- Присмирели небось, голубчики, а ведь не то было, когда ехали туда, -
сказал Ведрин, пнув их сапогом.
Фрейде задумчиво произнес:
- И дрался-то он на своих шпагах. - Снова став торжественным и
сдержанным, как подобает секунданту, он добавил: - Все преимущества были
на нашей стороне - и место и шпаги... К тому же и фехтовальщик он
первоклассный... Действительно, странно, как сказал Поль...
На минуту они примолкли, залюбовавшись красотой освещенной закатом
реки, горевшей иззелена-золотистым багрянцем.
Миновав мост, лошади рысью понеслись по Булонской улице.
- В сущности говоря, - продолжал Ведрин так, словно их беседа не была
прервана долгим молчанием, - при всех его кажущихся успехах молодой
человек все-таки неудачник. Я несколько раз наблюдал его в схватках с
жизнью, когда ему приходилось пускать в ход все свои возможности при
обстоятельствах, которые служат как бы пробным камнем" позволяющим судить
о судьбе человека. И что же? Как он ни хитрит, как ни рассчитывает, как ни
обдумывает все детали, наилучшим образом смешивая краски на палитре, в
последнюю минуту что-то дает трещину и, не сломив его вконец, все же
препятствует достижению намеченной цели... Почему? Может быть, только
потому, что у него слегка искривлен нос... Уверяю тебя, что такие
отклонения почти всегда служат признаком внутренней фальши, не совсем
прямого пути. Незадачливый игрок!
Мысль эта позабавила их. Продолжая говорить об удаче и неудаче, Ведрин
рассказал об одном странном случае, происшедшем чуть не на его глазах,
когда он был на Корсике у герцогов Падовани. Жил он в Барбикалья на берегу
моря, как раз против маяка на Сангинерских островах. На этом маяке был
старый смотритель, отличный служака, которому уже недолго оставалось до
выхода на пенсию. Однажды ночью во время дежурства старик заснул; он
продремал ровно пять минут, ни одной минуты больше, остановив, однако,
своей вытянутой ногой движение сигнального фонаря с вращающимся огнем,
который должен был ежеминутно менять свой цвет. В ту же минуту, в ту же
ночь главный инспектор, совершающий раз в год объезд, проходил на вестовом
судне мимо Сангинерских островов; он удивился неподвижности сигнального
света, приказал остановиться, стал следить, удостоверился, и на следующий
день дозорная шлюпка доставила на остров нового смотрителя вместе с
распоряжением о немедленном увольнении несчастного старика.
- Мне кажется, - заметил Ведрин, - что такое совпадение во времени и
пространстве случайного взгляда инспектора и краткого сна старика -
действительно редкий пример неудачи.
Когда они подъезжали к площади Согласия, художник широким, спокойным
жестом указал на раскинувшееся над ними темно-зеленое небо, на котором в
мерцании угасавшего чудесного дня загорались звезды.
Спустя несколько минут ландо въехало на короткую и уже темную улицу
Пуатье и остановилось перед высокими, украшенными гербом воротами особняка
Падовани. Жалюзи были спущены, только щебет птиц доносился из сада.
Герцогиня уехала в Муссо на все лето. Фрейде колебался, держа в руках
большой конверт. Думая, что он предстанет перед прекрасной Антонией, он
приготовился сделать трогательное описание дуэли, ввернуть, быть может,
словечко о своей кандидатуре на ближайших выборах и теперь не знал,
передать ли письмо слуге или же лично отвезти его герцогине через
три-четыре дня, как только он возвратится в Кло-Жалланж. В конце концов он
оставил письмо привратнику и, садясь снова в экипаж, сказал:
- Бедняга!.. Он уверял, что это крайне спешно.
- Ну, понятно, - заговорил Ведрин, в то время как ландо катило по
набережным, испещренным симметрично расположенными желтыми огоньками, к
условленному месту, где должно было состояться составление протокола
поединка. - Ну, понятно... Я не знаю содержания этого письма, но, судя по
тому, что он написал его в такую минуту... Надо полагать, это какой-нибудь
мастерский ход, что-то чрезвычайно искусное и тонкое... А вот поди ж ты...
Крайне спешно, а герцогиня-то в отъезде!
С серьезным видом, теребя пальцами кончик носа, он добавил:
- Вот как обстоят дела, друг мой.
11
Удар шпаги, от которого чуть не умер сын, заставил супругов Астье
позабыть семейные раздоры. Потрясенный до глубины своего родительского
сердца, Леонар расчувствовался и простил. А так как в течение трех недель
г-жа Астье не отходила от постели Поля, забегая на Бонскую только чтобы
взять белье или переменить платье, то устранялась опасность слышать
косвенные, вскользь брошенные намеки, способные возобновить ссору между
людьми, живущими вдвоем, даже после взаимного прощения и водворения мира.
Потом, когда Поль выздоровел и уехал в Муссо, куда его настойчиво
призывала герцогиня, окончательному примирению идеальной академической
четы - по крайней мере, приведению ее к обычной, ровной температуре
"холодных парников" - способствовали переезд супругов Астье во дворец
Мазарини, вступление мэтра в должность и водворение в квартиру покойного
Луазильона, вдова которого, назначенная директрисой Экуэнского института,
своим поспешным отъездом дала возможность новому непременному секретарю
перебраться туда чуть ли не на следующий день после его избрания.
Для устройства на новой квартире, так долго служившей предметом
зависти, ожидания, чаяний и надежд, где известен был каждый закоулок, все
удобства для жильцов, времени потребовалось немного. Глядя, с какой
точностью здесь размещалась мебель с Бонской, можно было подумать, что
вещи возвращаются с дачи и сами становятся, как бы врастая, на свои места
по оставленным ими следам на полу и стенах. Не было произведено никаких
улучшений. Только немного привели в порядок спальню Луазильона, в которой
тот умер, да оклеили новыми обоями бывшую гостиную Вильмена, превращенную
Леонаром в кабинет, чтобы иметь для работы спокойную комнату, выходящую на
залитый светом двор; к кабинету примыкало небольшое помещение, высокое и
светлое, его отвели для автографов, перевезенных в три приема на фиакре с
помощью переплетчика Фажа.
Каждое утро приносило историку новую усладу. Его "архив" был почти так
же удобен, как в министерстве иностранных дел. Он входил туда, не
сгибаясь, не карабкаясь по лестнице, не то что в собачью конуру на
Бонской; об этой конуре он вспоминал теперь со злобой и отвращением, с той
упорной, беспощадной злобой, с какой человек обычно относится к месту, где
он страдал. Примирение возможно с живыми людьми, способными меняться,
принимать то один, то другой облик, но по отношению к вещам, сохраняющим
свою каменную неподвижность, это немыслимо. В радостном чаду переезда
Астье-Рею позабыл свой гнев, вину жены, даже неприязнь к Тейседру,
который, как и прежде, должен был являться в среду утром. Но стоило ему
подумать о клетке на антресолях, куда еще так недавно его загоняли раз в
неделю, как историк начинал скрежетать зубами, нижняя челюсть у него
выступала вперед, и он снова превращался в Крокодила.
Но каков был этот Тейседр! Честь натирать полы во Французской академии,
во дворце Мазарини, не производила на него никакого впечатления; он
относился к этому с непостижимым равнодушием и продолжал с тем же
спокойным высокомерием уроженца Риома взирать на простого "Шованья" и
бесцеремонно толкать стол непременного секретаря, заваленный бумагами и
бесчисленными докладами. Астье-Рею, не сознаваясь в том, был смущен этим
подавлявшим его презрением и порой пытался разъяснить деревенщине величие
того места, где он орудовал своим восковым кругом.
- Тейседр! - обратился он однажды к полотеру. - Здесь когда-то была
гостиная великого Вильмена... Обращаю на это ваше внимание.
И тут же, чтобы смягчить гордого овернца, он малодушно приказал
Корантине:
- Принесите стаканчик вина этому славному малому.
Изумленная Корантина принесла вино, и полотер, с широко раскрытыми
сияющими глазами, выпил его залпом, опершись на свою щетку, потом, обтерев
обшлагом рот, поставил на поднос пустой стакан, на котором остался след от
его жадных губ.
- Что там ни говори, гошподин Аштье, нет ничего лучше на швете, чем
штаканчик холодненького винца.
В его голосе звучало такое непоколебимое убеждение, бородавки на его
лице излучали столько блаженства, что непременному секретарю осталось
только удалиться в свой "архив", громко хлопнув дверью. В конце концов не
стоило выбиваться из сил, подниматься из ничтожества на такую высоту, на
вершину литературной славы, становиться историком Орлеанскогодома,
главной пружиной Французской академии, если не меньшее счастье может
доставить этому неучу стакан холодного вина. Услыхав, однако, как через
минуту полотер, посмеиваясь, говорил Корантине, что "плевать ему на бывшую
гостиную Вильмена", Леонар Астье пожал плечами, и зависть его исчезла
перед лицом подобного невежества, уступив место глубокой благодушной
жалости.
А г-же Астье, выросшей и воспитанной во дворце Мазарини, связанной
воспоминаниями детства с каждой плитой на дворе, с каждой ступенькой
почтенной и пыльной лестницы Б, казалось, что после долгого отсутствия она
наконец вернулась домой. Неизмеримо больше, чем ее муж, могла она оценить
материальные преимущества их настоящего положения: не надо было больше
платить за квартиру, за отопление и освещение - большая экономия во время
зимних приемов! - не говоря уже об увеличенном окладе, знакомствах в
высшем свете, влиятельных связях, столь нужных ее сыну в погоне за
заказами. Восхваляя в прежнее время прелести своей квартиры,г-жа
Луазильон всегда с пафосом присовокупляла: "Я принимала в ней даже
царствующих особ..." "Без сомнения, но только в "известном месте", -
ехидно поясняла милейшаяАделаида,вытягиваясвоюдлиннуюшею.
Действительно, в дни торжественных заседаний, томительных и бесконечно
долгих, нередко случалось, что по окончании их какая-нибудь путешествующая
принцесса крови или светская дама, пользовавшаяся влиянием в министерских
кругах, наносила жене непременного секретаря не совсем бескорыстный визит.
Именно такого рода гостеприимству обязана была г-жа Луазильон получением
теперь поста директрисы, а г-жа Астье, разумеется, не хужесвоей
предшественницы сумеет воспользоваться "известным местом". Только ссора с
герцогиней, помешавшая г-же Астье последовать за Полем в Муссо, омрачала
ей торжество. Но тут весьма кстати подоспело приглашение из Кло-Жалланжа,
расположенного по соседству с замком герцогини, что давало Аделаиде
возможность быть неподалеку от сына, и она надеялась мало-помалу снова
войти в милость к прекрасной Антонии, к которой она почувствовала прилив
нежности за ее доброту к Полю.
Леонара задерживали в Париже служба и делаЛуазильона,сильно
запущенные за последние месяцы, и он согласился на отъезд жены, пообещав
приехать на несколько дней к их друзьям Фрейде, но в глубине души твердо
решив не покидать дорогой его сердцу Академии. Там так хорошо, так
покойно! Два заседания в неделю - причем Леонару надо было только перейти
двор, - летние заседания, происходившие запросто, по-семейному, на которых
дремали пять-шесть "жетонщиков" под нагретым солнцем стеклянным куполом. В
остальные дни недели - полнейшая свобода. Трудолюбивый старец пользовался
досугом, чтобы выправить корректуру своего наконец дописанного "Галилея",
который должен был выйти в свет к началу осени. Леонар полол сорную траву,
подчищал, следил за тем, чтобы там не оставалось чего-нибудь такого, чтобы
ничего такого не осталось, а кроме того, готовил к печати второе издание
"Орлеанского дома", обогащенное новыми, еще не изданными материалами,
вдвойне увеличивавшими ценность исследования. Мир дряхлеет. История - это
память человечества, и, как таковая, она подвержена всем недугам, страдает
пробелами, слабеет, а потому должна всегда и неизменно опираться на
подлинные,оригинальные документы, обновляться, обращаться к
первоисточникам во избежание ошибок и пустозвонства. Какую гордость, какой
сладостный трепет испытывал поэтому Астье-Рею, перечитывая в знойные
августовские дни эту столь достоверную, столь оригинальную документацию,
прежде чем отослать издателю Пти-Секару драгоценные страницы вместе с
заглавным листом, на котором впервые красовалось под его фамилией:
"Непременный секретарь Французской академии"! Его глаз еще не привык к
этому званию, и оно всякий раз ослепляло его, как и сверкавший белизною на
солнце перед егоокнамидвор,огромныйвторойдворАкадемии,
величественный и безмолвный, лишь изредка оглашаемый щебетанием ласточек и
чириканьем воробьев и казавшийся еще болеевнушительнымблагодаря
бронзовому бюсту Минервы и десяти колоннам, возвышавшимся вдоль задней
стены, над которой поднималась гигантскаятрубаМонетногодвора,
расположенного по соседству.
Около четырех часов, когда тень от бюста богини в шлеме начинала
заметно удлиняться, по плитам двора раздавались беспокойные, быстрые шаги
старого Жана Рею. Он жил над квартирой четы Астье и ежедневно в
определенный час выходил на большую прогулку, сопровождаемый - правда, на
значительном расстоянии - слугой, опираться на руку которого он упорно
отказывался. Летом, очень жарким в этом году, он еще хуже стал слышать,
еще более замкнулся в себе, умственные способности его ослабели, особенно
память, которой уже больше не могли помочь булавки, вколотые в отвороты
его сюртука. Он путался в своих рассказах, блуждал в своих воспоминаниях,
как старый Ливингстон среди болот Центральной Африки, топтался на месте,
сбивался, пока кто-нибудь не приходил ему на помощь. Это обижало старика,
приводило его в мрачное настроение, он сторонился людей, разговаривал сам
с собой во время прогулок, отмечая неожиданной остановкой и кивком головы
конец какой-нибудь истории и неизбежно следовавшее затем: "Я сам это
видел". Впрочем, старец все еще держался прямо, и, как и во времена
Директории, был столь же склонен к мистификациям и забавлялся тем, что
лишал вина и мяса, заставляя следовать самой разнообразной и нелепой
диете, толпу глупцов, жаждавших продлить жизнь и осаждавших его письмами,
дабы узнать, какому режиму обязан он своим необычайным долголетием.
Предписывая одним овощи, молоко или сидр, другим - одни только устрицы,
себе он ни в чем не отказывал, изрядно выпивал за обедом, после чего
всегда ложился отдыхать, а по вечерам бодрым шагом расхаживал взад и
вперед, словно отбывая вахту, над головой Леонара Астье.
Прошли два месяца - август и сентябрь - после переезда непременного
секретаря на новую квартиру, два месяца, исполненных счастливого и
плодотворного покоя, - таким затишьем в честолюбивых замыслах Леонар
Астье, быть может, не наслаждался за всю свою долгую жизнь. Г-жа Астье
уведомляла о своем скором возвращении из Кло-Жалланжа. Парижское небо уже
серело первыми туманами, академики начали съезжаться, заседания утратили
семейный характер, и в бывшей гостиной Вильмена Леонару Астье уже не надо
было за работой опускать шторы, защищаясь от палящего солнца на дворе.
Однажды после полудня, когда ученый, сидя за столом, писал милейшему
своему Фрейде, сообщая ему добрые вести относительно его кандидатуры,
старинный надтреснутый колокольчик резко задребезжал в передней. Корантина
куда-то отлучилась. Леонар Астье сам пошел отворять и, к величайшему
своему удивлению, оказался лицом к лицу с бароном Юшенаром и Босом,
архивариусом-палеографом, который, ворвавшись с растерянным видомв
кабинет мэтра, вздымая руки к небу и тряся своей рыжей бородкой и
всклокоченной головой, прохрипел:
-Документы фальшивые... У меня есть доказательства...
Доказательства!..
Астье-Рею, ничего не понимая, смотрел на барона, уставившегося на
карниз, затем, уяснив себе из воплей палеографа, чтооспаривается
подлинность писем Карла V, проданных г-жой Астье и уступленных Босом
Юшенару, свысока улыбнулся и выразил полную готовность выкупить эти три
автографа, бесспорность которых ничто не могло поколебать в его глазах.
- Позвольте мне, господин непременный секретарь,обратитьваше
внимание.
Говоря это, барон Юшенар неторопливо расстегнул свое пальто цвета
мастики и вытащил из большого конверта три письма Карла V, совершенно
преображенные, ставшие неузнаваемыми под действием щелочей, сменившие свой
дымчатый цвет на ослепительно белый, обнаруживая даже для невооруженного
глаза фабричное клеймо, удобочитаемое и явственное, посреди страницы, под
подписью короля:
Б.Б.
Ангулем, 1836 г.
- Это химик Дельпеш, наш ученый собрат, из Академии наук...
Объяснения барона неясным гулом отдавались в сознании злополучного
Леонара. Он стоял без кровинки в лице, побледнев до кончиков толстых
волосатых пальцев, в которых дрожали три автографа.
- Двадцать тысяч франков будут у вас сегодня вечером, господин Бос, - с
трудом двигая пересохшими губами, произнес Астье-Рею.
- Господин барон заплатил мне за них двадцать две тысячи, - жалобным
тоном возразил Бос.
- Двадцать две тысячи, согласен, - сказал Астье-Рею и нашел в себе силы
проводить посетителей. Но в полумраке темной передней он задержал своего
коллегу из Академии надписей и стал смиренно молить его ради чести
Французской академии не предавать огласке это злополучное дело.
- Охотно, дорогой мэтр, но с условием...
- Говорите, говорите!..
- В ближайшие дни вы получите от меня письмо относительно моей
кандидатуры на кресло Луазильона...
Крепкое рукопожатие было ответом непременного секретаря, поручившегося
за себя и за своих друзей.
Оставшись один, несчастный рухнул в кресло у заваленного корректурой
стола, где лежали развернутыми три подложных письма к Рабле. Он тупо
смотрел на них, ничего не понимая, и машинально читал: "Мэтр Рабле! Вы,
чей ум столь тонок и проницателен..." Буквы плясали, вихрем кружились
перед ним, неясные и расплывшиеся под действием железного купороса в
большие пятна, которые на его глазах росли, ширились и готовы были
поглотить всю его коллекцию, все его двенадцать тысяч автографов, так как
все они, увы, происходили из одного и того же источника... Если эти три
документа поддельные... Стало быть, и его "Галилей", и "Орлеанский дом", и
письмо Екатерины, поднесенное великому князю, и письмо Ротру (*39),
которое он публично принес в дар Академии!.. Стало быть... стало быть...
Необычайным усилием волн он заставил себя встать. Фаж! Немедленно к Фажу!
Его знакомство с переплетчиком началось несколько лет назад, с того
дня, когда маленький человечек явился в архив министерства иностранных
дел, чтобы испросить мнение прославленного и ученого директора архива
относительно письма Марии Медичи (*40) к папе Урбану VIII, в котором она
ходатайствовала за Галилея. Как раз в это время Пти-Секар, издавая серию
занимательных исторических повествований под общим заглавием "Школьные
досуги", объявил о предполагаемом выходе в свет "Галилея", принадлежащего
перу академика Астье-Рею. Поэтому, когда на основании своего долголетнего
опыта маститый историк определил и удостоверил подлинность манускрипта и
когда узнал, что у Фажа имеется также ответ папы Урбана, благодарственное
письмо Галилея королеве и другие документы, у него возникла мысль написать
серьезный исторический труд вместо предполагавшегося пустячка. Но в то же
время у него, как у человека честного, зародились сомнения относительно
происхождения этих документов, и он пристально посмотрел на уродца, изучая
с таким же вниманием, как если бы это был автограф, его длинное,
мертвенно-бледное лицо с красными моргающими веками, затем, строго щелкнув
челюстью, спросил:
- Эти манускрипты принадлежат вам, господин Фаж?
- О нет, дорогой мэтр!
Он, Фаж, являлся только посредником одной особы... одной престарелой
девицы знатного происхождения, вынужденной распродавать по частям богатую
коллекцию, являющуюся достоянием ее семьи еще со времен Людовика XVI. Он
даже не решался взять на себя посредничество, не спросив предварительно
мнения известнейшего и беспристрастнейшего ученого; теперь же, заручившись
одобрением мэтра, он предполагает обратиться к богатым коллекционерам, к
барону Юшенару, например, но тут Астье-Рею прервал его:
- Незачем! Принесите мне все, что относится к Галилею. Я сумею
пристроить эти документы.
Люди приходили и садились у маленьких столиков - это были завсегдатаи
архивов, охотники покопаться в бумагах и разнюхать что-нибудь новое,
похожие на молчаливых, покрытых пылью землекопов, разрывающих катакомбы и
пахнущих плесенью, затхлостью, трупами, извлеченными из могил.
- Наверху!.. В моем кабинете... Не здесь, - шепнул архивариус,
нагнувшись к огромному уху горбуна, напомаженного, в перчатках, с пробором
посредине, удалявшегося с горделивым самодовольством, столь характерным
для такого рода калек.
Сущий клад была эта коллекция семейства Мениль-Каз - фамилию старой
девы Альбен Фаж сообщил под строжайшим секретом - неисчерпаемый клад
автографов XVI и XVII веков, разнообразных и любопытных, являвших прошлое
в новом свете, ниспровергавших иногда однимсловом,однойдатой
сложившиеся представления о фактах и людях. Как бы дорого они ни стоили,
Леонар Астье не упускал ни одного из этих документов, почти всегда
оказывавшихся необходимыми для его работ, которыми он был занят или
которые задумывал. И ни тени сомнения не возбуждали в нем рассказы горбуна
о непочатых связках автографов, валявшихся в пыли на чердаке старого
особняка в Менильмонтане. Если после некоторых ядовитых намеков "великого
собирателя автографов" подозрение и рождалось у историка, то как он мог
устоять перед невозмутимостью переплетчика, сидевшего за своим станком или
поливавшего салат в тиши зеленого скита, в особенности слушая его
объяснения, совершенно правдоподобные, по поводу ошибок или подчисток на
иных листах, его рассказы о том, как коллекция семейства Мениль-Каз
пострадала от шторма, когда ее перевозили в Англию во времена эмиграции?
Успокоенный и довольный, Астье-Рею бодрым шагом проходил через двор,
каждый раз унося с собой какое-нибудь новое приобретение, оставляя взамен
чек на пятьсот, на тысячу или даже на две тысячи франков, в зависимости от
важности исторического документа.
В сущности, какими бы соображениями ни старался он успокоить свою
совесть, причиной этой расточительности, о которой никто из окружающих его
не подозревал, были не столько научные интересы историка, сколько страсть
коллекционера. Как бы ни было темно в чуланчике на Бонской, как бы ни
приглушались здесь всякие звуки, человек наблюдательный не могбы
ошибиться; голос, нарочито равнодушный, пересохшие губы,шептавшие:
"Покажите-ка..." - алчная дрожь пальцев обличали всепоглощающую страсть,
грозившую превратиться в манию, в эгоистическую, жестокую кисту, которая в
своем чудовищном развитии захватывает и пожирает всего человека. Астье
превращался в классического Гарпагона, свирепого, безжалостного к себе и
своим близким, готового кричать о бедности и тащиться на конках, тогда как
за два года сто шестьдесят тысяч франков его сбережений тайком от всех
перешли в карман горбуна. Чтобы оправдать в глазах г-жи Астье, Корантины и
Тейседра частые посещения маленького человечка, академик давалему
переплетать свои дела, приносимые и уносимые для отвода глаз. Между собой
они пользовались иносказаниями, условным паролем. Альбен Фаж извещал
открытым письмом: "Могу предложить вам интереснейший образчик тиснения на
коже, переплет XVI века в полной исправности: очень редкий..."
Леонар Астье колебался: "Благодарю вас, пока не нужно, время терпит..."
Снова послание: "Не беспокойтесь, дорогой мэтр. Я предложу в другом
месте!" На что академик неуклонно отвечал: "Завтра рано утром... Принесите
переплет..."Однотолькоотравлялоегорадости коллекционера:
необходимость покупать, все время покупать, из боязни, что изумительная
коллекция уйдет к Босу, к Юшенару, к другим любителям. Порой, думая о том
дне, когда у него не хватит денег, Леонар приходил в непостижимую ярость и
набрасывался на уродца, бесившего его своим безмятежным и самодовольным
видом.
- Свыше ста шестидесяти тысяч франков за два года!.. И вы говорите, что
она опять нуждается в деньгах!.. Какую же жизнь ведет ваша благородная
девица?
В такие минуты он желал смерти старой девы, гибели переплетчика, войны
или Коммуны, какой-нибудь социальной катастрофы, которая поглотила бы
коллекцию семейства Мениль-Каз вместе с теми, кто так бессовестно на ней
наживался.
И вот теперь приближается катастрофа, не та, которой он желал, - судьба
не располагает именно тем, чего мы у нее просим, - но неожиданная зловещая
развязка, грозящая погубить его труды, его имя, состояние, славу - все,
чем он был и что имел. Глядя, как он большими шагами шел по направлению к
Счетной палате, мертвенно-бледный, громко разговаривая сам с собой, не
отвечая на поклоны, которые прежде различал даже в глубине лавок,
книгопродавцы с набережной и торговцы гравюрами не узнавали своего
Астье-Рею. Он ничего и никого не видел. Ему казалось, что он держит
горбуна за горло, трясет его за щегольской, заколотый булавкой галстук и
тычет ему в нос письма Карла V, опозоренные реактивами Дельпеша:
"Ну, что вы скажете на этот раз?"
Дойдя до улицы Лилль, он толкнул дощатую необструганную калитку,
проделанную в заборе, окружающем дворец, затем, перешагнув порог, позвонил
у решетки, потом еще раз позвонил; он был потрясен мрачным видом здания,
лишенного цветов и зелени, настоящих руин, оголенных, обвалившихся,
согнутых железных балок, увитых засохшими лианами. Шлепанье стоптанных
башмаков послышалось во дворе. Показалась привратница, толстая женщина с
метлой в руке; не открывая, она крикнула через решетку:
- Вы к переплетчику? Он у нас больше не живет...
Уехал дядюшка Фаж! Выехал, не оставив адреса. Она теперь убирает его
домишко для того, кто поступает на его место в Счетной палате, а горбун
уволился.
Астье-Рею пробормотал из приличия еще несколько слов, но стая черных
птиц, спустившаяся во двор, покрыла его голос резкими, зловещими криками,
гулко раздававшимися под сводами.
- Ишь ты!.. Вороны с особняка Падовани, - сказала женщина, почтительным
жестом указывая на высившиеся напротив, над крышами, платаны с посеревшими
ветвями. - Нынче вороны прилетели раньше герцогини. Наверно, зима будет
ранняя.
Леонар Астье в ужасе удалился.
12
На другой день после того спектакля, на котором герцогиня Падовани,
несмотря на постигший ее удар, пожелала присутствовать с улыбкой на устах,
давая женщинам своего круга величайший урок искусства держать себя, она,
как всегда в это время года, отбыла в Муссо. С внешней стороны ничто не
изменилось в ее жизни. Приглашения, разосланные на лето, не была отменены.
Но до прибытия первой партии гостей, в те дни, которые обычно красавица
Антония посвящала мельчайшимзаботаморазмещениииустройстве
приглашенных, она, как раненый, затравленный зверь, с утра до вечера
металась по своему парку, необозримо раскинувшемуся на холмистых берегах
Луары, останавливалась на минуту, изнемогая от усталости, потом снова
устремлялась вперед, гонимая душевной мукой.
- Подлец!.. Подлец!.. Негодяй!..
Она бранила отсутствующего, словно он был рядом с ней, словно он шел
тем же лихорадочным шагом по змеившимся зеленым аллеям, которые спускались
к реке длинными тенистыми зигзагами. Это была уже не герцогиня, не
светская дама. Отбросив все условности, став наконец просто женщиной, она
вся отдавалась своему отчаянию, быть может, не столь сильному, как ее
гнев, потому что громче всего кричала в пей гордость, и слезы, выступавшие
на ее ресницах, не катились по щекам, а брызгали и жгли, как раскаленное
железо. Отомстить! Отомстить! Она выискивала кровавый способ мести, порой
представляла себе, как один из ее егерей - Бертоли или Сальвиатто - всадит
изменнику пулю в лоб в день его свадьбы... Или нет! Самой нанести удар,
почувствовать радость отмщения, совершенного своей рукой... Она завидовала
женщинам из простонародья, подстерегающим мужчину за дверью,чтобы
плеснуть ему в лицо серной кислотой и осыпать его при этом отборной
бранью. О, почему не знает она этих зазорных слов, приносящих облегчение,
не может крикнутьоскорбительнейшееругательствоизменившемуей,
презренному возлюбленному, который так и стоит перед ее глазами, каким он
явился к ней на последнее свидание, с бегающим взглядом, лживой и
натянутой улыбкой! Но даже на местном корсиканском наречии уроженцев
Иль-Русса (*41) патрицианка не знала таких бранных слов, и после того, как
она тысячу раз повторяла: "Подлец!.. Подлец!.. Негодяй!.." - ее красивый
рот искажался от бессильной злобы.
По вечерам, после одинокого обеда в огромной столовой, обтянутой
старинной кожей, которую золотили лучи заходящего солнца, снова начинался
бег дикого зверя. Она ходила взад и вперед по висевшей над самой рекой
галерее, превосходно реставрированной Полем Астье, украшенной прозрачными,
кружевными арками и двумя прелестными, выступавшими вперед башенками.
Внизу, подобно озеру, расстилалась Луара, сверкая чистым серебром в
меркнувшем свете дня. По направлению к Шомону заросли ивняка перемежались
с песчаными косами, образованными ленивым течением реки. Но бедная
Мари-Анто не любовалась природой; измученная бесплодными попытками убежать
от своего горя, она, облокотясь на перила, смотрела вдаль.Жизнь
представлялась ей пустой и разбитой, и это в том возрасте, когда трудно
начать ее сызнова! Слабые голоса доносились из ютившихся на откосе
неподалеку от замка невысоких домиков, якорная цепь скрипела в ночном
прохладном воздухе. Как легко дать волю своему отчаянию, стоит только
немного податься вперед!.. Но что скажет свет? Женщина в ее возрасте, в ее
положении кончает самоубийством, точно покинутая гризетка!
На третий день пришло письмо от Поля, в газетах появился подробный
протокол поединка. Ей стало тепло и радостно на душе. Значит, кто-то еще
любит ее, кто-то пожелал ценой своей жизни за нее отомстить. Впрочем, она
не приписывала это любви, а лишь признательности молодого человека,
помнящего услуги, оказанные ему и его семье, а быть может, и потребности
загладить вероломный поступок матери. Благородный, смелый юноша! В Париже
она тотчас же бы к нему поехала, но гости извещали уже о своем приезде, и
она могла только написать ему и послать своего врача.
С каждым часом прибывали все новые и новые приглашенные, через Блуа или
через Онзен, - Муссо находился на одинаковом расстоянии от обеих станций.
Двор непрерывно оглашался звонками. Ландо, коляска и два огромных фаэтона
подвозили к парадному крыльцу именитых завсегдатаев салона Падовани,
академиков и дипломатов: графа и графиню Фодер, обоих Бретиньи, герцога и
виконта - секретаря одного из наших посольств, г-на и г-жу Деминьер,
философа Ланибуара, приехавшего сюда писать докладопремияхза
добродетель, юного критика, авторастатьиоШелли,выдвигаемого
герцогиней, и Данжу, красавца Данжу, явившегося без жены, которая хотя и
получила приглашение, но могла помешать планам, роившимся под завитками
его новой накладки. И жизнь в Муссо потекла по примеру прошлых лет. Утром
навещали друг друга или работали в комнатах, завтракали, собирались
вместе, отдыхали. Потом, когда спадала жара, предпринималидальние
прогулки в экипажах в лес или по реке на лодках, стоявших на причале в
конце парка. Закусывали на каком-нибудь островке, отправлялись компанией
вытаскивать сети, всегда полные плескавшейся рыбы, - речной сторож
накануне такой поездки заботливо наполнял их доверху. По возвращении -
переодевание к обеду, всегда чрезвычайно парадному, послекоторого
мужчины, покурив в биллиардной или в галерее, присоединялись к обществу в
великолепной гостиной, бывшей когда-то "Залом совета" Екатерины Медичи
(*42).
На шпалерах этой комнаты были изображены во всех подробностях любовные
похождения Дидоны (*43) и ее отчаяние при виде удаляющихся троянских
галер. Странное, полное иронии совпадение! Его, впрочем, никто не замечал,
ибо в светском кругу не уделяют внимания окружающей обстановке, и
происходит это не столько от отсутствия наблюдательности, сколько оттого,
что каждый постоянно и всецело занят самим собой, интересуется лишь
производимым им впечатлением, соблюдением всех правил этикета. А контраст
тем не менее был разителен между преисполненным трагизма гневом покинутой
царицы с воздетыми к небу руками и глазами, полными слез, какой она была
изображена на поблекшей вышивке, и герцогиней, с невозмутимым спокойствием
главенствовавшей среди собравшихся, неизменно сохраняя свое превосходство
над присутствовавшими здесь женщинами, руководя ими по части туалетов и
выбора книг, вмешиваясь в спор Ланибуара с юным критиком, в оживленные
дебаты Демипьера и Данжу относительно кандидатур на кресло Луазильона.
Если бы князь д'Атис, изменник Сами, о котором все присутствовавшие
думали, но никто не говорил, мог видеть прекрасную Антонию, его гордость
была бы уязвлена тем, сколь малый след оставило его бегство в жизни этой
женщины и в этом царственном замке, полном оживления и шума. На всем его
длинном фасаде закрытыми оставались только ставни трех окон в так
называемой "половине князя".
- Она держится как нельзя лучше, - заявил Данжу в первый же вечер.
Маленькая графиня Фодер, снедаемая любопытством, всюду совавшая свой
остренький носик, торчавший из вороха кружев, и сентиментальная г-жа
Деминьер, приготовившаяся к сетованиям и сердечным излияниям, не могли
прийти в себя от такого поразительного мужества. В глубине души они
досадовали на прекрасную Антонию, словно она была повинна в "отмене"
ожидавшегося с нетерпением спектакля, тогда как мужчинам это спокойствие
Ариадны (*44) казалось поощрением к соисканию освободившегося места.
Знаменательная перемена произошла в жизни герцогини, изменилось отношение
к ней всех или почти всех мужчин, они стали свободнее в обращении,
настойчивее стремились ей понравиться, увивались вокруг еекресла,
домогались уже самой женщины, а не ее влияния.
Правда, Мари-Антония никогда еще не была так прекрасна. Когда она в
светлом декольтированном летнем платье появилась в столовой, матовая
белизна ее лица и плеч озарила весь стол даже в присутствии маркизы де
Рока-Нова, приехавшей из своего замка, расположенного по соседству, на
другом берегу Луары. Маркиза была моложе, но кто бы мог это подумать,
глядя на них! К тому же внезапный отъезд любовника придавал красавице
Антонии необъяснимую прелесть, наделял ее какими-то бесовскими чарами. От
нее исходила притягательная сила, которая всегда влечет мужчин к только
что покинутой женщине. Философ Ланибуар, докладчикопремияхза
добродетель, оказался во власти этого таинственного и опасного наваждения.
Вдовый, пожилой, с багровыми щеками и меланхолическим выражением лица, он
старался пленить владелицу замкасвоимимужественнымиспортивными
талантами, что не раз доводило его до беды. Однажды во время прогулки на
лодке, напрягшись, чтобы повернуть кормовое весло, он упал в Луару. В
другой раз, когда он гарцевал верхом на коне у дверец ландо, лошадь так
прижала его к колесу, что потом он несколько дней пролежал в постели,
обложенный пластырями. Но особенно хорош он бывал в гостиной, когда, по
меткому выражению Дашку, "пускался в пляс перед ковчегом" (*45), сгибал и
расправлял свое долговязое тело, вызывая на полемическое единоборство
юного критика, двадцатитрехлетнего отъявленного пессимиста,которого
старый философ подавлял своим непоколебимым оптимизмом. Почтенный академик
действительно имел все основания считать, что жизнь хороша, что жизнь
прекрасна, - жена его умерла, заразившись крупом у постели больных детей,
скончавшихся в одно время с матерью. Восхваляя земное существование,
старикпостояннозаканчивализложениесвоихдоктрин наглядным
доказательством их справедливости, указывая льстивым жестом на сильно
декольтированный корсаж герцогини: "Можно ли не восхищаться жизнью, глядя
на такие плечи!"
Молодой критик ухаживал тоньше, пожалуй, даже с некоторым оттенком
коварства. Большой поклонник князя д'Атиса, находясь еще в том юном
возрасте, когда поклонение переходит в подражание, он с первых же шагов в
свете стал копировать все повадки князя, его походку, манеру держать
голову, его сутуловатость, даже загадочную, едвауловимую,полную
молчаливого презрения улыбку. Теперь же он подчеркивал это сходство
мельчайшими деталями туалета, которые он подметил и по-ребячьи перенял,
начиная с галстука, заколотого булавкой под разрезом воротника, и кончая
клетчатыми брюками английского покроя. К несчастью, слишком много волос на
голове и ни волоска на подбородке! Поэтому все его старания пропадали
даром, не пробуждали никаких воспоминаний о прошлом, которые должны были
взволновать бывшую любовницу князя, оставшуюся столь же равнодушной к
юному критику и его английским клетчатым брюкам, как и к закатыванию глаз
Бретиньи-сына и крепким пожатиям руки Бретиньи-отца, когда он вел ее к
столу. Однако все это поддерживало вокруг нееприятнуюатмосферу
поклонения и галантности, к которойиздавнаприучилеед'Атис,
разыгрывавший до изнеможения роль внимательного кавалера, и уязвленная
гордость покинутой женщины меньше страдала.
Среди всех этих вздыхателей Данжу держался особой тактики: он забавлял
герцогиню театральными сплетнями и смешил ее, а у некоторых женщин это
иногда имеет успех. Затем он решил, что красавица ужедостаточно
подготовлена. И вот однажды утром, когда герцогиня в сопровождении собак
совершала одинокую прогулку по парку, эту безостановочную гонку, чтобы
развеять свой гнев в лесной чаще, полной щебета пробуждающихся птиц, чтобы
смягчить и успокоить его среди росистых лужаек под каплями, падавшими с
ветвей, Данжу неожиданно появился на повороте аллеи и отважился на
решительный шаг. В белом шерстяном костюме, в высоких сапогах, в берете, с
тщательно расчесанной бородой, он искал развязку для трехактной пьесы,
заказанной ему к зимнему сезону Французской комедией. Заглавие - "Мишура",
сюжет - из великосветской жизни, очень хлесткий. Написано все, не найдена
только заключительная сцена.
- Ну, так поищем вместе... - весело сказала герцогиня, щелкнув длинным
арапником на короткой ручке ссеребрянымсвистком,которымона
пользовалась, чтобы сзывать свою свору.
Но Данжу заговорил о любви, о том, как тоскливо ей будет в одиночестве,
и предложил себя, без обиняков, цинично, как это ему было свойственно.
Герцогиня гордым и нетерпеливым движением откинула голову; она сжимала
ручку арапника, готовая хлестнуть наглеца, осмелившегося вести себя с нею,
как с фигуранткой за кулисами оперного театра. Но оскорбление, нанесенное
ее достоинству, было данью восхищения ее увядающей красоте, поэтому
выступивший на щеках герцогини румянец был вызван столько же негодованием,
сколько и удовольствием. А Данжу меж тем продолжал настаивать, старался
ослепить ее искрящейся речью, силясь представить их сближение скорее
союзом умов и общностью интересов, чем делом чувства. Такой мужчина, как
он!.. Такая женщина, как она!.. Да они вдвоем завоюют весь мир!
- Благодарю вас, дорогой Данжу. Мне знакомы эти прекрасные рассуждения.
Я еще и сейчас плачу от них...
Высокомерным, не допускающим возражений жестом она указала драматургу
на тенистую аллею:
- Ищите развязку, а я иду домой.
Он не двигался с места и смущенно глядел ей вслед, любуясь ее легкой
походкой, ее длинными красивыми ногами.
- Даже в качестве "зебры"? - спросил он жалобно.
Она обернулась, сдвинула свои черные брови:
- Ах да, в самом деле... Место свободно.
Она подумала о Лаво, об этом подлом холопе, которому она сделала
столько добра... И, уже не шутя, усталым голосом сказала:
- "Зеброй" - пожалуй, если хотите...
А потом исчезла за кустом чудесных желтых, пышно распустившихся роз,
готовых рассыпать лепестки при первом дуновении ветра.
Хорошо было уже одно то, что гордая Мари-Анто выслушала его до конца!
Наверное, никогда еще ни один мужчина не говорил с ней таким тоном, даже
ее князь. Полный надежды и воодушевления, вдохновленный только что
произнесенными блестящимитирадами,драматургнезамедлилнайти
заключительную сцену.
Он поднимался к себе, чтобы написать ее до завтрака, как вдруг
остановился в изумлении: он увидел сквозь листву деревьев, что окна в
апартаментах князя открыты настежь и что в них вливается солнечный свет.
Для кого это? Какому счастливцу предназначаютсяудобныероскошные
апартаменты, выходящие на Луару и в парк? Данжу осведомился -и
успокоился. Для архитектора герцогини, приехавшего в замок поправляться
после болезни. При добрых отношениях между семейством Астье и хозяйкой
дома кого могло удивить, что Поля приняли как родного в замке Муссо,
который был отчасти его творением? Однако, когда новый гость явился к
завтраку, его красивое похудевшее лицо, его бледность, подчеркнутая белой,
из китайского шелка косынкой, его романтическое обаяние, связанное с
поединком и ранением, произвели, казалось, такое сильное впечатление на
женщин, а сама герцогиня отнеслась к нему с такой заботливостью, с таким
сердечным участием, что красавец Данжу, один из тех ненасытных людей,
которые каждый успех другого считают посягательством на свое достояние,
чуть ли не кражей, почувствовал прилив ревности. Опустив глаза в тарелку,
пользуясь своим почетным местом за столом, он начал вполголоса чернить
красивого молодого человека, которого, к несчастью, мол, портит нос,
унаследованный от матери. Данжу поднимал на смех его дуэль, рану, а заодно
и репутацию, приобретаемую в фехтовальных залах, которая от малейшего
укола, при первом же серьезном столкновении лопается, как мыльный пузырь.
Он добавил, не представляя себе, насколько его слова совпадают с истиной:
- Их ссора за картами - только для отвода глаз... Все это из-за
женщины...
- И дуэль?.. Вы думаете?..
Данжу кивнул головой: "Да, я в этом убежден!"
В восторге от своей коварной выдумки, он привлек к себе внимание всего
общества, сыпал словечками и анекдотами, которые у него всегда были
наготове, как маленький карманный фейерверк. По этой части Поль Астье был
не силен, и женские симпатии быстро вернулись к знаменитому своим
красноречием академику, в особенности когда он объявил, что развязка
найдена, пьеса закончена и что он прочтет ее в гостиной в часы полуденного
зноя. Единодушным изъявлением восторга встретили дамы стольредкое
развлечение в их однообразной жизни. Какая удача для этих избранниц,
гордых уже самой возможностью помечать свои письма "Муссо-на-Луаре",
пересказать в них добрым приятельницам содержание неизданной пьесы Данжу,
прочитанной им самим, а зимой во время репетиций небрежно заметить:
- Пьеса Данжу? Я знаю, он нам читал ее в замке.
Гости поднялись, возбужденные этим приятным сообщением. Герцогиня
подошла к Полю Астье и взяла его под руку со свойственной ей слегка
деспотичной грацией.
- Пройдемтесь по галерее... Здесь нечем дышать...
Духота была нестерпима даже на такой высоте, куда с Луары, казавшейся
оловянной, поднимались, точно из нагретого бассейна, испарения, в которых
тонули зеленые берега и островки, наполовину залитые водой. Герцогиня
увела молодого человека в самый конец галереи, к последней арке, подальше
от курильщиков, и, пожимая ему руку, спросила:
- Значит, это я?.. Значит, это из-за меня?
- Из-за вас, герцогиня, - ответил Поль и, искривив губы, добавил: -
Дело еще не кончено... Мы возобновим...
- Не смейте об этом и думать, милый мой мальчик!
Услыхав осторожные, подкрадывающиеся шаги, она умолкла.
- Данжу!
- Что прикажете, герцогиня?
- Принесите веер, я его забыла на кресле в гостиной... Пожалуйста!..
Будьте любезны!..
Когда он отошел, она продолжала:
- Я запрещаю вам, Поль... Хотя бы потому, что с таким негодяем не
дерутся... Ах, если бы мы были одни!.. Если бы я могла вам сказать...
В нервной дрожи ее голоса и рук чувствовалось сильное волнение, и это
поразило Поля Астье. Теперь, спустя месяц, он надеялся,чтоона
примирилась со своей участью. Волнение герцогини раздосадовало его,
помешало произнести слова, которым нельзя противостоять: "Я люблю вас... Я
всегда вас любил..." - слова, приготовленные им для первого же разговора.
Он удовольствовался тем, что рассказал ей о дуэли, которая, казалось,
очень ее интересовала. Тем временем академик принес веер.
- Добрая вы "зебра", Данжу... - промолвилагерцогинявзнак
благодарности.
Тот, с кислой миной, но таким же шутливым тоном, вполголоса ответил:
- Да, но вы мне обещали повышение... Иначе...
- Как! Уже претензии?..
Она слегка ударила его веером и, желая, чтобы к предстоящему чтению он
пришел в хорошее расположение духа, вернулась с ним под руку в гостиную.
Рукопись уже лежала на ничем не накрытом кокетливом ломберном столике,
залитая светом, падавшим из высокого полураскрытого окна, в которое были
видны цветущие луга и купы деревьев в парке.
- "Мишура"... Пьеса в трех действиях... Действующие лица..."
Дамы уселись кружком, придвинувшись как можно ближе, и повели плечами
тем грациозным зябким движением, которое свойственно женщинам, когда они
предвкушают удовольствие. Данжу читал, как настоящий "лицедей" Пишераля,
делал остановки, чтобы смочить губы, прикасаясь ими к краю стакана с
водой, отирал их тонким батистовым платком и по окончании чтения каждой
страницы, большой и широкой, исписанной его мелким почерком, ронял ее
небрежно к своим ногам на ковер. И всякий раз г-жа Фодер, иностранка,
преклонявшаяся перед знаменитостями, бесшумнонагибалась,поднимала
упавший лист и с благоговением клала его на кресло рядом с собой в должном
порядке. Скромный, восхитительный прием, приближавший ее к мэтру и к его
произведению! Как будто Лист или Рубинштейн сидели за роялем, а она
переворачивала ноты. Все шло превосходно до конца первого действия.
Увлекательные, забавные положения вызывали бурю одобрительных возгласов,
крики "браво", взрывы хохота. Потом, после долгого молчания, во время
которого явственно слышалось звонкое гудение мошкары в листве деревьев,
доносившееся из глубины парка, автор, отерев усы, снова принялся за
чтение.
- "Действие второе... Сцена представляет..."
Но голос чтеца с каждой репликой менялся, становился все глуше. Данжу
заметил опустевшее кресло в первом ряду, где сидели дамы, кресло Антонии,
и глаза его блуждали поверх пенсне, обшариваяогромнуюгостиную,
уставленную зелеными растениями и ширмами, закоторымиукрывались
слушатели, чтобы удобнее было слушать или удобнее дремать... Наконец, во
время одной из частых, размеренных пауз, к которым он прибегал, отпивая из
стакана, послышался шепот, промелькнуло светлое платье, и в самой глубине
комнаты, на диване, Данжу увидел герцогиню, а рядом с ней Поля Астье,
по-видимому продолжавших беседу, прерванную в галерее.Длятакого
избалованного успехом человека, каким был Данжу, обида былаочень
чувствительна. У него хватило, однако, мужества дочитать действие, но он с
такой злобой бросал страницы на ковер, что они разлетались во все стороны,
и маленькой г-же Фодер приходилось поднимать их, ползая на четвереньках. В
конце концов, так как шушуканье не прекращалось, он перестал читать,
сославшись на то, что внезапно потерял голос и вынужден отложить чтение до
завтра. Герцогиня, всецело поглощенная дуэлью, о которой она не уставала
расспрашивать, думая, что пьеса дочитана до конца, крикнула издали,
всплеснув своими маленькими ручками:
- Браво, Данжу!.. Развязка превосходная!
К вечеру у великого человека разболелась печень, - или это было только
предлогом? - и на рассвете он покинул Муссо, не попрощавшись ни с кем.
Следовало ли приписать это бегство только оскорбленномуавторскому
самолюбию? Вообразил ли он, что Поль Астье на самом деле займет место
князя? Как бы там ни было, но и неделю спустя после отъезда Данжу Полю
удавалось только вскользь ввернуть какое-нибудь нежное слово. Герцогиня
окружила его необычайным вниманием, почти материнской заботой, постоянно
осведомлялась о его здоровье, расспрашивала, не слишком ли жарко в башне,
обращенной окнами на юг, не утомляет ли его тряска в экипаже и не вредно
ли ему так поздно оставаться на реке, но как только он пытался заговорить
о любви, она ускользала от него, делая вид, что не понимает. А между тем
как далека была гордая Антония прежних лет от той, какую он застал сейчас!
Та, высокомерная, неприступная, одним движением бровей ставила на свое
место смельчака. Невозмутимое спокойствие прекраснойреки,которую
перегородила плотина! А теперь же плотина стала неустойчивой, в ней
чувствовалась трещина, через которую прорывалась подлинная женская натура.
Иногда герцогиней овладевали порывы возмущения общепринятыми обычаями,
условностями, с которыми она прежде так считалась, у нее являлась
потребность беспрестанно двигаться,уставатьдоизнеможения.Она
собиралась устраивать празднества, иллюминации, осенью большие псовые
охоты, хотела вести их сама, хотя уже несколько лет не садилась на лошадь.
Красивый молодой человек внимательно следил за проявлениями ее душевной
тревоги. Зорко всматривался он во все острым взглядом хищной птицы, твердо
решив на этот раз не тянуть два года, как с Колеттой Розен.
В один из вечеров, проведя целый день в утомительных поездках в
экипажах, в далеких экскурсиях, общество разошлось рано. Поль, поднявшись
к себе, освободившись от фрака и крахмальной сорочки, в шелковой рубашке и
ночных туфлях, с дорогой сигарой во рту, писал матери, подыскивая и
взвешивая каждое слово. Необходимо было убедить маменьку, которая гостила
в Кло-Жалланже и все глаза проглядела, стараясь различить на горизонте, за
излучиной реки, четыре башни Муссо, - нужно было убедить ее, что пока
немыслимо не только примирение, нодажесвиданиесеебывшей
приятельницей. Благодарю покорно! Очень уж все не ладилось у этой милой
женщины; он предпочитал, чтобы она была подальше от его личных дел...
Следовало напомнить ей, что в конце месяца наступает срок векселю, а также
о ее обещании послать деньги маленькому Стэну, оставшемуся на улице
фортюни единственным стражем недвижимости в стиле Людовика XII. Если
деньги от Сами еще не получены, придется занять их у Фрейде, которые, без
сомнения, не откажутся выручить на несколько дней, так как сегодня утром
парижские газеты в отделе заграничной хроники известили о бракосочетании
нашего посла в Петербурге, сообщили о присутствии на нем великого князя, о
туалете новобрачной, назвали имя польского епископа, благословившего
супругов. Маменька легко может себе представить, как была воспринята в
замке за завтраком эта новость, которую все знали, которую хозяйка дома
читала во всех взглядах, в преднамеренном старании гостей говорить о
другом. Бедная герцогиня не произнесла за столом ни слова, а после
завтрака, несмотря на ужасающий зной, ощутив настоятельную потребность
встряхнуться, увезла все общество в трех колясках в замок Пуассоньер, где
родился Ронсар. Шесть миль под палящим солнцем, в облакахбелой,
хрустевшей на зубах пыли, ради удовольствия послушать, как, взобравшись на
старый цоколь, такой же дряхлый, как и он сам, отвратительный Ланибуар
декламирует: "О милая, пойдем взглянуть на розу!.." (*46) На обратном пути
- посещение земледельческого сиротского приюта,основанногостарым
Падовани, - маменька, наверно, там бывала, - осмотр дортуара, прачечной,
сельскохозяйственных орудий, школьных тетрадей. Какое там было зловоние и
до чего было там жарко, а тут еще Ланибуар стал поучать юных землепашцев с
жалкими физиономиями каторжников, внушать им, что жизнь прекрасна! И в
довершение всего утомительная остановка у доменных печей близ Онзена.
Пришлось целый час пробыть под жгучим солнцем, клонившимся к горизонту, в
дыму и угольной копоти, изрыгаемой тремя исполинскими кирпичными трубами,
спотыкаться о рельсы, сторониться вагонеток и ковшей с раскаленным добела
чугуном в виде огромных глыб, пышущих огнем,похожихнапласты
красноватого льда,начинающеготаять.Агерцогиня,взвинченная,
неутомимая, ни на что не смотрела, ничего не слушала, идя под руку с
Бретиньи-отцом, с которым она, казалось, о чем-то горячо спорила, столь же
чуждая кузнечным горнам и доменным печам, как и Ронсару, и сиротскому
приюту.
Когда Поль дошел до этого места в письме, стараясь, насколько возможно,
ослабить огорчение матери, изобразив удручающую скуку в Муссо в этом году,
кто-то постучал в дверь. Он подумал, что этоюныйкритик,или
Бретиньи-сын, или, наконец, Ланибуар, чем-то чрезвычайно взволнованный в
последнее время. Они нередко поздно засиживались вечером в апартаментах
Поля, самых просторных и уютных, ккоторымпримыкалапрелестная
курительная комната. Отворив дверь, Поль, к своему удивлению, увидел, что
длинная галерея второго этажа с цветными стеклами,переливавшимися
радугой, безмолвна и пуста на всем своем протяжение вплоть до массивного
входа в кордегардию, скульптурные украшения которого резко очерчивались в
лунном свете. Он вернулся и хотел уже сесть, но стук раздался снова.
Стучали в курительной комнате, которая дверцей, замаскированной обоями,
сообщалась через узенький коридорчик, пробитый в толще башни, с покоями
герцогини. Это устройство, существовавшее задолго до реставрации Муссо,
было неизвестно молодому архитектору, и теперь, припомнив некоторые
разговоры в мужской компании за последние дни, в особенности скабрезные
истории дядюшки Ланибуара, молодой зубоскал про себя подумал:
"Черт возьми, а если она нас слышала?.."
Заперев за собой дверь, герцогиня молча прошла мимо него и, положив на
стол, за которым он писал, пачку пожелтевших бумаг, стала нервно теребить
их своей тонкой рукой.
- Посоветуйте мне, - сказала она деловым, серьезным тоном. - Вы мой
друг! Вам одному я верю.
Ему одному! Несчастная женщина! Но разве ни о чем не предупреждал ее
этот хищный взгляд, настороженный и подстерегающий, скользящий от письма,
легкомысленно оставленного открытым на столе, которое она могла прочесть,
к ее прекрасным обнаженным рукам, выступавшим из широкого кружевного
пеньюара, к ее тяжелым косам, заколотым на ночь!
"Чего она хочет? Зачем она пришла?" - спрашивал он себя.
А она, обуреваемая гневом, бешено клокотавшей в пей злобой, которая
душила ее с самого утра, говорила, задыхаясь, отрывисто, почти шепотом:
- За несколько дней до вашего приезда он прислал ко мне Лаво... Да, он
осмелился... Чтобы попросить свои письма... Ятакпринялаэтого
проходимца, что отбила у него охоту еще раз явиться ко мне... Его письма,
- полноте, не в этом дело! Вот что ему было нужно.
Она протянула Полю связку бумаг - историю и "дело" ихлюбви,
доказательство того, во что обошелся ей этот человек, сколько она за него
уплатила, вытаскивая из грязи.
- Возьмите, посмотрите... Право, это любопытно.
И пока он перелистывал эти странные бумажонки, пропитанные запахом ее
духов, достойные фигурировать на витрине Боса, фиктивные счета торговцев
редкостями, ювелиров-заимодавцев, белошвеек, строителей яхт, маклеров по
продаже туренских шипучих вин, векселя по сто тысяч франков, выданные
знаменитым кокоткам, теперь уже умершим, исчезнувшим или удачно вышедшим
замуж, расписки метрдотелей, клубных официантов - все виды документов
парижского ростовщичества и расплаты по долгам промотавшегося кутилы,
Мари-Анто глухим голосом продолжала:
- Как видите, реставрация Муссо не стоила мне так дорого, как
реставрация этого господина!.. Это лежало у меня в шифоньерке в течение
многих лет, потому что я храню все, но, клянусь богом, я никогда не думала
этим воспользоваться... Теперь я рассудила иначе. Он богат... Я хочу
получить обратно мои деньги в проценты с моих денег, иначе я подам в
суд... Разве я не права?
- Тысячу раз правы... Только... - Он пощипывал свою рыжеватую бородку.
- Разве князь д'Атис не был под опекой, когда он подписывал эти
обязательства?
- Да, да, я знаю... Бретиньи мне это говорил... Ничего не добившись
через Лаво, он написал Бретиньи, прося о посредничестве... Ну, понятно,
ведь оба академики...
Она презрительно усмехнулась, поставив на одну доскупочасти
академических заслуг посла и бывшего министра, и, пылая негодованием,
продолжала:
- Разумеется, я могла бы и не платить, но я предпочла, чтобы он не был
замаран... Я не нуждаюсь ни в каком посредничестве... Я платила - теперь
мне должны возместить, иначе я обращусь в суд, и пусть будет скандал,
пусть запачкается его имя, его звание французского посла в Петербурге.
Если мне удастся опозорить этого негодяя, я сочту, что я выиграла дело.
- Безусловно, - сказал Поль Астье и, собрав документы, спрятал
стеснявшее его письмо маменьке. - Безусловно! Но как он мог оставить в
ваших руках эти улики?.. Такой ловкий человек...
- Ловок? Он?..
Она умолкла, выразив красноречивым пожатием плеч все, чего недосказала.
А Поль забавлялся тем, что подзадоривал ее, - ведь никогда не знаешь,
до чего может договориться разъяренная женщина.
- Но ведь это один из наших лучших дипломатов...
- Это я его гримировала. Знает он по этой части только то, чему его
научила я.
- А как же легенда о Бисмарке?
- Который не мог смотреть ему в глаза?.. Ха, ха, ха! Какая ерунда!..
Невольно отвернешься, когда он с вами заговорит... У него не рот, а
клоака!
Словно стыдясь, она закрыла лицо руками, сдерживая рыдания, потом в
бешенстве крикнула:
- Подумать только!.. Двенадцать лет жизни отдать такому человеку... И
теперь он меня бросает, он больше не хочет, он, он!..
При этой мысли в ней возмущалась гордость. Шагая взад и вперед по
комнате, доходя до широкой, низкой кровати, прикрытой старинной материей,
и возвращаясь к светлому кругу, который отбрасывала лампа, она искала
причины их разрыва, спрашивала себя вслух:
- Почему?.. Почему?..
Двусмысленность положения?.. Но ведь он прекрасно знал, что это должно
скоро измениться, что не пройдет года, как они будут повенчаны. Состояние,
миллионы этой дуры?.. Но разве она, герцогиня Падовани, менее богата, а ее
связи, ее влияние, которых недостает урожденной Совадон?.. В чем же дело?
Молодость? Она злобно рассмеялась... Ха, ха, ха! Бедняжка!.. Что он сумеет
сделать с ее молодостью!..
- Так я и думал, - прошептал с улыбкой Поль, приближаясь к герцогине.
Тут-то и было больное место. А она словно нарочно старалась растравить
свою рану... Молода! Молода!.. Разве возраст женщины определяется по
календарю?.. Посла, может быть, ждут разочарования... Быстрым движением
обеих рук она распахнула кружева своего пеньюара, обнажив круглую, без
единой морщинки, шею, точеный затылок.
- Вот где молодость женщин...
О, это длилось одно мгновение! Горячие умелые руки продолжали ее едва
намеченное движение: застежки, пеньюар - все трещало, все разлеталось по
комнате. Они обвились вокруг нее, эти руки, подняли, бросили на раскрытую
постель, какой-то пламенный вихрь охватил ее, что-то могучее, сладостное,
неотразимое, о чем до этой минуты она не имела ни малейшего понятия,
увлекало ее за собой, окутывало, затихало, чтобы сновавспыхнуть,
обволакивало, поглощало вновь и вновь, без конца... Этого ли она ожидала,
входя к нему? Не подумал ли он, что-это привело ее сюда? Нет! Ее привело
исступление, оскорбленная гордость, бешенство, гадливость, отвращение -
то, что испытывает покинутая женщина, когда все рушится вокруг нее. Ей
всегда были чужды низменные побуждения, мелочный расчет.
Вот она уже на ногах, снова овладела собой, сама себе не верит и
спрашивает себя: "Я?.. С этим юношей? И так быстро!.. Хоть плачь от
стыда". А он, припав к ее коленям, вздыхает:
- Я люблю вас... Я всегда вас любил... Вспомните...
И она опять чувствует, как по ее рукам, охватывая все ее существо,
летят, несутся пламенные волны. Но вдали звенят колокола, гул голосов
слышится в утренней тиши... Она вырываетсяиубегаетвполной
растерянности, не захватив даже бумаг - орудия своей мести.
Мстить? Кому? Для чего? Сейчас в ее сердце уже не было ненависти: она
любила. И это было так ново, так необычно для этой светской львицы -
любовь, настоящая любовь, с ее самозабвением и восторгами, -так
неожиданно, что в пылу первых объятий она в простоте душевной подумала,
что умирает. С этого времени наступило успокоение. Она словно выздоровела,
ее походка и голос изменились, она стала другой женщиной, одной из тех,
про которых в народе говорят, когда они медленно, словно убаюканные, идут
под руку с возлюбленным или мужем: "Вот у этой есть все, что ей нужно".
Такого рода женщины встречаются реже, чем обычно думают, особенно в
"обществе". В данном случае положение осложнялось светскими условностями,
обязанностями хозяйки дома, которая должна была провожать уезжающих,
приветствовать и заботиться о размещении второй партии гостей, более
многочисленных и менее близких. Явилась вся академическая знать: герцог де
Курсон-Лоне, герцог и герцогиня Фицрой, супруги де Сиркур, барон и
баронесса Юшенар, министр Сент-Аволь, Мозер с дочерью, г-н и г-жа Генри из
американской дипломатической миссии. Нелегкая задача - накормитьи
развлечь всех этих людей, объединить такое разнородное общество! Никто не
умел это сделать лучше герцогини, но теперь все казалось ей скучной и
тягостной обязанностью. Ей хотелось не двигаться, наслаждаться своим
счастьем, не помышляя ни о чем другом, и она ничего не могла придумать для
развлечения своих гостей, кроме неизменных поездок на реку к рыболовным
сетям, в замок Ронсара и в сиротский приют, счастливая уже тем, что,
оказавшись рядом в коляске или в лодке, могла коснуться своей рукой руки
Поля.
В одну из таких скучнейших поездок по Луаре лодочная флотилия замка под
шелковыми навесами, с герцогскими гербами на развевавшихся по ветру
флагах, на которых играли солнечные блики, заплыла дальше, чем обычно.
Поль Астье, который находился в лодке, шедшей впереди лодки его любовницы,
сидел на корме рядом с Ланибуаром, поверявшим ему свои сердечные тайны.
Получив дозволение продлить свое пребывание в Муссо до окончания доклада,
старый безумец вообразил, что его ухаживания благосклонно принимаются и
что он имеет шансы занять место Сами, и, как это постоянно бывает в таких
случаях, он делился с Полем своими надеждами, передавал ему то, что он
сказал и что ему ответили, со всеми подробностями.
- Что бы вы сделали на моем месте, молодой человек?
Чистый и звонкий голос прозвучал над водой с лодки, следовавшей за
ними:
- Господин Астье!..
- Да, герцогиня?
- Посмотрите, вон там, в камышах... Это не Ведрин?
В самом деле, на старой плоскодонке, привязанной к суку ольхи у
зеленого островка, где заливались трясогузки, Ведрин писал пейзаж. Жена и
дети были с ним. Флотилия герцогини приблизилась и стала борт о борт с его
челном, - все представлялось развлечением для вечно скучающего светского
общества, и пока герцогиня с самой очаровательной улыбкой здоровалась с
г-жой Ведрин, которая когда-то гостила в Муссо, женщины с любопытством
рассматривали художника и его жену, их прелестных, взлелеянных любовью и
солнцем детей, всю эту семью, приютившуюся под сенью зеленого свода, на
прозрачной и спокойной реке, в которой отражалась картина их безмятежного
счастья. Ведрин, поздоровавшись, не выпуская из рук палитры, сообщил Полю
новости в Кло-Жалланже, в этом длинном, низком и белом здании, что
виднелось на косогоре сквозь туман, поднимавшийся с реки.
- Все там с ума сошли, милый мой, помешались на том, кто займет кресло
Луазильона. Весь день они только и делают, что подсчитывают голоса: все -
твоя мать, Пишераль и несчастная калека в кресле на колесиках... Бедняжка
тоже схватила академическую лихорадку. Она собирается переехать в Париж,
устраивать празднества и приемы, чтобы способствовать успеху брата.
И вот, чтобы убежать от этого помешательства, он на целый день
перебирается сюда со своим семейством, работает на вольном воздухе.
Показав на старый челн, художник, посмеиваясь, без тени досады добавил:
- Это моя дахабиэ, мое путешествие по Нилу...
Вдруг маленький мальчик, не сводивший глаз с дядюшки Ланибуара и не
обращавший внимания на многочисленное общество, на красивых дам в нарядных
туалетах, звонким голоском спросил академика:
- Скажите: вы тот господин из Академии, которому скоро будет сто лет?
Почтенный докладчик, собравшийся было щегольнуть своими мореходными
талантами перед прекрасной Антонией, чуть не свалился на скамейку. Как
только стихли раскаты неудержимого смеха, Ведрин рассказал о странном
интересе ребенка к Жану Рею, которого он не знал, никогда не видел, но
который занимал мальчугана только потому, что приближался к ста годам.
Каждое утро прелестный малыш справлялся об академике: "Как он поживает?"
Это крохотное существо было проникнуто каким-то почти эгоистическим
уважением к долголетию, бессознательной надеждой тоже дотянуть до этого
возраста, раз это удалось другому.
Свежело, ветер играл вуалями дам и пестрыми флажками судов. Огромные
тучи надвигались с Блуа, а со стороны Муссо, где в темном небе сверкали
четыре фонаря на высоких башнях замка, дождевая завеса закрыла горизонт.
Началась спешка, суета. Лодки удалялись между желтыми песчаными отмелями,
следуя одна за другой из-за узости фарватера, а Ведрин в это время
любовался игрой красок на грозовом небе, живописными силуэтами лодочников,
стоящих на носу и напиравших на длинные шесты. Затем он обернулся к жене,
которая, опустившись на колени в челноке, закутывала детей и убирала ящик
с красками и палитру.
- Взгляни, мамочка... Когда я говорю о каком-нибудь товарище, что мы с
ним с одной лодки... Вот тебе наглядный пример: все эти лодки, идущие
-
,
,
,
,
-
1
,
.
2
:
3
-
-
.
-
4
,
,
:
-
5
-
.
.
.
6
.
.
.
,
,
.
.
.
7
,
8
,
-
.
9
,
.
10
-
,
-
,
11
,
-
12
-
.
13
,
14
,
"
15
.
?
,
,
16
,
,
17
-
,
,
18
.
.
.
?
,
19
,
.
.
.
,
20
,
21
.
!
22
.
,
23
,
,
24
.
25
,
.
26
,
,
27
.
;
28
,
,
,
,
29
,
30
.
,
31
,
,
32
;
33
,
,
,
,
34
35
.
36
-
,
-
,
-
37
-
38
.
39
,
,
40
-
,
41
.
42
43
,
44
.
,
.
45
.
,
46
.
,
,
47
,
,
,
48
,
49
50
-
,
-
.
51
,
,
:
52
-
!
.
.
,
.
53
-
,
,
-
,
54
,
,
55
,
56
.
-
,
.
.
.
,
,
57
,
.
.
.
,
-
58
,
-
.
.
.
.
.
.
59
,
-
!
60
,
,
:
61
-
,
.
62
63
64
65
66
67
68
69
,
,
70
.
71
,
.
72
-
,
73
,
74
,
,
75
,
,
.
76
,
,
77
,
78
-
,
,
79
"
"
-
80
,
81
,
,
,
82
83
.
84
,
85
,
,
,
,
86
,
.
,
87
,
,
88
,
,
89
.
90
.
,
91
,
,
92
,
,
93
;
,
94
,
,
95
.
96
.
"
"
97
,
.
,
98
,
,
99
;
,
100
,
,
,
101
.
,
,
102
,
,
,
103
,
.
104
-
,
,
,
105
,
,
.
106
,
107
,
,
108
,
.
109
!
,
110
,
;
111
112
"
"
113
,
114
.
-
,
,
115
116
,
.
117
-
!
-
.
-
-
118
.
.
.
.
119
,
,
120
:
121
-
.
122
,
,
123
,
,
,
,
124
,
,
125
.
126
-
,
,
,
127
.
128
,
129
,
130
"
"
,
.
131
,
,
132
,
,
133
,
134
.
,
,
135
,
,
,
"
136
"
,
,
137
,
138
.
139
-
,
,
140
,
141
,
,
142
.
,
,
143
:
144
,
-
145
!
-
,
146
,
,
147
.
,
-
148
:
"
149
.
.
.
"
"
,
"
"
,
-
150
,
.
151
,
,
152
,
,
-
153
,
154
,
.
155
-
156
,
-
,
,
157
"
"
.
158
,
-
,
159
.
-
,
160
,
161
,
-
162
,
163
.
164
,
165
,
,
166
,
167
.
,
168
!
-
169
,
-
,
,
-
,
170
-
"
"
.
171
-
.
172
,
"
"
,
173
.
,
174
,
,
-
,
175
,
,
176
"
"
,
,
,
177
.
.
-
178
,
,
,
,
179
,
,
180
,
,
,
181
.
,
182
-
,
183
,
,
184
-
185
,
:
186
"
"
!
187
,
,
188
,
,
189
,
190
191
,
192
,
,
193
.
194
,
195
,
,
196
.
197
,
-
,
198
-
,
199
.
,
,
,
200
,
,
201
,
,
202
.
,
,
203
,
,
204
,
-
.
,
205
,
,
206
,
207
-
:
"
208
"
.
,
,
,
209
,
,
210
,
211
,
,
,
212
,
.
213
,
,
-
,
214
,
,
215
,
216
,
,
.
217
-
-
218
,
,
219
,
-
220
,
,
.
-
221
-
.
222
,
,
223
,
224
,
.
225
,
,
,
226
,
,
227
.
228
-
.
,
229
,
,
230
-
,
,
231
,
232
,
:
233
-
.
.
.
.
.
.
234
!
.
.
235
-
,
,
,
236
,
,
,
237
,
-
238
,
239
,
.
240
-
,
,
241
.
242
,
243
,
244
,
,
245
,
246
,
,
,
247
:
248
249
.
.
250
,
.
251
252
-
,
,
.
.
.
253
254
.
,
255
,
.
256
-
,
,
-
257
,
-
.
258
-
,
-
259
.
260
-
,
,
-
-
261
.
262
263
.
264
-
,
,
.
.
.
265
-
,
!
.
.
266
-
267
.
.
.
268
,
269
.
270
,
271
,
.
272
,
,
:
"
!
,
273
.
.
.
"
,
274
,
275
,
,
276
,
,
277
,
,
.
.
.
278
.
.
.
,
"
"
,
"
"
,
279
,
,
(
*
)
,
280
!
.
.
.
.
.
.
.
.
281
.
!
!
282
,
283
,
284
,
285
(
*
)
,
286
.
-
,
287
"
288
"
,
"
"
,
289
-
.
,
290
291
,
,
292
,
293
.
294
,
,
295
,
,
296
,
,
,
297
-
,
,
298
,
:
299
-
,
?
300
-
,
!
301
,
,
.
.
.
302
,
303
,
.
304
,
305
;
,
306
,
,
307
,
,
-
:
308
-
!
,
.
309
.
310
-
311
,
-
,
312
,
,
313
,
,
,
.
314
-
!
.
.
.
.
.
,
-
,
315
,
,
,
316
,
,
317
.
318
-
-
319
-
320
,
,
321
,
,
322
.
,
323
,
324
,
325
.
326
,
327
.
"
328
"
,
329
,
330
,
331
,
,
332
,
,
-
333
,
?
334
,
-
,
335
-
,
336
,
,
337
.
338
,
339
,
,
340
,
,
341
.
,
342
,
343
;
,
,
,
:
344
"
-
.
.
.
"
-
,
345
,
,
,
346
.
347
,
,
348
,
,
349
350
.
-
,
351
,
352
,
.
353
,
.
354
:
"
355
,
:
.
.
.
"
356
:
"
,
,
.
.
.
"
357
:
"
,
.
358
!
"
:
"
.
.
.
359
.
.
.
"
:
360
,
,
,
361
,
,
.
,
362
,
,
363
,
364
.
365
-
!
.
.
,
366
!
.
.
367
?
368
,
,
369
,
-
,
370
-
,
371
.
372
,
,
,
-
373
,
,
-
374
,
,
,
,
-
,
375
.
,
376
,
-
,
,
377
,
,
378
379
-
.
.
,
380
,
,
381
,
:
382
"
,
?
"
383
,
,
384
,
,
,
,
385
,
;
,
386
,
,
,
,
387
,
.
388
.
,
389
;
,
:
390
-
?
.
.
.
391
!
,
.
392
,
,
393
.
394
-
,
395
,
,
,
,
396
.
397
-
!
.
.
,
-
,
398
,
,
399
.
-
.
,
400
.
401
.
402
403
404
405
406
407
408
409
,
,
410
,
,
411
,
,
412
,
.
413
.
,
,
.
414
,
,
415
416
,
,
,
,
417
,
418
,
,
,
419
,
.
420
-
!
.
.
!
.
.
!
.
.
421
,
,
422
,
423
.
,
424
.
,
,
425
,
,
,
426
,
,
,
427
,
,
,
428
.
!
!
,
429
,
-
-
430
.
.
.
!
,
431
,
.
.
.
432
,
,
433
434
.
,
,
,
435
,
436
,
,
437
,
,
438
!
439
-
(
*
)
,
,
440
:
"
!
.
.
!
.
.
!
.
.
"
-
441
.
442
,
,
443
,
,
444
.
445
,
,
,
446
,
.
447
,
,
,
448
.
449
,
.
450
-
;
451
,
,
,
.
452
,
,
453
!
454
,
455
.
,
456
!
.
.
?
,
457
,
!
458
,
459
.
.
,
-
460
,
-
.
,
461
,
,
462
,
,
,
463
.
,
!
464
,
,
465
.
466
,
467
,
-
.
468
.
,
469
,
470
:
,
,
471
-
,
-
-
,
472
,
473
,
,
,
474
,
,
,
,
475
,
,
476
.
.
477
,
,
478
,
.
,
,
479
,
480
.
-
,
481
,
,
-
482
.
-
483
,
,
484
,
,
485
,
-
"
"
486
(
*
)
.
487
488
(
*
)
489
.
,
!
,
,
,
490
,
491
,
,
492
,
493
,
.
494
495
,
,
496
,
,
497
,
498
,
499
,
,
500
.
501
'
,
,
502
,
,
,
503
,
504
,
.
505
506
"
"
.
507
-
,
-
.
508
,
,
509
,
,
-
510
,
,
511
.
512
,
"
"
513
,
514
(
*
)
.
515
,
516
,
,
517
,
,
518
,
.
519
,
-
.
520
,
521
522
-
,
,
,
523
.
,
,
524
!
525
,
-
.
526
,
527
.
,
528
,
.
529
,
,
,
530
531
,
.
532
,
,
,
.
533
,
,
534
,
,
535
.
,
,
536
,
"
"
(
*
)
,
537
,
538
,
,
539
.
540
,
,
541
,
-
,
,
542
.
,
543
544
,
545
:
"
,
546
!
"
547
,
,
548
.
'
,
549
,
,
550
,
,
551
,
,
,
,
552
.
553
,
-
,
554
,
,
555
.
,
556
!
557
,
,
558
,
559
,
560
-
-
,
561
.
562
,
'
,
563
,
564
.
565
:
566
,
567
.
,
568
.
,
569
,
,
570
,
,
571
,
572
,
573
.
,
,
,
574
,
,
575
.
-
"
"
,
576
-
,
.
,
577
.
578
-
,
.
.
.
-
,
579
,
580
,
.
581
,
,
,
582
,
,
,
.
583
;
584
,
,
,
585
.
,
586
,
,
587
,
588
.
,
589
,
590
,
.
,
591
!
.
.
,
!
.
.
!
592
-
,
.
.
593
.
.
.
594
,
595
:
596
-
,
.
597
,
598
,
.
599
-
"
"
?
-
.
600
,
:
601
-
,
.
.
.
.
602
,
,
603
.
.
.
,
,
:
604
-
"
"
-
,
.
.
.
605
,
,
606
.
607
,
-
!
608
,
,
609
.
,
610
,
611
.
612
,
,
613
:
,
614
.
615
?
616
,
?
-
617
.
,
618
.
619
,
,
620
?
,
621
,
,
,
,
622
,
,
623
,
,
,
624
,
,
625
,
,
,
626
,
627
,
.
,
628
,
629
,
,
,
,
,
630
.
,
,
631
,
,
632
,
,
.
633
,
,
:
634
-
-
.
.
.
-
635
.
.
.
636
-
?
.
.
?
.
.
637
:
"
,
!
"
638
,
639
,
,
640
,
.
641
,
642
,
,
643
,
644
.
645
.
,
646
"
-
-
"
,
647
,
648
,
:
649
-
?
,
.
650
,
.
651
652
.
653
-
.
.
.
.
.
.
654
,
,
655
,
,
,
,
656
,
.
657
,
,
658
,
,
,
:
659
-
,
?
.
.
,
-
?
660
-
-
,
,
-
,
,
:
-
661
.
.
.
.
.
.
662
-
,
!
663
,
,
.
664
-
!
665
-
,
?
666
-
,
.
.
.
!
.
.
667
!
.
.
668
,
:
669
-
,
.
.
.
,
670
.
.
.
,
!
.
.
.
.
.
671
,
672
.
,
,
,
673
.
,
674
,
:
"
.
.
.
675
.
.
.
"
-
,
.
676
,
,
,
,
677
.
.
678
-
"
"
,
.
.
.
-
679
.
680
,
,
,
:
681
-
,
.
.
.
.
.
.
682
-
!
?
.
.
683
,
,
684
,
.
685
,
686
,
,
687
.
688
-
"
"
.
.
.
.
.
.
.
.
.
"
689
,
,
690
,
,
691
.
,
"
"
,
692
,
,
693
,
694
,
,
,
695
.
-
,
,
696
,
,
697
698
.
,
,
699
!
,
700
.
.
701
,
,
702
"
"
,
.
,
,
703
,
704
,
,
,
705
.
706
-
"
.
.
.
.
.
.
"
707
,
.
708
,
,
,
709
,
,
710
,
711
,
.
.
.
,
712
,
,
,
713
,
,
,
714
,
,
,
,
715
-
,
.
716
,
,
717
.
,
,
,
718
,
,
719
-
,
.
720
,
,
,
721
,
722
.
,
,
723
,
,
,
,
724
:
725
-
,
!
.
.
!
726
,
-
727
?
-
,
.
728
729
?
,
730
?
,
731
-
.
732
,
,
733
,
,
,
734
,
735
,
736
,
,
,
.
737
,
!
738
,
,
,
739
.
,
740
!
,
741
,
.
742
,
743
,
,
744
,
.
745
,
,
746
,
,
.
747
748
.
,
749
,
.
750
,
751
,
,
.
,
752
,
,
753
,
,
,
754
.
,
755
-
,
,
756
,
,
-
,
757
,
758
.
!
759
;
,
.
.
.
760
,
,
761
,
762
.
763
,
,
,
764
,
,
765
766
,
,
767
,
,
768
.
,
769
,
,
770
,
771
.
,
772
,
,
773
,
,
774
.
,
,
775
,
,
,
776
,
,
,
777
:
"
,
!
.
.
"
(
*
)
778
-
,
779
,
-
,
,
,
-
,
,
780
,
.
781
,
782
,
,
!
783
.
784
,
,
785
,
,
786
,
787
,
,
788
,
.
,
,
789
,
,
,
790
-
,
,
,
-
,
791
,
,
792
.
793
,
,
,
794
,
,
795
-
.
,
,
796
-
,
,
,
,
-
797
.
798
,
,
799
.
,
,
,
,
800
,
801
,
802
,
803
.
,
.
804
,
,
,
805
,
,
806
.
,
,
807
,
,
808
,
809
,
:
810
"
,
?
.
.
"
811
,
,
812
,
,
,
813
.
814
-
,
-
,
.
-
815
!
.
816
!
!
817
,
,
,
818
,
,
819
,
820
,
,
!
821
"
?
?
"
-
.
822
,
,
,
823
,
,
,
,
:
824
-
.
.
.
,
825
.
.
.
.
.
.
826
,
.
.
.
,
827
-
,
!
.
828
-
"
"
,
829
,
,
830
,
.
831
-
,
.
.
.
,
.
832
,
833
,
,
834
,
-
,
,
,
835
,
,
836
,
,
837
,
,
-
838
,
839
-
:
840
-
,
,
841
!
.
.
842
,
,
,
,
843
.
.
.
.
.
.
.
844
,
845
.
.
.
?
846
-
.
.
.
.
.
.
-
.
847
-
'
,
848
?
849
-
,
,
.
.
.
.
.
.
850
,
,
.
.
.
,
,
851
.
.
.
852
,
853
,
,
,
854
:
855
-
,
,
,
856
.
.
.
.
.
.
-
857
,
,
,
858
,
.
859
,
,
.
860
-
,
-
,
,
861
.
-
!
862
?
.
.
.
.
.
863
-
?
?
.
.
864
,
,
.
865
,
,
-
,
866
.
867
-
.
.
.
868
-
.
,
869
.
870
-
?
871
-
?
.
.
,
,
!
!
.
.
872
,
.
.
.
,
873
!
874
,
,
,
875
:
876
-
!
.
.
.
.
.
877
,
,
,
!
.
.
878
.
879
,
,
,
,
880
,
,
881
,
:
882
-
?
.
.
?
.
.
883
?
.
.
,
884
,
,
.
,
885
?
.
.
,
,
,
886
,
,
?
.
.
?
887
?
.
.
.
,
,
!
!
.
.
888
!
.
.
889
-
,
-
,
.
890
-
.
891
.
.
.
!
!
.
.
892
?
.
.
,
,
.
.
.
893
,
,
894
,
,
.
895
-
.
.
.
896
,
!
897
:
,
-
,
898
.
,
,
,
899
,
-
,
-
,
,
900
,
,
901
,
,
,
,
902
,
,
.
.
.
,
903
?
,
-
?
!
904
,
,
,
,
-
905
,
,
.
906
,
.
907
,
,
908
:
"
?
.
.
?
!
.
.
909
"
.
,
,
:
910
-
.
.
.
.
.
.
.
.
.
911
,
,
,
912
,
.
,
913
.
.
.
914
,
-
.
915
?
?
?
:
916
.
,
-
917
,
,
,
-
918
,
,
919
.
.
,
920
,
,
,
921
,
,
,
922
:
"
,
"
.
923
,
,
924
"
"
.
,
925
,
,
926
,
927
.
:
928
-
,
,
,
929
,
-
,
,
-
-
930
.
-
931
,
!
932
,
933
.
,
934
,
,
935
,
936
,
,
,
,
937
,
938
.
939
940
,
941
,
,
,
.
942
,
,
,
943
,
.
944
,
945
,
946
,
,
947
,
,
,
948
,
.
949
-
,
?
950
,
951
:
952
-
!
.
.
953
-
,
?
954
-
,
,
.
.
.
?
955
,
,
956
,
,
.
957
.
958
,
-
959
,
960
-
,
-
,
961
,
,
962
,
,
,
963
,
964
.
,
,
,
965
-
,
,
,
966
,
.
967
-
,
,
,
968
.
,
:
-
969
,
.
.
.
970
.
,
971
,
.
972
,
,
973
,
.
974
,
,
,
:
975
-
,
.
.
.
976
,
977
,
978
,
:
979
-
:
,
?
980
,
981
,
.
982
,
983
,
,
,
984
,
.
985
:
"
?
"
986
-
987
,
988
,
.
989
,
.
990
,
,
991
,
.
992
,
.
,
993
-
,
994
,
,
995
.
,
996
,
,
997
.
998
-
,
.
.
.
-
,
999
.
.
.
:
,
1000