украшают кордегардию в Муссо. Завершив один труд, преодолев препятствия,
он берется за другой; сейчас он мечтает заняться живописью. Как только его
паладин - огромная бронзовая статуя для гробницы де Розена - будет
закончен, он предполагает "приняться за масло", как он говорит. Его жена,
во всем согласная с ним, сроднившаяся с его химерами, настоящая жена
художника, молчаливая, благоговеющая перед мужем, заботливо отстраняет от
взрослого ребенка все, что может оскорбить его мечту, на чем он может
оступиться на своем пути к звездам. Вот женщина, дорогаяЖермен,
заставляющая мечтать о браке. Да, если бы мне удалось встретить подобную
ей, я привез бы ее в Кло-Жалланж, я убежден, что ты бы ее полюбила. Но не
пугайся: такие женщины, как г-жа Ведрин, очень редки, и мы с тобой
по-прежнему до конца наших дней будем жить вдвоем.
Мы расстались, условившись встретиться в следующий четверг, но не у
них, в Нейли, а в мастерской на набережной Орсе, где они целые дни
проводят вместе. Мастерская эта представляет собой, по-видимому, нечто в
высшей степени своеобразное - это уголок в бывшей Счетной палате, где
скульптор добился разрешения работать среди обваливающихся камней и
дикорастущей зелени. Отойдя от них, я обернулся, чтобы взглянуть на отца,
мать и малыша, шедших рядом вдоль набережной под безмятежными лучами
заходящего солнца, которое озаряло их золотым светом, словно картину
святого семейства. Под впечатлением этой встречи я вечером в гостинице
набросал несколько строк, но не решился прочесть их вслух - соседи
стесняли меня. Мне нужен мой просторный кабинет в Жалланже, с тремя
окнами, выходящими на реку и на склоны холма, покрытого виноградными
лозами.
И вот наконец наступила среда, день великих новостей, о котором я
намерен рассказать тебе со всеми подробностями. Признаюсь, я с замиранием
сердца готовился к посещению Астье, и волнение мое еще усилилось, когда я
поднимался по старой лестнице, величественной и сырой, на Бонской улице.
Что скажут о моей книге? Успел ли мой бывший учитель хотя бы раскрыть ее?
Мнение этого прекраснейшего человека так важно для меня, он все еще
сохранил в моих глазах обаяние наставника, перед которым я всегда буду
чувствовать себя школьником. Его беспристрастная и верная оценка будет,
без сомнения, разделена и Академией при присуждении премии Буассо. Поэтому
понятно, с какой тревогой и нетерпением ждал я его в большом рабочем
кабинете, предоставляемом мэтром в распоряжение г-жи Астье дляее
еженедельных приемов.
Увы! Это уже не прежняя квартира в министерстве. Стол историка задвинут
куда-то в угол и заставлен большой ширмой изстариннойматерии,
закрывающей и часть книжного шкафа. Напротив него, на почетном месте,
портрет г-жи Астье в молодости поражает своим сходством с сыном и со
старым Рею, с которым я в тот же день имел честь познакомиться. От
портрета веет скучным, холодным, словно напускным, достоинством, как и от
этой большой комнаты без ковра, с темными драпировками на окнах, выходящих
на еще более темный двор. Но вот вошла г-жа Астье, и ее радушный прием
преобразил все вокруг. Что за свойство у парижского воздуха - сохранять
вопреки годам прелесть женского лица, точно под стеклом картину, писанную
пастелью! Хозяйка дома - блондинка с тонким лицом и острым взглядом -
показалась мне помолодевшей года на три. Она сначала заговорила о тебе, о
твоем здоровье, участливо осведомилась о нашей с тобой дружбе и потом,
оживившись, спросила:
- А ваша книга?.. Поговорим же о вашей книге!.. Какая прелесть!.. Я не
могла от нее оторваться всю ночь...
За этим последовали похвалы, обличающие тонкое понимание, два-три
стиха, безошибочно процитированные, уверения, что мой учитель Астье в
восторге от книги; он просил ее передать мне это, в случае если не сможет
прервать работу.
И без того не отличаясь бледностью, я, вероятно, стал багровым, словно
к исходу охотничьего обеда. Однако мое радужное настроение тут же исчезло,
когда бедная женщина проговорилась мне об их тяжелом положении. Денежные
затруднения, опала, мэтр, работающий дни и ночи над своими историческими
книгами, которые отнимают бесконечное количество времени, требуют больших
затрат - и не продаются. А тут еще дед, старик Рею, которому приходится
помогать: ведь его единственный доход - это академические жетоны, а в
таком возрасте, в девяносто восемь лет, он требует немало забот и
внимания! Поль, конечно, хороший сын, деловой человек и сумеет добиться
своего, но начало карьеры сопряжено с трудностями. И г-жа Астье скрывает
от него, в каких они тисках, скрывает это и от мужа, дорогого ей, столь
далекого от жизни большого ученого, тяжелые, размеренные шаги которого
раздавались над моей головой, в то время как жена его просила меня
дрожащим голосом, подыскивая слова, делая над собой огромное усилие, не
могу ли я... Ах, чудная, чудная женщина, я готов был целовать кружева ее
платья!.. Тебе понятна теперь, дорогая сестричка, только что полученная
тобою депеша, и ты догадываешься, для кого я прошу тебя прислать десять
тысяч франков обратной почтой. Думаю, что ты тотчас же написала Гобино.
Если я прямо не обратился к нему, то только потому, что у нас с тобой все
"пополам" и что наши порывы великодушия и сострадания тоже должны быть
общими, как и все остальное... Но, друг мой, разве не ужасно, что за
лицевой стороной парижской жизни, полной блеска и славы, таится столько
страданий?
Через пять минут после этих тяжких признаний, когда явились гости и
комната наполнилась людьми, г-жа Астье поддерживала разговор, как ни в чем
не бывало. По ее лицу и голосу можно было подумать, что перед вами
счастливая женщина, а у меня мороз пробегал по коже. Встретился я там и с
г-жой Луазильон, женой непременного секретаря. Лучше было ей сидеть у
постели больного мужа, чем надоедать всем рассказами о прелестях своей
чудесной квартиры, самой удобной в Академии, к которой со времен Вильмена
(*11) добавили еще три комнаты. И повторила она это, по крайней мере, раз
десять резким голосом аукционного оценщика, к тому же в присутствии
приятельницы, которая живет стесненно, в помещении бывшей ресторации.
Госпожа Анселен, имя которой часто упоминается в светской хронике, уж
конечно, не позволит себе ничего подобного. Эта славная толстая дама,
круглая, как шар, с румяным детским лицом, цедит слова или, вернее,
словечки, которые она всюду подбирает и потом разносит по городу, -
премилая особа! И она тоже всю ночь не могла оторваться от моей книги.
Впрочем, не простая ли это любезность? Она радушно пригласила меня
посещать ее салон, один из трех, где собираются и шумят академики.
Пишераль сказал бы, что г-жа Анселен, обожающаятеатр,принимает
преимущественно "лицедеев", г-жа Астье - "книжных червей", а герцогиня
Падовани завладела "князьями" - академической знатью. Но, в сущности, эти
три приюта интриг и славы не разделены стеной, и в среду на Бонской передо
мной предстал разнообразнейший ассортимент Бессмертных всех категорий
(*12): драматург Данжу, Русс, Буассье, Дюма, де Бретиньи, барон Юшенар -
из Академии надписей и изящной словесности, князь д'Атис - из Академии
моральных и политических наук. Сейчас возникает четвертый салон - салон
г-жи Эвиза, круглолицей еврейки с продолговатыми прищуренными глазами; она
флиртует со всей Французской академией, носит ее цвета, зеленые вышивки на
весеннем жакете, и маленькую шапочку с крылышками Меркурия. Но флиртует
она просто до неприличия... Я слышал, как она говорила Данжу, приглашая
его к себе:
- О доме госпожи Анселен можно сказать: здесь обедают. О моем - здесь
любят.
- Мне требуется и то и другое... И постель и пища, - холодно ответил
Данжу.
Я думаю, что это отъявленный циник, хотя у него бесстрастное, суровое
лицо и густая черная шевелюра - точь-в-точь итальянский пастух.
Госпожа Эвиза очень красноречива; у нее огромная эрудиция.Она
цитировала старому барону Юшенару целые фразы из его "Пещерных людей" и
спорила о Шелли с молоденьким критиком, сдержанным иторжественно
молчаливым, в высоченном воротничке, подпиравшемегоостроконечный
подбородок.
Во времена моей молодости всегда начинали со стихов, даже те, что
впоследствии подвизались в прозе или занимались делами или адвокатурой.
Теперь начинают с критики, и преимущественно со статьи, посвященной Шелли.
Г-жа Астье представила меня этому юнцу, с мнением которого считаются в
литературном мире. Мои усы и загорелая физиономия скромного хлебопашца,
очевидно, не пришлись ему по вкусу: мы обменялись с ним всего несколькими
словами, и я стал наблюдать за комедией, разыгрываемой кандидатами в
академики и их женами и родственниками, которые явились сюда, чтобы о себе
напомнить, чтобы нащупать почву, ибо Рипо-Бабен уже совсем одряхлел, а
Луазильон протянет недолго, - значит, в перспективе два кресла, и вокруг
них уже скрещиваются злобные взгляды и ядовитые слова.
Дальзон, твой любимый романист, тоже был там: хорошее, открытое, умное
лицо, такое же, как и его талант. Но до чего неприятно было бы тебе
видеть, как он унижался и юлил перед таким ничтожеством, как Бретиньи, не
сделавшим ничего путного за всю свою жизнь и занимающим в Академии место,
специально отведенное для великосветского человека, место "нищего" за
ужином в крещенский сочельник где-нибудь в провинции! Дальзон лебезил не
только перед Бретиньи, но и перед каждым появлявшимся у г-жи Астье
академиком, внимал анекдотам старого Рею и неизменно отзывался на остроты
Данжу подленьким смехом школьника, который Ведрин еще в коллеже Людовика
XIV называл "подлизыванием к учителю". А все для того, чтобы вместо
двенадцати голосов, полученных им в прошлом году, добиться необходимого
большинства.
Старый Жан Рею ненадолго заглянул к своей внучке; он изумительно бодр,
держится прямо, затянут в длинный сюртук; его маленькое лицо сморщено, как
печеное яблоко, а короткая пушистая бородка напоминает мох на старом
камне. У него живые глаза, поразительная память, только он глух, и это его
очень печалит и вынуждает ограничиваться монологами из личных, весьма
интересных воспоминаний. Сегодня он рассказывал нам обимператрице
Жозефине в интимной обстановке ее дворца Мальмезон иназывалее
"землячкой", так как оба они креолы, уроженцы Мартиники. Он изображал ее
нам в легких муслиновых платьях и в чудесных шалях, надушенной мускусом до
одурения, окруженной тропическими цветами, которые даже во время войны
галантно пропускались из колоний неприятельским флотом. Старик описывал
также мастерскую Давида во времена Консульства, представлял нам художника
со вздутой щекой и кривым ртом, точно набитым кашей, обращавшегося к
ученикам на "ты" и покрикивавшего на них. И неизменно в конце каждого
рассказа старец, свидетель стольких событий, кивая головой, глядя куда-то
вдаль, громким голосом произносил: "Я сам это видел", словно скрепляя
своей подписью подлинность картины.
Должен заметить, что, кроме Дальзона, лицемерно упивавшегося словами
старика, один только я из всех присутствующих со вниманием слушал рассказы
этого патриарха, интересовавшие меня несравненно более, чем побасенки
некоего Лаво - не то журналиста, не то библиотекаря, во всяком случае,
чрезвычайно болтливого и осведомленногочеловека.Едваонуспел
показаться, как со всех сторон послышалось:
- А вот и Лаво!.. Лаво!..
Его окружают, раздаются возгласы, смех. Лица самых угрюмых академиков
проясняются, когда они внимают анекдотам этого толстяка, похожего на
святошу-каноника, бритого, с красной физиономией и глазами навыкате. Свои
были и небылицы он пересыпает фразами: "Я говорил об этом Брольи... (*13)
Дюма рассказывал мне вчера вечером... Я знаю это от герцогини..."; он
ссылается на самые громкие имена, на всякого рода знаменитостей; он
обласкан здешними дамами, которых вводит вкурсвсехинтриг-
академических, дипломатических, литературных и светских. Он на дружеской
ноге с Данжу - тот говорит ему "ты", - в коротких отношениях с князем
д'Атисом, с которым прибыл сюда, относится свысока к Дальзону, а также и к
молодому критику, написавшему статью оШелли;однимсловом,он
представляет собой авторитет, силу, для меня совершенно необъяснимую.
В ворохе забавных историй, которыми он так и сыпал изсвоего
неистощимого запаса, - по большей части это были загадки для меня,
простодушного провинциала, - только одно происшествие остановило мое
внимание: молоденький офицер папской гвардии граф Адриани, приехав в Париж
вместе с папским легатом для вручения, не помню кому именно, кардинальской
шапки и скуфьи, забыл эти знаки кардинального достоинства у какой-то
ночной дивы, встреченной им на вокзале по выходе из вагона; несчастный
юноша в чужом городе не знал ни ее адреса, ни имени. Ему пришлось написать
в Ватикан, прося заменить кардинальские головные уборы, с которыми девица,
должно быть, не знала, что делать. Но лучше всего то, что юный граф
Адриани - родной племянник нунция и что на последнем вечере у герцогини, -
здесь говорят просто "герцогиня", как в Муссо, - он по простоте душевной
рассказал о происшествии на очаровательном жаргоне, которому мастерски
подражает Лаво:
- "На вокзале его высокопреосвященство говорит мне: "Пепино! Возьми
шапку..." А у меня уже была в руках скуфья... Значит, обе руки заняты".
И Лаво изображает, как молодой, горячий папский птенец закатывает
глаза, остановившись словно вкопанный перед уличной сиреной:
- "Cristo [Боже (итал.)], как она была хороша!.."
Среди смеха и восклицаний: "Прелестно!.. Ох уж этот Лаво!.. Ох уж этот
Лаво!.." - я обратился к г-же Анселен, сидевшей рядом со мною:
- Кто такой этот господин Лаво? Чем он занимается?
Милейшая дама, по-видимому, была крайне изумлена.
- Лаво?.. А вы его не знаете? Да ведь это "зебра" герцогини!
Она вскочила и бросилась к Данжу. Я ничего не понял. Общество Парижа
весьма своеобразно, словарь его обновляется каждый сезон. Зебра, зебра!
Что означает это слово? Но мой визит и до того непозволительно затянулся,
а мэтр так и не спустился вниз. Пора уходить. Я пробираюсь между креслами,
чтобы проститься с хозяйкой дома, и, проходя, замечаю м-ль Мозер, плачущую
в белую жилетку Бретиньи. Вот уже в течение десяти лет бедняга Мозер
выставляет свою кандидатуру и, не решаясь теперь уже хлопотать лично,
подсылает свою дочь, некрасивую перезрелую девицу, которая, жертвуя собой,
как настоящая Антигона, подымается по лестницам, состоит на побегушках у
академиков и их жен, всегда готова исполнить любое поручение, правит
корректуры, ухаживает за ревматиками - убивает свою безрадостную жизнь
старой девы в погоне за креслом в Академии, которого ее отец никогда не
добьется. Вся в черном, скромно одетая, причесанная не к лицу, она
загородила выход. Неподалеку от нее Дальзон,оченьвзволнованный,
распинается перед двумя академиками с лицами неумолимыхсудейи,
задыхаясь, протестует:
- Неправда!.. Клевета!.. Никогда я этого не писал.
Новая загадка... Г-жа Астье, которая могла бы мне это разъяснить,
поглощена конфиденциальной беседой с Лаво и князем д'Атисом.
Ты, сестра, наверное, не раз видела на дорогах Муссо в экипаже с
герцогиней этого д'Атиса, Сами, как его называют, высокогохудого
человека, сутулого, лысого, с помятым, бледным, словно восковым лицом и
черной бородой, которая доходит чуть не до самой груди, точно все его
выпавшие волосы ушли в бороду. Он ни с кем не говорит, и когда смотрит на
вас, то будто возмущается, что вы осмеливаетесь дышать одним воздухом с
ним. Министр, сдержанный и проницательный дипломат английской складки,
внучатый племянник лорда Пальмерстона, князь д'Атис на очень хорошем счету
и во Французской академии, и в министерстве иностранных дел. Говорят, что
он единственный из наших поверенных в делах, которому Бисмарк не решался
смотреть прямо в глаза. По слухам, он скоро будет возглавлять одно из
наших крупнейших посольств. Как поступит герцогиня? Последует за ним,
покинет Париж? Это весьма серьезный вопрос для такой светской дамы. И как
еще отнесутся в чужих краях к их связи? У нас она признана всеми,
рассматривается как настоящее супружество благодаря их умению держать себя
и соблюдать приличия, а также из-за тяжелого положения герцога: ведь он
разбит параличом и на двадцать лет старше своей жены, которая к тому же
приходится ему племянницей.
По-видимому, князь беседовал об этих весьма серьезных вещах с Лаво и
г-жой Астье, когда я к ним подошел. Впервые попадая в какое-нибудь
общество, ты вскоре замечаешь, как мало ты с ним связан, не понимаешь ни
речей, ни мыслей, - словом, сознаешь себя лишним. Я собрался уже уходить,
как вдруг добрейшая г-жа Астье подозвала меня:
- Подымитесь к нему... Он будет так рад!..
И вот я поднимаюсь к моему старому учителю по узенькой внутренней
лестнице. Из глубины коридора я слышу его громкий голос:
- Это вы, Фаж?
- Нет, дорогой мэтр.
- Да это Фрейде! Осторожно, нагнитесь...
В самом деле, на этих антресолях невозможно выпрямиться. Какая разница
по сравнению с архивом министерства, где я видел его в последний раз в
высокой галерее, сплошь заставленной полками с делами!
- Собачья конура, не правда ли? - сказал, улыбаясь, милейший старик. -
Но если бы вы знали, какие тут сокровища!..
Он показал на высокий шкафчик для дел, заключавший в себе, по крайней
мере, десять тысяч оригинальных редчайших документов, собранных им за
последние годы.
- Вот откуда можно черпать историю, - твердил он, воодушевляясь и
размахивая лупой для разбора рукописей. - И сколько здесь нового и
бесспорного, не в обиду будь им сказано!
Он показался мне, однако, мрачным и расстроенным. Как жестоко с ним
обошлись! Как грубо отрешили от должности, а затем, когда он продолжал
выпускать исторические труды с прекрасной документацией, разве не стали
распускать о нем слухи, будто он изъял материалы из архива Бурбонов? И
откуда исходила эта клевета? Из самой Академии, от барона Юшенара,
считающего себя крупнейшим собирателем автографов во Франции, которому
коллекция Астье не дает спокойно спать. Вот из-за чего ведется эта война,
лицемерная и беспощадная, в которой прибегают к вероломству и ударам из-за
угла.
- Не щадят даже писем Карла Пятого... Подумать только: писем Карла
Пятого! Пытаются оспаривать их подлинность... Ипочему,позвольте
спросить? Из-за описки, из-за сущего пустяка: "мэтр Рабле" - вместо "брат
мой Рабле"... Как будто императоры не могут обмолвиться!.. Придирка!
Просто придирка!..
Видя, что я разделяю его негодование, мой добрый учитель, пожимая мне
руки, сказал:
- Оставим эти мерзости... Госпожа Астье, наверное, говорила вам о вашей
книге. На мой взгляд, там есть кое-что лишнее... Ну, не беда, я доволен.
То, что он считает лишним в моих стихах, то, что он называет сорной
травой, - это воображение, фантазия. Еще в лицее он воевал с нами по этому
поводу, вырывая плевелы, очищая от них наши головы. Слушай же теперь,
дорогая Жермен, что было дальше, передаю тебе слово в слово конец нашей
беседы.
Я. - Полагаете ли вы, дорогой мэтр, что у меня есть некоторые шансы на
получение премии Буассо?
Мэтр. - После этой книги, голубчик, вы достойны не премии, а места
среди нас. Луазильон дышит на ладан. Рипо долго не протянет... Сидите
смирно, предоставьте все это мне... С этой минуты я считаювашу
кандидатуру выдвинутой...
Что я ответил? Не помню. Такое радостное волнение охватило меня, что
мне еще и теперь кажется, будто я грежу. Я, я - член Французской академии!
Лечи свои бедные ноги, дорогая сестра, выздоравливай и приезжай в Париж к
этому великому дню посмотреть, как твой брат при шпаге, в зеленом мундире,
расшитом пальмами, займет место среди наиболее прославленныхлюдей
Франции. Даже голова кружится. Спешу поцеловать тебя и ложусь в постель.
Горячо любящий тебя брат
Абель де Фрейде.
Ты, конечно, понимаешь, что из-за таких событий я позабыл о семенах, о
соломенных матах, о ягодных кустах, вообще о всех поручениях. Но я займусь
этим в ближайшие дни. Я останусь здесь еще некоторое время. Астье-Рею
настоятельно советовал мне ничего не говорить о моем деле, но вращаться в
академических кругах. Бывать повсюду, напоминать о себе - это главное!"
4
- Берегись, милый мой Фрейде!.. Я знаю такие приемы - это просто
вербовка... В сущности, люди эти чуют, что их песенка спета, что они
покрываются плесенью под своим куполом... Академия выходит из моды, она
больше не является предметом честолюбивых вожделений... Ее слава - одна
видимость... Поэтому вот уже нескольколет,какэтакорпорация
знаменитостей не ждет клиентов, а выходит на улицу и зазывает их. Повсюду
- в обществе, в мастерской художника, у издателей, за кулисами театров, во
всехлитературныхи артистических кругах - вы встретите
академика-вербовщика, улыбающегося молодым, подающим надежды талантам:
"Академия не теряет вас из виду, молодой человек!" Если же автор приобрел
известность, если у него выходит третья или четвертая книга, как у тебя,
например, приглашение делается в более прямой форме: "Подумайте о нас, уже
настало время..." Или грубовато, словно журя: "Да что вы, в самом деле,
пренебрегаете нами?.." Так же, хотя более вкрадчиво и мягко, поступают они
по отношению к человеку из высшего круга, переводчику Ариосто или
сочинителю салонных комедий: "Знаете... кроме шуток... Не думаете ли
вы..." И если светский человек начинает возражать, ссылаясь на отсутствие
заслуг, на незначительность своей персоны и скудость литературного багажа,
вербовщик отвечает ему набившей оскомину фразой: "Академия - это салон..."
Черт подери! И потрудилась же эта фраза на своем веку: "Академия - это
салон... Она принимает не только произведение, но и человека..." А пока
что вербовщика приглашают к себе, оказывают ему всевозможные любезности,
зовут на обеды и торжества... Пробудив надежды истарательноих
поддерживая, он становится паразитом, за которым всячески ухаживают...
Тут уже добряк Фрейде не выдержал. Никогда его учитель Астье не пойдет
на такие низости. Ведрин, пожав плечами, продолжал:
- Он? Да он худший из них: это убежденный, бескорыстный вербовщик... Он
верует в Академию, он живет ею, и когда он восклицает: "Если бы вы знали,
как это прекрасно!", причмокивая при этом языком, словно смакует спелый
персик, - он говорит вполне искренне, и приманка его действует тем
сильнее, тем она опаснее. Как только рыбка клюнула и попалась на крючок,
Академия перестает заниматься своей жертвой, предоставляя ей метаться и
барахтаться в грязи... Ты вот страстный рыболов; когда тебе случается
поймать большого окуня или щуку и ты тянешь рыбу за своей лодкой, как это
у вас называется?
- Водить рыбу...
- Правильно! Посмотри хотя бы на Мозера. Разве он не похож на пойманную
рыбу?.. Десять лет его тащат на буксире... И де Селеля, и Герино, и мало
ли еще таких, которые уже и сопротивляться перестали.
- Но позволь; ведь попадают же в Академию, достигают этой цели...
- Только не на буксире! А если ты и добьешься этого великого счастья,
подумаешь!.. Что это дает?.. Деньги? Ты получаешь несравненно больше за
свое сено... Известность? Разве что где-нибудь в уголке сельской церкви
величиною в мою ладонь... Если бы еще этим приобретался талант, если бы
тот, кто им наделен, не утрачивал его, попав туда - в ледяной холод дворца
Мазарини! "Академия - это салон". Понимаешь, что это значит? Приходится
подчиняться общему тону, не касаться определенных вопросов или смягчать
их. Прощайте, вдохновенные порывы, прощайте, смелые дерзания! Самые пылкие
стихают, не смеют пошевельнуться из боязни за свой зеленый мундир - все
равно что дети, которых нарядят в воскресный день, а потом скажут:
"Играйте, забавляйтесь, но только, упаси боже, не перепачкайтесь". Можно
себе представить, как они забавляются... Бессмертным остается, конечно,
лесть, расточаемая им в академических кухнях, и обожание прекрасных дам,
которые там подвизаются. По до чего же это скучно! Я знаю это по
собственному опыту. Меня не раз туда таскали. Да, как говорит старик Рею:
"Я сам это видел..." Напыщенные дуры произносят фразы, заимствованные из
журналов и плохо ими переваренные, которые вылетают у них изо рта, точно
ленточки с надписями у персонажей ребуса. Я слышал, как госпожа Анселен,
эта толстая кумушка, глупая, как гусыня, гоготала от восторга, внимая
остротам Данжу, театральным репликам, состряпанным на скорую руку и столь
же малоестественным, как завитки его парика...
Фрейде был ошарашен: Данжу, этот итальянский пастух, и вдруг в парике!
- О, не настоящий парик, а только накладка!.. Я выдерживал у госпожи
Астье чтения по этнографии, способные убить гиппопотама, а у герцогини,
надменной и строгой в обхождении, встречал эту старую обезьяну Ланибуара,
занимающего почетное место, который вел себя столь непристойно, что
всякому другому - не Бессмертному - давно бы указали на дверь каким-нибудь
словечком, во вкусе Падовани, уверяю тебя... Забавнее всего, что Ланибуар
попал в Академию только благодаря герцогине; он униженно ползал у ее ног,
молил и клянчил, чтобы она ему помогла... "Выберите его, - говорила
герцогиня моему кузену Луазильону, - выберите, чтобы мне отнего
избавиться..." Теперь же она чтит его, как бога, сажает за столом рядом с
собой, заменив былое презрение самым пошлым поклонением - точь-в-точь как
дикарь, который преклоняет колени и трепещет перед идолом, сделанным его
же руками. О, я знаю эти академические салоны: глупость, пошлость, мерзкие
интрижки!.. И ты стремишься туда? Скажи на милость, - зачем? Живешь ты
так, что лучше и желать нельзя. Я ведь ничем не дорожу, а чуть не
позавидовал тебе, глядя на вас с сестрой в Кло-Жалланже: чудесный дом на
пригорке, высокие потолки, огромные камины, в которых может поместиться
человек, кругом дубы, поля, виноградники и река. Словом, привольная жизнь
барина-помещика, как ее описывает в своих романах Толстой: рыбная ловля,
охота, хорошие книги, не очень глупые соседи, не слишком плутоватые
фермеры, наконец - чтобы не отупеть в этом постоянном благополучии, -
улыбка твоей больной сестры, такой утонченной, такой живой, несмотря на
недуг, приковавший ее к креслу, такой счастливой, когда ты, возвратясь с
прогулки на вольном воздухе, читаешь ей хороший сонет или стихи, навеянные
природой, льющиеся из самой глубины души, которые ты набросал карандашом,
сидя верхом на лошади или лежа ничком в траве, вот как мы сейчас, только
без этого страшного грохота ломовых телег и воя труб...
Ведрину пришлось умолкнуть. Тяжелые подводы, груженные железным ломом,
сотрясавшие землю и дома, оглушительный звук рожка в соседней драгунской
казарме, хриплый рев буксирной сирены, шарманка, звон колоколов церкви
св.Клотильды - все слилось в ужасную какофонию, рождаемую порой гулом
большого города. Контраст был поистине разителен между этим ошеломляющим
шумом столпотворения вавилонского, грохотавшим поблизости, и лужком,
поросшим дикими злаками и папоротником, под тенью высокихзеленых
деревьев, где два бывших воспитанника коллежа Людовика XIV курили и вели
задушевную беседу.
Происходило это на углу набережной Орсе и улицыБельшасс,на
разрушенной террасе бывшей Счетной палаты, наводненной душистыми, буйно
растущими травами и похожей на каменоломню среди лесной чащи ранней
весной... Широко раскинувшиеся кусты уже отцветавшей сирени, купы платанов
и кленов тянулись вдоль обвитой плющом и повиликой каменной балюстрады,
образуя зеленый тенистый приют, где летали голуби и кружились пчелы, где
пробившийся сквозь листву солнечный луч озарял спокойный, прекрасный
профиль г-жи Ведрин, кормившей грудью свою малютку, меж тем как старший
сынишка камнями отгонял разномастных кошек - серых, черных, рыжих,
населявших, точно тигры, эти джунгли в самом сердце Парижа.
- И уж если речь зашла о твоих стихах, - ведь с тобой можно говорить
откровенно, дружище? - от твоей книги, по правде сказать, от твоей новой
книги, - хотя я в нее только заглянул, - на меня не повеяло тем чудесным
ароматом ландыша и дикой мяты, которым напоены были другие. "Бог в
природе" пахнет академическими лаврами, и я боюсь, что присущие тебе
прелестные нотки в духе Бризе (*14), вся свежесть лесов на этот раз
принесены в жертву, брошены, как взятка, в пасть Крокодила.
Эта кличка "Крокодил", отысканная в дебрях школьных воспоминаний, на
минуту позабавила друзей. Им ясно представился Астье-Рею на кафедре, с
вспотевшим лбом, сдвинутой на затылок ермолкой, с красной лентой, длиною в
целый фут, на черной тоге, сопровождающий величественным взмахом рук в
широких рукавах свои избитые остроты: "Гоните, гоните их прочь, они везде
напакостили", или прибегающий в своих поучениях к округлым периодам в
стиле Вик д'Азира (*15), кресло которого он впоследствии занял. Но тут
совесть стала укорять Фрейде за глумление над старым учителем, и он
принялся превозносить его исторические труды, - Астье перетряхнул ведь
столько архивов, впервые сдунул с них пыль.
- Вздор! - ответил Ведрин с величайшим презрением.
По его мнению, самые любопытные архивные материалы в руках глупца
значат так же мало, как ценнейший человеческийдокумент,которым
воспользовался дурак романист. Золотой червонец, обращенный в сухой лист!
- Посуди сам, - продолжал Ведрин, оживляясь. - Разве заслуживает звания
историка всякий, кто собирает неизданные документы в объемистые тома,
которых никто не читает и которые красуются только на полках книжных
шкафов вразделеобщеобразовательнойлитературы?Книги,которые
выставляются напоказ, перелистываются, но ими непользуются.Лишь
французское легкомыслие может приниматьвсерьезтакиекомпиляции.
Издеваются же над нами англичане и немцы. "Vir ineptissimus Astier-Rehu",
- говорит Момзен (*16) в одной из своих заметок.
- И это ты, чурбан, заставил несчастного Астье прочесть заметку
Момзена, да еще при всем классе!
- Ну и досталось же мне тогда на орехи, не меньше, чем в тот день,
когда, устав слушать его излюбленное изречение, что воля - это домкрат,
что при помощи такого домкрата можно всего достигнуть, я крикнул со своей
скамьи, передразнивая его: "А крылья, господин Астье, а крылья!"
Фрейде рассмеялся и, оставив в стороне заслуги историка, перешел к
педагогической деятельности мэтра, пытаясь защитить его как преподавателя.
Но Ведрин распалился еще больше:
- Толкуй! Хороший педагог! Вся жизнь этого ничтожества ушла на то,
чтобы удалить, вырвать из умов "сорную траву", то есть все оригинальное и
самобытное, те ростки жизни, которые учитель преждевсегодолжен
поддерживать и охранять... А этот негодяй - вспомни, как он нас подчищал,
ощипывал, подравнивал... Были и такие, которые не поддавались его заступу
и скребку, но старик не щадил ни ногтей, ни орудий и добивался того, что
мы становились чистенькими и гладенькими, как школьная скамья. Полюбуйся
на тех, кто прошел через его руки, за исключением некоторых бунтарей, как,
например, Эрше, который в своей ненависти к рутине доходит до крайности и
непристойности. Или я - я, обязанный этому старому шуту своей страстью ко
всему угловатому и несуразному, даже своей скульптурой, напоминающей, как
говорят, мешки, набитые орехами...Остальныеотупели,выхолощены,
подстрижены под одну гребенку.
- Ну, а я? - воскликнул Фрейде, до смешного волнуясь.
- Тебя пока что спасала природа, но если ты снова попадешь в лапы
Крокодила, то берегись. Подумать только: существуют государственные школы,
одаряющие нас такими педагогами, и за все это платят жалованье, дают
ордена, выбирают даже в академики...
Растянувшись на буйно растущей траве, подперев рукой голову, размахивая
папоротником, которым он защищался от солнца, Ведрин спокойно произносил
эти резкие слова. Ни один мускул не дрогнул на его широком лице индийского
идола, одутловатом и бледном, безучастно-задумчивое выражение которого
оживляли маленькие смеющиеся глазки.
Его друг, привыкший чтить авторитеты, был совсем сбит с толку.
- Как же ты умудряешься быть в дружбе с сыном, когда ты так ненавидишь
отца?
- Я дружен с ним не более, чем с отцом. Поль Астье занимает меня своим
апломбом отъявленного нахала и рожицей хорошенькой негодницы... Хотелось
бы пожить подольше, чтобы посмотреть, что из него выйдет...
- Ах, господин Фрейде! - вмешалась г-жа Ведрин. - Если бы вы знали, как
он эксплуатирует моего мужа!.. Ведь всю реставрацию Муссо, новую галерею,
выходящую на реку, музыкальный павильон, часовню - все это сделал Ведрин,
и гробницу князя Розена тоже! А заплатят ему только за статую, тогда как и
замысел, и весь проект - все, до последней мелочи, сделано мужем.
- Оставь, оставь! - сказал художник по-прежнему невозмутимо. - Черт
возьми! Муссо! Никогда бы этому шалопаю не удалось отыскать ни одного
старинного орнамента под толстым пластом благоглупостей, который так
называемые "архитекторы" накладывали на здание в течение тридцати лет.
Местность там чудесная, герцогиня любезна и проста в обхождении, а тут еще
мы нашли в Кло-Жалланже нашего друга Фрейде... И потом... ну как бы тебе
сказать?.. Я полон замыслов, они теснят и гложут меня... Освободить меня
от некоторых из них - значит оказать мне услугу... Мой мозг напоминает
узловую станцию, на которой паровозы разводят пары на всех путях, снуют во
всех направлениях... Молодой человек это понял. У него не хватает выдумки,
и он меня обкрадывает, приспособляет мои мысли к вкусам публики, - он
уверен, что я не буду протестовать... Но чтобы меня обмануть!.. Я вижу,
когда он собирается что-нибудь стибрить у меня... Лицо его становится
насмешливым, глаза смотрят безучастно, и вдруг едва уловимая нервная
гримаса подернет уголок рта. Готово!.. Сцапал!.. Про себя он, наверное,
думает: "Боже мой! Ну и дурак же этот Ведрин!" Он и не подозревает, что я
вижу его насквозь, что я восхищаюсь им... А теперь, - сказал скульптор,
вставая, - я покажу тебе паладина, потом мы осмотрим всю эту трущобу...
Здесь прелюбопытно, вот увидишь.
Они вошли во дворец, поднялись на полукруглое крыльцо, куда вело
несколько ступенек, и миновали квадратную залу - бывшую канцелярию
Государственного совета - без паркета и без потолка: вся верхняя часть
постройки обвалилась, между разделявшими этажиогромнымижелезными
балками, скрючившимися от огня, проглядывала синева неба. В углу, у самой
стены с нависшими на ней длинными чугунными трубами, сплошь увитыми
ползучими растениями, валялся в крапиве и мусоре разбитый на три куска
гипсовый слепок гробницы князя де Розена.
- Видишь? - спросил Ведрин. - Нет, ты так ничего не разберешь...
И он принялся описывать памятник. Нелегко было угодить капризам молодой
вдовушки; пришлось делать эскизы, обращаться к египетским и ассирийским
образцам, прежде чем дойти до проекта Ведрина. Архитекторы, узрев проект,
подняли бы вой, но все же ему нельзя отказать в величии. Настоящая
гробница воина - открытая палатка с приподнятыми полами, внутри, перед
алтарем, широкий низкий саркофаг, высеченный в виде походной кровати; на
ней покоится добрый рыцарь-крестоносец, сложивший голову за своего короля
и за веру, рядом с ним сломанный меч, у его ног разлеглась борзая собака.
Из-за твердости далматинского гранита, которымкнягиняособенно
дорожила, Ведрин принужден был взяться за молот и резец и трудиться под
брезентовым навесом на кладбище Пер-Лашез как чернорабочий. Наконец после
долгого и упорного труда мавзолей был закончен.
- А вся слава достанется молодому мерзавцу Полю Астье, - добавил
скульптор, улыбаясь без малейшей горечи.
Он приподнял старый ковер, которым было завешено отверстие в стене, где
когда-то была дверь, и провел Фрейде в огромный вестибюль, служивший ему
мастерской, с дощатым потолком, с циновками и кусками различных тканей,
наброшенными на разрушающийся пол и стены. Своим видом и царившим здесь
беспорядком мастерская напоминала амбар или, вернее, крытый двор, ибо в
залитом солнцем углу росла чудесная смоковница с переплетавшимися ветвями
и декоративными листьями, а рядом с ней остов лопнувшей печи имел вид
старого колодца, увитого плющом и жимолостью. Здесь скульптор работал уже
два года, зиму и лето, не смущаясь ни туманами, поднимавшимися над рекой,
ни ледяными убийственными ветрами. "Ни разу не чихнул", - уверял Ведрин,
невозмутимо спокойный и могучий, подобно великим художникам Ренессанса,
похожий на них и широким лицом, и неистощимым воображением. Вот и сейчас
он по горло сыт скульптурой и архитектурой, будто только что кончил писать
скучнейшую трагедию. Как только он сдаст свою статую и получит деньги, он
уедет, поднимется по Нилу в дахабиэ (*17) со своим многочисленным
семейством и будет писать маслом, писать с утра до вечера... Он отставил
скамейку и табурет и подвел своего друга к огромной, еще не окончательно
обработанной глыбе.
- Вот мой паладин... Скажи откровенно, как ты его находишь?
Фрейде был несколько озадачен и смущенколоссальнымиразмерами
распростертого перед ним воина, превосходившего нормальные масштабы,
изваянного в соответствии с высотой шатра. В этой неотделанной гипсовой
фигуре резко бросалась в глаза ее атлетическая мускулатура, которая
придавала произведению Ведрина, ненавидевшего все приглаженное,вид
чего-то незаконченного, громоздкого, доисторического, вид прекрасного
творения, еще не получившего окончательной формы. Однако чем дольше Фрейде
смотрел, чем глубже он вникал, тем сильнее веяло на него от огромной
статуи силой лучезарной и притягательной - самым прекрасным, что есть в
искусстве.
- Превосходно, - произнес он убежденно.
Его друг прищурился.
- Но не с первого взгляда, не так ли? - сказал он, добродушно
посмеиваясь. - Надо привыкнуть к моей скульптуре, и я очень боюсь, что
княгиня, увидев это чудище...
Поль Астье обещал привести ее на днях, как только статуя будет
закончена, отделана, готова к отливке. Это посещение тревожило художника,
знавшего вкусы светских женщин. Не раз слышал он на вернисаже, когда за
вход платят пять франков, шаблонную, пошлую болтовню, беспощадную к
скульптуре. И как лгут эти дамы, как лезут из кожи! Искренен только их
интерес к весенним нарядам, заказанным для Салона, где им представляется
случай блеснуть.
- Впрочем, старина, - продолжал Ведрин, уводя своего другаиз
мастерской, - из всех гримас парижской жизни, из всей лжи общества нет
ничего более нелепого икомичного,чемэтоблагоговениеперед
произведениями искусства. Кривлянье, от которого можно лопнуть со смеху.
Все соблюдают ритуал, хотя никто не верует. Точно так же и с музыкой...
Посмотрел бы ты на этих прелестниц в воскресенье!..
Друзья пошли по длинному сводчатому коридору, тожезаполненному
странной растительностью, семена которой, занесенные сюда со всех концов
света, разбухали и покрывали зеленью взрыхленную землю; ростки пробивались
между живописью на разрушенных и почерневших от огня стенах. Отсюда Ведрин
и Фрейде повернули на главный двор, когда-то усыпанный песком, а теперь
превратившийся в поле, где вперемешку росли дикий овес, подорожник,
люцерна и крестовник, колосясь и спутывая свои бесчисленные чашечки.
Посреди двора досками были отгорожены грядки, на которых цвел подсолнух,
зрела клубника и тыква, - садик переселенца на опушке девственного леса, и
в довершение иллюзии к нему примыкало маленькое кирпичное строение.
- Сад переплетчика и его мастерская, - заметил Ведрин, указывая на
выведенную огромными буквами надпись над полуоткрытой дверью:
АЛЬБЕН ФАЖ
Переплеты всех видов
Фаж, переплетчик Счетной палаты и Государственного совета, получивший
разрешение остаться в своем домишке, уцелевшем после пожара, да еще
привратница были единственными обитателями дворца.
- Зайдем к нему на минутку, - предложил Ведрин. - Ты увидишь: это
прелюбопытный субъект...
Подойдя ближе к домику, он крикнул:
- Эй, дядюшка Фаж!
Скромная мастерская переплетчика была пуста. На верстаке у окна
валялись обрезки и большие ножницы для разрезания картона, а под прессом
лежали зеленые шнуровые книги с медными наугольниками.Особенность
обстановки этого жилища заключалась в том, что швальный станок, стол на
козлах, пустой стул перед ним, этажерки с наваленными на них книгами, даже
зеркало для бритья - все было очень малых размеров, все рассчитано на рост
и пределы досягаемости двенадцатилетнего ребенка. Можно было подумать, что
это домик карлика, переплетчика в стране лилипутов.
- Это горбун, - шепнул Ведрин своему другу, - но горбун-юбочник,
который душится и помадится...
Противный запах парикмахерской, розовой эссенции и духов от Любена
смешивался с запахом клея, так что становилось не по себе. Ведрин еще раз
окликнул хозяина, повернувшись втусторону,гдебыласпальня
переплетчика; потом друзья вышли. Фрейде очень забавляла мысль об этом
горбатом ловеласе.
- Быть может, он пошел на свидание...
- Смейся, смейся! Должен тебе сказать, дорогой мой, что этот горбун
добывает себе самых хорошеньких женщин Парижа, если верить стенам его
комнаты, увешанным фотографиями с собственноручными надписями: "Милому
моему Альбену", "Дорогому крошке Фажу". И не какие-нибудь потаскушки, а
певички, шикарные кокотки. Сюда он их никогда не приводит, но время от
времени, исчезнув на два-три дня, он козырем входит ко мне в мастерскую и
рассказывает, отвратительно осклабившись, что преподнес себе "объемистый
том" или "очаровательный томик" - так он называет побежденных им красоток
в зависимости от их роста и сложения.
- Ты говоришь, он безобразен?
- Урод.
- Без средств?
- Ничтожный, мелкий переплетчик и картонажник, который живет только
своей работой и своими овощами... Но он очень умен, начитан, обладает
редкой памятью... Мы, наверно, встретим его в каком-нибудь закоулке, он
любит бродить по дворцу... Дядюшка Фаж - большой мечтатель, как и все люди
со страстями. Иди за мной и смотри под ноги, здесь надо ходить с опаской.
Они начали подыматься по широкой лестнице, первые ступеньки которой еще
сохранились, как и перила, заржавевшие, местами покоробленные. Друзьям
пришлось перейти по шаткому деревянномумостику,державшемусяна
поперечных брусьях, между высокими стенами, на которых еще уцелели остатки
огромных, покрытых трещинами фресок, стертых и закоптевших, - круп лошади,
обнаженный женский торс, - с едва заметными надписями на виньетках,
утративших позолоту: "Созерцание", (Тишина", "Торговля сближает народы".
Во втором этаже длинный коридор под круглым сводом, как на цирковых
аренах Арля и Нима, терялся между почерневшими, потрескавшимися стенами,
освещенный лучами солнца, кое-где пробивавшимисявширокиещели,
заваленный штукатуркой и чугунным ломом, заросший бурьяном. При входе в
коридор на стене красовалась надпись: "Помещение для дежурных чиновников".
Коридор этот походил на нижний, только кровля здесь обвалилась, и он
превратился в длинную площадку, заросшую частым кустарником, который
поднимался к уцелевшим сводам и спускался до уровня главного двора, словно
разросшиеся косматые лианы. Отсюда виднелись крыши соседних домов, белые
стены казармы на улице Пуатье, высокие платаны перед особняком Падовани,
на вершине которых качались гнезда ворон, покинутые и опустевшие до зимы,
а внизу - безлюдный двор, залитый солнцем, сад переплетчика и его домик.
- Посмотри, дружище, какое изобилие, какое изобилие!.. - говорил
Ведрин, указывая другу на дикую растительность,такуюбогатуюи
разнообразную, заполонившую весь дворец. - Если бы Крокодил это увидел,
вот бы рассвирепел!
И вдруг, отступив на несколько шагов, воскликнул?
- Ну, это уже слишком!..
Внизу возле домика переплетчика появился Астье-Рею. Его легко было
узнать по длиннополому сюртуку серовато-зеленого цвета, по широкому
плоскому цилиндру. На левом берегу Сены эта шляпа, сдвинутая на затылок,
на седые кудри, образовывавшие ореол вокруг головы этого архангела
бакалавров, самого Крокодила, пользовалась широкой известностью. Академик
оживленно беседовал с маленьким человечком, стоявшим с непокрытой головой,
блестевшей от помады, одетым в светлый, плотно облегавший его фигурку
пиджак, под которым выделялась, точно из особого кокетства, его уродливая
спина. Слов нельзя было разобрать, но Астье казался очень взволнованным:
он размахивал тростью, нагибался всем корпусом к самому лицу человечка, а
тот, очень спокойный, с сосредоточенным видом, стоял, заложив большие руки
за спину, под самый горб.
- Значит, он, этот ублюдок, работает для Академии? - спросил Фрейде,
припомнив, что мэтр называл имя Фажа.
Ведрин ничего не ответил, - он следил за мимикой собеседников, спор
которых, однако, внезапно оборвался. Горбун пошел к себе, пожимая плечами,
словно говоря: "Как вам угодно", а Астье-Рею, видимо, взбешенный, быстрым
шагом направился к выходу из дворца на улицу Лилль, затем, будто
передумав, вернулся в мастерскую, и дверь ее за ним захлопнулась.
- Странно, - прошептал скульптор. - Отчего же Фаж мне никогда ничего не
говорил?.. Ну и скрытен же этот человек!.. Кто их знает: может быть, они
вместе занимаются этой игрой - охотятся за томами и томиками.
- Что ты, Ведрин!..
Фрейде, простившись с приятелем, шел, не торопясь, по набережной Орсе,
думая о своей книге, об Академии, освоихчестолюбивыхмечтах,
значительно, впрочем, охладев к ним после тех жестоких истин, которые ему
пришлось сейчас выслушать. Как люди, однако, мало меняются!.. Уже в раннем
возрасте проявляются наши характерные черты... Спустя двадцать пять лет, с
морщинами на лицах, поседевшие, под тем гримом, который накладывает на
людей жизнь, однокашники из коллежа Людовика XIV остались такими же,
какими были на школьной скамье; один - резкий, увлекающийся, вечно
бунтующий, готовый к борьбе; другой - послушный, преклоняющийся перед
авторитетами, с ленцой, еще развившейся в тиши полей. В конце концов
Ведрин, может быть, и прав: даже при уверенности в успехе стоит ли тратить
столько усилий? Особенно он тревожился за больную сестру, - бедняжке
придется в полном одиночестве оставаться в Кло-Жалланже, пока он будет
хлопотать о кресле в Академии и делать необходимые визиты. А разлука с ним
даже на несколько дней всегда волновала ее и печалила; еще сегодня утром
он получил от нее душераздирающее письмо.
Проходя мимо драгунских казарм, Фрейде отвлекся от своих мыслей, увидев
на другой стороне мостовой голодных людей, ожидавших раздачи остатков
солдатской похлебки. Явившись спозаранку из боязни потерять свою порцию,
они сидели на скамейках или стояли вдоль парапета набережной, с землистыми
лицами, чумазые, с давно не стриженными волосами и бородами, напоминая
одичавших псов, ободранные, точно после кораблекрушения. Они не двигались
с места, не говорили друг с другом, толпились, как стадо, подстерегая в
глубине большого двора казармы появление солдатских котелков и знак
сержанта, разрешающий им приблизиться. Как страшен был в такой чудесный
день ряд этих безмолвных людей с глазами хищников, голодных, тянущихся с
одинаковым животным выражением на лицах к раскрытым настежь воротам!
- Что вы тут делаете, голубчик?
Астье-Рею, сияя от удовольствия, взял под руку своего ученика. Он
взглянул в направлении, указанном поэтом, и увидел на противоположном
тротуаре эту потрясающую картину парижской жизни.
- Да, да... Конечно... конечно...
Но его близорукие глаза педагога умели читать только в книгах, они не
воспринимали живой действительности, смотрели мимо жизни. Даже в том, как
он увлекал отсюда Фрейде, в тоне, которым он сказал, уводя его за собой:
"Проводите меня до Академии" - чувствовалось, что мэтр не одобряет
ротозейства на улице, требует большей степенности. Слегка опираясь на руку
своего любимого ученика, он поделился с ним своей радостью, своим
восторгом по случаю изумительной находки, которую емутолькочто
посчастливилось сделать: он приобрел письмо Екатерины IIкДидро
касательно Академии, и как раз теперь, когда ему в ближайшие дни предстоит
обратиться с приветствием к великому князю. Он предполагал огласить на
заседании это чудо из чудес, возможно, даже преподнести его высочеству от
имени Академии автограф его прабабки! Барон Юшенар, наверно, лопнет от
зависти.
- Кстати, вы что-нибудь слыхали по поводу моих писем Карла Пятого? Все
это клевета, чистейшая клевета... У меня здесь есть нечто такое, что
приведет в замешательство этого зоила.
Своей толстой рукой с короткими пальцами он ударил по туго набитому
кожаному портфелю, а затем, охваченный радостным волнением, желая, чтобы и
Фрейде был счастлив, снова вернулся к вчерашнему разговору, к его
кандидатуре на первое же вакантное академическое кресло. Это будет чудесно
- учитель и ученик, сидящие рядом под куполом дворца Мазарини!
- Вы увидите, до чего это прекрасно, как у нас хорошо... Этого нельзя
себе даже и представить, пока сам не испытаешь.
Казалось, стоит только войти туда - и настанет конец горестям и
житейским невзгодам. Они теснятся у порога, не смея его переступить.
Высоко парят избранники в мире и тишине, в сиянии, недосягаемом для
зависти, для осуждения. Все им дано, все, и желать уже больше нечего...
Ах, Академия, Академия! Ее хулители говорят о ней, не зная ее, или из
злобной зависти, не имея возможности в нее попасть. Обезьяны бесхвостые!
Его зычный голос гремел,заставляяоборачиватьсяпрохожихна
набережной. Некоторые узнавали его, произносили его имя. Стоя на пороге
лавок, книгопродавцы и торговцы редкостями и гравюрами, привыкшие видеть
Астье-Рею в определенное время дня, приветствовали его, почтительно пятясь
назад.
- Фрейде! Смотрите сюда...
Мэтр указал на дворец Мазарини, к которому они приближались.
- Вот она, Французская академия. Такой она предстала передо мной в
ранней юности, когда я увидел ее на фирменном знаке изданий Дидо (*18), и
тогда еще я сказал себе: "Я войду туда..." - и вошел... Теперь ваша
очередь желать этого, друг мой... До свиданья!..
Бодрым шагом поднялся он на левое крыльцо главного здания и двинулся по
тянувшимся один за другим большим, мощеным, погруженным в безмолвие
величественным дворам, где его длинная тень стлалась по земле.
Он уже скрылся из виду, а Фрейде все еще смотрел ему вслед, не двигаясь
с места, вновь охваченный волнением, и на его славном загорелом полном
лице, в его кротких глазах навыкате застыло то же молящее выражение, что и
на лицах бездомных бродяг, ожидавших там, у казармы, солдатской похлебки.
И с тех пор, когда он смотрел на дворец Мазарини, лицо его всегда
принимало это выражение.
5
Сегодня вечером в особняке Падовани парадный обед, потом прием для
друзей. Великий князь за столом своего "очаровательнейшего друга" - как он
называет герцогиню - принимает академиков из разных секций Французской
академии, платя, таким образом, любезностью за их прием, за фимиам,
воскуренный в его честь президентом. Как всегда, у бывшей посланницы
дипломатический мир представлен блестяще, но Академия первенствует, и само
размещение гостей за столом указывает на значение этого обеда. Великий
князь сидит напротив хозяйки дома, по правую руку от него г-жа Астье, по
левую - графиня Фодер, жена первого секретаря финляндского посольства,
исполняющего обязанности посла. Место справа от герцогини занимает Леонар
Астье, слева - папский нунций Адриани. Затем следуют член Академии
надписей и изящной словесности барон Юшенар, турецкий посланник Мурад-бей,
академик Дельпеш, химик, бельгийский посол, член Академии изящных искусств
композитор Ландри, драматург Данжу, один из "лицедеев" Пишераля, и,
наконец, князь д'Атис - министр и член Академии моральных и политических
наук, который своими двумя званиями еще более подчеркивает оба оттенка
этого салона. В конце стола сидят адъютант его высочества, рядом с ним
папский гвардеец юный граф Адриани, племянник нунция, и Лаво - непременный
участник всех празднеств.
Женский пол не блещет красотой. Маленькая, рыжая, вертлявая, укутанная
кружевами до кончика своего остренького носика, графиня Фодер похожа на
простуженную белку. Баронесса Юшенар, усатая, неопределенного возраста,
производит впечатление старого жирного декольтированного мужчины. Г-жа
Астье, в бархатном полузакрытом платье (подарок герцогини), жертвует ради
своей дорогой Антонии удовольствием обнажить еще хорошо сохранившиеся руки
и плечи. Благодаря этой любезности герцогиня Падовани кажется единственной
женщиной за столом: высокая, в белоснежном платье от знаменитого портного,
с маленькой головкой, с прекрасными лучистыми глазами, гордыми и живыми,
то бесконечно добрыми и нежными, то сверкающими гневом из-под густых,
почти сросшихся черных бровей, с небольшим носом, чувственным, своевольным
ртом и ослепительным, как у тридцатилетней женщины, цветом лица, который
герцогинянеутратилаблагодаряпривычкепроводитьвпостели
послеобеденные часы, если вечером она принимала у себя или выезжала в
свет. Прожив долгое время за границей, когда ее муж был послом в Вене,
Санкт-Петербурге и Константинополе, привыкшая задавать тон в качестве
официальной представительницы французского общества, она сохранила и
доныне манеру поучать и наставлять, чего ей не могут простить парижанки.
Говорит она с ними слегка наклонившись, как с иностранками, объясняет то,
что они сами знают не хуже ее. Герцогиня в своем салоне на улице Пуатье
продолжает представлять Париж у курдов - пожалуй, единственный недостаток
этой благородной и блестящей женщины.
Несмотря на почти полное отсутствие женщин в светлых туалетах с
обнаженными руками и плечами, приятно нарушающихпереливамисвоих
бриллиантов и цветов однообразие черных фраков, обеденный стол все же
оживляют фиолетовая сутана нунция с широким муаровым поясом, красная феска
Мурад-бея и красный мундир графа Адриани с золотым воротом, голубым шитьем
и золотым галуном на груди, на которой красуется огромный крест Почетного
легиона, полученный сегодня утром молодым итальянцем: в Елисейском дворце
сочли необходимым вознаградить его за блестяще выполненную миссию по
доставке знаков кардинальского достоинства. Всюду выделяютсяяркими
пятнами зеленые, синие и красные ленты; матовым серебром светятся ордена,
лучатся звезды.
Десять часов. Обед подходит к концу, но цветы, благоухающие в массивных
вазах посреди стола и перед каждым прибором, все так же свежи, ни один
лепесток не помят, не произнесено ни одного громкого слова, не допущено ни
одного резкого движения. А между тем стол у герцогини изысканный, погреб
отличный, что теперь большая редкость в Париже. Чувствуется, что в
особняке Падовани кто-то придает этому огромное значение, - конечно, не
сама герцогиня, настоящая светская француженка, довольная обедом, когда на
ней платье к лицу, когда стол богато сервирован и уставлен цветами, но
возлюбленный хозяйки, князь д'Атис, крайне привередлив: желудок у него,
отравленный кухнями клубов, не варит, и князь не согласен питаться лишь
видом серебряной посуды и лакеев в парадных ливреях и в белоснежных,
облегающих икры гетрах. Ради него забота о меню занимает большое место в
жизни прекрасной Антонии, ради него подаются остро приправленные блюда,
крепкие, выдержанные вина, которые, по правде сказать, сегодня не подняли
настроения гостей.
Та же натянутость, та же чопорная сдержанность царит за десертом, как и
во время закуски, лишь едва заметно покраснели щеки и носики женщин.
Настоящийобедвосковыхкукол, официальный и торжественный.
Торжественность вызвана прежде всего размерами парадной столовой, высотой
потолков, большими промежутками между стульями, благодаря чему устраняется
возможность какой-либо фамильярности. Ледяным, пронизывающим холодом,
холодом погреба, веет за столом, несмотря на теплую июньскую ночь, дыхание
которой проникает из сада сквозь полуоткрытые ставни и слегка надувает
шелковые шторы. Обращаются друг к другу изредка, церемонно, едва шевеля
губами, с неподвижно застывшей на устах улыбкой, и все, что здесь
говорится, все это одна ложь, все банально и пошло, слова бесследно
исчезают на белоснежной скатерти среди изысканногодесерта.Фразы
облекаются в личину, как и лица, и если бы кто-нибудь приподнял маску и
дал заглянуть в свои сокровенные мысли, какой бы поднялся переполох в этом
избранном обществе!
Великий князь с широким бледным лицом, обрамленным слишком черными
бакенбардами, подрезанными кружочком, как газон на лужайке, - типичный
портрет царствующей особы из иллюстрированного журнала, - с большим
интересом спрашивает барона Юшенара о его последней работе, а сам думает:
"Боже! Как мне надоел этот ученый со своими первобытными хижинами!
Насколько было бы приятнее смотреть балет "Рокселана", когда танцует
крошка Деа, - я без ума от нее. Автор "Рокселаны", мне говорили, здесь, за
столом, но это старый, противный и прескучный господин... Ах, эти ножки,
эти пачки маленькой Деа!.."
Нунций, с умным лицом римского патриция, желтым, точно после разлития
желчи, с длинным носом, тонким ртом и черными глазами, слушает, склонив
голову набок, повествование об истории человеческого жилища и думает,
глядя на свои блестящие, как раковинки, ногти:
"Утром я съел в нунциатуре чудеснейшее фрито-мисто, и теперь у меня
болит под ложечкой... Джоакимо слишком сильно затянул мне пояс... Хоть бы
поскорее встать из-за стола!.."
Турецкий посланник, губастый, смуглолицый, обрюзгший господин с жирным
затылком, в феске, надвинутой на глаза, наливает вина баронессе Юшенар, а
сам думает:
"До чего гнусны эти европейцы! Как можно приводить своих жен в общество
в таком отталкивающем виде! Я бы скорее согласился сесть на кол, чем
позволил кому-нибудь подумать, что эта толстая дама лежала со мной в
постели!"
А под жеманной улыбкой баронессы, которая рассыпается в благодарностях
его превосходительству, можно прочесть:
"Этот турок гадок донельзя, противно смотреть на него".
То, что говорит вслух г-жа Астье, тоже не имеет ничего общего с
занимающими ее мыслями:
"Только бы Поль не забыл заехать за дедом!.. Какое впечатление
произведет маститый старец, опирающийся на руку правнука!.. Ах, если можно
было бы выудить заказ у его высочества!.."
Потом, нежно взглянув на герцогиню:
"Она очень хороша сегодня... Верно, получила добрые вести о назначении
ее князя... Радуйся напоследок, душенька! Через месяц Сами будет женат..."
Госпожа Астье неошиблась.Великийкнязь,прибывксвоему
"очаровательнейшему другу", сообщил герцогине о полученном в Елисейском
дворце обещании относительно назначения д'Атиса - это вопрос нескольких
дней. Герцогиня с трудом сдерживает радостное волнение, от которого она
вся так и светится и которое придает необычайный блеск ее красоте. Вот что
она сделала для любимого человека, чего он достиг благодаря ей!.. И
герцогиня уже рисует себе, как она устроится в Петербурге и снимет особняк
на Невском проспекте, недалеко от посольства. В то время как герцогиня
увлеклась этими мыслями, князь, мертвенно-бледный, с помятым лицом,
устремляет куда-то неподвижный взгляд - тот испытующий взгляд, которого не
мог выдержать Бисмарк, - его презрительно сжатые губы кривятся загадочной
и снисходительной улыбкой, подобающей дипломату и академику; он думает:
"Теперь нужно, чтобы Колетта решилась... Она приедеттуда,мы
обвенчаемся без помпы в капелле Пажеского корпуса, и когда об этом узнает
герцогиня, все уже будет кончено".
В голове каждого гостя, сидящего за столом, бродит множество мыслей,
неуместных, забавных и бессвязных, прикрытых все тем же светским лоском.
Леонар Астье утопает в блаженстве: он получил сегодня утром орден
Станислава второй степени (*19) в благодарность за преподнесенный великому
князю экземпляр своей речи, к первой странице которой было подколото
собственноручное письмо Екатерины II; текст его он чрезвычайно ловко
вставил в приветствие именитому гостю по случаю его прибытия. Этим
письмом, снискавшим высокую оценку всего собрания, газеты были заняты в
течение двух дней; оно прогремело по всей Европе, прославляя имя Астье,
его коллекцию, его труды с тем оглушительным и несоразмерным резонансом,
который многочисленные органы печати создают всем современным событиям.
Пусть барон Юшенар теперь попробует подкапываться, жалить и елейным
голосом бормотать: "Обращаю ваше внимание, мой дорогой собрат..." Никто
уже не станет слушать его. И как ясно это сознает знаменитый собиратель
автографов, каким злобным взглядом окидывает он "любезного коллегу" между
двумя фразами своей научно-шарлатанской болтовни, сколько яда в каждой
морщине его длинного перекошенного лица, ноздреватого, словно пемза!
Красавец Данжу тоже взбешен, но по другой причине: герцогиня не
пригласила его жену. Такое невнимание задевает его супружеское самолюбие -
эту вторую печень, более чувствительную, чем настоящая. И, несмотря на
желание блеснуть перед великим князем, весь запас острот, специально
приготовленных и почти не бывших в обращении, застревает у него в горле.
Еще один гость тоже не в своей тарелке - это химик Дельпеш; когда его
представляли великому князю, тот очень лестно отозвался отрудах,
посвященных клинообразным письменам, смешав химика с его однофамильцем из
Академии надписей. Нужно сказать, что, кроме как о Данжу, комедии которого
пользуются известностью и за границей, великий князь ничего не слышал о
знаменитых академиках, присутствующих на обеде. Лаво еще утром вместе с
адъютантом князя сочинил памятку, в которой значились имя каждого гостя и
перечень его главных трудов. То, что его высочество сбился только раз в
целом ряде произнесенных им сегодня любезностей, служит доказательством
его находчивости и чисто княжеской памяти. Притом вечер еще не кончился,
другие академические светила скоро должны сюда прибыть - уже у подъезда
слышен грохот колес подъезжающих карет и стук захлопывающихся дверец, - и
его высочеству еще представится случай загладить свою неловкость.
А пока что великий князь, невнятно растягивая и подыскивая слова,
произнося их по большей части в нос, так что добрая половина вообще
теряется, обсуждает с Астье-Рею один исторический факт в связи с письмом
Екатерины II. Уже давно кувшины с водой для омовения рук обнесены вокруг
стола, никто больше не ест и не пьет, никто и не дышит из боязни помешать
беседе, весь стол загипнотизирован, он словно приподнялся, какна
спиритическом сеансе, присутствующие буквально прикованы кдвижению
княжеских губ. Внезапно августейшее гнусавое бормотание прекращается, и
Леонар Астье, споривший только для вида, чтобы сделать еще более блестящей
победу своего противника, опускает руки, точно сломанное оружие, и говорит
тоном глубокого убеждения:
- Вы меня посрамили, ваше высочество.
Чары рассеялись, стол снова стоит на своих ножках, все поднимаются
среди слитного гула восхищения, двери распахиваются, герцогиня берет под
руку великого князя, Мурад-бей - баронессу.Шуршатюбки,стучат
отодвигаемые стулья, гости один за другим переходят в гостиные, а
дворецкий Фирмен, с важным видом задрав голову, прикидывает в уме:
"На таком обеде во всяком другом доме я нажил бы, по крайней мере,
тысячу франков... Ну, а тут держи карман... Хоть бы триста франков-то
набралось".
А затем уже громко, точно плевок на шлейф надменной герцогини, бросает
ей вслед:
- У-у, выжига!..
- Позвольте вам представить, ваше высочество: мой дед, Жан Рею,
старейший член пяти академий.
Пронзительный голос г-жи Астье звенит в больших гостиных, залитых
светом, почти пустых, куда уже начали собираться друзья, приглашенные на
этот вечер. Она кричит громко, чтобы дедушка понял, кому его представляют,
и ответил что-нибудь соответствующее обстоятельствам. Старый Рею на вид
хоть куда - он выпрямляется во весь свой огромный рост, высоко поднимает
головку Креола, потемневшую от возраста, всю в морщинах. Маститый старец
опирается на руку Поля Астье, элегантного и очаровательного, по другую
сторону стоит его внучка, позади - Астье-Рею. Семейство сгруппировалось
таким образом, образуя сентиментальную сцену в духеГреза(*20),
гармонирующую со светлой обивкой стен гостиной, которым Жан Рею приходится
чуть ли не ровесником. Великий князь растроган,пытаетсясказать
что-нибудь подобающее случаю, но автор "Писем к Урании" не фигурирует в
памятке, составленной Лаво. Его высочество выходит иззатруднения,
отделываясь общими фразами, на которые старик Рею, думая, что его, как
обычно, спрашивают относительно возраста, отвечает?
- Девяносто восемь лет исполнится через две недели, ваше высочество...
Потом столь же невпопад добавляет:
- Я не был там, ваше высочество, с восемьсот третьего года, город,
наверное, очень изменился...
Во время этого своеобразного диалога Поль шепчет матери:
- Сама уж его отвези... А я слуга покорный... Он зол, как черт... Всю
дорогу в карете лягался, чтобы успокоить себе нервы, как он говорил.
Голос молодого человека звучит раздраженно и резко, лицо, обычно
приветливое, хмурится, искажается гримасой. Мать прекрасно знает это
выражение, она сразу заметила его, как только вошла в комнату. Что
случилось? Она следит за сыном, пытается что-нибудь прочесть в его светлых
глазах, но они избегают ее, остаются непроницаемыми, только взгляд их
становится еще более колючим и жестким.
А холод, царивший за обедом, этот торжественный холод не рассеивается,
- им веет среди приглашенных, собравшихся группами. Женщины, здесь весьма
малочисленные, уселись кружком в низких креслах, мужчины стоят или
.
,
,
1
;
.
2
-
-
3
,
"
"
,
.
,
4
,
,
5
,
,
,
6
,
,
7
.
,
,
8
.
,
9
,
-
,
,
.
10
:
,
-
,
,
11
-
.
12
,
,
13
,
,
,
14
.
,
-
,
15
-
,
16
17
.
,
,
,
18
,
19
,
,
20
.
21
,
-
22
.
,
23
,
,
24
.
25
26
27
,
,
28
.
,
29
,
,
30
,
,
.
31
?
?
32
,
33
,
34
.
,
35
,
.
36
,
37
,
-
38
.
39
!
.
40
-
,
41
.
,
,
42
-
43
,
.
44
,
,
,
,
45
,
,
46
.
-
,
47
.
-
48
,
,
49
!
-
-
50
.
,
51
,
,
52
,
:
53
-
?
.
.
!
.
.
!
.
.
54
.
.
.
55
,
,
-
56
,
,
,
57
;
,
58
.
59
,
,
,
,
60
.
,
61
.
62
,
,
,
63
,
,
64
-
.
,
,
65
:
-
,
66
,
,
67
!
,
,
,
68
,
.
-
69
,
,
,
,
70
,
,
71
,
72
,
,
,
73
.
.
.
,
,
,
74
!
.
.
,
,
75
,
,
76
.
,
.
77
,
,
78
"
"
79
,
.
.
.
,
,
,
80
,
,
81
?
82
,
83
,
-
,
84
.
,
85
,
.
86
-
,
.
87
,
88
,
,
89
(
*
)
.
,
,
90
,
91
,
,
.
92
,
,
93
,
.
,
94
,
,
,
,
,
95
,
,
-
96
!
.
97
,
?
98
,
,
.
99
,
-
,
,
100
"
"
,
-
-
"
"
,
101
"
"
-
.
,
,
102
,
103
104
(
*
)
:
,
,
,
,
,
-
105
,
'
-
106
.
-
107
-
,
;
108
,
,
109
,
.
110
.
.
.
,
,
111
:
112
-
:
.
-
113
.
114
-
.
.
.
,
-
115
.
116
,
,
,
117
-
-
-
.
118
;
.
119
"
"
120
,
121
,
,
122
.
123
,
,
124
.
125
,
,
.
126
-
,
127
.
,
128
,
:
129
,
,
130
,
,
131
,
,
-
,
132
,
-
,
,
133
.
134
,
,
:
,
,
135
,
,
.
136
,
,
,
137
,
138
,
"
"
139
-
!
140
,
-
141
,
142
,
143
"
"
.
,
144
,
,
145
.
146
;
,
147
,
;
,
148
,
149
.
,
,
,
150
,
151
.
152
153
"
"
,
,
.
154
,
155
,
,
156
.
157
,
158
,
,
159
"
"
.
160
,
,
,
-
161
,
:
"
"
,
162
.
163
,
,
,
164
,
165
,
,
166
-
,
,
,
167
.
168
,
:
169
-
!
.
.
!
.
.
170
,
,
.
171
,
,
172
-
,
,
.
173
:
"
.
.
.
(
*
)
174
.
.
.
.
.
.
"
;
175
,
;
176
,
-
177
,
,
.
178
-
"
"
,
-
179
'
,
,
,
180
,
;
,
181
,
,
.
182
,
183
,
-
,
184
,
-
185
:
,
186
,
,
187
,
-
188
,
;
189
,
.
190
,
,
,
191
,
,
.
,
192
-
,
-
193
"
"
,
,
-
194
,
195
:
196
-
"
:
"
!
197
.
.
.
"
.
.
.
,
"
.
198
,
,
199
,
:
200
-
"
[
(
.
)
]
,
!
.
.
"
201
:
"
!
.
.
!
.
.
202
!
.
.
"
-
-
,
:
203
-
?
?
204
,
-
,
.
205
-
?
.
.
?
"
"
!
206
.
.
207
,
.
,
!
208
?
,
209
.
.
,
210
,
,
,
-
,
211
.
212
,
,
213
,
,
,
,
214
,
,
215
,
,
216
,
-
217
,
218
.
,
,
,
219
.
,
,
220
,
221
,
:
222
-
!
.
.
!
.
.
.
223
.
.
.
-
,
,
224
'
.
225
,
,
,
226
'
,
,
,
227
,
,
,
,
,
228
,
,
229
.
,
230
,
,
231
.
,
,
232
,
'
233
,
.
,
234
,
235
.
,
236
.
?
,
237
?
.
238
?
,
239
240
,
-
:
241
,
242
.
243
-
,
244
-
,
.
-
245
,
,
,
246
,
,
-
,
.
,
247
-
:
248
-
.
.
.
!
.
.
249
250
.
:
251
-
,
?
252
-
,
.
253
-
!
,
.
.
.
254
,
.
255
,
256
,
!
257
-
,
?
-
,
,
.
-
258
,
!
.
.
259
,
,
260
,
,
261
.
262
-
,
-
,
263
.
-
264
,
!
265
,
,
.
266
!
,
,
267
,
268
,
?
269
?
,
,
270
,
271
.
-
,
272
,
-
273
.
274
-
.
.
.
:
275
!
.
.
.
,
276
?
-
,
-
:
"
"
-
"
277
"
.
.
.
!
.
.
!
278
!
.
.
279
,
,
,
280
,
:
281
-
.
.
.
,
,
282
.
,
-
.
.
.
,
,
.
283
,
,
,
284
,
-
,
.
285
,
,
.
,
286
,
,
287
.
288
.
-
,
,
289
?
290
.
-
,
,
,
291
.
.
.
.
.
292
,
.
.
.
293
.
.
.
294
?
.
,
295
,
.
,
-
!
296
,
,
297
,
,
,
298
,
299
.
.
.
300
301
.
302
303
,
,
,
-
,
304
,
,
.
305
.
.
-
306
,
307
.
,
-
!
"
308
309
310
311
312
313
314
315
-
,
!
.
.
-
316
.
.
.
,
,
,
317
.
.
.
,
318
.
.
.
-
319
.
.
.
,
320
,
.
321
-
,
,
,
,
322
-
323
-
,
,
:
324
"
,
!
"
325
,
,
,
326
,
:
"
,
327
.
.
.
"
,
:
"
,
,
328
?
.
.
"
,
,
329
,
330
:
"
.
.
.
.
.
.
331
.
.
.
"
,
332
,
,
333
:
"
-
.
.
.
"
334
!
:
"
-
335
.
.
.
,
.
.
.
"
336
,
,
337
.
.
.
338
,
,
.
.
.
339
.
340
.
,
,
:
341
-
?
:
,
.
.
.
342
,
,
:
"
,
343
!
"
,
,
344
,
-
,
345
,
.
,
346
,
347
.
.
.
;
348
,
349
?
350
-
.
.
.
351
-
!
.
352
?
.
.
.
.
.
,
,
353
,
.
354
-
;
,
.
.
.
355
-
!
,
356
!
.
.
?
.
.
?
357
.
.
.
?
-
358
.
.
.
,
359
,
,
,
-
360
!
"
-
"
.
,
?
361
,
362
.
,
,
,
!
363
,
-
364
,
,
:
365
"
,
,
,
,
"
.
366
,
.
.
.
,
,
367
,
,
,
368
.
!
369
.
.
,
:
370
"
.
.
.
"
,
371
,
,
372
.
,
,
373
,
,
,
,
374
,
,
375
,
.
.
.
376
:
,
,
!
377
-
,
,
!
.
.
378
,
,
,
379
,
,
380
,
,
381
-
-
-
382
,
,
.
.
.
,
383
;
,
384
,
.
.
.
"
,
-
385
,
-
,
386
.
.
.
"
,
,
387
,
-
-
-
388
,
,
389
.
,
:
,
,
390
!
.
.
?
,
-
?
391
,
.
,
392
,
-
:
393
,
,
,
394
,
,
,
.
,
395
-
,
:
,
396
,
,
,
397
,
-
,
-
398
,
,
,
399
,
,
,
,
400
,
,
401
,
,
,
402
,
,
403
.
.
.
404
.
,
,
405
,
406
,
,
,
407
.
-
,
408
.
409
,
,
,
410
,
411
,
412
.
413
,
414
,
,
415
416
.
.
.
,
417
,
418
,
,
419
,
420
-
,
,
421
-
,
,
,
422
,
,
.
423
-
,
-
424
,
?
-
,
,
425
,
-
,
-
426
,
.
"
427
"
,
,
428
(
*
)
,
429
,
,
,
.
430
"
"
,
,
431
.
-
,
432
,
,
,
433
,
,
434
:
"
,
,
435
"
,
436
'
(
*
)
,
.
437
,
438
,
-
439
,
.
440
-
!
-
.
441
,
442
,
,
443
.
,
!
444
-
,
-
,
.
-
445
,
,
446
447
?
,
448
,
,
.
449
.
450
.
"
-
"
,
451
-
(
*
)
.
452
-
,
,
453
,
!
454
-
,
,
,
455
,
,
-
,
456
,
457
,
:
"
,
,
!
"
458
,
,
459
,
.
460
:
461
-
!
!
,
462
,
"
"
,
463
,
,
464
.
.
.
-
,
,
465
,
.
.
.
,
466
,
,
,
467
,
.
468
,
,
,
,
469
,
,
470
.
-
,
471
,
,
,
472
,
,
.
.
.
,
,
473
.
474
-
,
?
-
,
.
475
-
,
476
,
.
:
,
477
,
,
478
,
.
.
.
479
,
,
480
,
,
481
.
482
,
,
-
483
.
484
,
,
.
485
-
,
486
?
487
-
,
.
488
.
.
.
489
,
,
.
.
.
490
-
,
!
-
-
.
-
,
491
!
.
.
,
,
492
,
,
-
,
493
!
,
494
,
-
,
,
.
495
-
,
!
-
-
.
-
496
!
!
497
,
498
"
"
.
499
,
,
500
-
.
.
.
.
.
.
501
?
.
.
,
.
.
.
502
-
.
.
.
503
,
,
504
.
.
.
.
,
505
,
,
-
506
,
.
.
.
!
.
.
,
507
-
.
.
.
508
,
,
509
.
!
.
.
!
.
.
,
,
510
:
"
!
!
"
,
511
,
.
.
.
,
-
,
512
,
-
,
.
.
.
513
,
.
514
,
,
515
,
-
516
-
:
517
,
518
,
,
.
,
519
,
520
,
521
.
522
-
?
-
.
-
,
.
.
.
523
.
524
;
,
525
,
.
,
,
526
,
.
527
-
,
,
528
,
,
;
529
-
,
530
,
,
.
531
-
,
532
,
533
-
.
534
.
535
-
,
-
536
,
.
537
,
,
538
-
,
,
539
,
,
,
540
.
541
,
,
,
542
543
,
544
,
.
545
,
,
,
,
546
.
"
"
,
-
,
547
,
,
548
,
.
549
,
550
.
,
551
,
(
*
)
552
,
.
.
.
553
,
554
.
555
-
.
.
.
,
?
556
557
,
,
558
.
559
,
560
,
,
561
-
,
,
,
562
,
.
563
,
,
564
-
,
565
.
566
-
,
-
.
567
.
568
-
,
?
-
,
569
.
-
,
,
570
,
.
.
.
571
,
572
,
,
.
,
573
.
,
574
,
,
,
575
.
,
!
576
,
,
577
.
578
-
,
,
-
,
579
,
-
,
580
,
581
.
,
.
582
,
.
.
.
.
583
!
.
.
584
,
585
,
,
586
,
;
587
.
588
,
-
,
589
,
,
,
590
,
.
591
,
,
592
,
-
,
593
.
594
-
,
-
,
595
:
596
597
598
599
600
,
,
601
,
,
602
.
603
-
,
-
.
-
:
604
.
.
.
605
,
:
606
-
,
!
607
.
608
,
609
.
610
,
,
611
,
,
,
612
-
,
613
.
,
614
,
.
615
-
,
-
,
-
-
,
616
.
.
.
617
,
618
,
.
619
,
,
620
;
.
621
.
622
-
,
.
.
.
623
-
,
!
,
,
624
,
625
,
:
"
626
"
,
"
"
.
-
,
627
,
.
,
628
,
-
,
629
,
,
"
630
"
"
"
-
631
.
632
-
,
?
633
-
.
634
-
?
635
-
,
,
636
.
.
.
,
,
637
.
.
.
,
,
-
,
638
.
.
.
-
,
639
.
,
.
640
,
641
,
,
,
.
642
,
643
,
,
644
,
,
,
-
,
645
,
-
,
646
:
"
"
,
(
"
,
"
"
.
647
,
648
,
,
,
649
,
-
,
650
,
.
651
:
"
"
.
652
,
,
653
,
,
654
,
655
.
,
656
,
,
657
,
,
658
-
,
,
.
659
-
,
,
,
!
.
.
-
660
,
,
661
,
.
-
,
662
!
663
,
,
?
664
-
,
!
.
.
665
-
.
666
-
,
667
.
,
,
668
,
669
,
,
.
670
,
,
671
,
,
672
,
,
,
673
.
,
:
674
,
,
675
,
,
,
,
676
,
.
677
-
,
,
,
?
-
,
678
,
.
679
,
-
,
680
,
,
.
,
,
681
:
"
"
,
-
,
,
,
682
,
,
683
,
,
.
684
-
,
-
.
-
685
?
.
.
!
.
.
:
,
686
-
.
687
-
,
!
.
.
688
689
690
,
,
,
,
,
691
,
,
,
692
,
,
,
693
.
,
,
!
.
.
694
.
.
.
,
695
,
,
,
696
,
,
697
;
-
,
,
698
,
;
-
,
699
,
,
.
700
,
,
:
701
?
,
-
702
-
,
703
.
704
;
705
.
706
,
,
707
,
708
.
,
709
,
710
,
,
,
711
,
,
.
712
,
,
,
,
713
714
,
.
715
,
,
716
!
717
-
,
?
718
-
,
,
.
719
,
,
720
.
721
-
,
.
.
.
.
.
.
.
.
.
722
,
723
,
.
,
724
,
,
,
:
725
"
"
-
,
726
,
.
727
,
,
728
,
729
:
730
,
,
731
.
732
,
,
733
!
,
,
734
.
735
-
,
-
?
736
,
.
.
.
,
737
.
738
739
,
,
,
,
740
,
,
741
.
742
-
,
!
743
-
,
,
.
.
.
744
,
.
745
,
-
746
.
,
.
747
,
,
748
,
.
,
,
.
.
.
749
,
,
!
,
,
750
,
.
!
751
,
752
.
,
.
753
,
,
754
-
,
,
755
.
756
-
!
.
.
.
757
,
.
758
-
,
.
759
,
(
*
)
,
760
:
"
.
.
.
"
-
.
.
.
761
,
.
.
.
!
.
.
762
763
,
,
764
,
.
765
,
,
766
,
,
767
,
,
768
,
,
,
.
769
,
,
770
.
771
772
773
774
775
776
777
778
,
779
.
"
"
-
780
-
781
,
,
,
,
,
782
.
,
783
,
,
784
.
785
,
-
,
786
-
,
,
787
.
788
,
-
.
789
,
-
,
790
,
,
,
791
,
,
"
"
,
,
792
,
'
-
793
,
794
.
,
795
,
,
-
796
.
797
.
,
,
,
798
,
799
.
,
,
,
800
.
-
801
,
(
)
,
802
803
.
804
:
,
,
805
,
,
,
806
,
-
,
807
,
,
,
808
,
,
,
809
810
,
811
.
,
,
812
-
,
813
,
814
,
.
815
,
,
,
816
.
817
-
,
818
.
819
820
,
821
,
822
,
823
-
,
824
,
825
,
:
826
827
.
828
,
;
,
829
.
830
.
,
,
831
,
,
832
,
,
833
.
,
834
,
.
,
835
-
,
-
,
836
,
,
,
837
,
,
838
,
'
,
:
,
839
,
,
840
,
841
.
842
,
,
843
,
,
,
,
844
.
845
,
,
846
,
.
847
,
.
848
,
849
,
,
850
-
.
,
,
851
,
,
,
852
853
.
,
,
854
,
,
,
855
,
,
,
856
.
857
,
,
-
858
,
859
!
860
,
861
,
,
,
-
862
,
-
863
,
:
864
"
!
!
865
"
"
,
866
,
-
.
"
"
,
,
,
867
,
,
.
.
.
,
,
868
!
.
.
"
869
,
,
,
870
,
,
,
,
871
,
,
872
,
,
:
873
"
-
,
874
.
.
.
.
.
.
875
-
!
.
.
"
876
,
,
,
877
,
,
,
,
878
:
879
"
!
880
!
,
881
-
,
882
!
"
883
,
884
,
:
885
"
,
"
.
886
,
-
,
887
:
888
"
!
.
.
889
,
!
.
.
,
890
!
.
.
"
891
,
:
892
"
.
.
.
,
893
.
.
.
,
!
.
.
.
"
894
.
,
895
"
"
,
896
'
-
897
.
,
898
.
899
,
!
.
.
900
,
901
,
.
902
,
,
-
,
,
903
-
-
,
904
,
-
905
,
;
:
906
"
,
.
.
.
,
907
,
908
,
"
.
909
,
,
,
910
,
,
.
911
:
912
(
*
)
913
,
914
;
915
.
916
,
,
917
;
,
,
918
,
,
919
.
920
,
921
:
"
,
.
.
.
"
922
.
923
,
"
"
924
-
,
925
,
,
!
926
,
:
927
.
-
928
,
,
.
,
929
,
,
930
,
.
931
-
;
932
,
,
933
,
934
.
,
,
,
935
,
936
,
.
937
,
938
.
,
939
,
940
.
,
941
-
942
,
-
943
.
944
,
,
945
,
946
,
-
947
.
948
,
,
949
,
,
,
950
,
951
.
,
952
,
,
953
,
,
,
954
:
955
-
,
.
956
,
,
957
,
,
958
,
-
-
.
,
959
,
,
960
,
,
:
961
"
,
,
962
.
.
.
,
.
.
.
-
963
"
.
964
,
,
965
:
966
-
-
,
!
.
.
967
-
,
:
,
,
968
.
969
-
,
970
,
,
,
971
.
,
,
,
972
-
.
973
-
,
974
,
,
.
975
,
,
976
,
-
-
.
977
,
(
*
)
,
978
,
979
.
,
980
-
,
"
"
981
,
.
,
982
,
,
,
,
983
,
,
?
984
-
,
.
.
.
985
:
986
-
,
,
,
,
987
,
.
.
.
988
:
989
-
.
.
.
.
.
.
,
.
.
.
990
,
,
.
991
,
,
992
,
,
.
993
,
,
.
994
?
,
-
995
,
,
,
996
.
997
,
,
,
998
-
,
.
,
999
,
,
1000