он
меланхолик и в то же время весельчак. Друзья зовут его наш полковой пес, и
ничто лучше не обрисовывает его, как это прозвище. Трое остальных членов
Содружества, не менее выдающихся, нежели эти четверо, чьи силуэты здесь
показаны, сошли в могилу один вслед за другим: раньше всех умер Мэро,
который вызвал знаменитый спор между Кювье и Жоффруа Сент-Илером, двумя
равными гениями, и этой важной проблеме суждено было разделить ученый мир на
два лагеря незадолго до смерти первого из них, аналитика, того, кто
отстаивал ограниченное знание против пантеиста и поныне здравствующего и
высокочтимого в Германии. Мэро был другом Луи, которого вскоре безвременная
смерть похитила из мира умственной деятельности. К этим двум избранникам
смерти, теперь забытым, несмотря на огромную широту их дарования и знаний,
надо причислить Мишеля Кретьена, республиканца большого размаха, мечтавшего
об европейской федерации и в 1830 году игравшего большую роль в движении
сен-симонистов. Политический деятель, по силе равный Сен-Жюсту и Дантону, но
простодушный и кроткий, словно девушка, мечтатель, преисполненный любви,
одаренный мелодичным голосом, который очаровал бы Моцарта, Вебера или
Россини, он так певал иные песни Беранже, что сердце преисполнялось поэзии,
любви и надежды. Мишель Кретьен, такой же нищий, как Даниель и Люсьен, как
все его друзья, жил , с диогеновской беспечностью. Он составлял указатели к
большим сочинениям, проспекты для книгопродавцев, но о политических своих
ученияхмолчал,как могила молчито тайнахсмерти. Этот веселый
представитель ученой богемы, этот великий государственный человек, который
мог бы преобразить лик общества, пал у стен монастыря Сен-Мерри, как простой
солдат. Пуля какого-то лавочника сразила одно из благороднейших созданий,
когда-либо существовавших на французской земле. Мишель Кретьен погиб не за
свои идеи. Федерация, которую проповедовалКретьен, представляла для
аристократии Европы более грозную опасность, чем республиканская пропаганда:
она была более целесообразна и менее безрассудна, нежели страшные и туманные
идеи свободы, провозглашенные юными безумцами,которыесчитают себя
наследниками Конвента. Этого благородного плебея оплакивали все, кто знал
его, и нет среди них ни одного, кто бы не вспоминал об этом великом, но
безвестном политическом деятеле.
Эти девять человек образовали Содружество, где уважение и приязнь
установили мир среди самых противоположных учений и идей. Даниель д'Артез,
пикардийский дворянин, был таким же убежденным приверженцем монархии, как
Мишель Кретьен - убежденным проповедником европейской федерации. Фюльжанс
Ридаль смеялся над философскими доктринами Леона Жиро, который, в свою
очередь, предсказывал д'Артезу крушение христианства и распад семьи. Мишель
Кретьен, исповедовавшийучение Христа,божественногоосновоположника
Равенства, защищал бессмертие души от скальпеля Бьяншона, истого аналитика.
Они обсуждали, но не осуждали. Тщеславие было им чуждо, потому что они были
и ораторами и слушателями одновременно. Они поверяли друг другу Свои труды и
с милым юношеским чистосердечием спрашивали дружеского совета. А если вопрос
стоял серьезно, тогда возражавший забывал о своих мнениях, чтобы войти в
круг понятий друга и оказать помощь тем более успешную, что он мог быть
беспристрастенкпроизведениюили вопросу, находившемуся вне сферы
занимавших его мыслей. Мягкость и терпимость - качества, свидетельствующие о
благородстве души,- были присущи почти каждому из них. Зависть, этот
страшный дарнаших обманутых надежд, наших погибших талантов, наших
недостигнутых успехов, наших отвергнутых притязаний, была им незнакома. К
тому же все они шли различными путями. Поэтому любой человек, принятый, как
и Люсьен, в их общество, чувствовал себя легко. В истинном таланте всегда
все просто, открыто, он чист и чужд самомнения, его эпиграмма приятно
волнует ум, никогда не бьет по самолюбию. Как только исчезало первое
благоговейное волнение, новичок чувствовал неизъяснимую отраду в обществе
этих избранных молодых людей. Дружеские отношения не исключали сознания
собственного достоинства, глубокого уважения к своему соседу; наконец каждый
понимал, что может оказаться и благодетелем и должником другого, поэтому все
принимали взаимныеуслуги, не стесняясь.Беседы,непринужденныеи
увлекательные, касались самых разнообразных тем. Слова, меткие, как стрелы,
легко слетали с уст и проникали в глубь сердец. Крайняя скудость их жизни и
великолепие умственных сокровищ являли разительное противоречие. Здесь
вспоминали о жизненных невзгодах только тогда, когда они давали повод для
дружеской шутки. Однажды ранней осенью выдался морозный день; одна и та же
мысль осенила друзей д'Артеза: все пятеро зашли к нему и под плащами
принесли дрова,- произошло то, что случается на загородных прогулках, где
каждый участник обязан принести какое-нибудь блюдо, и все приходят с
пирогами. В друзьях чувствовалась та внутренняя красота, что проявляется и
во внешности и, наравне с трудами и бессонными ночами, налагает на лица
дивный отпечаток, подобный блеску золота. Непорочность жизни и пламень мысли
придавали их чертам, несколько неправильным, правильностьи чистоту.
Поэтически высокийлобговорил сам засебя.Живыеясныеглаза
свидетельствовали о безупречной жизни. Когда лишения давали себя знать,
молодые люди переносили их так весело и так дружно, так мужественно боролись
с ними, что и лишения не омрачали ясного выражения их лиц, свойственного
юношам, которые еще не ведают настоящих грехов, еще не унизили себя сделками
с совестью, заключенными из малодушия перед нуждой, или из стремления
возвыситься любыми средствами, или же по той покладистой снисходительности,
с какою литераторы воспринимают всякие измены. Чувство уверенности, которого
не знает любовь, скрепляет дружбу и увеличивает ее прелесть. У этих молодых
людей была уверенность друг в друге: каждый пожертвовал бы самыми насущными
своими интересами ради священного единства их сердец, враг одного становился
врагом их всех. Не способные ни на какую низость, они могли любому обвинению
противопоставить грозное "нет!"и смело защищать друг друга.Равно
благородные сердцем и равной силы в вопросах чувств, они могли свободно
мыслить и свободно говорить, ибо они жили в области науки и разума: отсюда
искренность их отношений и живость речей. В уверенности, что каждое слово
будет правильно понято, их мысль витала свободно; поэтому их отношения были
просты, они поверяли друг другу и горести и радости, они думали и
чувствовали от полноты сердца. Обаятельная чуткость, обратившая басню "Два
друга"всокровищедлявозвышенныхдуш,былаимсвойственна.
Взыскательность, с которой они принимали в свою среду нового человека, была
понятна: они слишком хорошо сознавали свое величие и были слишком счастливы
друг другом, чтобы вводить в Содружество людей новых и неиспытанных.
Эта федерация чувств и интересов существовала без столкновений и
разочарований в продолжение двадцати лет. Только смерть, вырвавшая из их
среды Луи Ламбера, Мэро и Мишеля Кретьена, могла разлучить эту доблестную
плеяду. В 1832 году, когда Мишель Кретьен погиб, Орас Бьяншон, Даниель
д'Артез, Леон Жиро, Жозеф Бридо, Фюльжанс Ркдаль пошли за его телом в
Сен-Мери, несмотря на опасность такого поступка в годы политических бурь, и
отдали ему последний долг. Они ночью проводили дорогие останки на кладбище
Пер-Лашез. Орас Бьяншон устранил все препятствия, не уклонившись ни от
одного; он ходатайствовал перед министрами, сознавшись им в давней дружбе с
погибшим федералистом. Трогательная сцена погребения запечатлелась в памяти
немногочисленных друзей, которыесопровождалипятерыхзнаменитостей.
Прогуливаясь по этому нарядному кладбищу, вы заметите зеленый холмик могилы
с черным деревянным крестом, на котором красными буквами начертано: "Мишель
Кретьен". Памятник примечательный Друзья, купившие это место на вечные
времена, решили, что именно простотой должно почтить память того, кто сам
был прост.
Итак, в этой холодной мансарде осуществлялись прекраснейшие мечтания
чувств. Там братья, одинаково сильные каждый в своей области, просвещали
друг друга и чистосердечно высказывали все, даже самые дурные мысли; все они
были люди глубоких знаний и закалены в горниле нужды. Принятый в среду этих
избранных существ и признанный равным, Люсьен в их кругу представлял поэзию
и красоту. Он прочел им сонеты, вызвавшие восторг. Его просили прочесть
сонет, как он сам просил Мишеля Кретьена спеть песню. Среди пустыни Парижа
Люсьен обрел наконец оазис в улице Катр-Ван.
В начале октября Люсьен, истратив последние деньги на дрова, остался
без средств в самый разгар работы над исправлением своего романа. Даниель
д'Артез топил торфом камин и стоически переносил нищету: он никогда не
жаловался, был аккуратен, как старая дева, и настолько педантичен, что порою
казался скупым. Мужество д'Арте-за воодушевляло Люсьена; он был новым членом
Содружества, и признаться в своей отчаянной нужде было для него невыносимо.
Однажды утром он пошел в улицу Дю-кок, чтобы продать своего "Лучника Карла
IX", но не застал Дегро. Люсьен не знал, как снисходительны великие умы.
Слабости, свойственные поэтам, упадок духа, наступающий вслед за напряжением
души, взволнованной созерцанием натуры, которую они призваны воспроизвести,-
все это было понятно его друзьям. Эти люди, такие стойкие в личных
несчастьях, принимали близко к сердцу огорчения Люсьена. Они понимали, что
оннуждаетсяв деньгах. И тихие вечера дружеской беседы, глубоких
размышлений, поэзии, признаний, вдохновенных полетов в области мысли, в
грядущее народов, в прошлое истории кружок увенчал поступком, показавшим,
как мало Люсьен понимал своих друзей.
- Люсьен, друг мой,- сказал ему Даниель,- ты вчера не пришел к Фликото,
и мы знаем, почему.
Люсьен не мог удержать слез, которые полились по его щекам.
- Ты не откровенен с нами,- сказал Мишель Кретьен,- мы сделали пометку
крестиком на камине и, когда дойдет до десяти...
- Неожиданно,- оказал Бьяншон,- нам всем представилась работа: я вместо
Депленадежурилубольногобогача;д'Артез написалстатьюдля
"Энциклопедического обозрения"; Кретьен уже было собрался исполнять свои
песенки в Елисейских полях, с платком и с четырьмя свечами, но ему заказал
брошюру какой-то господин, пожелавший подвизаться на политическом поприще, и
Мишель отпустил ему на шестьсот франков Макиавелли. Леон Жиро занял
пятьдесят франков у своего издателя. Жозеф продал эскизы, а в воскресенье
шла пьеса Фюльжанса, и зал был полон.
- Вот двести франков,- сказал Даниель,- получай и впредь не греши.
- Пожалуй, он еще бросится к нам в объятия, точно мы невесть что для
него сделали! - сказал Кретьен.
Чтобы понять, какое блаженство испытывал Люсьен среди этой живой
энциклопедии возвышенных умов, среди молодых людей, украшенных различными
дарами, которые каждый извлекал из своей науки, достаточно привести письма,
полученные Люсьеном на следующий день от его близких в ответ на страшный
крик, исторгнутый у него отчаянием:
Давид Сешар Люсъену.
"Милый Люсьен, прилагаю к письму вексель на твое имя, на сумму двести
франков, сроком на три месяца. Ты можешь предъявить его у г-на Метивье,
бумаготоргов-ца, нашего парижского поставщика - улица Серпант. Люсьен,
дорогой мой! У нас решительно ничего нет. Жена моя ведает теперь делами
типографии и выполняет свою работу с такой самоотверженностью, терпением и
энергией, что я благословляю небо, пославшее мне в жены этого ангела. Она
сама убедилась в невозможности оказать тебе какую-либо помощь. Но, друг мой,
ты стоишь на такомпрекрасном пути, тебе сопутствуютсердца столь
благородные и великодушные, что, я думаю, ты не уклонишься от своего
прекрасного призвания при поддержке таких, почти божественных умов, как
господа Даниель д'Артез, Мишель Кретьен и Леон Жиро, и следуя советам господ
Мэ-ро, Бьяншона и Ридаля, с которыми твое письмо нас познакомило.
Я подписал этот вексель без ведома Евы и найду способ выкупить его в
срок. Не отступай от своего пути: он тернист, но ведет к славе. Я предпочту
претерпеть тысячи бед, только бы знать, что тебя не засосало какое-нибудь
парижское болото. Имей мужество и впредь избегать пагубных мест, злых людей,
ветреников и литераторов известного разбора, которым я узнал истинную цену,
живя в Париже.
Одним словом, будь достойным соперником этих возвышенных душ, которые
благодаря тебе стали и мне дороги. Ты скоро будешь вознагражден за свое
поведение. Прощай, возлюбленный брат мой! Ты восхитил мое сердце, я не
ожидал от тебя такого мужества.
Давид".
Ева Сешар Люсьену.
"Мойдруг, мы плакали, читая твое письмо. Пусть же знают эти
благородные сердца, к которым направил тебя добрый ангел, что некая мать и
некая бедная молодая женщина утром и вечером будут молить за них бога, и,
если горячие молитвы доходят до его престола, он ниспошлет всем вам свои
милости. Да, брат мой, их имена врезаны в мое сердце. О! Я когда-нибудь их
увижу; я встречусь с ними, хотя бы пришлось идти пешком, чтобы поблагодарить
их за дружбу к тебе, ибо она точно пролила бальзам на мои свежие раны. Мы,
друг мой, работаем здесь, как чернорабочие. Мой муж, этот безвестный великий
человек, которого я с каждым днем все больше люблю, открывая все новые
сокровища его сердца, забросил типографию, и я догадываюсь почему: твоя
бедность,наша бедность, бедностьнашей матери его убивают. Нашего
обожаемого Давида, как Прометея, терзает коршун - черная тоска с острым
клювом. Что касается его самого, этот благородный человек совсем не
заботится о себе, он уповает на удачу. Все дни он посвящает опытам,
изыскивая дешевое бумажное сырье для выделки бумаги; он просил меня заняться
вместо него делами и помогает мне по мере возможности. Увы! Я беременна.
Событие, которое в другое время исполнило бы нас радости, огорчает меня в
том положении, в котором мы все находимся. Наша мать точно помолодела, она
нашла силы вернуться к тяжелой работе сиделки. Если бы не заботы о деньгах,
мы были бы счастливы. Старик Сешар не желает дать сыну ни лиара: Давид ходил
к нему, надеясь занять хоть немного денег, чтобы помочь тебе, ибо твое
письмо повергло его в отчаяние: "Я знаю Люсьена, он потеряет голову и
натворит глупостей",- сказал он. Я его побранила. "Чтобы мой брат не
исполнил своего долга! - отвечала я ему.- Люсьен знает, что я умерла бы от
горя". Мы с матушкой, без ведома Давида, заложили кое-какие вещи; матушка
выкупит их, как только получит деньги. Таким путем мы достали сто франков,
которые и посылаем тебе с дилижансом. Не сетуй на меня, друг мой, что я не
отвечала на твое первое письмо. Нам приходилось так тяжко, что случалось не
спать по ночам, я работала, как мужчина. Ах! Я не думала, что у меня
достанет силы. Госпожа де Баржетон - женщина бездушная и бессердечная: даже
разлюбив тебя,онаобязана была, радисебясамой,оказать тебе
покровительство и помощь, ведь она вырвала тебя из наших объятий и бросила в
это ужасное парижское море, где только по милости божьей можно встретить
истинную дружбу в этом потоке людей и интересов. О ней жалеть не стоит! Моя
мечта, чтобы подле тебя была преданная женщина, мой двойник; но теперь,
когда я знаю, что ты в кругу друзей, родственных нам по их чувствам к тебе,
я спокойна. Расправь свои крылья, мой любимый, мой прекрасный гений! Ты -
наша любовь, ты будешь нашей славой!
Ева".
"Мое милое дитя, после того, что написала тебе сестра, мне остается
только благословить тебя и сказать, что мои молитвы и мои мысли - увы!-полны
только тобою, в ущерб тем, кто живет со мной: ибо есть сердца, которые
отсутствующих не судят, и таково сердце твоей матери".
Итак, дня два спустя Люсьен мог возвратить друзьям столь участливо
предложенную ими ссуду. Никогда, пожалуй, жизнь не казалась ему такой
прекрасной, но его самолюбивый порыв не ускользнул от внимательных взоров и
тонкой чувствительности его друзей.
- Можно подумать, что ты боишься остаться у нас в долгу! -вскричал
Фюльжанс.
- Да, его радость говорит о многом,- сказал Мишель Кретьен.- Мои
наблюдения подтверждаются: Люсьен тщеславен.
- Он поэт,- сказал д'Артез.
- Неужели вы порицаете меня за чувство, с/голь естественное?
- Люсьен заслуживает снисхождения: ведь он не лукавил,- сказал Леон
Жиро.- Он все же откровенен, но боюсь, что впредь он будет нас остерегаться.
- Почему? -спросил Люсьен.
- Мы читаем в твоем сердце,- отвечал Жозеф Бридо.
- В тебе заложен сатанинский дух,- сказал Мишель Кретьен,- ты в своих
собственных глазах оправдываешь поступки, противные нашим взглядам; вместо
того чтобы быть софистом в идеях, ты будешь софистом в действии.
- Боюсь, что это так,- сказал д'Артез.- Люсьен, ты станешь вести споры
с самим собою, достойные восхищения, и в этом ты достигнешь совершенства, но
завершится все это недостойными поступками... Ты никогда не придешь к
согласию с самим собою.
- На чем основано ваше обвинение? - спросил Люсьен.
- Твое тщеславие, мой милый поэт, столь велико, что ты влагаешь его
даже в дружбу! - вскричал Фюльжанс.- Подобное тщеславие обличает чудовищное
себялюбие, а себялюбие - яд для дружбы.
- О, боже мой! - вскричал Люсьен.- Стало быть, вы не знаете, как я вас
люблю?
- Если бы ты нас любил, как мы любим друг друга, неужели ты стал бы
возвращать нам так поспешно и торжественно то, что мы предложили тебе с
такой радостью?
- Здесь не дают взаймы, а просто дают,- резко сказал Жозеф Бридо.
- Не думай, что мы жестоки, милый мальчик,- сказал ему Мишель Кретьен.-
Мы прозорливы. Мы опасаемся, что ты когда-нибудь предпочтешь утехи мелкой
мстительности радостям нашей дружбы. Прочти Гетева "Тассо", величайшее
творение этого прекрасного гения, и ты увидишь, что поэт любит драгоценные
ткани, пиршества, триумфы, блеск. Что ж! Будь Тассо, но без его безумств.
Свет и его соблазны манят тебя? Останься здесь... Перенеси в область идей
все то, чего алчет твоя суетность. Безумство за безумство! Вноси добродетель
в поступки и порок в мысли, вместо того чтобы, как сказал тебе д'Артез,
мыслить возвышенно, а поступать дурно.
Люсьен опустил голову: друзья были правы.
- Признаюсь, я не так силен, как вы,- сказал он, окинув их чарующим
взглядом.- Не моим плечам выдержать Париж, и не мне мужественно бороться.
Природа наделила нас различными натурами и способностями, и вам
лучше, чем кому-либо, знакома изнанка пороков и добродетелей. А я,
признаюсь вам, уже устал.
- Мы поддержим тебя,- сказал д'Артез.- Разве не в этом долг верной
дружбы?
- Полноте! Помощь, которую я только что получил, временная, и мы все
одинаково бедны. Нужда опять станет угнетать меня. Кретьен берет заказы от
первого встречного, он не знаком с издателями. Бьяншон вне этого круга
интересов. Д'Артез знает лишь издателей научных и специальных трудов, они не
имеют никакого влияния на издателей литературных новинок. Орас, Фюльжанс
Ридаль и Бридо работают в области, отстоящей на сто лье от издательских дел.
Я должен принять решение.
- Решись, как и мы, страдать! - сказал Бьяншон.- Страдать мужественно и
полагаться на труд.
- То, что для вас только страдание, для меня - смерть,- с горячностью
сказал Люсьен.
- Прежде, нежели трижды пропоет петух,- сказал, улыбаясь, Леон Жиро,-
этот человек отречется от труда и предастся праздности и парижским порокам.
- Куда же вас привел труд? - смеясь, сказал Люсьен.
- На полпути из Парижа в Италию еще не спрашивай, где Рим!-сказал Жозеф
Бридо.- Ты ожидаешь какой-то манны небесной.
- Манна небесная достается лишь первенцам пэров Франции,- сказал Мишель
Кретьен.- Но мы должны и посеять, и пожать, и находим, что так полезнее.
Разговорпринял шутливый оборот и перешел на Другие темы. Эти
прозорливые умы,эти нежныесердца старались, чтобы Люсьен позабыл
размолвку, но он с тех пор понял, как трудно их обмануть. Вскоре его душу
опять охватило отчаяние, но он таил свои чувства от друзей, почитая их
неумолимыми наставниками. Его южный темперамент, столь легко пробегающий по
клавиатуре чувств, побуждал его принимать самые противоречивые решения.
Не раз он высказывал желание взяться за газетную работу, и друзья
неизменно отвечали ему:
- Остерегись!
- Газета будет могилой нашего милого, нашего прекрасного Люсьена,
которого мы любим и знаем,- сказал д'Артез.
- Ты не устоишь против постоянной смены забав и труда, обычной в жизни
журналиста, а стойкость - основа добродетели. Ты будешь так упоен своей
властью, правом
обрекать на жизнь и на смерть творения мысли, что месяца через два
обратишься в настоящего журналиста. Стать журналистом - значит стать
проконсулом в литературной республике. "Кто может все сказать, тот может все
сделать!"- изречение Наполеона. И он прав.
- Но разве вас не будет подле меня? - сказал Люсьен.
- Нет!-воскликнул Фюльжанс.- Став журналистом, ты будешь думать о нас
не больше, чем блистательная, избалованная балерина, развалясь в обитой
шелком карете, думает о родной деревне, коровах и сабо. У тебя все качества
журналиста: блеск и легкость мысли. Ты никогда не пренебрежешь остротой,
хотя бы от нее пришлось плакать твоему другу. Я вижу журналистов в
театральных фойе, они наводят на меня ужас. Журналистика - настоящий ад,
пропасть беззакония, лжи, предательства; выйти оттуда чистым может только
тот, кого, как Данте, будет охранять божественный лавр Вергилия.
Чемупорнеедрузьяпрепятствовали Люсьенувступитьнапуть
журналистики,тем сильнее желаниеизведать опасностьпобуждало его
отважиться на этот шаг, и он повел спор с самим собою: и впрямь, не смешно
ли дозволить нужде еще раз одолеть его, застигнув врасплох, все таким же
беззащитным? Обескураженный неудачной попыткой издать свой первый роман,
Люсьен вовсе не спешил взяться за второй. К тому же на что жить, покамест он
будет писать роман? Месяц нужды исчерпал запас его терпения. И разве нельзя
внести достоинство в профессию, которую оскверняют журналисты, лишенные
совести и достоинства? Друзья оскорбляют его своим недоверием, он желает
доказать им силу своего Духа. Может быть, и он когда-нибудь окажет им
помощь, станет глашатаем их славы!
- Притом какая же это дружба, если она боится соучастия? - спросил он
однажды вечером Мишеля Кретьена, провожая его домой вместе с Леоном Жиро.
- Мы ничего не боимся,- отвечал Мишель Кретьен.- Если бы ты, к
несчастью, убил свою возлюбленную, я бы помог тебе скрыть преступление и не
перестал бы тебя уважать; но если я узнаю, что ты шпион, я убегу от тебя в
ужасе, потому что подлость и трусость будут возведены тобой в систему. Вот в
двух словах сущность журналистики. Дружба прощает проступок, необдуманное
движение страсти, но она неумолима, ежели речь идет о торговле совестью,
умом и мыслью.
- Но разве я не могу стать журналистом затем только, чтобы продать мой
сборник стихов и роман и тотчас же бежать из газеты?
- Макиавелли так и поступил бы, но не Люсьен де Рюбампре,- сказал Леон
Жиро.
- Ну, что ж!-вскричал Люсьен.- Я докажу, что стою Макиавелли.
- Ах!-вскричал Мишель, сжимая руку Леона,- ты его погубил! Люсьен,-
сказал он,- у тебя триста франков, ты можешь прожить спокойно три месяца;
что ж, трудись, напиши второй роман. Д'Артез и Фюльжанс помогут тебе создать
план. Ты приобретешь опыт, станешь настоящим романистом. А я проникну в один
из этих лупанариев мысли, я сделаюсь на три месяца журналистом, продам твои
книги какому-нибудь издателю, сперва разбранив его издания, я напишу статьи,
я добьюсь хороших отзывов о тебе; мы создадим тебе успех, ты будешь
знаменитостью и останешься нашим Люсьеном.
- Однако как ты меня презираешь, если думаешь, что я погибну там, где
сам ты надеешься уцелеть!-сказал поэт.
- Прости ему, господи, ведь он младенец! - вскричал Мишель Кретьен.
Изощрив свой ум в долгие вечера, проведенные у д'Артеза, Люсьен
принялся изучать статьи и зубоскальство мелких газет. Уверенный, что он по
меньшей мереокажется равным самым остроумным журналистам, он тайно
упражнялся в этой гимнастике мысли и однажды утром вышел из дому с
горделивым замыслом предложить свои услуги одному из командиров этих летучих
отрядов прессы. Он оделся в самое приличное платье и отправился на правый
берег Сены, рассчитывая, что писатели и журналисты, будущие его соратники,
окажут ему более ласковый и великодушный прием, нежели те издатели, о
которых разбились его надежды. Он встретит сочувствие, добрую и нежную
привязанность в духе той дружбы, которую ему дарил кружок в улице Катр-Ван.
Волнуемый предчувствиями, столь милыми людям с живым воображением, и
оспаривая их, он вступил в улицу Сен-Фиакр, близ бульвара Монмартр, и
остановился перед домом, где помещалась редакция маленькой газетки; вид
этого дома привел юношу в трепет, точно он входил в какой-то вертеп. И все
же он вошел в редакцию, помещавшуюся в антресолях. В первой комнате,
разделеннойнадвоеперегородкой,снизудощатой, сверху решетчатой,
упиравшейся в потолок, он увидел однорукого инвалида, который единственной
своей рукой поддерживал на голове несколько стоп бумаги, а в зубах держал
налоговую книжку управления гербовыми сборами. Этот бедняга, прозванный
Тыквой ввиду сходства его лица с этим плодом,- такое оно было желтое и
усеянное багровыми бородавками,- указал Люсьену на газетного цербера,
восседавшего за перегородкой. То был отставной офицер с ленточкой в петлице,
кончик его носа утопал в седине усов, черная шапочка прикрывала его голову,
выступавшую из просторного синего сюртука, точно голова черепахи из-под ее
панциря.
- С какого числа вам угодно подписаться?-спросил его этот офицер времен
Империи.
- Я пришел не ради подписки,- отвечал Люсьен.
Поэт увидел на двери, против входа, дощечку с надписью: Редакция, и
ниже: Посторонним вход воспрещается.
- Стало быть, опровержение?-продолжал наполеоновский солдат.- О, да! Мы
сурово обошлись с Мариеттой. Что поделаешь! Я и сам не знаю, в чем тут
причина. Но, если вы потребуете удовлетворения, я готов,- прибавил он,
взглянув на рапирыи пистолеты, этооружие современного рыцарства,
составленное в углу.
- Отнюдь нет, сударь... Я желал бы поговорить с главным редактором.
- Раньше четырех здесь не бывает никого.
- Послушайте-ка, старина Жирудо, я насчитал одиннадцать столбцов; мы
получим по сто су за столбец - это составит пятьдесят пять франков; я же
получил сорок; стало быть, вы мне должны еще пятнадцать франков, как я и
говорил...
Эти слова исходили из уст тщедушного и невзрачного молодого человека с
лицом прозрачным, как белок яйца, сваренного всмятку, с нежно-голубыми, но
страшно лукавыми глазами, выглядывавшего из-за плеча отставного военного,
который своим плотным корпусом скрывал его. Люсьен похолодел, услышав этот
голос: в нем сочеталось мяуканье кошки с астматической одышкой гиены.
- Те-те-те1 Мой храбрый новобранец,- отвечал отставной офицер.- Да ведь
вы считаете только заголовки и пробелы, а мне Фино отдал приказ подсчитывать
все строчки и делить их на число строк, полагающихся в столбце. Когда я над
вашей статьей произвел эту ущемляющую операцию, я выгадал три столбца.
- Он не платит за пробелы, вот арап! А своему компаньону, видите ли,
все сплошь оплачивает под тем или иным предлогом. Поговорю-ка я с Этьеном
Лусто, с Верну...
- Не смею нарушать приказ, голубчик,- сказал офицер.- Фу-ты! Из-за
пятнадцати франков вы бунтуете против своего кормильца! Да ведь вам написать
статью проще, чем мне выкурить сигару! Полноте! Не угостите лишний раз
друзей бокалом пунша или выиграете лишнюю партию на бильярде, вот и все!
- Фино выколачивает из нас каждое су, но это ему дорого обойдется,-
отвечал сотрудник; он встал и вышел.
- Ну чем он не Вольтер и не Руссо?-буркнул кассир, посмотрев на
провинциального поэта.
- Сударь,- продолжал Люсьен,- так я зайду в четыре.
Покамест шел спор, Люсьен рассматривал висевшие по стенам вперемежку с
карикатурами на правительство портреты Бенжамена Констана, генерала Фуа и
семнадцати прославленных ораторов либеральной партии. Взор его приковывала
дверь святилища, где, видимо, составлялся этот листок, потешавший его каждое
утро, пользовавшийся правом вышучивать королей и важные государственные
события, короче, не щадить ничего ради острот. Он пошел бродить по
бульварам: удовольствие совсем новое для него и столь увлекательное, что он
и не вспомнил о завтраке, а между тем стрелки часов в часовых магазинах уже
подвинулись к четырем. Поэт поспешно воротился в улицу Сен-Фиакр, взбежал по
лестнице, распахнул дверь: старого воида там не было, только инвалид
восседал на листах проштемпелеванной бумаги и жевал корку хлеба: он стоял на
посту у газеты так же покорно, как прежде стоял на часах, не рассуждая, как
не рассуждал во время походов, маршируя по приказу императора. Люсьену
пришла отважная мысль обмануть этого грозного служаку: он, не снимая шляпы,
прошел мимо него и, точно был здесь своим человеком, отворил двери в святая
святых. Его жадным взорам предстал круглый стол, покрытый зеленым сукном, и
шесть стульев вишневого дерева с плетеными новенькими еще сиденьями.
Паркетный пол не был натерт, но его чистота свидетельствовала о том, что
посетители были здесь довольно редким явлением. На камине он увидел зеркало,
дешевые часы, покрытые пылью, два подсвечника о двух свечах, небрежно
вставленных, наконец, визитные карточки, разбросанные повсюду. На столе
вокруг чернильницы с высохшими чернилами, напоминавшими лак, и украшенной
целым веером из перекрученных перьев, валялись старые газеты. На листках
скверной бумаги он увидел несколько статей, написанных неразборчиво, почти
иероглифами, надорванных сверху типографскими рабочими в знак того, что
статья набрана. Потом он полюбовался на карикатуры, валявшиеся там и тут,
довольно остроумные, нарисованные на обрывках серой бумаги людьми, без
сомнения, убивавшими все, что подвертывалось под руку, лишь бы убить время.
На блекло-зеленоватых обоях были приколоты булавками девять рисунков пером -
шаржи на "Отшельника", книгу, пожинавшую неслыханный успех в Европе, но,
видимо, достаточнонаскучившую журналистам: "Отшельник пленяет
провинциальных дам". "Отшельника читают в замке". "Влияние Отшельника на
домашних животных". "В популярном изложении Отшельник стяжает блестящий
успех удикарей". "АвторОтшельника подносит богдыханусвой труд,
переведенный на китайский язык". "Элоди, лишенная чести на Дикой горе".
Последняя карикатура показалась Люсьену весьма непристойной, но он невольно
улыбнулся. "Торжественное шествие Отшельника, под балдахином, по редакциям
газет". "Отшельник печатный станок сокрушает, Медведей убивает". "Отшельник,
прочитанный наоборот, восхищает академиков возвышенными красотами". На
газетной бандероли Люсьен заметил рисунок, изображавший человека с шляпой в
протянутой руке и подпись: Фино, отдай мои сто франков! Под рисунком стояло
имя, прогремевшее, но не приобщившееся к славе. Между камином и окном
помещались бюро, кресло красного дерева, корзинка для бумаг, а на полу лежал
продолговатый ковер, так называемый предкаминный, и все было покрыто густым
слоем пыли. На окнах висели коротенькие занавески. На бюро лежало десятка
два книг, накопившихся за день, гравюры, ноты, табакерки в память Хартии,
экземпляр девятого издания "Отшельника" - книги, все еще забавлявшей умы, и
десяток нераспечатанных писем. Пока Люсьен обозревал этот причудливый
инвентарь и предавался необузданным мечтаниям, пробило пять, и он пошел
потолковать с инвалидом. Тыква уже дожевал свою корку хлеба, и, как покорный
часовой, поджидал офицера с ленточкой Почетного легиона, а тот, возможно,
прогуливался по бульвару. В эту минуту на лестнице послышалось шуршанье
платья, затем легкие шаги, по которым нетрудно узнать женщину, и на пороге
появилась посетительница. Она была недурна собой.
- Сударь,- сказала она Люсьену,- я знаю, почему вы так расхваливаете
шляпы мадемуазель Виржини, и я подписываюсь на целый год! Скажите, на каких
условиях...
- Сударыня, я не имею отношения к редакции.
- А-а!
- Вы желаете открыть подписку с октября?-спросил инвалид.
- Что прикажете, сударыня?-сказал старый вояка, входя в комнату.
Бывший офицер вступил в переговоры с красивой модисткой. Когда Люсьен,
наскучив ожиданием, входил в контору редакции, он услышал заключительные
слова:
- Я буду в восторге, сударь! Пусть мадемуазель Флорентина зайдет в мой
магазин и выберет, что ей будет угодно. У меня есть и ленты. Значит, все
устроено? Ни словом больше не упоминайте о Виржини! Эта старьевщица не
способна придумать ни одной новой модели, а я-то их придумываю!
Люсьен услышал звон экю, упавших в кассу. Затем военный занялся
подсчетом дневной выручки.
- Я ожидаю уже целый час, сударь,- сказал поэт довольно сердито.
- Они все еще не пришли?-сказал наполеоновский ветеран, из вежливости
прикидываясь удивленным. - Впрочем, удивляться нечему. Вот уже несколько
дней, как они не показываются. Видите ли, теперь середина месяца. А эти
молодцы являются только за деньгами, так числа двадцать девятого или
тридцатого.
- А господин Фино?-спросил Люсьен, запомнивший имя редактора.
- Он у себя, в улице Фейдо. Эй, Тыква, старина, отнеси-ка ты ему по
пути сегодняшнюю почту, когда пойдешь с бумагой в типографию.
- Где же составляется газета?-сказал Люсьен, подумав вслух.
- Газета? - сказал служащий, получая из рук Тыквы остаток от гербового
сбора.- Газета?., брум!.. брум! - А завтра, старина, будь в шесть часов в
типографии, наблюдай, как уходят разносчики. Газета, сударь, составляется на
улице, в кабинете авторов и, между одиннадцатью и двенадцатью ночи, в
типографии. Во времена императора, сударь, этих лавочек мараной бумаги не
существовало. Да-с, он отрядил бы капрала да четырех солдат и вытряхнул бы
отсюда весь этот хлам, он не позволил бы дурачить себя пустыми фразами. Но
довольно болтать. Ежели моему племяннику выгодно, пусть они стараются для
сына того...- брум!.. брум! Беды в том нет. Послушайте! Подписчики как будто
не намерены ныне атаковать меня сомкнутыми рядами, я покидаю пост.
- Вы, сударь, как видно, осведомлены о редакционных делах?
- Только почасти финансов, брум!..брум!..-сказалсолдат,
откашливаясь.- В зависимости от таланта: сто су или три франка за столбец в
пятьдесят строк по сорок букв, не считая пробелов. Вот оно как! Что касается
до сотрудников... это такие пистолеты! Такие молодчики... Я бы их и в обоз
не взял! А они еще чванятся умением наставить каракулей на листе чистой
бумаги и смотрят презрительно на старого драгунского капитана императорской
гвардии, батальонного командира в отставке, вступавшего с Наполеоном во все
столицы Европы...
Наполеоновский солдат усердно чистил щеткой свой синий сюртук и выражал
явное намерение выйти, но Люсьен отважно заступил ему дорогу.
- Я желаю быть сотрудником вашей газеты,- сказал он,- и клянусь, что я
преисполнен уважения к вам, капитану императорской гвардии; люди, подобные
вам, увековечены в бронзе...
- Отлично сказано, шлюпик,- продолжал офицер, похлопывая Люсьена по
животу.- Но какого же рода службу вы желаете нести?-спросил старый рубака и,
отстранив Люсьена, стал спускаться с лестницы.
Он остановился возле привратницы, чтобы закурить сигару.
- Ежели явятся подписчики, примите их, тетушка Шолле, и запишите. Вечно
эта подписка, только и знаешь, что подписку!-продолжал он, оборачиваясь к
Люсьену, который шел вслед за ним.- Фино - мой племянник, он единственный из
всей родни позаботился обо мне. Стало быть, каждый, кто обидит Фино, будет
иметь дело со стариком Жирудо, гвардии драгунского полка капитаном; а начал
я службу простым кавалеристом в армии Самбры
и Мезы, пять лет прослужил учителем фехтования в первом гусарском
Итальянской армии! Раз, два, и обидчик отправляется к праотцам!-прибавил он,
рассекая рукой воздух.- Так вот, юноша, у нас сотрудники разных родов
оружия: один пишет и жалованье получает, другой и пишет, а ничего не
получает - мы таких зовем добровольцами; есть и такие, которые вовсе ничего
не пишут, но в дураках не остаются, ребята не промах! Они выдают себя за
писателей, пристраиваются к газете, угощают нас обедами, шатаются по
театрам, содержат актрис и очень счастливы! Что вам угодно?
- Хорошо работать, а значит, хорошо зарабатывать.
- Настоящий новобранец! Все они желают сразу стать маршалами Франции!
,
.
1
-
!
,
-
,
2
.
3
-
?
-
.
4
-
.
5
.
,
:
6
-
.
7
.
"
"
.
8
.
.
.
9
-
,
-
.
10
-
!
,
.
11
-
!
12
!
13
,
.
14
.
15
-
,
,
,
16
:
"
"
.
.
17
.
18
,
,
:
19
-
,
,
.
-
.
20
,
,
21
,
,
22
,
.
23
-
.
24
,
,
,
25
.
26
-
!
-
.
.
27
-
,
,
-
,
-
,
28
,
-
29
.
,
:
,
-
30
,
;
.
!
31
,
.
32
-
.
.
.
33
-
!
-
-
.
34
-
!
-
.
-
?
35
-
,
,
.
36
-
,
.
,
37
,
,
38
,
39
:
,
,
.
40
-
,
-
;
,
41
.
42
,
43
;
:
44
"
"
.
,
45
.
46
,
.
47
,
48
.
49
,
,
50
;
51
,
.
52
,
,
.
53
,
,
;
54
,
,
55
.
,
,
,
56
,
,
57
-
.
58
:
,
,
59
,
,
60
.
61
-
?
-
.
62
-
.
.
.
63
-
,
-
.
64
-
,
-
.
65
-
,
,
.
66
-
,
-
.
-
,
!
67
"
"
.
.
-
,
,
68
.
69
-
.
70
,
71
.
.
72
-
!
,
.
,
,
73
.
;
74
,
-
-
,
,
,
75
76
,
.
?
.
.
77
.
78
-
?
79
-
,
80
,
,
,
.
81
82
"
"
.
83
-
,
.
84
-
!
!
,
-
,
85
.
-
.
86
,
.
87
-
.
.
.
88
-
,
-
,
;
,
,
89
.
-
?
.
90
,
-
;
91
,
,
92
,
,
-
,
93
.
94
-
,
,
,
-
,
95
.
96
"
!
-
,
.
-
97
-
,
,
-
.
98
?
,
"
.
,
99
,
.
100
,
,
101
.
,
102
,
!
103
!
!
104
,
-
,
105
.
106
,
107
,
,
,
108
,
109
,
-
,
-
110
,
.
111
"
112
"
.
,
113
,
.
"
,
114
,
;
,
;
115
,
"
.
,
,
116
-
,
:
"
"
.
117
.
"
,
-
,
-
118
,
;
,
119
,
.
120
;
,
"
.
,
121
;
.
.
122
,
.
123
.
124
"
,
-
,
-
,
,
125
"
.
126
-
,
,
-
.
-
127
-
,
.
-
128
.
129
,
,
,
130
,
.
-
.
-
,
131
,
.
,
.
132
.
,
.
133
-
,
!
134
-
,
.
.
135
,
;
136
,
,
,
.
137
-
,
-
138
,
.
139
-
?
-
.
140
-
,
-
,
141
.
-
,
-
,
-
.
142
.
143
,
.
144
,
145
.
,
146
.
,
147
.
.
148
.
149
-
,
,
,
-
,
150
.
151
-
,
-
.
-
,
,
.
152
,
153
.
,
.
154
,
155
!
!
,
,
156
.
,
.
157
,
.
,
158
,
.
159
,
'
,
,
160
.
161
,
,
.
,
162
!
-
,
163
.
-
,
164
,
165
,
.
-
166
,
.
167
-
;
,
-
168
.
-
.
-
169
,
,
-
,
-
170
.
-
,
,
,
,
:
-
171
,
,
172
.
!
173
!
,
,
:
174
.
,
!
175
,
,
:
176
-
!
177
-
!
-
.
178
(
.
)
.
179
,
.
180
,
,
.
181
-
-
,
,
182
,
183
,
,
184
.
,
,
185
:
186
;
,
,
187
;
188
.
,
189
,
,
190
,
,
191
192
.
-
193
,
,
.
194
:
,
195
.
,
.
196
,
.
197
,
.
198
,
,
,
199
-
,
,
200
,
,
201
.
,
.
202
,
,
,
203
,
;
204
,
,
,
,
205
.
,
-
206
,
,
,
,
207
,
.
208
.
209
,
.
,
,
210
.
211
,
.
212
.
,
,
213
,
,
.
214
,
,
215
,
216
,
217
,
218
.
,
,
219
,
,
,
220
.
221
,
,
,
,
.
222
,
,
,
223
-
.
224
-
,
,
,
,
-
225
.
226
,
227
,
,
.
228
,
.
229
-
,
,
-
.
-
230
,
,
.
231
-
,
-
.
-
-
?
232
-
,
-
.
233
,
234
;
235
:
,
,
236
-
,
-
,
-
,
237
,
238
.
239
-
,
-
,
-
,
240
,
.
241
.
?
-
,
.
-
242
,
243
.
244
,
,
.
245
,
,
;
246
,
.
247
.
,
,
,
248
.
,
249
,
.
,
250
.
,
251
,
.
,
252
,
,
253
:
,
,
,
.
254
:
,
,
,
.
255
,
,
,
256
.
"
-
!
"
-
.
"
!
-
257
.
-
!
"
,
.
,
.
,
258
,
,
259
.
260
.
.
:
"
-
"
.
261
,
262
,
.
?
263
.
264
.
265
,
,
,
.
266
,
'
,
267
,
,
,
268
,
"
269
"
.
.
.
270
-
,
-
271
.
-
.
-
-
272
,
,
.
273
,
.
274
,
,
275
.
-
276
,
,
.
,
-
277
'
,
,
-
278
,
279
,
,
280
,
,
,
281
,
,
282
.
283
-
?
-
.
284
-
,
,
,
285
,
,
,
,
-
286
.
-
,
287
.
.
.
288
-
?
-
289
.
290
-
!
-
'
.
-
-
,
,
291
,
,
292
,
,
,
293
.
294
,
295
.
,
296
,
,
.
:
297
.
298
,
,
299
.
.
'
300
,
301
.
302
,
,
,
303
,
.
304
'
:
,
305
,
,
306
,
,
,
307
;
,
,
308
,
,
309
.
,
,
,
310
.
311
.
.
312
.
-
,
313
,
;
314
.
315
;
,
316
,
,
;
'
,
317
.
,
318
.
.
319
,
,
-
320
-
,
.
321
-
?
-
,
.
322
-
,
-
,
-
323
.
324
,
,
,
325
.
,
,
326
,
;
327
,
.
328
,
,
329
.
330
.
,
331
,
,
.
332
,
.
333
.
,
:
,
334
,
.
335
,
.
336
:
,
337
.
-
.
,
338
,
,
,
,
339
.
.
340
,
341
,
.
342
.
.
343
,
,
344
,
345
.
,
,
346
347
.
348
,
,
349
,
,
,
,
,
350
,
,
-
-
.
351
,
,
352
,
,
,
,
353
,
,
.
354
,
,
355
.
356
,
357
,
.
,
,
358
,
,
359
.
.
360
.
,
,
361
,
.
362
,
,
'
363
,
364
.
,
365
.
,
,
366
,
.
367
,
.
368
-
,
,
,
-
369
,
.
370
371
,
;
372
,
373
.
'
,
,
374
,
.
375
;
,
,
376
.
,
,
377
.
,
,
378
.
,
379
,
,
380
,
,
.
381
,
.
382
'
,
,
383
,
,
384
.
385
,
386
.
.
387
,
,
388
,
389
,
:
'
,
;
390
,
,
391
,
,
392
;
,
,
393
.
394
,
,
395
,
'
:
,
396
'
,
397
.
,
398
,
,
399
,
,
.
,
400
'
,
.
,
401
,
,
402
.
403
,
'
404
,
.
'
405
,
406
,
407
,
,
408
,
,
409
:
.
,
410
,
,
411
,
'
,
;
412
.
413
,
,
,
414
-
,
-
,
415
,
416
,
,
.
,
417
,
,
,
418
,
-
419
.
,
,
420
,
421
-
:
422
.
,
,
423
.
,
424
.
425
,
,
,
,
426
,
427
:
,
428
,
,
-
429
,
,
430
.
,
431
,
,
432
,
,
433
,
,
,
434
.
.
435
,
,
436
.
,
437
,
,
438
,
,
439
.
:
-
440
,
441
"
"
.
442
-
,
-
,
-
-
!
443
,
444
,
445
.
,
.
446
,
-
.
,
447
,
.
448
,
.
,
449
-
,
;
,
,
450
,
451
452
.
,
453
,
,
,
.
454
,
,
,
,
455
,
;
456
,
,
.
457
-
.
,
458
,
,
,
,
459
.
,
460
,
.
461
,
,
.
462
.
,
463
,
.
464
,
,
,
465
,
:
,
466
-
,
467
,
468
,
,
,
469
470
.
,
471
.
472
,
,
,
473
,
,
474
475
-
.
,
-
,
476
,
,
,
,
477
,
,
478
,
,
,
479
.
,
,
,
480
,
,
.
481
,
,
482
,
.
483
,
,
484
,
-
,
485
.
-
,
486
-
.
487
.
,
,
488
,
:
489
,
490
,
,
491
.
,
492
,
,
,
493
.
494
,
495
.
'
,
496
,
,
497
-
.
498
,
,
499
,
'
.
500
,
,
501
,
,
.
502
,
.
,
503
.
504
.
505
,
,
506
,
507
,
508
.
-
,
509
,
-
.
,
510
,
,
511
,
,
.
512
.
,
,
513
,
,
.
514
,
,
,
515
,
.
516
,
517
.
518
,
;
519
,
,
520
,
.
,
521
,
.
,
,
,
522
.
523
.
524
,
525
.
;
526
'
:
527
,
-
,
,
528
-
,
529
.
,
530
,
,
531
,
.
532
,
,
.
533
.
534
.
,
535
,
536
,
,
537
,
,
538
,
,
539
,
,
540
.
,
541
,
.
542
:
543
,
544
.
,
545
"
!
"
.
546
,
547
,
:
548
.
,
549
,
;
550
,
,
551
.
,
"
552
"
,
.
553
,
,
554
:
555
,
.
556
557
.
,
558
,
,
559
.
,
,
,
560
'
,
,
,
561
-
,
,
562
.
563
-
.
,
564
;
,
565
.
566
,
.
567
,
568
,
:
"
569
"
.
,
570
,
,
,
571
.
572
,
573
.
,
,
574
,
;
575
.
576
,
577
.
,
.
578
,
.
579
-
.
580
,
,
581
.
582
'
:
583
,
,
,
,
584
.
'
-
;
585
,
.
586
-
,
"
587
"
,
.
,
.
588
,
,
,
589
,
,
,
-
590
.
,
591
,
.
,
592
.
,
593
,
,
,
,
594
,
,
,
595
.
596
-
,
,
-
,
-
,
597
,
.
598
,
.
599
-
,
-
,
-
600
,
.
.
.
601
-
,
-
,
-
:
602
;
'
603
"
"
;
604
,
,
605
-
,
,
606
.
607
.
,
608
,
.
609
-
,
-
,
-
.
610
-
,
,
611
!
-
.
612
,
613
,
,
614
,
,
,
615
616
,
:
617
.
618
"
,
,
619
,
.
-
,
620
-
,
-
.
,
621
!
.
622
,
623
,
,
.
624
-
.
,
,
625
,
626
,
,
,
627
,
,
628
'
,
,
629
-
,
,
.
630
631
.
:
,
.
632
,
,
-
633
.
,
,
634
,
,
635
.
636
,
,
637
.
638
.
,
!
,
639
.
640
"
.
641
.
642
"
,
,
.
643
,
,
644
,
,
645
,
646
.
,
,
.
!
-
647
;
,
,
648
,
.
,
649
,
,
.
,
650
,
,
651
,
,
:
652
,
,
.
653
,
,
-
654
.
,
655
,
.
,
656
;
657
.
!
.
658
,
,
659
,
.
,
660
.
,
661
.
:
662
,
,
,
663
:
"
,
664
"
,
-
.
.
"
665
!
-
.
-
,
666
"
.
,
,
-
;
667
,
.
,
668
.
,
,
669
.
,
670
,
,
.
!
,
671
.
-
:
672
,
,
,
673
,
674
,
675
.
!
676
,
,
;
,
677
,
,
,
678
.
,
,
!
-
679
,
!
680
"
.
681
"
,
,
,
682
,
-
!
-
683
,
,
:
,
684
,
"
.
685
,
686
.
,
,
687
,
688
.
689
-
,
!
-
690
.
691
-
,
,
-
.
-
692
:
.
693
-
,
-
'
.
694
-
,
/
?
695
-
:
,
-
696
.
-
,
,
.
697
-
?
-
.
698
-
,
-
.
699
-
,
-
,
-
700
,
;
701
,
.
702
-
,
,
-
'
.
-
,
703
,
,
,
704
.
.
.
705
.
706
-
?
-
.
707
-
,
,
,
708
!
-
.
-
709
,
-
.
710
-
,
!
-
.
-
,
,
711
?
712
-
,
,
713
,
714
?
715
-
,
,
-
.
716
-
,
,
,
-
.
-
717
.
,
-
718
.
"
"
,
719
,
,
720
,
,
,
.
!
,
.
721
?
.
.
.
722
,
.
!
723
,
,
'
,
724
,
.
725
:
.
726
-
,
,
,
-
,
727
.
-
,
.
728
,
729
,
-
,
.
,
730
,
.
731
-
,
-
'
.
-
732
?
733
-
!
,
,
,
734
.
.
735
,
.
736
.
'
,
737
.
,
738
,
.
739
.
740
-
,
,
!
-
.
-
741
.
742
-
,
,
-
,
-
743
.
744
-
,
,
-
,
,
,
-
745
.
746
-
?
-
,
.
747
-
,
!
-
748
.
-
-
.
749
-
,
-
750
.
-
,
,
,
.
751
.
752
,
,
753
,
,
.
754
,
,
755
.
,
756
,
.
757
,
758
:
759
-
!
760
-
,
,
761
,
-
'
.
762
-
,
763
,
-
.
764
,
765
,
766
.
-
767
.
"
,
768
!
"
-
.
.
769
-
?
-
.
770
-
!
-
.
-
,
771
,
,
,
772
,
,
.
773
:
.
,
774
.
775
,
.
-
,
776
,
,
;
777
,
,
,
.
778
779
,
780
,
:
,
781
,
,
782
?
,
783
.
,
784
?
.
785
,
,
786
?
,
787
.
,
-
788
,
!
789
-
,
?
-
790
,
.
791
-
,
-
.
-
,
792
,
,
793
;
,
,
794
,
.
795
.
,
796
,
,
,
797
.
798
-
,
799
?
800
-
,
,
-
801
.
802
-
,
!
-
.
-
,
.
803
-
!
-
,
,
-
!
,
-
804
,
-
,
;
805
,
,
.
'
806
.
,
.
807
,
,
808
-
,
,
,
809
;
,
810
.
811
-
,
,
,
812
!
-
.
813
-
,
,
!
-
.
814
,
'
,
815
.
,
816
,
817
818
819
.
820
,
,
,
,
821
,
,
822
.
,
823
,
-
.
824
,
,
825
,
-
,
,
826
,
;
827
,
-
.
828
,
.
,
829
,
,
,
830
,
,
831
,
832
.
,
833
,
-
834
,
-
,
835
.
,
836
,
,
837
,
-
838
.
839
-
?
-
840
.
841
-
,
-
.
842
,
,
:
,
843
:
.
844
-
,
?
-
.
-
,
!
845
.
!
,
846
.
,
,
,
-
,
847
,
,
848
.
849
-
,
.
.
.
.
850
-
.
851
-
-
,
,
;
852
-
;
853
;
,
,
854
.
.
.
855
856
,
,
,
-
,
857
,
-
,
858
.
,
859
:
.
860
-
-
-
,
-
.
-
861
,
862
,
.
863
,
.
864
-
,
!
,
,
865
.
-
866
,
.
.
.
867
-
,
,
-
.
-
-
!
-
868
!
869
,
!
!
870
,
!
871
-
,
,
-
872
;
.
873
-
?
-
,
874
.
875
-
,
-
,
-
.
876
,
877
,
878
.
879
,
,
,
,
880
,
881
,
,
.
882
:
,
883
,
884
.
-
,
885
,
:
,
886
:
887
,
,
,
888
,
.
889
:
,
,
890
,
,
891
.
,
,
892
.
893
,
,
894
.
,
895
,
,
,
896
,
,
,
.
897
,
,
898
,
.
899
,
,
900
,
,
901
.
,
,
902
,
,
903
,
,
,
.
904
-
-
905
"
"
,
,
,
,
906
,
:
"
907
"
.
"
"
.
"
908
"
.
"
909
"
.
"
,
910
"
.
"
,
"
.
911
,
912
.
"
,
,
913
"
.
"
,
"
.
"
,
914
,
"
.
915
,
916
:
,
!
917
,
,
.
918
,
,
,
919
,
,
920
.
.
921
,
,
,
,
,
922
"
"
-
,
,
923
.
924
,
,
925
.
,
,
926
,
,
,
,
927
.
928
,
,
,
929
.
.
930
-
,
-
,
-
,
931
,
!
,
932
.
.
.
933
-
,
.
934
-
-
!
935
-
?
-
.
936
-
,
?
-
,
.
937
.
,
938
,
,
939
:
940
-
,
!
941
,
.
.
,
942
?
!
943
,
-
!
944
,
.
945
.
946
-
,
,
-
.
947
-
?
-
,
948
.
-
,
.
949
,
.
,
.
950
,
951
.
952
-
?
-
,
.
953
-
,
.
,
,
,
-
954
,
.
955
-
?
-
,
.
956
-
?
-
,
957
.
-
?
.
,
!
.
.
!
-
,
,
958
,
,
.
,
,
959
,
,
,
960
.
,
,
961
.
-
,
962
,
.
963
.
,
964
.
.
.
-
!
.
.
!
.
!
965
,
.
966
-
,
,
,
?
967
-
,
!
.
.
!
.
.
-
,
968
.
-
:
969
,
.
!
970
.
.
.
!
.
.
.
971
!
972
973
,
,
974
.
.
.
975
976
,
.
977
-
,
-
,
-
,
978
,
;
,
979
,
.
.
.
980
-
,
,
-
,
981
.
-
?
-
,
982
,
.
983
,
.
984
-
,
,
,
.
985
,
,
!
-
,
986
,
.
-
-
,
987
.
,
,
,
988
,
;
989
990
,
991
!
,
,
!
-
,
992
.
-
,
,
993
:
,
,
994
-
;
,
995
,
,
!
996
,
,
,
997
,
!
?
998
-
,
,
.
999
-
!
!
1000