расхаживают по гостиным, делая вид, что заняты содержательной беседой, а
на самом деле заботясь только о том, чтобы привлечь к себе внимание его
высочества. Ради князя композитор Ландри мечтает у камина, закинув голову
с гениальным лбом и бородою апостола. Ради него же в другом углу погружен
в раздумье ученый Дельпеш; он подпер рукой подбородок, нахмурил брови, вид
у него озабоченный, словно он наблюдает за опытом со взрывчатым веществом.
Философу Ланибуару, знаменитому своим сходством с Паскалем, не сидится
на месте: он бродит взад и вперед мимо дивана, где великого князя терзает
Жан Рею. Философа забыли представить августейшему гостю, и он этим весьма
огорчен, его длинный нос еще больше вытягивается, как бы молит на
расстоянии: "Да посмотрите же! Разве это не нос Паскаля?" К тому же самому
дивану из-под едва разомкнутых век устремлены взоры г-жи Эвиза, которые
обещают все, что только его высочеству будет угодно, когда и как ему будет
угодно, только бы его высочество побывал у нее, почтил бысвоим
присутствием ее следующий понедельник. Сколько бы ни меняли декорации,
пьеса остается та же: тщеславие, подлость, низкопоклонство, лакейская
потребность холуйствовать и пресмыкаться. Пусть жалуют к нам высокие
иноземные гости: в наших старых кладовых сохранилось все необходимое для
их приема.
- Генерал!
- Чего изволите, ваше высочество?
- Я так и не попаду на балет...
- А зачем же мы тогда здесь, ваше высочество?
- Право, не знаю... Готовится какой-то сюрприз... Ждут только, чтобы
нунций уехал...
Они чуть слышно произносят слова, едва шевеля губами, не глядя друг на
друга, ни один мускул не дрогнул на их напряженных лицах. Адъютант рядом
со своим властелином, которому он старательно подражает, так же гнусавя и
лишь изредка жестикулируя, сидит неподвижно на краешке дивана, округло
положив руку на бедро, окаменев, словно на параде или убарьера
императорской ложи в Михайловском театре (*21). Старик Рею стоит перед
ними и ни за что не соглашается сесть, не соглашается перестать говорить,
перестать ворошить покрытые пылью воспоминания своей столетней жизни. Он
знавал стольких людей, следовал стольким модам! И чем отдаленнее событие,
тем лучше он его помнит. "Я сам это видел". Он останавливается на минуту,
окончив очередной рассказ, и устремляет глаза вдаль, к исчезающему
прошлому, потом приступает к следующей истории. То он у Тальма в Брюнуа,
то в будуаре Жозефины, заставленном музыкальными шкатулками и клетками со
сверкающими колибри, которые щебечут и хлопают крыльями. Вот он завтракает
с г-жой Тальен (*22) на Вавилонской улице. Ее чудесные обнаженные бедра
своими очертаниями похожи на лиру, длинная кашемировая ткань ниспадает с
них и ложится у ее ног, стоящих на котурнах, плечи прикрыты вьющимися
распущенными волосами. Он сам видел это полное матово-бледное тело
испанки, вскормленное на миндальном пирожном, и при этом воспоминании
загораются его маленькие, глубоко запавшие глазки без ресниц.
А на террасе, в теплом сумраке сада, беседа ведется вполголоса.
Приглушенный смех звучит в темноте, полукругом сверкают красные огоньки
сигар.
Лаво, чтобы позабавить Данжу и Поля Астье, расспрашивает молодого
итальянца о случае с кардинальской шапкой и скуфьей.
- Его высокопреосвященство говорит мне: "Пепино!.."
- Но дама, граф, та дама, там, на вокзале?..
- Cristo, как она была хороша! - глухим голосом произносит итальянец.
И тут же, словно желая исправить впечатление от плотоядного признания,
он добавляет елейным голосом:
- И simpatica [симпатична (итал.)], главное, simpatica...
Все парижанки кажутся ему красивыми и симпатичными. Ах, если бы ему не
нужно было возвращаться на службу!.. Разгорячившись от выпитых французских
вин, граф рассказывает, как живется папским гвардейцам, о прелестях этой
службы, о надеждах, которые питают все туда поступающие, на выгодную
женитьбу, на возможность прельстить во время одной из папских аудиенций
богатую англичанку-католичку или фанатичную испанку, прибывшую из Южной
Америки с приношениями Ватикану.
- Мундир у нас красивый, понимаете? Да и бедствия святого отца (*23)
придают нам, его солдатам, романтическое, рыцарское обаяние, что обычно
нравится дамам.
В самом деле, своим молодым мужественным лицом, золотыми нашивками,
тускло мерцающими при свете луны, белыми кожаными лосинами в обтяжку юный
граф напоминает героев Ариосто или Торквато Тассо.
- Но, милый Пепино, - говорит толстяк Лаво деланно ворчливым тоном, -
зачем далеко ходить, когда выгодное дело у вас здесь, под руками?
- Come? [Как? (итал.)] Как это под руками?..
Поль Астье вздрогнул и насторожился. Как только речь заходит о богатой
невесте, ему представляется, что посягают на ту, которую он себе наметил.
- Да герцогиня же, черт возьми!.. Старый Падовани долго не протянет...
- Н-но... князь д'Атис?
- Он на ней никогда не женится...
Лаво можно поверить: он приятель князя, правда, и герцогини, но в
предвидении будущего разрыва он становится на ту сторону, которая кажется
ему более прочной.
- Действуйте смело, любезный граф!.. Денег здесь много, очень много...
И связи... Да и женщина еще не совсем состарилась...
- Cristo, как хороша... - вздыхает граф.
- И симпатична, главное, симпатична, - ухмыляется Данжу.
Папский гвардеец как будто слегка озадачен, но тут же, обрадовавшись,
что сходится во взглядах с умным академиком, добавляет:
- Да, да, симпатична!.. Верно, я это и хотел сказать...
- А затем, - продолжает Лаво, - если вы любите краску для волос,
накладные локоны, бандажи, набрюшники, то будете вполне удовлетворены...
Рассказывают, будто она крепко затянута, что она носит под платьем
настоящий панцирь из кожи и железа... Лучшая заказчица Шарьера...
Он говорит громко, без всякого стеснения, сидя напротив столовой. Свет,
падающий сквозь полуоткрытую дверь на террасу, освещает его скуластое
багрово-красное циничное лицо вольноотпущенника, паразита. В эту дверь еще
доносится запах горячих трюфелей, рагу из жареной дичи, всего того
роскошного обеда, которым он только что насладился и сейчас отрыгивает
подлой и низкой клеветой. Вот тебе твои фаршированные трюфели, рябчики,
вина по двадцать франков бокал! Вдвоем, наперебой с Данжу, они так и
сыплют грязными сплетнями, столь принятыми в обществе. И чего они только
не знают, о чем только не рассказывают! Лаво швыряет какую-нибудь
гнусность, Данжу подхватывает ее на лету, а юный папский гвардеец, не зная
хорошенько, чему следует верить, стараясь смеяться, с замиранием сердца
думает о том, что герцогиня может застать их врасплох. Он чувствует
настоящее облегчение, когда с другого конца террасы раздается голос дяди,
который зовет его:
- Пепино! Идем!..
Нунций привык рано ложиться и заставляет своего племянника благонравным
поведением искупить злоключение с кардинальской шапкой.
- Спокойной ночи, господа!
- Желаем удачи, молодой человек!
Нунций отбыл. Скорей же сюрприз! По знаку герцогини автор "Рокселаны"
садится за рояль и, проводя бородой по клавиатуре, берет два сочных
аккорда. И тотчас же там, в глубине, раздвигаются высокие портьеры, и по
анфиладе сверкающих огнями гостиных на носках пробегаетпрелестная
брюнетка в балетном трико, пышной юбочке и золоченых туфельках, которую
ведет, держа за кончики пальцев, мрачный субъект с завитыми волосами и
хмурым лицом, пересеченным длинными усами,словновыточеннымииз
потемневшего дерева. Это Деа, волшебница Деа, модная сейчас игрушка, а с
ней ее учитель Валер, танцмейстер Большой оперы.Сегоднявечером
представление в театре начали с "Рокселаны", и, разгоряченная успехом
сарабанды, малютка будет сейчас танцевать ее вторично для августейшего
гостя герцогини.
Более приятного сюрприза нельзя было и придумать. Видеть перед собой,
почти у самого лица, этот очаровательный тюлевый вихрь, проносящийся ради
него, слышать порывистое, молодое, свежее дыхание, чувствовать, как
напрягаются все нервы этого восхитительного существа, как они дрожат и
трепещут, точно снасти парусника... Какое наслаждение! И не один великий
князь упивается им. После первых пируэтов мужчиныприблизилисьи
бесцеремонно тесным кольцом черных фраков окружили прелестное видение, так
что немногочисленные здесь дамы, очутясь за этим кольцом, принуждены
смотреть издали. Великого князя затерли в толпе, его толкают. По мере того
как ускоряется темп сарабанды, круг сжимается настолько, что мешает
движению танца. Наклонившись вперед, тяжело дыша, вытянув шеи, академики и
дипломаты, украшенные звездами и орденами, болтающимися у них, как
колокольчики, осклабились от восторга; влажные губы в плотоядной улыбке
раздвинулись, обнажив беззубые челюсти, вырываются смешки, напоминающие
конское ржание. Даже презрительный профиль князя д'Атиса становится более
человечным перед этим чудом юности и грации, которое своими пуантами
срывает все светские маски. И турок Мурад-бей, за весь вечерне
проронивший ни слова, развалясь в кресле в первом ряду, размахивает
руками, раздувает ноздри, закатывает глаза и издает гортанные звуки, точно
обезумевший и перешедший всякие границы Карагез (*24). Под восторженные
восклицания и бешеные крики "браво" малютка кружится, порхает, так
гармонично скрывая напряжение мускулов всего тела, что танец кажется
шуткой, развлечением стрекозы. Только капельки пота, выступившие на нежной
и полной шейке, да улыбка одними уголками рта, колючая, своевольная, почти
злая, выдают напряжение и усталость очаровательного зверька.
Поль Астье не любил балета, поэтому он остался курить на террасе.
Аплодисменты, нежные аккорды рояля доносятся до него издалека, словно
составляя аккомпанемент его глубокому раздумью. Мало-помалу он начинает
разбираться в своих сокровенных мыслях, подобно тому как глаза его,
свыкаясь с темнотой, все яснее различают высокие стволы деревьев, их
трепещущую листву, тонкую и частую решетку на фронтоне дома в античном
вкусе, примыкающего к стене в глубине сада... Трудно добиться успеха,
много нужно усилий, чтобы достигнуть цели, кажется, вот она уже в руках, а
между тем ускользает все дальше, все выше... Колетта! Ведь она как будто
уже готова упасть в его объятия, а при новом свидании хоть начинай все с
начала, сызнова веди атаку, - можно подумать, что в его отсутствие кто-то
нарочно разрушает всю его постройку. Кто же?.. Покойник! Черт возьми! Этот
гнусный покойник... Надо быть при ней с утра до ночи, а разве это
возможно? Жизнь тяжела, столько забот, вечная погоня за деньгами!
Слышатся легкие шаги, шуршание тяжелого бархатного платья: мать ищет
его и беспокоится. Отчего он не идет в залу, где теперь собрались все? Она
облокотилась на перила возле него, хочет знать, что его тревожит.
- Да ничего... ничего!..
Но она настаивает, расспрашивает. Ну так вот... так вот... Ему надоела
жизнь впроголодь. Постоянные векселя, протесты... Заткнешь одну дыру,
рядом другая... Нет, хватит с него, нет больше сил!..
Из залы доносятся громкие крики, раскаты смеха и бесцветный голос
танцмейстера Валера, который вместе с Деа исполняет пародию на старинный
балет: "Один батман, два батмана... Амур замышляет шалость..."
- Сколько тебе нужно? - шепчет, вся дрожа, мать. Никогда еще не видала
она его в таком состоянии.
- Не стоит говорить... Все равно ты не сможешь... Слишком большая
сумма.
Она настаивает:
- Сколько?
- Двадцать тысяч!.. Завтра же внести судебному приставу не позднее пяти
часов, иначе опись и продажа имущества, куча всяких пакостей. Нет, лучше,
чем такой срам... - Он в бешенстве кусает сигару. - Лучше пустить себе
пулю в лоб.
Большего и не требовалось.
- Молчи, молчи!.. Завтра, не позднее пяти...
Горячие дрожащие руки зажимают ему рот, чтобы вдавить, вогнать туда
страшные слова о смерти.
6
Всю ночь она не сомкнула глаз, в голове неотступно вертелась цифра -
двадцать тысяч франков. Двадцать тысяч франков! Где их достать? К кому
обратиться? И в такой короткий срок! Имена, лица проносились вихрем,
пробегали по потолку в голубоватом свете ночника и спустя мгновение
исчезали, уступая место другим именам, другим лицам, которые пропадали с
такой же быстротой. Фрейде? Она только что воспользовалась его услугами...
Д'Атис? До женитьбы он сам без гроша... Да к тому же разве можно занять
двадцать тысяч франков, разве кто-нибудь одолжит такую сумму? Надо было
напасть на этого поэта-провинциала... В Париже, в "обществе", деньги имеют
сокровенный смысл. Предполагается, что их имеешь и живешь, какв
благородных комедиях, на высоте, недоступной таким мелочам. Нарушить эти
условности - значит самому исключить себя из хорошего круга.
Меж тем как г-жа Астье изнывала в лихорадочной тревоге от этих мыслей,
рядом с ней невозмутимо покоилась широкая спина ее мужа, вздымаемая ровным
дыханием. Одной из скорбных сторон их совместной жизни была эта мещанская
двуспальная кровать, которую они делили вот уже тридцать лет, не имея
ничего общего, кроме простынь. Но никогда еще равнодушие ее угрюмого
сожителя так не возмущало, не выводило ее из себя. Разбудить его? Что
толку? Заговорить с ним о сыне, доведенном до отчаяния, о его угрозе? Она
прекрасно знала, что муж ей не поверит, что он даже не повернет своей
огромной спины, за которой он укрывается, точно за заслоном. У нее явилось
желание накинуться с кулаками на мужа, осыпать его ударами, вцепиться в
него ногтями, кричать во весь голос, чтобы прервать этоттяжелый
эгоистический сон. "Леонар! Архивы горят!" Эта мысльобархивах,
блеснувшая, как молния, в мозгу, чуть было не заставила ее вскочить с
постели. Найдены двадцать тысяч франков! Там, наверху, в шкафчике для
дел... И как это ей раньше не приходило в голову?.. До рассвета, до
последней вспышки ночника она спокойно обдумывала свой план,лежа
неподвижно, с широко раскрытыми глазами, глядя так, как глядят воровки.
Оделась она рано и все утро блуждала по комнатам, следя за мужем,
который должен был уйти, но, передумав, до самого завтрака занимался
разборкой документов. Леонар ходил из кабинета на антресоли и обратно,
перетаскивал охапки бумаг, бодро напевал что-то себе под нос; он был
слишком толстокож, чтобы заметить накаленную атмосферу, царившую в их
тесной квартире и передававшуюся, словно электрическим током, даже мебели,
даже дверным створкам и ручкам. Молчавший во время работы, он разболтался
за столом, рассказывал какие-то идиотские истории, которые она уже знала
наизусть, столь же нескончаемые, как нескончаемо было крошение кончиком
ножа неизменно подаваемого ему за десертом овернского сыра. Он все
подкладывал и подкладывал себе сыру, сыпал все новыми анекдотами. Как
невыносимо он мешкал, прежде чем отправиться в Академию на заседание,
которому сегодня должно было предшествоватьсобраниекомиссиипо
составлению словаря! Сколько времени возился он со всякой мелочью, словно
назло жене, не знавшей, как бы поскорее вытолкать его за дверь!
Но только он завернул за угол Бонской, она, не прикрыв даже окна,
подбежала к форточке на кухню и крикнула Корантине:
- Бегите за фиакром!
Оставшись наконец одна, г-жа Астье бросилась по лестнице в архив.
Нагибаясь из-за низкого потолка, г-жа Астье подбирала из связки ключ к
замку, запиравшему поперечники шкафчика, но дело не ладилось, время
уходило, и она уже, не колеблясь, решила сломать один из косяков. Но руки
у нее дрожали, она ломала ногти. Нужен напильник или что-нибудь в этом
роде. Она выдвинула ящик ломберного стола, и ее глазам представились три
письма Карла V, которые она искала, неразборчиво написанные, пожелтевшие.
Бывают же такие чудеса!.. Она поднесла их к низкому окну и убедилась, что
не ошиблась. "Франсуа Рабле, прославленному в науках и словесности..." Она
не стала читать дальше, выпрямилась, сильно ударилась головой,но
почувствовала боль только сидя в фиакре, который уносил ее на улицу
Аббатства к Босу.
Она сошла в самом начале этой улицы, короткой и тихой, приютившейся под
сеньюСен-Жерменскогоаббатстваистаринногокирпичногоздания
Хирургического института, возле которого стояли экипажи профессоров с
лакеями в богатых ливреях. Прохожих здесь было мало. Голуби, мирно
клевавшие зерно у самого тротуара, разлетелись при ее приближении к
магазину, полукнижному, полуантикварному, находящемуся как раз напротив
института, под архаической вывеской, очень подходящей к этому уголку
старого Парижа: "БОС, АРХИВАРИУС-ПАЛЕОГРАФ".
- И чего только не было здесь навитрине:старыерукописи,
приходно-расходные книги с изъеденными плесенью краями, старинные требники
с потускневшей позолотой, застежки для книг, суперобложки, наклеенные на
больших стеклах, ассигнации, старые афиши, планы Парижа, уличные песенки,
военные почтовые бланки, закапанные кровью,автографывсехэпох,
стихотворение г-жи Лафарж (*25), два письма Шатобриана сапожнику Пертузе,
приглашения на обед за подписью современных или прежних знаменитостей,
просьбы ссудить денег, скорбные признания и объяснения в любви, способные
внушить ужас и отвращение к переписке. На всех этих автографах была
обозначена цена, и г-жа Астье, задержавшись на минуту у витрины, увидела
рядом с письмом Рашели, оцененным в триста франков, записку Леонара Астье
своему издателю Пти-Секару с пометкой: два с половиной франка. Но не это
искала она за зеленой ширмой, скрывавшей внутреннюю часть магазина, а
самого архивариуса-палеографа, человека, с которым ей придется иметь дело.
Страх овладел ею в последнюю минуту; только бы застать его!
Мысль, что Поль ждет, заставила ее наконец войти в пыльную и затхлую
лавку, и, как только ее провели в заднюю комнату, она принялась объяснять
г-ну Босу, краснорожему всклокоченному толстяку, их временные денежные
затруднения и сказала, что муж не мог решиться лично приехать. Бос не дал
ей окончить эту заранее придуманную ложь:
- Помилуйте, сударыня!
Он сразу же вручил ей чек на Лионский кредит и с почтительными
расшаркиваниями и поклонами проводил ее до фиакра.
"Приятная дама!" - довольный своей покупкой, решил Бос.
А она, развертывая чек, засунутый в перчатку, глядя на указанную на нем
необходимую ей сумму, подумала: "Какой любезный человек!"
И никаких угрызений совести, даже легкого замирания сердца, которое
обычно вызывается дурным поступком! Женщине незнакомы такие чувства, ею
всецело владеет желание данной минуты, на нее надеты природные шоры,
мешающие видеть, что творится вокруг, и избавляющие ее от рассуждений,
которые мужчине затрудняют любой решительный шаг. Правда, время от времени
г-жа Астье представляла себе ярость мужа, когда он обнаружит кражу, но это
казалось ей неясным, далеким; быть может, ей было даже отрадно добавить
еще одно испытание ко всем мукам, пережитым со вчерашнего дня. "И это я
перенесла ради сына!"
Под внешним спокойствием, под выдержкой супруги академика в ней таилось
нечто свойственное каждой женщине - и светской львице, и простолюдинке:
страсть. Муж не всегда находит педаль, приводящую в действие клавиатуру
женской души, любовник порой тоже терпит неудачу, сын - никогда. В
скорбной повести без любви, так часто являющейся уделом женщины, сын -
всегда герой, ему отводится первая, главная роль. Только Полю, особенно с
тех пор, как он возмужал, обязана она была тем, что испытала настоящие
чувства, сладостную тоску ожидания, страхи и замирания сердца, жар в
руках, тем, что у нее появилось сверхъестественное чутье,которое
позволяет безошибочно сказать: "Вот он" - прежде, чем остановится экипаж,
всем, что не было изведано ею прежде, ни в первые годы замужества, ни в те
времена, когда светская молва обвиняла ее в легкомыслии, а Леонар
простодушно говорил: "Странно!.. Я не курю, а вуалетки моей жены пахнут
табаком..."
Смертельная тревога овладела ею у подъезда особняка на улице Фортюни,
когда на ее первый звонок никто не откликнулся. Немой, наглухо закрытый,
под высокой кровлей с цинковым коньком, маленький особняк в стиле Людовика
XII, так восхищавший ее, вдруг показался ей зловещим. Не менее зловеще
выглядел в доходный дом, построенный в том же стиле, в двух верхних этажах
которого пестрели ярлыки "Сдается...", "Сдается...", наклеенные поперек
высоких окон с переплетами. На второй звонок, дребезжащий и громкий, Стэн,
надутый грум, в полном параде, затянутый в небесно-голубую ливрею,
показался наконец на пороге и смущенно забормотал что-то невнятное:
- Барин дома... Но... но...
Несчастная мать, терзаемая со вчерашнего дня мыслью о катастрофе,
представила себе сына, окровавленного, в предсмертной агонии, опрометью
бросилась по коридору, перескочила три ступеньки и, едва переводя дух,
очутилась в мастерской.
Поль работал, стоя за чертежным столом в амбразуре огромного чудесного
окна. Свет, падавший в отворенную створку, освещал начатый тушью рисунок,
раскрытую коробку с акварельными красками, меж тем как глубина комнаты
утопала в благоухающем, сладострастном полумраке. Поль был так погружен в
свою работу, что, казалось, не слышал, как остановился экипаж, не слышал
двух звонков и торопливого шелеста женского платья в коридоре. Не это
жалкое, поношенное черное платье поджидал он, не ради него приготовил
букеты нежных цветов на длинных стеблях - ирисов и тюльпанов, а на
раздвижном столике - вазочку с конфетами и граненые графины.
Он обернулся, и его восклицание: "Ах, это ты!" - сразу было бы понято
всякой другой женщиной, кроме матери.
Она не обратила внимания на его слова, счастливая тем, что он все такой
же элегантный, красивый, живой и невредимый. Не говоря ни слова, она
расстегнула перчатку и с торжествующим видом протянула ему чек. Он не
спросил, откуда эти деньги, чего стоило ей раздобыть их, - он нежно прижал
ее к своему сердцу, стараясь все же не помять бумагу.
- Мама, мамочка!..
И все. Она была вполне вознаграждена, хотя и почувствовала в нем вместо
большой радости смущение.
- Куда ты едешь отсюда? - спросил он задумчиво, все еще держа в руке
чек.
- Отсюда?
Она посмотрела на него недоуменно и печально. Ведь она только успела
войти, она рассчитывала хоть немного побыть с ним, но в конце концов, если
ее присутствие стесняет его...
- Куда я еду?.. К княгине... Но это не к спеху... Такая тоска с ней,
вечный плач по Герберту... Уж кажется, она о нем позабыла, - нет, все
начинается сызнова.
С его губ готовы были сорваться слова правды, однако он их не произнес.
- Окажи мне услугу, мамочка... Я тут жду кое-кого... Получи за меня
деньги и выкупи у судебного пристава мои векселя... Согласна?
Как же не согласиться? Занимаясь его делами, она все время будет с ним.
Пока он подписывал бумагу, мать окинула взглядом его покрытую коврами и
вышивками мастерскую, где только старинный складной табурет орехового
дерева, несколько древних отливок и образцы антаблементов, висевшие тут и
там, обличали профессию хозяина. Вспоминая только что пережитый страх,
окидывая взглядом цветы на длинных стеблях, вино и закуску, сервированную
на столике у дивана, она невольно подумала, что это весьма странные
приготовления к самоубийству. Она улыбнулась без малейшей досады: "Ах ты,
очаровательный изверг!" - и только заметила, указывая зонтом на вазу с
конфетами:
- Лучше пустить себе пулю... Как ты это сказал?
Он тоже рассмеялся.
- О, все изменилось со вчерашнего дня!.. Мое дело... Знаешь, то
выгодное дело, о котором я тебе говорил?.. Ну, на этот раз, кажется, успех
обеспечен...
- Вот как! И у меня тоже.
- Ах да, женитьба Сами...
Их красивые и одинаково лживые глаза стального цвета, слегка выцветшие
у матери, на минуту встретились, словно стараясь что-то выведать друг у
друга.
- Вот увидишь, мы еще будем несметно богаты, - произнес наконец Поль и,
тихонько подталкивая мать к выходу, добавил: - Ну иди же!.. Иди!
Утром княгиня Розен запиской известила Поля, что заедет за ним, чтобы
отправиться "туда". "Туда" означало кладбище Пер-Лашез. В последнее время
Герберт снова "вылез на сцену", как говорила г-жа Астье. Два раза в неделю
вдова ездила с цветами на кладбище, отвозила подсвечники и скамеечки для
молитвы, торопила и наблюдала за ходом работ - новый прилив супружеской
преданности... Долго длилась мучительная борьба между тщеславиеми
увлечением, соблазном остаться княгиней и чарами обворожительного Поля
Астье, борьба тем более жестокая, что молодая женщина никому ее не
поверяла, за исключением бедного Герберта, к которому каждый вечер она
обращалась в своем дневнике, и только назначение Сами заставило ее принять
решение. Ей казалось благопристойным, прежде чем выйти за второго мужа,
окончательно похоронить первого и покончить с мавзолеем иопасной
близостью с чересчур очаровательным архитектором.
Поль Астье забавлялся треволнениями этого мятущегося сердечка, не
понимая их подлинной причины и видя в них добрый знак, высшее напряжение
душевных сил перед великим решением; только все это затягивалось, а он
спешил. Нужно ускорить развязку, воспользоваться посещением Колетты, давно
обещанным и все откладываемым, словно княгиня, несмотря на желание
познакомиться с мастерской молодого человека, боялась остаться с ним с
глазу на глаз без присмотра своей челяди, всегда присутствовавшей при их
свиданиях и в ее особняке, и в карете. Не то чтобы он разрешал себе
какую-либо вольность; пленительный и чарующий - вот все, что можно было о
нем сказать. Но она боялась самой себя, оправдывая тем самым мнение этого
дерзкого молодого человека, который, как весьма искусный стратег в делах
любви, с первого взгляда отнес Колетту к разряду "открытых городов". Так
определял он светских женщин, с виду защищенных и окруженных крепостной
стеной, огражденных, как говорится, рекой и горами, якобы недосягаемых и
неприступных, но которых на самом деле можно взять смелой атакой. На этот
раз, однако, он не намеревался предпринимать решительный штурм,-
несколько более смелых прикосновений, час или два настойчивого ухаживания,
чтобы почувствовать женщину в своей власти, не оскорбляя ее, добиться
окончательной отставки покойника, потом брак и тридцать миллионов. Вот те
прерванные приходом г-жи Астье блаженные мечты, в которые он вновь
погрузился, стоя у того же стола, в той же задумчивой позе, как вдруг по
всему дому прозвенел резкий звонок. Длительные переговоры. Поль, потеряв
терпение, открыл дверь.
- Что там такое?
Высокий выездной лакей в траурной ливрее, силуэт которого выделялся на
фоне мокрой от дождя улицы, стоя на пороге, отвечал ему с почтительной
наглостью, что княгиня ожидает господина Астье в карете. У Поля хватило
самообладания крикнуть сдавленным голосом:
- Иду.
Как он был взбешен! Какие только оскорбления не бормотал он по адресу
покойника, память о котором, без сомнения, ее удержала! Но тут же
мелькнувшая надежда на реванш, по всей вероятности, очень забавный,
который не заставит себя долго ждать, вернула его лицу обычное выражение,
и когда он спустился к княгине, то уже вполне владел собой, только от
пережитого волнения щеки его слегка побледнели.
В карете, в которой окна пришлось поднять из-за внезапного ливня, было
очень жарко. Огромные букеты фиалок, тяжелые венки, как большие круглые
торты, громоздились на подушках вокруг княгини Розен, лежали на ее
коленях.
- Может быть, цветы вам мешают... Хотите, я велю опустить окна? -
спросила она с той лицемерной ласковостью, которая свойственна женщине,
когда она сыграла с вами злую шутку и все-таки хочет сохранить дружеские
отношения.
Поль ответил неопределенным, полным достоинства жестом. Опустить или
поднять окна - ему решительно все равно. Румяная, в ореоле золотистых
волос под длинной вдовьей вуалью, которую она надевала в дни посещения
кладбища, княгиня чувствовала себя неловко, она предпочла бы упреки. Она
была так жестока к этому молодому человеку, - увы, гораздо более жестока,
чем он мог предполагать!.. Коснувшись руки Поля, она спросила:
- Вы на меня сердитесь?
Сердится? О, нет! За что он может на нее сердиться?
- За то, что я не поднялась к вам... Правда, я вам обещала, но в
последнюю минуту... Я никак не думала, что так огорчу вас.
- Неизмеримо больше, чем вы полагаете.
Ох эти сдержанные светские люди! Когда у них вырывается чувствительное
слово, какую цену оно приобретает для сердца женщины! Оно способно почти
так же растрогать их, как вид плачущего офицера в мундире.
- Нет, нет, прошу вас! Только не расстраивайтесь из-за меня! Скажите,
что вы больше не сердитесь...
Она говорила, совсем близко наклонившись к нему, не обращая внимания на
падавшие с сиденья цветы, защищенная от всякой опасности двумя черными
фигурами, восседавшими на козлах под большим зонтиком, в цилиндрах с
траурными кокардами.
- Послушайте! Я обещаю вам приехать один раз, по крайней мере, один
раз, прежде чем...
И тут она в ужасе остановилась. В искреннем порыве она чуть было не
проговорилась об их близкой разлуке, о своем отъезде в Петербург.
Спохватившись, она поклялась, что навестит его как-нибудь в послеобеденное
время, когда не поедет "туда".
- Но вы ежедневно туда ездите, - сказал он с такой комичной интонацией
еле сдерживаемого бешенства, что улыбка мелькнула под вуалью вдовы, и,
чтобы соблюсти приличие, она опустила окна.
Ливень прекратился. На бедной и веселой улице предместья, куда въехала
карета, яркое, почти летнее солнце словно возвещало окончание всех
бедствий; его лучи играли на товарах, выставленных в грязных лавчонках, на
ручных тележках, расположившихся возле сточных канав, на разноцветных
афишах и на лохмотьях, развевавшихся в окнах. Княгиня равнодушно смотрела
на окружающее, - ведь ничто из повседневной жизни улицы не привлекает
внимания людей, привыкших видеть ее только с подушек кареты, с высоты двух
футов от земли. Мерное покачивание, зеркальные стекла создают особое
представление о действительности у баловней судьбы, безучастных ко всему,
что не лежит на уровне их взгляда.
"Как он меня любит, как он хорош собою!.. - думала г-жа розен. - У
того, другого, конечно, более аристократический вид, но насколько с этим
было бы приятнее! Увы! Жизнь, самая счастливая, - разрозненный сервиз,
полного комплекта не подберешь никогда".
Они подъезжали к кладбищу. С двух сторон тянулись склады мраморщиков с
выставленными напоказ белоснежными плитами, статуями и крестами вперемежку
с золотистыми иммортелями, белым и черным стеклярусом надгробных венков и
другими предметами, с помощью коих чтут память усопших.
- А как же Ведрин?.. Его статуя?.. На чем мы порешим? - внезапно
спросил Поль тоном человека, который желает говорить только о деле.
- Видите ли... - начала Колетта и чуть ли не со слезами воскликнула: -
Боже! Я опять вас огорчу.
- Меня?.. Чем же?
Накануне они ездили в последний раз осмотреть рыцаря перед тем, как его
отправить в отливку. Уже при первом посещении на княгиню произвела дурное
впечатление не столько скульптура Ведрина, на которую она едва взглянула,
сколько эта странная мастерская, где росли деревья, где по стенам бегали
ящерицы, мокрицы, все эти руины: обвалившиеся потолки, следы пожара и
революции. После второй поездки бедняжка вернулась буквально больной.
"Мерзость из мерзостей, моя милая", - так выразила она в тот же вечер свое
впечатление г-же Астье, но не решилась сказать об этом Полю, зная, что он
приятель скульптора, а еще по той причине, что имя Ведрина принадлежало к
трем-четырем именам художников, которых светскоеобществоотметило
наперекор своим вкусам и воспитанию и которыми оно безмерно восторгается
неизвестно почему, из претензии на оригинальность. Эта бесформенная грубая
статуя на могиле ее Герберта!.. Нет! Нет!.. Но вот предлог она никак не
могла найти.
- Послушайте, господин Поль, но это между нами... Без сомнения, это
чудесная вещь... одно из лучших произведений Ведрина... Но, согласитесь,
от нее слишком веет печалью...
- Возможно. Но ведь это же для могилы...
- И потом, если говорить откровенно...
Она призналась с немалыми колебаниями, что этот голый человек на
походной кровати кажется ей, право, не совсем приличным. Могут подумать о
сходстве.
- Нет, вы представьте себе: бедный Герберт, такой воспитанный, такой
корректный... На что это похоже?..
- Если вдуматься, то пожалуй... - глубокомысленно ответил Поль.
Спокойно выкинув за борт своего друга, как выкидывают котенка, он
добавил:
- В конце концов, если статуя вам не нравится, можно заменить ее другой
или вовсе не ставить. Это будет еще эффектнее: пустая палатка, кровать
раскинута - и никого...
Княгиня пришла в восторг при мысли, что больше не увидит этого голого
урода.
- Как я рада!.. Какой вы милый!.. Теперь я могу вам признаться, что
проплакала из-за этого всю ночь.
Карета, как обычно, остановилась у главных ворот. Выездной лакей, взяв
венки, следовал на почтительном расстоянии за Колеттой и Полем, которые
шли под знойным солнцем по дорожке, размягченной только что прошедшим
дождем. Молодая женщина опиралась на руку своего спутника и время от
времени, словно извиняясь, спрашивала: "Вам не тяжело?.." - на что он
отрицательно качал головой, печально улыбаясь. На кладбище было мало
народа. Садовник и сторож,попавшиесяимнавстречу,почтительно
поклонились княгине, частой посетительнице этих мест. Когда же княгиня и
Поль миновали главную аллею, стало совсем безлюдно и тенисто, только птицы
щебетали в листве, и пение их сливалось с визгом пилы истуком
металлических инструментов, обтесывающих камень и никогда не смолкающих на
кладбище Пер-Лашез, словно это вечно строящийся город, который никогда не
будет закончен.
Время от времени г-жа Розен подмечала сердитый взгляд своего спутника,
обращенный на высокого лакея в долгополой ливрее, с траурной кокардой на
цилиндре, их постоянного и мрачного провожатого. Желая угодить Полю, она
вдруг остановилась и приказала лакею:
- Подождите.
Княгиня взяла цветы и венки, отпустила слугу, и они остались совсем
одни на змеившейся дорожке. Несмотря на это милое внимание, лицо Поля не
прояснилось; ему пришлось надеть на свободную руку несколько венков из
царских фиалок, иммортелей и персидской сирени, и его злоба на покойного
все нарастала.
"Ты мне за это заплатишь!" - думал он в бешенстве.
Она жечувствоваласебянеобычайносчастливойподнаплывом
эгоистического ощущения здоровья и жизненной силы,котороеиногда
овладевает нами в местах вечного упокоения. Или, быть может, таково было
действие жаркого дня, одуряющепахнувшихцветов,сливавшихсвое
благоухание с еще более сильным ароматом тисовых кустов и самшита, с
испарениями влажной земли, нагретой солнцем, а также с тем особым запахом,
едким, приторным, навязчивым, хорошо ей знакомым, который сегодня не
вызывал у нее тошноты, как обычно, а скорее пьянил ее.
Она вздрогнула от неожиданности. Молодой человек схватил ее маленькую
ручку, покоившуюся на сгибе его локтя, у ручки недостало смелости
вырваться, и он сдавил ее и прижал к себе так, словно прижимал не одну
ручку, а все тело женщины. Он пытался разнять ее нежные пальцы, чтобы
сплести их со своими, овладеть ими, но маленькая ручка сопротивлялась,
сжималась в перчатке: "Нет, нет... Ни за что!"
Они продолжали идти рядом, молча, не глядя друг на друга, охваченные
волнением, - ведь все относительно в страсти, сопротивление рождает
желание. Наконец она отдалась, раскрылась, эта маленькая сжавшаяся ручка,
и пальцы их сплелись,едванепорвавперчатку.Чудесныймиг
безоговорочного признания, полного обладания!.. Но в Колетте тотчас же
проснулась гордость женщины. Ей захотелось прерватьэтотягостное
молчание, доказать, что она остается безупречной, что все происходит
где-то вне ее, неведомо для нее, и, не находя слов, она прочла вслух
надгробную надпись на могиле, заросшей бурьяном:
"Огюста - 1847 год".
- А он, задыхаясь, прошептал:
- Какая-нибудь романтическая история.
Над их головами пели скворцы и синицы, вдали не смолкал визг пил и стук
непрерывной стройки.
Они дошли до двадцатого отделения, до той части кладбища, которая
является как бы старым Парижем в Пер-Лашезе. Дорожки здесь суживаются,
деревья становятся выше, могилы лепятся одна к другой, беспорядочно
теснятся решетки, колонны, греческие храмы, пирамиды, бюсты, духи и ангелы
с широко раскрытыми или сложенными крыльями. Среди этих могил, заурядных и
причудливых, оригинальных и простых, вычурных, претенциозных и скромных,
как и жизнь тех, которые здесь покоятся, одни были покрыты надгробной
плитой, заново отделанной, уставленной цветами, статуэтками святых и
другими предметами культа, окружены садиками, изящными и миниатюрными, как
китайские садики, а на других плиты, заросшие бурьяном и высокой травой,
позеленели от плесени, мха и потрескались. Но всюду бросались в глаза
имена, известные всему Парижу, имена нотариусов, чиновников, видных
коммерсантов, имена, выстроившиеся в ряд, словно на вывесках в торговых
или старинных судейских кварталах. Нередко попадались и двойные фамилии -
знак соединения двух семей, союза богатства и положения в свете, названия
преуспевавших фирм, уже исчезнувших из справочника Боттена (*26), из
банковских реестров, но сохранившихся на могильных склепах.
- Смотрите!.. Вот здесь лежит такой-то!.. - восклицала г-жа Розен с
удивлением, чуть ли не с радостью, с какой она обычно приветствовала
знакомых в Булонском лесу. - Марио!.. Уж не певец ли?.. - И все это только
для того, чтобы сделать вид, будто она не замечает, что руки их тесно
сплелись!
Неподалеку от них скрипнула дверца склепа, и показалась дебелая дама в
трауре, круглолицая и румяная. Держа в руках лейку, она наводила на могиле
порядок, прибирала в садике и в усыпальнице так спокойно,словно
находилась где-нибудь на даче в окрестностях Марселя. Она взглянула поверх
решетки и улыбнулась им приветливой и добройулыбкой,выражавшей
покорность судьбе и словно говорившей: "Любите друг друга, жизнь коротка,
только любовь прекрасна". Смутившись, они разняли руки, и княгиня,
внезапно освободясь от злых чар, прошла вперед, слегка сконфуженная,
выбирая дорогу между могилами, чтобы поскорее добраться до мавзолея князя.
Мавзолей занимал на самом верху двадцатого отделения большую площадку,
обсаженную травой и цветами, окруженную низкой тяжелой решеткой из
кованого железа, похожей на решетку у гробницы Скалигеров в Вероне (*27).
Общий вид памятника, согласно замыслу художника, был суровый: настоящий
первобытный низкий шатер из грубого дубленого холста в больших, тяжелых
складках; далматский гранит придавал ему красноватый оттенок. Три широкие
ступеньки из такого же камня вели к входу, по бокам стояли на пьедесталах
высокие погребальные треножники из черной, будто покрытой лаком, бронзы.
Над входом герб князей де Розен в большой бронзовой виньетке красовался
как щит доблестного, навек уснувшего рыцаря.
Войдя за ограду и всюду разложив венки - у пьедесталов, на слегка
наклоненных тумбах, изображавших длинные шесты у цоколя шатра, - княгиня
опустилась на колени у алтаря, в самой глубине склепа, где блестела
серебряная бахрома на молитвенных скамеечках, тусклая позолота готического
креста и массивных канделябров. Хорошо здесь было молиться в прохладе,
исходившей от каменных плит и облицованных черным мрамором стен, на одной
из которых сверкало имя князя Герберта со всеми его титулами, а на
противоположной были высечены стихи из Екклезиаста и "Песни Песней". Но
княгиня не могла сосредоточиться, она машинально повторяла слова молитвы,
суетные мысли отвлекали ее, и ей становилось стыдно. Молодая женщина
поднималась с колен, то подходила к вазам для цветов, то отходила, чтобы
судить о впечатлении, производимом саркофагом в виде кровати. Подушка из
черной бронзы с серебряным вензелем уже лежала на ней - Колетта нашла, что
это жесткое пустое ложе благородно и прекрасно. Тем не менее необходимо
было посоветоваться с молодым архитектором, нетерпеливый звук шагов
которого доносился из усыпанного гравием садика. Одобряя его деликатность,
она все же решила позвать его, но в склепе вдруг стало темно. Дождь
забарабанил по застекленному в виде трилистников куполу.
- Господин Поль... Господин Поль!
Он сидел неподвижно на краю одного из пьедесталов под проливным дождем
и сначала ответил молчаливым отказом.
- Войдите!
Он тихо, скороговоркой произнес:
- Не хочу... Вы его слишком сильно любите...
- Войдите же, войдите!..
Она потянула его за руку, но брызги дождя заставили их отступить до
самого саркофага, и они прислонились к нему, стоя рядом и глядя на
спускавшийся перед ними уступами, под нависшим, покрытым тучами небом,
старый Париж смерти, точно низвергавший свои минареты, серые статуи и
многочисленные камни, торчавшие, как дольмены, среди блестящей зелени. Ни
единого звука не доносилось до них - ни щебета птиц, нискрипа
инструментов, только шумела вода да из-под навеса воздвигаемого памятника
слышались монотонные голоса двух рабочих, жаловавшихся на свой тяжелый
труд. Цветы благоухали в этой духоте, особенно ощутимой внутри помещения
во время дождя, и неизменно к этому аромату примешивался тот, другой
запах, от которого нельзя было избавиться. Княгиня подняла вуаль; она
изнемогала, губы у нее пересохли, как там, в аллее.Неподвижные,
безмолвные, они оба так слились с памятником, что какая-то птичка с
красновато-ржавым оперением, подпрыгивая, приблизилась к ним, отряхнула
свои перышки и поймала червяка между плитами.
- Это соловей, - чуть слышно прошептал Поль среди тишины, гнетущей и
сладостной.
Она хотела спросить:
"Разве они еще поют в это время?"
Но тут он схватил ее, привлек к себе на колени, на край гранитного
ложа, и, запрокинув ей голову, приник к ее полуоткрытым губам жадным,
долгим поцелуем, на который она ему так же страстно ответила. "Ибо сильна,
как смерть, любовь", - гласил стих Суламифи, высеченный над ними на
мраморной стене.
Вернувшись на улицу Курсель, где ждала ее г-жа Астье, княгиня долго
плакала, припав к плечу своей подруги. Перейдя из объятий сына в объятия
матери, не заслуживавшей большего доверия, чем сын, она разразилась
потоком жалобных, бессвязных слов, прерываемых рыданиями:
- Ах, дорогая, как я несчастна!.. Если б вы знали!.. Если б вы только
знали!..
Ее отчаяние было столь же велико, как и ее замешательство. Положение
действительно было запутанное: формально обещав свою руку князю д'Атису,
она только что связала себя с этим околдовавшим ее чародеем, которого она
теперь проклинала от всей души. Но всего тяжелее была невозможность
поверить свою слабость лучшей подруге: княгиня отлично понимала, что мать
сейчас же станет на сторону сына против Сами, на сторону чувства против
разума и, быть может, уговорит ее согласиться на этот неравный брак, на
это немыслимое унижение.
- Да что с вами?.. Что с вами?.. - повторяла г-жа Астье, потрясенная
этим взрывом отчаяния. - Наверно, опятьскладбища,опятьзря
расстроились. Перестаньте же, бедная моя Артемисия... (*28)
Зная тщеславие молодой вдовы, она высмеяла эти бесконечные проявления
горя, недопустимые в глазах света и, во всяком случае, опасные для ее
хорошенького личика. Если бы еще речь шла о новом браке по любви, но ведь
ее замужество с Сами - скорее союз двух знатных родов, двух титулов... Сам
Герберт, если бы он мог это видеть с неба, остался бы доволен.
- Вы правы, он все понимал, - вздохнула Колетта де Розен, урожденная
Совадон, которой представлялось весьма заманчивым стать посланницей и в
особенности сохранить титул княгини.
- Хотите, милочка, послушаться доброго совета? Уезжайтеотсюда,
бегите... Сами отправится через неделю... Не дожидайтесь его, возьмите
Лаво, он знает Петербург и устроит вас на первых порах... Это избавит вас
от тягостной сцены с герцогиней. От корсиканцев всего можно ожидать...
- Уехать? Да... может быть...
Княгиня Розен видела в отъезде прежде всего возможность спастись от
новых безумств... Уйти от того, что случилось "там", от минутного
заблуждения.
- А что до памятника... - добавила г-жа Астье, по-своему толкуя
нерешительность Колетты. - Вас беспокоит памятник? Поль закончит его без
вас... Довольно плакать, душенька! Поливка вам к лицу, но в конце концов
можно ведь и плесенью покрыться.
Уйдя с наступлением сумерек и направляясь к стоянке рульского омнибуса,
почтенная дама вздыхала:
"Уф!.. Д'Атис и представить себе не может, каких трудов мне стоит его
брак!"
Крайняя усталость и потребность в отдыхе после сегодняшних хлопот
напомнили ей, что самое трудное еще впереди. Приезд домой, сцена с
мужем... До сих пор г-жа Астье не имела времени даже подумать об этом, но
теперь она двигалась навстречу тяжкому испытанию, приближалась к нему с
каждым оборотом колес неуклюжего омнибуса. Она заранее содрогалась - не от
страха, нет, но эти крики, бешенство мужа, его зычный грубый голос,
необходимость отвечать и, наконец, сундук, сундук, который снова появится
на сцену! Боже, какая мука! Она так устала за ночь и за день! Ах, если бы
можно было все это отложить до завтра!.. И у нее явилось искушение: вместо
того чтобы сразу признаться! "Это я..." - отвести накого-нибудь
подозрение, к примеру, на Тейседра, хотя бы до утра, тогда, по крайней
мере, ночь она проведет спокойно.
- А вот и барыня... У нас новости! - крикнула Корантина, отворяя двери;
она была сама не своя, рябины еще резче выступали у нее на лице, как это с
ней всегда бывало от волнения.
Госпожа Астье хотела пройти к себе в комнату, но дверь кабинета
приоткрылась и повелительный окрик: "Аделаида!" - заставил ее направиться
к мужу.
- Лицо Леонара, освещенное лампой под стеклянным колпаком, показалось
ей необычным. Он взял ее за руки, подвел к свету, дрожащим голосом
произнес:
- Луазильон умер...
И поцеловал ее в обе щеки.
Он еще ничего не знал, он не поднимался к себе в архив. Два часа ходил
он по кабинету, поджидая ее с нетерпением, чтобы сообщить ей эту столь
важную для них новость, чтобы сказать эти два слова, в корне менявшие их
жизнь:
- Луазильон умер!
7
"М-ль Жермен де Фрейде. Кло-Жалланж.
Твои письма огорчают меня, дорогая сестра! Ты тоскуешь, страдаешь, ты
хотела бы, чтоб я был с тобой, но ничего не поделаешь! Вспомни совет моего
учителя: "Бывать всюду, напоминать о себе..." Посуди сама: разве, сидя в
Кло-Жалланже, в охотничьей куртке и кожаных гетрах, я смогу содействовать
успеху своей кандидатуры? А ведь решительная минута близка, Луазильон
дышит на ладан, и я пользуюсь длительностью этой агонии, чтобы заручиться
в Академии симпатиями, которые должны превратиться в избирательные голоса.
Леонар Астье уже представил меня Некоторым из этих господ. Я часто захожу
за ним к концу заседаний. Выход из Академии просто великолепен: эти мужи,
увенчанные и годами и славой, расходятся под руку по три, по четыре
человека, оживленные, сияющие, громко разговаривают,занимаютвесь
тротуар, глаза у них еще влажные от смеха, вызванного веселыми шутками в
зале заседаний.
"До чего остроумен этот Пайерон!", "А как ему ответил Данжу!.."
Я шествую под руку с Астье-Рею среди хора Бессмертных, как будто
принадлежу уже к их числу. Постепенно группы тают, академики расстаются у
моста, кричат друг другу: "До четверга! Непременно приходите..." А я
провожаю дорогого мэтра до Бонской, и он ободряет меня, дает советы и,
уверенный в моем успехе, говорит, расплываясь в улыбке: "Когда там
побываешь, чувствуешь, что помолодел на двадцать лет".
В самом деле, кажется, что годы проходят для них бесследно под куполом
дворца Мазарини. Где еще найти такого бодрого старца, как Жан Рею,
девяностовосьмилетие которого мы вчера вечером отпраздновали у Вуазена?
(*29) Торжество было организовано по предложению Лаво, и если эта затея и
обошлась мне в пятьдесят луидоров, зато она позволила подсчитать число
моих сторонников. Нас было двадцать пять человек за столом, все академики,
за исключением Пишераля, Лаво и меня. Из них я могу твердо рассчитывать на
семнадцать - восемнадцать голосов, остальные еще колеблются, но, видимо,
расположены в мою пользу. Обед был отличный и прошел очень оживленно...
Ах да, кстати! Я пригласил Лаво в Кло-Жалланж на время каникул в
Академии, где он занимает должность библиотекаря. Мы поместим его в
большой угловой комнате, которая выходит на фазаний двор. Я не считаю Лаво
хорошим человеком, но пригласить его следует: это "зебра" герцогини. Не
знаю, писал ли я тебе, что наши светские дамы так называют холостого
друга, ничем не занятого, неболтливого и исполнительного, всегда готового
к услугам, способного выполнить любое щекотливое поручение, которое не
доверишь слуге. Являясь чем-то вроде дипломатического курьера, "зебра",
если он молод, исполняет порой и более приятные обязанности, обычно же это
животное воздержанное, неприхотливое, оно довольствуется незначительными
знаками благосклонности: местом в конце стола, возможностью поважничать за
счет своей дамы и ее салона. Думаю, однако, что Лаво сумел извлечь из
этого положения и нечто другое. Он очень ловкий человек,иего
побаиваются, несмотря на его кажущееся добродушие: это "старший поваренок
в двух кухнях", как он сам себя называет, - вакадемическойи
дипломатической. Он предостерег меня от рытвин и капканов, которыми усеян
путь в Академию, до сих пор неведомых моему учителю Астье. Этот большой
наивный ребенок поднимался вверх по прямой дороге, не подозревая об
опасностях, не сводя глаз с купола, веря в свою силу и в свои книги, но он
уже сто раз свернул бы себе шею, если бы не его жена, женщина крайне
ловкая, руководившая им без его ведома.
Лаво мне тоже отсоветовал публиковать до первого вакантного кресла в
Академии мои "Думы сельского жителя". "Нет, нет, - сказал он мне, - вы уже
достаточно преуспели... Если бы вы еще могли намекнуть, что больше не
будете творить, что вы выдохлись, исписались, что вы просто светский
человек... Академики это обожают". Следует присоединить эти слова к
ценному совету Пишераля: "Не приносите им ваших книг". Видно, чем меньше у
тебя трудов, тем больше возможностей. Весьма влиятельный человек этот
Пишераль; он тоже приедет к нам летом, ему можно будет отвести комнату в
третьем этаже, хотя бы бывшую кладовую, там видно будет. Сколько предстоит
тебе хлопот, бедная моя Жермен, да еще при твоем слабом здоровье!.. Но
ничего не поделаешь! И без того уже досадно, что у нас нет открытого дома
зимою в Париже, что мы не можем принимать у себя, как Дальзон, Мозер и
другие мои конкуренты. Лечись же, выздоравливай, ради бога!..
Возвращаюсь, однако, к торжественному обеду. Разумеется, там много
говорилось об Академии, о тех, на ком останавливается ее выбор, о ее
значении, о хороших и дурных толках на ее счет. По мнению Бессмертных, все
хулители этого высокого учреждения просто неудачники, которым не удалось
туда попасть; что же касается некоторых случаев забывчивости, на первый
взгляд непонятных, то для каждого имеется веская причина. Когда я робко
назвал имя Бальзака, нашего великого земляка, беллетристДеминьер,
ставивший когда-то шарады в Компьенском дворце, вышел из себя: "Бальзак! А
вы его знали? Имеете ли вы понятие, милостивый государь, о ком вы
говорите?.. Беспорядочнейший субъект, форменная богема!Человек,у
которого никогда двадцати франков не водилось... Мне это известно от его
друга Фредерика Леметра (*30). У него никогда не было двадцати франков...
И вы хотите, чтобы Академия..." (*31) Старый Рею, трубочкой приложив руку
к уху, вообразил, что говорят о жетонах, и сообщил нам забавный случай с
его другом Сюаром (*32), который, явившись в Академию 21 января 1793 года,
в день казни короля, воспользовался отсутствием коллег и забрал себе все
двести сорок франков, отпускаемых на каждое заседание.
Этот старик с его неизменным: "Я сам это видел..." -хороший
рассказчик, и если бы не глухота, он был бы блестящим собеседником. В
ответ на несколько строф, произнесенных мною в честь, его изумительного
долголетия, Жан Рею ответил чрезвычайно благосклонно, назвав меня "дорогой
собрат". Мой учитель Астье поправил его; "Будущий собрат". Смех, крики
"браво", а потом, при прощании, они все величали меня "будущим собратом",
крепко и многозначительно жали мне руку и говорили: "До свидания, до
скорой встречи!" - как бы намекая на мой предстоящий визит. Сущее
мытарство эти академические визиты, но раз всем приходится через это
пройти... Астье-Рею рассказал мне после обеда у Вуазена, что перед его
избранием старый Дюфор заставил его прийти десять раз и ни разу не принял.
Астье упрямо явился в одиннадцатый и был принят как нельзя лучше. Нужна
настойчивость. "В настоящее время я занимаюсь самым унизительным и скучным
делом: добиваюсь кресла в Академию", - говорит в своих письмах Мериме. И
уж если такие люди гнули спину, подавая нам этим пример, то имеем ли мы
право быть горделивее их?
В сущности, если Рипо-Бабен или Луазильон умрут - жизнь обоих в
опасности, хотя Рипо-Бабен внушает мне больше доверия, - моим единственным
серьезным конкурентом будет Дальзон. Талантлив, богат, в прекрасных
отношениях с "князьями", к тому же у него превосходный винный погреб.
ПротивДальзонатольконедавнообнаруженныйгрешок молодости:
"Обнаженная", книжонка в шестьсот стихотворных строк, выпущенная анонимно
в издательстве "Эрополис", весьма двусмысленная! Уверяют, что он скупил
весь тираж и уничтожил его, но что еще осталось в обращении несколько
экземпляров ссобственноручнойнадписьюавтора.БеднягаДальзон
протестует, открещивается, как может, но Академия воздерживается от
суждения, пока не будет выяснен вопрос; вот почему мой учитель, не входя в
подробности, определенно заявил мне в прошлый вечер: "Я нестану
голосовать за Дальзона". Академия - это салон, вот что нужно понять прежде
всего. Туда можно войти только в приличном виде, с незамаранными руками.
Как бы там ни было, я слишком порядочный человек и слишком уважаю своего
противника, чтобы нанести ему удар из-за угла. А Фажа, переплетчика
Счетной палаты, этого странного маленького горбуна, осведомленного о всех
библиографических редкостях, которого я иногда встречаю в мастерской
Ведрина, я решительно осадил, когда он вздумал предложить мне один из
надписанных экземпляров "Обнаженной". "Ну что ж, возьмет господин Мозер",
- невозмутимо заметил он.
По отношению же к Ведрину мое положение становится затруднительным. В
пылу первых встреч я пригласил его к нам в деревню с женой и детьми, а
теперь уж не знаю, как и быть, если в то же время приедут супруги Астье и
Лаво, которые его не переносят. Это такой резкий, такой оригинальный
человек! Представь себе; он дворянин, маркиз де Ведрин, а еще в коллеже
скрывал свой титул, свое дворянское происхождение, чему очень многие
позавидовали бы в наше демократическое время, когда все можно купить, за
исключением родовитости. И какая тому причина? Он хочет, чтобы его любили
ради него самого, - вот и понимай, как знаешь. Княгиня Розен меж тем
отказалась от паладина, изваянного для княжеской усыпальницы. Об этой
статуе много разговоров было в семье художника, в которой с трудом сводят
концы с концами. "Когда мы продадим паладина, мне купят заводную лошадку",
- говорил сынишка, а бедная мать тоже рассчитывала на рыцаря, чтобы
заткнуть дыры и хозяйстве, тогда как сам Ведрин видел в деньгах, следуемых
ему за этот шедевр, только возможность три месяца постранствовать на
дахабиэ по Нилу. Ну, а теперь рыцарь не продан и оплачен будет бог знает
когда, после судебного процесса и экспертизы. Но не думай, что их это
смутило: ничуть не бывало. Придя к ним в Счетную палату на следующий день
после этого неприятного известия, я застал Ведрина замольбертом:
счастливый и довольный, он делал на большом холсте набросок девственного
леса, наступающего на развалины разрушенного пожаром дворца. Сидевшие
сзади жена и сынишка с восторгом смотрели на него, и г-жа Ведрин тихо и
вполне серьезно сказала мне, баюкая свою девочку: "До чего мы рады! Ведрин
взялся наконец за живопись!.." Право, не знаешь, смеяться тут или плакать!
Милая сестра. Из того, как нескладно написано мое письмо, ты можешь
заключить, в каком лихорадочном волнении протекает моя жизнь с тех пор,
как я добиваюсь кресла в Академии. Я бываю в "приемные дни" то у одних, то
у других - на обедах и вечерах. Меня даже считают "зеброй" милейшей г-жи
Анселен, потому что я усердно посещаю ее пятницы, а по вторникам захожу к
ней в ложу во Французской комедии. Во всяком случае, я еще весьма
неотесанная "зебра", несмотря на некоторые изменения, которым я подверг
свою персону соответственно канонам академическим и светским. Ты будешь
немало удивлена, когда меня увидишь. В прошлый понедельник состоялся
интимный прием у герцогини Падовани, где я удостоился быть представленным
великому князю Леопольду. Его высочество в самых лестных выражениях
отозвался о моей последней книге, о всех моих книгах, которые он знает не
хуже меня самого. Замечательные люди эти иностранцы! Но лучше всего я себя
чувствую у супругов Астье, в патриархальной семье, дружной и простой. На
днях после завтрака мэтру принесли новый академический мундир, и мы его
примерили; я говорю "мы", потому что мэтр захотел посмотреть на меня в
этом одеянии, расшитом пальмами. Я надел мундир, треуголку в прицепил
шпагу, настоящую шпагу, моя дорогая, которая вынимается из ножен и даже
имеет посредине желобок для стока крови. Признаюсь, я показался себе
весьма представительным. Пишу тебе об этом, чтобы ты уяснила себе степень
этой ценнейшей для меня дружбы.
Возвращаясь в тишину своей маленькой кельи - если уж слишком поздно,
чтобы писать тебе, - я принимаюсь за подсчеты. В полном списке академиков
я отмечаю тех, кто будет голосовать за меня, а затем сторонников Дальзона.
Я произвожу вычитание, сложение - увлекательнейшее занятие! Я тебе потом
покажу. Как я уже говорил, за Дальзона стоят "князья", ноавтор
"Орлеанского дома", принятый в Шантильи (*33), должен меня привести туда и
представить в ближайшее время. Если я понравлюсь, - с этой целью я
заучиваю наизусть описание битвы при Рокруа (*34); видишь, каким ловким
становится твой брат? - итак, если я понравлюсь, автор "Обнаженной",
вышедшей в издании "Эрополис", потеряет самую верную опору. Что же
касается моих убеждений, то я от них не отрекаюсь. Я республиканец,
бесспорно, но теперь заходят уж слишком далеко. К тому же я прежде всего
кандидат в академики. Сразу после этой непродолжительной поездки я
рассчитываю вернуться к моей милой Жермен. Молю тебя не расстраиваться и
думать о радости великого дня. Да, дорогая сестра, мы, без сомнения,
попадем на "пастбище гусаков", как выражается эта бесшабашная голова
Ведрин, нужно только мужество и терпение.
Любящий тебя брат
Абель Фрейде.
Вскрываю свое письмо. Утренние газеты сообщают о смерти Луазильона.
Такие удары судьбы волнуют нас, даже когда их ожидаешь и предвидишь. Какое
печальное событие, какая утрата для французской литературы!
Бедная моя Жермен! Отъезд мой, видимо, опять откладывается. Рассчитайся
с арендаторами. В ближайшие же дни напишу тебе".
8
Так уж было предопределено, что Луазильону повезет во всем, даже умрет
он вовремя. Неделей позже салоны были бы закрыты, весь Париж разъехался
бы, наступили бы каникулы и в палате депутатов, и в Академии, и только
делегаты от многочисленныхобществ,вкоторыхпокойныйсостоял
председателем или секретарем, поплелись бы за гробом позади стяжателей
академических жетонов, и больше никого. Но Луазильон показал себя ловкачом
в после смерти: он отправился на тот свет как раз накануне розыгрыша
первого приза на скачках, выбрал безмятежно спокойную неделю,без
преступлений, без дуэлей и сенсационных процессов, без политических
скандалов, когда торжественные похороны непременного секретаря Академии
должны были явиться единственным развлечением Парижа.
В полдень было назначено отпевание, но еще задолго до этого часа
огромная толпа собралась у Сен-Жерменского аббатства. Движение было
приостановлено, только экипажи приглашенных имели доступ на огромную
площадь, окруженную суровым кордоном полицейских, расставленных цепью. Чем
был Луазильон, что сделал он в течение своего семидесятилетнего пребывания
на этом свете, что означала шитая серебром заглавная буква на высокой
черной траурной драпировке - все это очень немногим было известно в толпе,
привлеченной обилием полиции и обширностью отведенного покойнику места.
Соблюдение расстояния, ширь и простор всегда говорят о почете и о величии!
Распространились слухи, что будут актрисы и другие знаменитости; парижские
зеваки, теснясь и болтая перед церковью, называли известных им лиц.
На паперти, задрапированной черным сукном, можнобылоуслышать
надгробное слово Луазильону, правдивое слово, а не то, которое сейчас
будет произнесено на Монпарнасском кладбище, а также правдивый некролог о
человеке и его творчестве, совсем непохожий на статьи, заготовленные для
завтрашних газет. Творчество это состояло из "Путешествия в Андорскую
долину" и из двух докладов, изданныхНациональнойтипографиейи
относящихся ко времени, когда Луазильон был главным смотрителем Академии
изящных искусств. Сам он был типичным пройдохой, гаденьким, пришибленным
стряпчим, с раболепно согнутой спиной, с виноватыми ужимками, молящим о
прощении за свои ордена, за расшитый пальмами мундир, за свое положение в
Академии, где его пронырливость дельца являлась связующим звеном между
различными группами, ни к одной из которых его нельзя было отнести, - о
прощении за необыкновенную удачу, за поддержку, оказанную его ничтожеству,
его пресмыкающейся низости. Вспоминали его остроту на одном официальном
обеде. Суетясь с салфеткой на руке вокруг стола, он сгордостью
воскликнул: "Какой превосходный вышел бы из меня лакей!" Подходящая
эпитафия для его могилы.
Меж тем как люди философствовали о никчемности его существования, это
ничтожество торжествовало даже после смерти. Кареты подъезжали к церкви
одна за другой, долгополые ливреи лакеев, коричневые и синие, появлялись,
разлетались,сгибались,подметалицерковнуюплощадьподгрохот
захлопывавшихся дверец и стук подножек роскошных экипажей. Журналисты
почтительно расступались перед герцогиней Падовани, проходившей горделивой
поступью с высоко поднятой головой, перед г-жой Анселен с густым румянцем
под траурным крепом, перед г-жой Эвиза, миндалевидные глазки которой,
сверкая сквозь вуаль, способны были смутить любого блюстителя нравов,
перед всей корпорацией академическихдам,страстныхпочитательниц
Бессмертных, их яростных поклонниц, явившихся сюда не столько из уважения
к памяти усопшего Луазильона, сколько для того, чтобы полюбоваться на
своих идолов, созданных, вылепленных их ловкими ручками, на это настоящее
дамское рукоделие, в которое они вложили свои бездействующие силы -
гордость, честолюбие,лукавствоиволю.Какадемическимдамам
присоединились актрисы под предлогом, что покойный состоял председателем
сиротского приюта для детей артистов, на деле же снедаемые ненасытной
потребностью присутствовать на таких сборищах. По заплаканным, трагическим
лицам их можно было принять за ближайших родственниц. Вот останавливается
карета, из нее выходит женщина в глубокомтрауре,взволнованная,
потрясенная горем. Посмотришь на нее - сердце надрывается. Это, конечно,
супруга покойного? Нет! Это Маргарита Оже, красавица, драматическая
актриса. Ее появление вызывает во всех концах площади долго не смолкающий
гул голосов и толкотню любопытных. Какой-то журналист бросается ей
навстречу с паперти, пожимает руки, поддерживает, ободряет.
- Да, вы правы, надо быть мужественной.
Глотая слезы, как бы вдавливая их платком, она входит, точно на сцену,
в большой темный храм, где в глубине мерцают свечи, преклоняет колени на
,
,
,
1
,
2
.
,
3
.
4
;
,
,
5
,
.
6
,
,
7
:
,
8
.
,
9
,
,
10
:
"
!
?
"
11
-
-
,
12
,
,
13
,
,
14
.
,
15
:
,
,
,
16
.
17
:
18
.
19
-
!
20
-
,
?
21
-
.
.
.
22
-
,
?
23
-
,
.
.
.
-
.
.
.
,
24
.
.
.
25
,
,
26
,
.
27
,
,
28
,
,
29
,
,
30
(
*
)
.
31
,
,
32
.
33
,
!
,
34
.
"
"
.
,
35
,
,
36
,
.
,
37
,
38
,
.
39
-
(
*
)
.
40
,
41
,
,
42
.
-
43
,
,
44
,
.
45
,
,
.
46
,
47
.
48
,
,
49
.
50
-
:
"
!
.
.
"
51
-
,
,
,
,
?
.
.
52
-
,
!
-
.
53
,
,
54
:
55
-
[
(
.
)
]
,
,
.
.
.
56
.
,
57
!
.
.
58
,
,
,
59
,
,
,
60
,
61
-
,
62
.
63
-
,
?
(
*
)
64
,
,
,
,
65
.
66
,
,
,
67
,
68
.
69
-
,
,
-
,
-
70
,
,
?
71
-
?
[
?
(
.
)
]
?
.
.
72
.
73
,
,
,
.
74
-
,
!
.
.
.
.
.
75
-
-
.
.
.
'
?
76
-
.
.
.
77
:
,
,
,
78
,
79
.
80
-
,
!
.
.
,
.
.
.
81
.
.
.
.
.
.
82
-
,
.
.
.
-
.
83
-
,
,
,
-
.
84
,
,
,
85
,
:
86
-
,
,
!
.
.
,
.
.
.
87
-
,
-
,
-
,
88
,
,
,
.
.
.
89
,
,
90
.
.
.
.
.
.
91
,
,
.
,
92
,
93
-
,
.
94
,
,
95
,
96
.
,
,
97
!
,
,
98
,
.
99
,
!
-
100
,
,
,
101
,
,
,
102
,
.
103
,
,
104
:
105
-
!
!
.
.
106
107
.
108
-
,
!
109
-
,
!
110
.
!
"
"
111
,
,
112
.
,
,
,
113
114
,
,
115
,
,
116
,
,
117
.
,
,
,
118
,
.
119
"
"
,
,
120
,
121
.
122
.
,
123
,
,
124
,
,
,
,
,
125
,
126
,
.
.
.
!
127
.
128
,
129
,
,
130
.
,
.
131
,
,
132
.
,
,
,
133
,
,
,
134
,
;
135
,
,
,
136
.
'
137
,
138
.
-
,
139
,
,
140
,
,
,
141
(
*
)
.
142
"
"
,
,
143
,
144
,
.
,
145
,
,
,
,
146
,
.
147
,
.
148
,
,
149
.
-
150
,
,
151
,
,
152
,
153
,
.
.
.
,
154
,
,
,
,
155
,
.
.
.
!
156
,
157
,
,
-
,
-
158
.
?
.
.
!
!
159
.
.
.
,
160
?
,
,
!
161
,
:
162
.
,
?
163
,
,
.
164
-
.
.
.
!
.
.
165
,
.
.
.
.
.
.
.
166
.
,
.
.
.
,
167
.
.
.
,
,
!
.
.
168
,
169
,
170
:
"
,
.
.
.
.
.
.
"
171
-
?
-
,
,
.
172
.
173
-
.
.
.
.
.
.
174
.
175
:
176
-
?
177
-
!
.
.
178
,
,
.
,
,
179
.
.
.
-
.
-
180
.
181
.
182
-
,
!
.
.
,
.
.
.
183
,
,
184
.
185
186
187
188
189
190
191
192
,
-
193
.
!
?
194
?
!
,
,
195
196
,
,
,
197
.
?
.
.
.
198
'
?
.
.
.
199
,
-
?
200
-
.
.
.
,
"
"
,
201
.
,
,
202
,
,
.
203
-
.
204
-
,
205
,
206
.
207
,
,
208
,
.
209
,
.
?
210
?
,
,
?
211
,
,
212
,
,
.
213
,
,
214
,
,
215
.
"
!
!
"
,
216
,
,
,
217
.
!
,
,
218
.
.
.
?
.
.
,
219
,
220
,
,
,
.
221
,
,
222
,
,
,
223
.
,
224
,
-
;
225
,
,
226
,
,
,
227
.
,
228
,
-
,
229
,
,
230
.
231
,
.
232
,
,
233
234
!
,
235
,
,
!
236
,
,
,
237
:
238
-
!
239
,
-
.
240
-
,
-
241
,
,
,
242
,
,
,
.
243
,
.
-
244
.
,
245
,
,
,
.
246
!
.
.
,
247
.
"
,
.
.
.
"
248
,
,
,
249
,
250
.
251
,
,
252
-
253
,
254
.
.
,
255
,
256
,
,
,
257
,
,
258
:
"
,
-
"
.
259
-
:
,
260
-
,
261
,
,
,
262
,
,
,
,
,
263
,
,
,
264
-
(
*
)
,
,
265
,
266
,
,
267
.
268
,
-
,
,
269
,
,
270
-
:
.
271
,
,
272
-
,
,
.
273
;
!
274
,
,
275
,
,
,
276
-
,
,
277
,
.
278
:
279
-
,
!
280
281
.
282
"
!
"
-
,
.
283
,
,
,
284
,
:
"
!
"
285
,
,
286
!
,
287
,
,
288
,
,
,
289
.
,
290
-
,
,
291
,
;
,
292
,
.
"
293
!
"
294
,
295
-
,
:
296
.
,
297
,
,
-
.
298
,
,
-
299
,
,
.
,
300
,
,
,
301
,
,
,
302
,
,
,
303
:
"
"
-
,
,
304
,
,
,
305
,
,
306
:
"
!
.
.
,
307
.
.
.
"
308
,
309
.
,
,
310
,
311
,
,
.
312
,
,
313
"
.
.
.
"
,
"
.
.
.
"
,
314
.
,
,
,
315
,
,
-
,
316
-
:
317
-
.
.
.
.
.
.
.
.
.
318
,
,
319
,
,
,
320
,
,
,
321
.
322
,
323
.
,
,
,
324
,
325
,
.
326
,
,
,
,
,
327
.
328
,
,
329
-
,
330
-
.
331
,
:
"
,
!
"
-
332
,
.
333
,
,
334
,
,
.
,
335
.
336
,
,
,
-
337
,
.
338
-
,
!
.
.
339
.
,
340
.
341
-
?
-
,
342
.
343
-
?
344
.
345
,
,
,
346
.
.
.
347
-
?
.
.
.
.
.
.
.
.
,
348
.
.
.
,
,
-
,
349
.
350
,
.
351
-
,
.
.
.
-
.
.
.
352
.
.
.
?
353
?
,
.
354
,
355
,
356
,
,
357
,
.
,
358
,
,
359
,
,
360
.
:
"
,
361
!
"
-
,
362
:
363
-
.
.
.
?
364
.
365
-
,
!
.
.
.
.
.
,
366
,
?
.
.
,
,
,
367
.
.
.
368
-
!
.
369
-
,
.
.
.
370
,
371
,
,
-
372
.
373
-
,
,
-
,
374
,
:
-
!
.
.
!
375
,
,
376
"
"
.
"
"
-
.
377
"
"
,
-
.
378
,
379
,
-
380
.
.
.
381
,
382
,
,
383
,
,
384
,
385
.
,
,
386
387
.
388
,
389
,
390
;
,
391
.
,
,
392
,
,
393
,
394
,
395
,
.
396
-
;
-
,
397
.
,
398
,
,
399
,
"
"
.
400
,
401
,
,
,
,
402
,
.
403
,
,
,
-
404
,
,
405
,
,
406
,
.
407
-
,
408
,
,
,
409
.
.
,
410
,
.
411
-
?
412
,
413
,
,
414
,
.
415
:
416
-
.
417
!
418
,
,
,
!
419
,
,
,
420
,
,
421
,
,
422
.
423
,
-
,
424
.
,
,
425
,
,
426
.
427
-
,
.
.
.
,
?
-
428
,
,
429
-
430
.
431
,
.
432
-
.
,
433
,
434
,
,
.
435
,
-
,
,
436
!
.
.
,
:
437
-
?
438
?
,
!
?
439
-
,
.
.
.
,
,
440
.
.
.
,
.
441
-
,
.
442
!
443
,
!
444
,
.
445
-
,
,
!
-
!
,
446
.
.
.
447
,
,
448
,
449
,
,
450
.
451
-
!
,
,
452
,
.
.
.
453
.
454
,
.
455
,
,
-
456
,
"
"
.
457
-
,
-
458
,
,
,
459
,
.
460
.
,
461
,
,
462
;
,
,
463
,
,
464
,
.
465
,
-
466
,
,
467
.
,
468
,
,
469
.
470
"
,
!
.
.
-
-
.
-
471
,
,
,
,
472
!
!
,
,
-
,
473
"
.
474
.
475
,
476
,
477
,
.
478
-
?
.
.
?
.
.
?
-
479
,
.
480
-
.
.
.
-
:
-
481
!
.
482
-
?
.
.
?
483
,
484
.
485
,
,
486
,
,
487
,
,
:
,
488
.
.
489
"
,
"
,
-
490
-
,
,
,
491
,
,
492
-
,
493
494
,
.
495
!
.
.
!
!
.
.
496
.
497
-
,
,
.
.
.
,
498
.
.
.
.
.
.
,
,
499
.
.
.
500
-
.
.
.
.
501
-
,
.
.
.
502
,
503
,
,
.
504
.
505
-
,
:
,
,
506
.
.
.
?
.
.
507
-
,
.
.
.
-
.
508
,
,
509
:
510
-
,
,
511
.
:
,
512
-
.
.
.
513
,
514
.
515
-
!
.
.
!
.
.
,
516
-
.
517
518
519
,
,
.
,
520
,
,
521
,
522
.
523
,
,
:
"
?
.
.
"
-
524
,
.
525
.
,
,
526
,
.
527
,
,
528
,
529
,
530
-
,
,
531
.
532
-
,
533
,
534
,
.
,
535
:
536
-
.
537
,
,
538
.
,
539
;
540
,
,
541
.
542
"
!
"
-
.
543
544
,
545
.
,
,
546
,
,
547
,
548
,
,
,
549
,
,
,
,
550
,
,
.
551
.
552
,
,
553
,
,
554
,
.
,
555
,
,
,
556
:
"
,
.
.
.
!
"
557
,
,
,
558
,
-
,
559
.
,
,
,
560
,
.
561
,
!
.
.
562
.
563
,
,
,
564
-
,
,
,
,
565
,
:
566
"
-
"
.
567
-
,
,
:
568
-
-
.
569
,
570
.
571
,
,
572
-
.
,
573
,
,
574
,
,
,
,
,
575
.
,
576
,
,
,
,
577
,
,
578
,
,
,
579
,
,
,
580
,
,
,
581
,
.
582
,
,
,
,
583
,
,
,
584
.
-
585
,
,
586
,
(
*
)
,
587
,
.
588
-
!
.
.
-
!
.
.
-
-
589
,
,
590
.
-
!
.
.
?
.
.
-
591
,
,
,
592
!
593
,
594
,
.
,
595
,
,
596
-
.
597
,
598
:
"
,
,
599
"
.
,
,
,
600
,
,
,
601
,
.
602
,
603
,
604
,
(
*
)
.
605
,
,
:
606
,
607
;
.
608
,
609
,
,
.
610
611
,
.
612
-
,
613
,
,
-
614
,
,
615
,
616
.
,
617
,
618
,
619
"
"
.
620
,
,
621
,
.
622
,
,
,
623
,
.
624
-
,
625
.
626
,
627
.
,
628
,
.
629
.
630
-
.
.
.
!
631
632
.
633
-
!
634
,
:
635
-
.
.
.
.
.
.
636
-
,
!
.
.
637
,
638
,
,
639
,
,
,
640
,
,
641
,
,
,
.
642
-
,
643
,
-
644
,
645
.
,
646
,
,
647
,
.
;
648
,
,
,
.
,
649
,
,
-
650
-
,
,
,
651
.
652
-
,
-
,
653
.
654
:
655
"
?
"
656
,
,
657
,
,
,
,
658
,
.
"
,
659
,
"
,
-
,
660
.
661
,
-
,
662
,
.
663
,
,
,
664
,
,
:
665
-
,
,
!
.
.
!
.
.
666
!
.
.
667
,
.
668
:
'
,
669
,
670
.
671
:
,
672
,
673
,
,
,
674
.
675
-
?
.
.
?
.
.
-
-
,
676
.
-
,
,
677
.
,
.
.
.
(
*
)
678
,
679
,
,
,
680
.
,
681
-
,
.
.
.
682
,
,
.
683
-
,
,
-
,
684
,
685
.
686
-
,
,
?
,
687
.
.
.
.
.
.
,
688
,
.
.
.
689
.
.
.
.
690
-
?
.
.
.
.
.
.
691
692
.
.
.
,
"
"
,
693
.
694
-
.
.
.
-
-
,
-
695
.
-
?
696
.
.
.
,
!
,
697
.
698
,
699
:
700
"
!
.
.
'
,
701
!
"
702
703
,
.
,
704
.
.
.
-
,
705
,
706
.
-
707
,
,
,
,
,
708
,
,
,
,
709
!
,
!
!
,
710
!
.
.
:
711
!
"
.
.
.
"
-
-
712
,
,
,
,
,
713
,
.
714
-
.
.
.
!
-
,
;
715
,
,
716
.
717
,
718
:
"
!
"
-
719
.
720
-
,
,
721
.
,
,
722
:
723
-
.
.
.
724
.
725
,
.
726
,
,
727
,
,
728
:
729
-
!
730
731
732
733
734
735
736
737
"
-
.
-
.
738
739
,
!
,
,
740
,
,
!
741
:
"
,
.
.
.
"
:
,
742
-
,
,
743
?
,
744
,
,
745
,
.
746
.
747
.
:
,
748
,
,
749
,
,
,
,
750
,
,
751
.
752
"
!
"
,
"
!
.
.
"
753
-
,
754
.
,
755
,
:
"
!
.
.
.
"
756
,
,
,
757
,
,
:
"
758
,
,
"
.
759
,
,
760
.
,
,
761
?
762
(
*
)
,
763
,
764
.
,
,
765
,
.
766
-
,
,
,
,
767
.
.
.
.
768
,
!
-
769
,
.
770
,
.
771
,
:
"
"
.
772
,
,
773
,
,
,
774
,
,
775
.
-
,
"
"
,
776
,
,
777
,
,
778
:
,
779
.
,
,
780
.
,
781
,
:
"
782
"
,
,
-
783
.
,
784
,
.
785
,
786
,
,
,
787
,
,
788
,
.
789
790
"
"
.
"
,
,
-
,
-
791
.
.
.
,
792
,
,
,
793
.
.
.
"
.
794
:
"
"
.
,
795
,
.
796
;
,
797
,
,
.
798
,
,
!
.
.
799
!
,
800
,
,
,
801
.
,
,
!
.
.
802
,
,
.
,
803
,
,
,
804
,
.
,
805
,
806
;
,
807
,
.
808
,
,
,
809
-
,
:
"
!
810
?
,
,
811
?
.
.
,
!
,
812
.
.
.
813
(
*
)
.
.
.
.
814
,
.
.
.
"
(
*
)
,
815
,
,
,
816
(
*
)
,
,
,
817
,
818
,
.
819
:
"
.
.
.
"
-
820
,
,
.
821
,
,
822
,
,
"
823
"
.
;
"
"
.
,
824
"
"
,
,
,
"
"
,
825
:
"
,
826
!
"
-
.
827
,
828
.
.
.
-
,
829
.
830
.
831
.
"
832
:
"
,
-
.
833
,
,
834
?
835
,
-
-
836
,
-
,
-
837
.
,
,
838
"
"
,
.
839
:
840
"
"
,
,
841
"
"
,
!
,
842
,
843
.
844
,
,
,
845
,
;
,
846
,
:
"
847
"
.
-
,
848
.
,
.
849
,
850
,
-
.
,
851
,
,
852
,
853
,
,
854
"
"
.
"
,
"
,
855
-
.
856
.
857
,
858
,
,
859
,
.
,
860
!
;
,
,
861
,
,
862
,
,
863
.
?
,
864
,
-
,
.
865
,
.
866
,
867
.
"
,
"
,
868
-
,
,
869
,
,
870
,
871
.
,
872
,
.
,
873
:
.
874
,
:
875
,
876
,
.
877
,
-
878
,
:
"
!
879
!
.
.
"
,
,
!
880
.
,
,
881
,
,
882
.
"
"
,
883
-
.
"
"
-
884
,
,
885
.
,
886
"
"
,
,
887
.
888
,
.
889
,
890
.
891
,
,
892
.
!
893
,
,
.
894
,
895
;
"
"
,
896
,
.
,
897
,
,
,
898
.
,
899
.
,
900
.
901
-
,
902
,
-
.
903
,
,
.
904
,
-
!
905
.
,
"
"
,
906
"
"
,
(
*
)
,
907
.
,
-
908
(
*
)
;
,
909
?
-
,
,
"
"
,
910
"
"
,
.
911
,
.
,
912
,
.
913
.
914
.
915
.
,
,
,
,
916
"
"
,
917
,
.
918
919
.
920
921
.
.
922
,
.
923
,
!
924
!
,
,
.
925
.
"
.
926
927
928
929
930
931
932
933
,
,
934
.
,
935
,
,
,
936
,
937
,
938
,
.
939
:
940
,
,
941
,
,
942
,
943
.
944
,
945
-
.
946
,
947
,
,
.
948
,
949
,
950
-
,
951
.
952
,
!
953
,
;
954
,
,
.
955
,
,
956
,
,
,
957
,
958
,
,
959
.
"
960
"
,
961
,
962
.
,
,
963
,
,
,
964
,
,
965
,
966
,
,
-
967
,
,
,
968
.
969
.
,
970
:
"
!
"
971
.
972
,
973
.
974
,
,
,
,
975
,
,
976
.
977
,
978
,
-
979
,
-
,
,
980
,
,
981
,
982
,
,
983
,
,
984
,
,
,
985
,
-
986
,
,
.
987
,
988
,
989
.
,
990
.
991
,
,
,
992
.
-
.
,
,
993
?
!
,
,
994
.
995
.
-
996
,
,
,
.
997
-
,
,
.
998
,
,
,
,
999
,
,
1000