Альфонс Доде. Бессмертный ----------------------------------------------------------------------- Alphonse Daudet. L'Immortel (1888). Пер. с фр. - Э.Шлосберг. В кн.: "Альфонс Доде. Тартарен из Тараскона. Бессмертный". М., "Художественная литература", 1974. OCR & spellcheck by HarryFan, 27 February 2001 ----------------------------------------------------------------------- Инсинуации некоторых газет, усмотревших в "Бессмертном" выражение мелочной обиды отвергнутого кандидата, вынуждают меня предпослать новому изданию романа письмо, написанное мною в редакцию "Фигаро" пять лет тому назад: "Я не выставляю, никогда не выставлял и никогда не выставлю своей кандидатуры в Академию". А.Д., Париж, 1888 Дорогому Филиппу Жилю, самому истому парижанину из моих собратьев по перу, посвящаю я эти очерки нравов. 1 В "Словаре современных знаменитостей" издания 1880 годастатья, посвященная Астье-Рею, гласит: "Астье, известный под именем Астье-Рею (Пьер-Александр-Леонар), член Французской академии, родившийся в 1816 году в Сованья (Пюи-де-Дом), в семье бедных земледельцев, с самого раннего возраста проявил редкие способности к истории. Основательное изучение предмета, какого уже не встретишь в наше время, начатое в Риомском коллеже и законченное в коллеже Людовика XIV, куда он впоследствии вернулся преподавателем,широко раскрыло перед ним двери Высшей нормальной школы (*1). По окончании курса наук он стал читать историю в Мандском лицее. Там им было написано "Исследование о Марке Аврелии" (удостоенное премии Французской академии). Приглашенный спустя год г-ном де Сальванди (*2) в Париж, молодой даровитый ученый сумел оправдать оказанное ему просвещенное внимание, выпустив в свет одну за другой книги: "Великие министры Людовика XIV" (удостоена премии Французской академии), "Бонапарт и Конкордат" (также отмечена премией Французской академии) и замечательное "Введениекистории Орлеанского дома" - величественное преддверие к труду, которому историк посвятил впоследствии двадцать лет своей жизни. На этот раз Академия, лишенная возможности украсить ученого новыми лаврами, включила его в число своих избранников. Астье и ранее в известной меренечуждбыл академическим кругам благодаря своему браку с м-ль Рею, дочерью покойного Полена Рею, знаменитого архитектора, члена Академии надписей и изящной словесности, внучкой маститого Жана Рею, старейшего члена Французской академии, автора "Писем к Урании" и изысканного переводчика Овидия, бодрая старость которого является предметом восхищения всего дворца Мазарини. Известно, с каким благородным бескорыстием Леонар Астье, призванный своим другом и коллегой г-ном Тьером к исполнению обязанностей архивариуса министерства иностранных дел, через несколько лет (в 1878 г.) отказался от этой должности, не желая подчинять свое перо и беспристрастное суждение историка требованиям современных правителей. Но и лишенный дорогих его сердцу архивов, писатель сумел использовать свои досуги. В течение двух лет он выпустил три последних тома своего фундаментального труда и готовит к печати монографию "Новое о Галилее" на основании весьма любопытных и доселе не опубликованных документов. Все произведения Астье-Рею находятся в продаже у Пти-Секара, книгопродавца Академии". Поскольку издатель "Словаря знаменитостей"предоставляеткаждому заинтересованному лицу самому рассказать о себе, полная достоверность этих биографических данных не подлежит ни малейшему сомнению. Но для чего было писать, что Леонар Астье-Рею сам отказался от должности архивариуса, когда решительно всем известно, что его сместили, рассчитали, как лакея, за опрометчивую фразу, случайно вырвавшуюся у этого историка Орлеанского дома (том V, с.327): "Тогда, как и в настоящее время, Францию захлестнула волна демагогии..." И куда только может завести метафора! Оклад в двенадцать тысяч франков, квартира на набережной Орсе, отопление, освещение, не говоря уже о богатейшей сокровищнице исторических документов, где зародились его книги, - все это унесла за собой "волна демагогии", его волна! Несчастный ученый был безутешен. Даже по прошествии двух лет сожаление о былом благополучии, о почестях, связанных с утраченной должностью, все так же терзало его душу, особенно остро в некоторые дни недели, в некоторые числа месяца и главным образом в дни Гейседра. Тейседр был просто-напросто полотер. С незапамятных времен являлся он в дом по средам, и в тот же день после обеда г-жа Астье принимала гостей в рабочем кабинете мужа, единственной приличной комнате во всей квартире на четвертом этаже дома по Бонской улице - некогда роскошных, но крайне неудобных апартаментах с высокими потолками. Можно себе представить, какое беспокойство причиняли эти среды знаменитому историку, повторяясь из недели в неделю и отрывая его от кропотливой, строго размеренной работы. Он возненавидел полотера, своего земляка, с желтым лицом, жестким и плоским, под стать его кругу воска, - этого Тейседра, который под предлогом, что он из Риома, тогда как "гошподин Аштье вшего иш Шованья", толкал без всякого почтения тяжелый стол, заваленный тетрадями, заметками и докладами, и гонял ученого мужа из комнаты в комнату, заставляя его забираться на антресоли, надстроенные над кабинетом, где, несмотря на свой небольшой рост, Астье принужден был сохранять сидячее положение. В эту каморку, все убранство которой состояло из ветхого, обитого штофом кресла, старого ломберного стола и шкафчика для дел, свет проникал со двора через верхнюю часть большого сводчатого окна в кабинете ученого. В стене получалось нечто вроде двери, какие бывают в оранжереях, - низенькой и застекленной, сквозь которую был виден с головы доногисторик, согнувшийся в три погибели над работой, точно кардинал Ла-Балю (*3) в своей клетке. Здесь сидел он однажды утром, не отрывая глаз от какой-то старой, неразборчивой рукописи, как вдруг, заглушая грохот, производимый в квартире Тейседром, у входной двери зазвенел колокольчик. - Это вы, Фаж? - спросил ученый своим глубоким, звучным басом. - Нет, гошподин Аштье. Это ваш шынок. Двери по средам открывал полотер, потому что Корантина одевала барыню. - Как поживает мэтр? - крикнул Поль Астье, направляясь в комнату матери. Академик ничего не ответил. Его всегда задевало ироническое обращение сына, называвшего его "мэтр, дорогой мэтр", как бы в насмешку над тем почетным званием, которым его обычно величали. - Пусть господин Фаж подымется ко мне, как только он придет, - сказал ученый, не обращаясь непосредственно к полотеру. - Ладно, гошподин Аштье... И дом снова стал сотрясаться от грохота. - Здравствуй, мама! - Ах, это ты, Поль!.. Войди же!.. Осторожно с оборками, Корантина. Госпожа Астье надевала юбку перед зеркалом. Это была высокая, стройная женщина, еще довольно красивая, несмотря на сухую кожу и поблекшее лицо. Не меняя положения, она подставила сыну напудренную щеку, к которой он едва прикоснулся остроконечной белокурой бородкой: оба они были не склонны к сердечным излияниям. - Молодой барин завтракать останется? - спросила Корантина, толстая крестьянка с лоснящимся рябым лицом, которая, сидя на ковре, точно пастушка на лугу, подшивала подол черной поношенной юбки своей госпожи. Тон, каким это было сказано, и сама поза Корантины, исполнявшей в доме различные обязанности за более чем скромное вознаграждение, говорили о том, что она чувствует себя здесь своим человеком. Нет, Поль не останется завтракать. Он спешит. Внизу у подъезда его кабриолет, он заехал, чтобы сказать два слова матери. - Твой новый английский кабриолет?.. Посмотрим!.. Госпожа Астье подошла к открытому окну и слегка раздвинула жалюзи, на которых полосами играло яркое майское солнце, раздвинулакакраз настолько, чтобы рассмотреть щегольской легкий экипаж, сверкавший новизной кожи и лакированным деревом, и лакея в ливрее с иголочки, державшего под уздцы лошадь. - Ах, сударыня, вот прелесть-то!.. - прошептала Корантина, тоже глядя в окно. - Ну до чего в нем хорош, наверно, ваш сынок! Мать сияла. В домах напротив открывались окна. Прохожие останавливались около экипажа, появление которого взбудоражило всю эту часть Бонской. Отослав служанку, г-жа Астье села на край кушетки и сама принялась чинить юбку, ожидая, что скажет сын; она уже догадывалась, в чем дело, хотя казалась всецело поглощенной своей работой. Поль Астье, откинувшись в кресле, тоже молчал, играя веером из слоновой кости, старой безделушкой матери, знакомой ему чуть ли не со дня рождения. Глядя на мать и на сына, нельзя было не поразиться их сходству: одинаково смуглая кожа креолов с едва проступающим румянцем, та же гибкость стана, серые непроницаемые глаза и в обоих лицах едва уловимый изъян - тонкий, слегка искривленный нос, придающий лицу хитрое и насмешливое выражение, что-то не внушающее доверия. Они молчали, следя друг за другом, напряженно выжидая, а щетка Тейседра грохотала вдали. - Недурно... - заметил Поль. Мать подняла голову. - Что именно? Концом веера, бесцеремонно, как это принято в мастерской художника, он указал на голые руки, на линию покатых плеч под тонким батистом. Г-жа Астье рассмеялась. - Да, а вот это?.. - Она рукой коснулась длинной шеи, на которой морщины изобличали возраст женщины. - И потом еще... Она подумала: "Какое это имеет значение, если человек красив..." - но ничего не сказала. Эта женщина, известная своим умением поддержать любой разговор, искушенная в светской болтовне, во всякой лжи, владевшая искусством все сказать прямо или обиняками, не находила слов для выражения единственного искреннего чувства, которое она испытала за всю свою жизнь. Собственно говоря, г-жа Астье не принадлежала к числу тех женщин, которые не могут решиться стареть. Еще задолго до того, как в ней угас огонь страстей, - по-видимому никогда и в молодые годы не пылавший особенно ярко, - она все свое кокетство, все стремление покорять и пленять, все честолюбивые мечты светской женщины перенесла на своего сына, этого высокого красивого молодого человека двадцати восьми лет, учтивого и сдержанного, с маленькой бородкой и коротко подстриженнымиспереди волосами, как подобает современному художнику, в походке, вовсех движениях которого чувствовались ловкость и выправка,приобретаемые нынешней молодежью на военной службе. - Бельэтаж у тебя сдан? - наконец спросила мать. - Да, как же... сдан!.. Ни одна собака не является. Ни реклама, ни объявления - ничто не помогает... Невольно вспоминаются слова Ведрина на его выставке: "Я не знаю почему, но они не идут". Поль тихонько рассмеялся: он представил себе Ведрина, спокойного и уверенного в себе, среди своих эмалей и скульптур, удивляющегося без тени досады отсутствию публики. Но г-же Астье было не до смеха: роскошный бельэтаж пустует уже два года!.. Улица Фортюни, прекрасный квартал, дом в стиле Людовика XII... построенный ее сыном! Чего же им еще нужно?.. "Им", "они" - это, должно быть, те самые, которые не шли к Ведрину... Перекусывая зубами нитку, она сказала: - А ведь это дело хорошее. - Превосходное! Нужны только деньги, чтобы выждать... Все уходит на проценты по закладной... А тут еще покоя нет от подрядчиков: необходимо уплатить за столярную работу десять тысяч франков к концу месяца, а у него нет ни единого луидора. Мать, надевавшая лиф перед зеркалом, побледнела и заметила, что бледнеет. По телу побежала дрожь, как перед дуэлью, когда противник поднял пистолет и нацелился. - Ты получил за реставрацию Муссо? - Муссо! Когда это было!.. - А гробница Розена? - Все на том же месте... Ведрин никак не может кончить статую. - Почему же ты связался с Ведрином? Ведь отец тебе говорил... - Старые песни! Ведрин просто пугало для них; для Бессмертных... Поль встал и заходил по комнате. - Ты, кажется, меня знаешь! Я человек практический... И если я поручил статую Ведрину, значит, у меня были к тому основания. Внезапно повернувшись лицом к матери, он спросил: - У тебя не найдется десяти тысяч франков? Вот чего она ожидала с самого его прихода, только за этим он и заезжал к ней. - Десять тысяч франков!.. Откуда?.. Больше она не произнесла ни слова, но рот ее и глаза, выражавшие бесконечное страдание, казалось, говорили: "Ты же отлично знаешь, что я тебе все отдала, что на мне тряпье, что вот уже три года, как я не покупала себе шляпки, что Корантина стирает мое белье на кухне, потому что мне совестно такую рвань отдавать прачке, и ты ведь знаешь, что тяжелее всего для меня отказать тебе. Зачем же ты меня об этом просишь?" Немой упрек матери был так красноречив, что Поль Астье поспешил ответить: - Разумеется, я не тебя имел в виду. Если бы они у тебя были!.. А затем, с обычной для него холодной насмешливостью, продолжал: - Мэтр там, наверху... Может быть, тебе удастся вытянуть из него?.. Ведь ты умеешь подойти к нему! - Это было раньше, теперь уж не то... - Однако он работает, книги его продаются, вы ничего не тратите... Он окинулвзглядомобветшавшуюмеблировкукомнаты,окутанной полумраком, полинялые занавески, вытертые ковры, не обновлявшиеся в течение тридцати лет, со дня свадьбы родителей. Куда же уходят отцовские деньги? - Уж не кутит ли мой родитель?.. Но столь чудовищно, столь невероятно было представить себе Леонара Астье-Рею кутилой, что жена его, несмотря на свои печальные мысли, не могла удержаться от смеха. Нет, на этот счет можно не беспокоиться. - Но что прикажешь делать? Он таится, не доверяет... Мужик припрятывает денежки, уж и без того ему от нас солоно пришлось. Они говорили шепотом, как сообщники, не подымая глаз. - А дедушка? - неуверенно спросил Поль. - Что, если бы ты попыталась?.. - Дедушка? Да ты с ума сошел!.. Он ведь хорошо знал старого Рею, знал беспощадный эгоизм этого почти столетнего старика, который скорее дал бы им всем умереть, нежели лишил себя понюшки табаку или одной из булавок, воткнутых в отвороты его сюртука. Бедный мальчик! Значит, он дошел до последней крайности, если у него явилась такая мысль. - Может быть, мне попросить?.. - У кого? - На улице Курсель... аванс за гробницу. - И заикаться об этом не вздумай! Он говорил повелительно, губы у него побелели, в глазах сверкнул недобрый огонек, но, тут же овладев собой, он с обычной насмешливостью добавил: - Не беспокойся... Это просто временное затруднение... Я бывал и не в таких переделках. Госпожа Астье протянула ему шляпу, которую он искал, собираясь уехать, так как ничего не смог добиться от матери. Чтобы задержать сына еще на несколько минут, она заговорила об одномвыгодномдельце,одном сватовстве, которое ей поручено. При слове "сватовство" Поль вздрогнул и искоса взглянул на мать. - И кого это ты собираешься сватать? Она поклялась никому не говорить, но ему... - Князя д'Атис. - Сами!.. И кому же? Она повела своим хитрым носиком. - Ты ее не знаешь... Иностранка... Очень богатая. Если мне удастся, я сумею тебе помочь... Все обусловлено, подтверждено письмами... Поль улыбнулся, совершенно успокоенный. - А герцогиня? - Ну, само собой, она и не подозревает. - Ее князь, ее Сами... Связь, которая длится пятнадцать лет! Госпожа Астье пожала плечами с таким ужасающим равнодушием, с каким только женщина может отнестись к другой. - Тем хуже для нее! В ее годы... - Сколько же ей лет? - Она родилась в двадцать седьмом году... Теперь у нас восьмидесятый... Считай. На год старше меня. - Герцогиня?.. - воскликнул в изумлении Поль. Мать рассмеялась. - Ну да, невежа ты этакий... Чему ты удивляешься? Ты, наверное, думаешь, что она на двадцать лет моложе меня... Что там ни говори, а даже самого прожженного из вас нетрудно провести. Во всяком случае, сам понимаешь: бедный князь ведь не может всю жизнь нести на себе это ярмо, тем более что недалек день, когда старый герцог умрет и придется жениться на вдове. Представляешь себе Сами женатым на этой старухе... - Однако! Недурно иметь тебя своим другом! Она вскипела. Герцогиня - друг!.. Нечего сказать!.. Женщина, у которой шестьсот тысяч франков годового дохода, прекрасно знающая их тяжелое положение, она, несмотря на их близость, никогда даже не подумала прийти им на помощь... Изредка какое-нибудь платьице, шляпка от своей модистки... Практичные подарки, не доставляющие удовольствия. - Новогодние подношения дедушки Рею, - поддакнул Поль, - атлас, географическая карта... - О, я думаю, что Антония еще скупее!.. Помнишь, в Муссо, в самый разгар фруктового сезона, когда Сами не бывало в замке, какие нам подавали сливы к десерту? А уж там ли нет плодовых садов и огородов?! Но фрукты и овощи отсылаются на базары в Блуа и Вандом... Это уж у них в крови. Ее отец, маршал, прославился скупостью при дворе Луи-Филиппа... (*4) А слыть скрягой при этом дворе!.. Все они одинаковы, эти знатные корсиканские семьи, все скаредны и чванливы. На серебряной посуде с фамильными гербами едят каштаны, от которых свиньи воротят рыла... Герцогиня! Да она сама ведет расчеты со своим дворецким... Каждое утро ей приносят показать говядину для стола... А вечером, лежа в постели, вся в кружевах - мне сам князь это рассказывал, - чуть ли не в его объятиях, она подсчитывает дневные расходы. Госпожа Астье отводила душу. Ее пронзительный шипящий голос напоминал крик морской птицы, раздающийся с корабельной мачты. Сын слушал - вначале охотно, потом с нетерпением, мысли его были уже далеко. - Мне пора, - прервал он ее, - деловой завтрак... Очень важно... - Заказ? - Нет... На этот раз архитектура ни при чем. Она стала расспрашивать, ей хотелось все знать. - Потом... Я тебе расскажу... Дело на мази... Прощаясь с матерью, целуя ее на лету, он шепнул ей на ухо: - Все-таки подумай о десяти тысячах. Если бы не взрослый сын, предмет их скрытого раздора, Астье-Рею, согласно понятиям светским и особенно академическим, могли почитаться образцовой супружеской четой. После тридцати лет брачного сожительства их чувства друг к другу оставались неизменными, сохраняясь под снегом в температуре "холодных парников", как говорят садовники. Когда в 1850 году профессор Астье, лауреат Академии, просил руки м-ль АделаидыРею, проживавшей у своего деда во дворце Мазарини, молодого ученого привлекли не тонкий, стройный стан невесты, не ее нежный румянец, да и не состояние м-ль Аделаиды; родители ее, скоропостижно скончавшиеся от холеры, оставили ей скудное наследство, а дед, креол, уроженец Мартиники, знаменитый красавец времен Директории, игрок, кутила, мистификатор и дуэлист, заявлял во всеуслышание, что не добавит ни одного су к более чем скромному приданому внучки.Нет,сынаовернскихкрестьян,гораздоболее честолюбивого, чем жадного к деньгам, соблазняла только Академия. Два огромных двора, которые он ежедневно пересекал, направляясь с букетом к невесте, величественные длинные коридоры с выходящими на них пыльными лестницами были для него скорее путем к славе, чем к любви. Полен Рею, член Академии надписей и изящной словесности, Жан Рею, автор "Писем к Урании", весь дворец Мазарини, его львы, купол, этот храм, притягательный, как Мекка, - все это он держал в своих объятиях в первую брачную ночь. Подобного рода красота не увядает. Страсть, не поддающаяся влиянию времени, овладела им настолько, что он сохранил к жене отношение смертного мифологических времен, которому боги даровали руку одной из своих дочерей. И даже приобщенный после четырех баллотировок к этому сонму богов, он продолжал благоговеть перед супругой. Что же касается г-жи Астье, она согласилась на этот брак, только чтобы избавиться от деда сего анекдотами, эгоизмом и черствостью, и очень скоро убедилась, какой ограниченный ум трудолюбивого крестьянина, какая скудость мысли скрываются за высокопарностью лауреата Академии, выпускающего одинзадругим толстенные тома, за этим голосом, звучным, как труба, словно созданным для поучений с высоты кафедры. Тем не менее, когда с помощью интриг, хлопот и унизительных просьб ей удалось сделать его академиком,онастала относиться к нему с известным почтением, забывая, что она сама облекла его в украшенный пальмами мундир, который скрывал его ничтожество. В этом безупречном супружеском союзе, лишенном радостей, душевной близости и взаимопонимания, могла бы прозвучать одначеловеческая, естественная нота - ребенок, но именно эта нота и нарушила гармонию. Прежде всего, не осуществилось ни одного из желаний отца, мечтавшего для сына о школьных лаврах, о победах на конкурсных испытаниях, о Высшей нормальной школе, о педагогической карьере. В лицее Поль получал награды только за гимнастику и фехтование, выделялся исключительной, упорной ленью, отличаясь в то же время практической сметкой и преждевременным знанием жизни. Он очень заботился о своем костюме и наружности и, отправляясь на прогулку, громогласно заявлял товарищам, что надеется "подцепить какую-нибудь богачиху". Несколько разотец,возмущенный непреодолимой ленью сына, готов был расправиться с ним круто, по-овернски, но тут вмешивалась мать, всегдашняя покровительницаизаступница. Астье-Рею ворчал, щелкал челюстью - той знаменитой, выдающейся вперед челюстью, которая снискала ему в бытностьегоучителемпрозвище "Крокодил", - и в виде крайней меры грозил уложить свой сундук и вернуться на родину сажать виноградные лозы. - О Леонар! Леонар! - говорила слегка насмешливо г-жа Астье. И дело на этом кончалось. Но однажды отец действительно чуть было не уложил свой сундук - когда Поль Астье, пробыв три года в архитектурном отделении Школы изящных искусств, отказался участвовать в конкурсе на соискание Римской премии (*5). Отец, задыхаясь от гнева, кричал: - Несчастный, ведь это Рим!.. Разве ты не понимаешь? Рим... путь в Академию! Но юноша пренебрег этим. Стремился он только к богатству, чего Академия не давала, доказательство тому - его отец, дед и прадед, старик Рею. Занятьположение,ворочатьделами,крупнымиделами,немедленно зарабатывать деньги - вот о чем он мечтал, а вовсе не о пальмах на зеленом мундире. Леонар Астье выходил из себя. Слышать, как сын произноситэти кощунственные речи и как жена, дочь и внучка Рею, одобряет их!.. На этот раз сундук был унесен с чердака - старый сундук провинциального учителя, обитый гвоздями, на тяжелых петлях, какие бывают у соборных дверей, настолько объемистый и глубокий, что он вмещал в свое время толстенную рукопись, посвященную Марку Аврелию, вместе со всеми честолюбивыми мечтами молодого историка, стремившегося взять приступом Академию. И сколько г-жа Астье ни твердила, поджав губы: "О Леонар, Леонар!.." - ничто не помешало ему уложить сундук. В течение двух дней сундук загромождал кабинет, потом его вытащили" в переднюю, где он и остался, превратившись в ящик для дров. Нельзя не признать, что Поль начал свою деловую карьеру чрезвычайно успешно. При содействии матери и ее связей в высшем свете, а также благодаря своей ловкости и обаянию он получил заказы, обратившие на него внимание. Герцогиня Падовани, супруга бывшего посла и министра, поручила ему реставрацию своего замечательного замка Муссо на Луаре, старинного королевского дворца, заброшенного с давних пор, и Поль сумел восстановить дворец во всем его своеобразии с таким искусством и изобретательностью, каких нельзя было ожидать от заурядного молодого архитектора. Удачной реставрации Муссо он был обязан получением заказа на постройку особняка турецкого посольства, и, наконец, княгиня Розен поручила ему возведение мавзолея князю Герберту, трагически погибшему в экспедиции Христиана Иллирийского. С тех пор молодой человек почувствовал себя хозяином положения. Старик Астье, уступая настояниям жены, дал восемьдесят тысяч франков из своих сбережений на покупку земельного участка на улице Фортюни, где Поль выстроил себе особняк, или, точнее говоря, крыло особняка, являвшееся частью красивого доходного дома. Поль был практичным молодым человеком: желая иметь особняк, какой должен быть у всякого преуспевающего художника, он в то же время рассчитывал, что этот особняк будет приносить ему доход. К несчастью, доходные дома не всегда легко сдаются, а образ жизни молодого архитектора - пара лошадей в конюшне (одна упряжная, другая верховая), клуб, светские обязанности и сильная задержка платежей - лишал его возможности выжидать. К тому же старик Астье неожиданно заявил, что впредь ничего не будет давать Полю, и старания матери что-либо сделать или сказать в защиту нежно любимого сына наталкивались на непоколебимое решение, на упорное сопротивление ее воле, которой прежде все в доме подчинялось. С тех пор завязалась непрекращавшаяся борьба: мать хитрила, плутовала в расходах, как нерадивый управляющий, лишь бы не отказать в деньгах сыну. Леонар же, подозревая ее и защищая свои интересы, проверял каждый счет. В этих унизительных столкновениях жена, будучиболее утонченной натурой, сдавалась первая, и только мысль, что Поль доведен до крайности, заставила ее решиться на новую попытку. Войдя в столовую, длинную, унылую комнату, куда свет едва проникал сквозь узкие высокие окна, к которым вели две ступеньки (до того как они сюда переехали, здесь помещалась трапезная для духовных особ), г-жа Астье застала своего мужа за столом; он, видимо, был чем-то озабочен и даже рассержен. Обычно за едой мэтру не изменяли благодушное настроение и аппетит, и его крепким, как у горной собаки, зубам не могли противостоять ни черствый хлеб, ни жесткое мясо, ни невзгоды, которыми приправлен каждый день нашей жизни. "Должно быть, из-за Тейседра", - подумала г-жа Астье и, шурша платьем, надетым для приема, села на свое место, несколько удивленная, что не слышит от мужа комплиментов своему наряду - в сущности, весьма жалкому, - которыми он неизменно встречал ее по средам. Рассчитывая, что дурное настроение мэтра рассеется с первым же глотком, она выжидала, готовясь начать атаку. Но Леонар, хотя и уплетал все, что ему подавали, распалялся все больше: и вино отзывало пробкой, и биточки подгорели. - Все это потому, что господин Фаж надул вас сегодня! - сердито крикнула Корантина из кухни, расположенной рядом, выставив свое лоснящееся рябое лицо в окошечко, проделанное в стене, через которое во времена трапезной подавались кушанья. Когда оконце с шумом захлопнулось, Леонар Астье пробормотал: - Экая грубиянка! В сущности, он был чрезвычайно смущен упоминанием имени Фажа при жене. И, без сомнения, в другое время г-жа Астье не преминула бы заметить: "Ага!.. Опять этот Фаж... Опять ваш переплетчик..." - послечего последовала бы семейная сцена, на которую и рассчитывала Корантина, бросая свою ехидную фразу. Но сегодня нельзя было сердить мэтра, - напротив, следовало умело подготовить почву, чтобы добиться своей цели; нужно, например, завести с ним разговор о здоровье Луазильона, непременного секретаря Академии, дни которого сочтены. Пост Луазильона, его казенная квартира должны были перейти к Леонару Астье, как бы в компенсацию за утраченную им должность, и хотя он сочувствовал умирающему собрату, но надежда на хорошее жалованье, просторное и удобное помещение и на ряд других преимуществ связывала эту близкую кончину с весьма приятными видами на будущее, которые Леонар, быть может, не без некоторого чувства неловкости, простодушно обсуждал в семейном кругу. Так нет же! И эта тема сегодня не отвлекла его от мрачных мыслей. - Бедный господин Луазильон! - шипела г-жа Астье. - Он уже начал забывать слова. Лаво рассказывал нам вчера у герцогини, что он с трудом лепечет: "Бе-без-делушка, бе-безделушка!" - Поджав губы и вытянув длинную шею, она обратилась к мужу с вопросом: - А ведь Луазильон - член комиссии по составлению словаря? Астье-Рею и бровью не повел. - Не лишено остроумия, - промолвил он поучительным тоном, щелкая челюстями. - Где-то в одной из своих книг я писал: "Во Франции только преходящее устойчиво". - Астье-Рею говорил с сильным овернским акцентом. - Вот уже десять лет Луазильон при смерти... И он переживет всех нас. Он повторял, злобно грызя кусочек черствого хлеба: - Всех!.. Всех!.. Решительно, Тейседр не на шутку его расстроил. Госпожа Астье заговорила о торжественном объединенном заседании пяти Академий, которое состоится в ближайшие дни в присутствии великого князя Леопольда Финляндского. Астье-Рею - дежурный член в текущем квартале - должен председательствовать на этом заседании, открытьегоречью, обратившись с приветствием к его высочеству. Отвечая на умелые расспросы жены об этой речи, план которой он уже составил, Леонар в общих чертах сообщил, о чем будет говорить: он разгромит современную литературную школу, он даст публичную отповедьэтимглупцам,этимобезьянам бесхвостым!.. Расширенные зрачки обжоры на сильно покрасневшемтопорномлице загорелись под нависшими мохнатыми, черными,каксмоль,бровями, составлявшими резкий контраст с седой бородой. - Кстати, - вдруг вспомнил Леонар, - а мой мундир?.. В порядке ли он?.. Когда я его надевал в последний раз на похороны Монрибо... Но разве женщина заранее обо всем не подумает! Г-жа Астье еще утром тщательно осмотрела его парадный мундир. Шелковое шитье обтрепалось, подкладка никуда не годится. Совсем старый мундир!.. Служит он Астье-Рею, слава тебе господи, с самого дня приема в Академию - с 12 октября 1866 года. Следовало бы заказать себе новый к предстоящему заседанию. Ведь соберутся пять Академий, прибудет великий князь, сбежится весь Париж. Придется уж на это пойти. Леонар слабо возражал, ссылаясь на слишком большой расход. К новому мундиру пришлось бы заказать и жилет - правда, только жилет, так как форменных брюк теперь не носят. - Это необходимо, мой друг. Она настаивала. Сами того не замечая, они становятся смешны со своей экономией. В доме много вещей приходит в негодность, хотя бы, например, мебель в ее комнате... Просто совестно делается, когда заглядывает кто-нибудь из приятельниц... И сумма-то нужна сравнительно ничтожная... - Как бы не так, из-за всякого дурака... - вполголоса пробормотал Астье-Рею, охотно заимствовавший выражения из репертуараклассиков. Морщина на лбу резче обозначилась, замыкая, как засов на ставнях, его лицо, еще за минуту такое открытое. Сколько раз он давал деньги на уплату по счетам модистки и портнихи, на покупку новой обивки, столового и постельного белья - и ничего не приобреталось, никому не уплачивалось, деньги уплывали на улицу Фортюни, как в прорву. Нет, довольно, больше уж он не даст себя провести... Старик сгорбился, уткнулся в тарелку, на которой лежал огромный кусок овернского сыра, и умолк. Госпоже Астье было хорошо знакомоэтоупорноемолчание,это сопротивление мягкого тюка хлопка, как только речь заходила о деньгах, но на этот раз она дала себе слово добиться от него ответа. - Ах, вы ощетинились?.. Знаем, что это значит, когда вы топорщитесь ежом... Нет денег, не так ли? Совсем, совсем нет? Спина горбилась все больше и больше. - Однако для Фажа у вас деньги находятся... Леонар Астье вздрогнул, выпрямился и с тревогой взглянул на жену... Деньги... у него... для Фажа! - Я думаю, недешево обходятся ваши переплеты, - продолжала она, довольная тем, что сломила его молчаливое сопротивление. - Скажите на милость, для чего они нужны! Для каких-то бумажонок! Он успокоился. Очевидно, она ничего не знала и пускала стрелы наугад, но слово "бумажонки" задело его за живое: ведь это автографы, не имеющие себе равных, письма за подписью Ришелье, Кольбера (*6), Ньютона, Галилея, Паскаля, редкости, приобретенные за понюшку табаку и стоившие целое состояние. - Да, сударыня, состояние! Он горячился, приводил цифры, перечислял предложения, которые ему делали. Бос, знаменитый Бос с улицы Аббатства - он-то уж кое-что смыслит в таких делах, - готов уплатить двадцать тысяч франков за три документа из его коллекции, за три письма Карла V к Франсуа Рабле. - Бумажонки!.. Нечего сказать, бумажонки! Госпожа Астье слушала его с изумлением. Правда, ей было известно, что уже два-три года Леонар собирает старинные документы. Случалось, он рассказывал ей о своих находках, но она пропускала это мимо ушей, как женщина, которая изо дня в день в течение тридцати лет слышит все тот же надоевший ей мужской голос, но никогда ей и в голову не могло прийти... Двадцать тысяч франков за три документа!.. Почему же он не соглашается? Старик вспыхнул, как порох: - Продать письма Карла Пятого!.. Никогда!.. Хоть бы вы все голодали и пошли по миру, я никогда этого не сделаю, слышите? Он стучал кулаком по столу,бледный,выпятивгубы,озверев, превратившись в маньяка; это был какой-то невиданный доселе Астье-Рею, которого жена не знала. Так в минуты, когда внезапно разгораются страсти, в человеке проявляются черты, неведомые даже близким. Впрочем, тут же опомнившись и слегка конфузясь, академик пояснил, что без этих документов он не может обойтись в своей работе, в особенности теперь, когда он лишен архивов министерства иностранных дел. Продать эти материалы значило бы перестать писать! Наоборот, он подумывает о том, чтобы еще увеличить свою коллекцию. В заключение горькая и трагическая нота прозвучала в его голосе, в котором слышаласьвсяскорбь,всеразочарованиеего незадачливого отцовства: - После меня мой сын может продать все, что ему вздумается. Он ведь мечтает только о богатстве, и я могу вас заверить, что он будет богат. - А пока что... Это "пока" было сказано таким мелодичным, приятным голоском, так чудовищно естественно и спокойно, что Леонар, охваченный ревностью к сыну, вытеснившему его из сердца жены, ответил, зловеще щелкая челюстью: - Пока же, сударыня, пусть и другие живут, как я... У меня нет особняка, лошадей и английского кабриолета. Я довольствуюсь конкой для своих поездок и квартирой на четвертом этаже, где мне еще приходится терпеть от Тейседра. Я работаю день и ночь, выпускаю по два, по три тома в год, состою в двух комиссиях Академии, не пропускаю ни одного заседания, присутствую на всех похоронах и даже летом не принимаю приглашений за город, чтобы не лишиться хотя бы одного жетона. От души желаю моему милейшему сынку сохранить такую же бодрость к шестидесяти пяти годам. Впервые за много лет он так резко говорил о Поле. Мать, потрясенная, молчала, но в злом взгляде, брошенном ею исподлобья на мужа, сквозило уважение, которого за минуту не было и в помине. - Звонят!.. - воскликнул Леонар, вскочив со своего места и бросив салфетку на спинку стула. - Это, верно, ко мне. - Какой-то господин к барыне... Раненько начинают собираться сегодня!.. Корантина положила визитную карточку на край стола, наспех вытерев о передник свои толстые, загрубевшие от кухонной работы пальцы. Г-жа Астье взглянула на карточку: "Виконт де Фрейде", и огонек блеснул в ее глазах... Скрыв свою радость, она ровным, спокойным голосом спросила: - Господин Фрейде разве в Париже? - Да, из-за своей книги. - Боже мой, его книга!.. Она у меня даже не разрезана... О чем там говорится?.. Она торопливо доела последний кусок, окунула в чашечку кончики белых пальцев, а муж тем временем рассеянно, думая о другом, сообщил ей в общих чертах, о чем идет речь в новой книге Фрейде... "Бог в природе", философская поэма... Автор добивается премии Буассо. - И он ее получит, не правда ли?.. Он так внимателен к несчастной парализованной девушке! Астье развел руками. Поручиться, конечно, нельзя, но он, разумеется, поддержит Фрейде, тем более что тот действительно сделал значительные успехи. - Если он пожелает узнать мое личное мнение, передайте ему, что, на мой взгляд, там еще слишком много такого, с чем нельзя согласиться, но гораздо меньше, чем в других книгах. И скажите, что его старый учитель им доволен. Чего было слишком много? Чего гораздо меньше? Г-жа Астье, должно быть, это знала, потому что, не спрашивая объяснений, она выпорхнула в кабинет, превращенный на этот день в гостиную. Оставшись один, Леонар Астье, погруженный в свои мысли, принялся ножом крошить на тарелке остатки овернскогосыра,затем,потревоженный Корантиной, которая, не обращая на него внимания, спешно убирала со стола, с трудом встал и, поднявшись по деревянной лестнице к себе на антресоли, снова взял лупу и принялся за старую рукопись, разбором которой он занимался с утра. 2 - Хэп, хэп!.. В двухколесном кабриолете, которым он сам правит, держась спокойно и прямо, высоко подняв вожжи, мчится Поль Астье на таинственный деловой завтрак, оставляя позади Королевский мост, набережные и площадь Согласия. В этом окружении террас, зелени и воды он мог бы при некоторой игре воображения представить себе, что несется на крыльях Фортуны: так ровен путь, так восхитительно утро. Но у Поля нет склонности к мифологии; он осматривает во время езды новую кожаную упряжь и осведомляетсяо поставщике овса у сидящего рядом с ним молодого коренастого грума с дерзкой и надутой физиономией конюшенного хлыща. - Вот и этот торговец, видно, плюет на покупателя. - М-да, - машинально отвечает Поль, думая уже о чем-то другом. Речи матери не выходят у него из головы. Красавице Антонии пятьдесят три года!.. А какая спина, какие плечи, самое красивое декольте во всем их кругу!.. Просто невозможно поверить... - Хэп!.. Хэп!.. Он помнит ее в Муссо прошлым летом; она вставала раньше всех, выводила собак и гуляла в парке по росе, свежая, с развевающимися волосами. Ее красота отнюдь не казалась искусственной. И однажды в ландо как она его осадила, да, осадила, точно лакея, без единого слова, одним мимолетным взглядом, когда он только осмелился прикоснуться к ноге, достойной Гебы, длинной, топкой и крепкой... Пятьдесят три года - и такая нога! Никто не поверит!.. - Хэп!.. Хэп!.. Берегись!.. Беда на этом повороте с площади на авеню д'Антэн... Как бы там ни было, мать замышляет страшную подлость против несчастной женщины, собираясь женить ее князя. Ведь что ни говори, а они многим ей обязаны. Разве отец был бы академиком без герцогини? А он сам, Поль, все его заказы... И наследство Луазильона, надежда получить чудесную квартиру во дворце Мазарини... Нет, решительно, на такую мерзость способны только женщины!.. Но и мужчины тоже хороши... Взять хотя бы этого князя д'Атиса. Чего только не сделала для него герцогиня! К тому времени, когда они встретились, он разорился, обнищал, какое-то отребье, а не человек. А сейчас это министр, член Академии нравственных и политических наук - благодаря книге, в которой он не написал ни единого слова: "О назначении женщины"! И вот в то время как она старается выхлопотать для него место посла, он только и ждет постановления в "Офисьель", чтобы удрать "по-английски". После пятнадцати лет безоблачного счастья так отблагодарить герцогиню!Вотонуж действительно понял назначение женщины! Нужно только не зевать, быть не глупее его... - Хэп!.. Хэп!.. Отворите, будьте любезны. Монолог окончен, экипаж остановился у особняка на улице Курсель. Высокие ворота растворяются медленно, с трудом, словно они уже давно от этого отвыкли. Здесь жила княгиня Колетта Розен, отрешившаяся от мира после своей безвозвратной утраты, после того трагического события, которое сделало ее вдовой в двадцать шесть лет. Газетные хроникеры в свое время немало писали о наделавшем столько шума отчаянии молодой вдовы, о том, как она коротко остригла золотистые косы и бросила их в гроб, о комнате, превращенной в часовню, об одиноких трапезах за столом, накрытым для двоих, и, наконец, о том, что в передней на своем обычном месте лежали трость, перчатки и шляпа князя, словно он был дома и собирался выйти на прогулку. Но никто не говорил о нежнейшем внимании, почти материнской заботливости, которой окружала г-жа Астье "бедняжку" в эти тяжелые минуты. Добрые отношения между дамами начались несколькими годами раньше, когда князю Розену была присуждена Академией премия за историческое сочинение, причем докладчиком был Астье-Рею, но разница в возрасте и положении создавала преграды, и только теперь их уничтожил траур княгини. В ее безоговорочном разрыве со светом было сделано исключение для одной лишь г-жи Астье: ей одной разрешалось переступать порог особняка, превращенного в монастырь, где проливала слезы бедная кармелитка в черных одеждах, с коротко остриженной головкой; она одна была допущена к панихидам, которые два раза в неделю служились в церкви св.Филиппа за упокой души Герберта, и одной ей читала Колетта свои письма, которые каждый вечерписала безвременно ушедшему возлюбленному супругу, рассказывая ему о том, как она проводит дни. При всяком, даже самом строгом трауре нельзя обойтись без материальных забот, оскорбляющих истинное горе, но неизбежных в силу требований света, - тут и заказ ливрей, обивка экипажей, встреча с поставщиками, вызывающими отвращение своим лицемерным участием, - всем этим занялась г-жа Астье. С неиссякаемым терпением приняла она на себя все заботы об огромном доме, за которым не могли уже следить прелестные глазки, затуманенные слезами. Молодая вдова была избавлена от всего, что могло помешать ее скорби, потревожить ее в часы, посвященные слезам, молитве и переписке с потусторонним миром или поездкам с огромными охапками редких цветов на кладбище Пер-Лашез, где Поль Астье воздвигал гигантский мавзолей из каменных плит, привезенных, по желанию княгини, с места катастрофы. К сожалению, добывание и перевозка далматинских скал,трудность обработки твердого гранита, тысяча планов вдовы, которой все казалось недостаточно грандиозным и величественным, недостойным ее почившего вечным сном героя, послужили причиной стольких проволочек и помех, что к маю 1880 года - спустя два года после катастрофы и начала работ - памятник еще не был закончен. Два года - слишком большой срок для бурной, безудержной, ни на минуту не ослабевающей скорби. Траур, разумеется, внешне все так же строго соблюдался, особняк был по-прежнему нем и замкнут, как склеп, но вместо живой статуи, погруженной в молитву и проливающей слезы в глубине мавзолея, там жила теперь молодая хорошенькая женщина; пушистые и тонкие волосы ее, отрастая, своевольно вились и кудрявились. Черные вдовьи одежды, озаренные золотистой головкой, казались менее темными и мрачными, они воспринимались как каприз элегантной женщины. В походке, в голосе княгини чувствовалась весенняя бодрость, лицо ее приобрело спокойное и мягкое выражение, какое обычно бывает у молодых вдов, уже переживших острые минуты горя. Чудесное состояние! Женщина впервые начинает вкушать сладость свободы, право располагать собой, до сих пор ею не изведанное, - ведь еще совсем юной перешла она из-под родительской опеки к мужу; она избавлена от грубости самца и особенно от страха перед беременностью - этого жестокого страха, отравляющего минуты любви и столь характерного для современных женщин. И переход - такой естественный - от безграничного отчаяния к полному умиротворению лишь подчеркивалсявнешнимиатрибутамибезутешноговдовства,которыми продолжала окружать себя княгиня Колетта. Не из лицемерия, конечно! Но как могла она, не вызывая усмешек у прислуги, приказать убрать эту шляпу, ожидавшую в передней, трость, оставленную на видном месте, этот прибор для покойного? Как сказать: "Князь не обедает сегодня дома!"? Лишь мистическая переписка - "Герберту на небеса" -скаждымднемсокращалась, превратившись в простой дневник, который велся в очень спокойных тонах, чем весьма забавлялась про себя умная приятельница Колетты. Ведь у г-жи Астье был свой план, зародившийся в ее хитроумной голове в один из вторников во Французской комедии, когда князь д'Атис в минуту откровенности шепнул ей: - Ах, дорогая Аделаида, ну и каторга!.. Если бы вы только знали, как я скучаю!.. Тотчас же она решила женить его на княгине, и началась новая игра, противоположная первой, но такая же тонкая и внимательная. Теперь уже не следовало твердить о нерушимости супружеских клятв, отыскивать у Жубера (*7) и других высоконравственныхфилософовизречения,подстать следующему, вписанному княгиней в молитвенник, подаренный ей ко дню ее свадьбы: "Достойной супругой и вдовой женщинаможетбытьтолько единожды..." - или восторгаться мужественной красотой юногогероя, изображения которого, скульптурные или писанные маслом, во весь рост, поясные, в профиль и вполоборота, красовались во всех комнатах особняка. Надлежало, напротив, умалять его достоинства, постепенно и умело. - А не находите ли вы, моя милая, что на портретах у князя подбородок тяжеловат? Конечно, нельзя не признать, что и в жизни нижняя часть лица у него была массивна, великовата. Легкими ядовитыми уколами, с бесконечной мягкостью иловкостью, поправляясь, когда она заходила слишком далеко, подстерегая улыбку Колетты при каком-нибудь удачном сравнении, г-жа Астье доводила до сознания молодой вдовы, что от ее Герберта всегда отзывало солдатчиной, что аристократом он был скорее по имени, чем по манере себя держать, что он был лишен той благородной осанки, присущей, ну, скажем, князю д'Атису, которого они встретили в прошлое воскресенье на пороге церкви св.Филиппа. - Если только надумаете... Чем не жених для вас, дорогая?.. Это говорилось вскользь, в шутливом тоне; потом г-жа Астье к этому возвращалась и выражалась яснее. А почему бы и нет? Партия отличная: знатное имя, прекрасное положение в дипломатическом мире, и никаких изменений ни в короне, ни в титуле, что тоже имеетнемаловажное практическое значение. Наконец, дорогая, если говорить откровенно, князь питает к вам нежнейшие чувства. Слово "чувства" вначале задевало княгиню, как тяжкая обида, но потом она к нему привыкла. Дамы встречались с д'Атисом в церкви. Тщательно скрываясь от всех на Бонской, Колетта вскоре призналась, что он один мог бы заставить ее отказаться от вдовства. Но только как же это? Ведь бедный Розен любил ее так преданно, так безраздельно! - Ну, уж и безраздельно, - цедила г-жа Астье, улыбаясь всезнающей улыбкой; затем следовали намеки, иносказательные замечания, которыми женщина может ужалить женщину. - Ах, друг мой, на свете нет однолюбов, нет верных мужей!.. Порядочные, благовоспитанныемужчиныстараютсяне огорчать, не оскорблять жену, не нарушать семейного согласия... - Значит, вы думаете, что и Герберт?.. - Боже мой, как и все!.. Княгиня возмущалась, дулась, заливалась слезами, не вызванными горем, слезами, которые только успокаивают и освежают женщину, как дождик лужайку. Однако она не сдавалась, к великой досаде г-жи Астье, не подозревавшей о действительной причине этого сопротивления. Дело же заключалось в том, что в то время, когда Поль и Колетта вместе рассматривали проекты мавзолея, склонившись над папками и эскизами склепов и надгробных памятников, руки их и волосы невольно соприкасались, и между ними возникла дружеская симпатия, постепенно перешедшая в более нежное чувство. И вот однажды Поль Астье уловил во взгляде, обращенном к нему, какое-то смятение, порыв, почти признание. Возможность, мечта, чудо представились ему - стать мужем Колетты, которая принесет ему в приданое двадцать - тридцать миллионов. О, не теперь, позднее, после терпеливого выжидания, после правильной осады крепости! Главное -остерегаться маменьки, хитрой и ловкой, но слишком усердной, особенно когда дело касалось ее Поля. Она способна была все погубить из желания ускорить счастливую развязку. Итак, он таился от г-жи Астье, не подозревая, что она ведет подкоп на том же участке, но в противоположном направлении, и действовал в одиночку, исподволь, очаровывая княгиню своей молодостью, изяществом, жизнерадостностью, своим насмешливым умом, но тщательно прятал при этом когти, зная, что женщины, подобно простонародью, детям и всем вообще существам наивным и непосредственным, ненавидят иронию, которая приводит их в замешательство и в которой они чуют злейшего врага увлечения и любовных грез. В это весеннее утро молодой Астье прибыл на улицу Курсель еще более уверенный в себе, чем обычно. Впервые он был приглашен княгиней к завтраку под предлогом совместного посещения кладбища Пер-Лашез для ознакомления на месте с ходом работ. По молчаливому уговору была выбрана среда - приемный день г-жи Астье, - чтобы не оказаться втроем. Вот почему, несмотря на свою сдержанность, рассудительный молодой человек, поднявшись накрыльцо особняка, окинул небрежным взглядом вступающего во владение хозяина обширный двор и роскошные службы. Но пыл его охладел, когда он оказался в прихожей, где швейцар и лакеи в парадных траурных ливреях дремали на скамьях, точно справляя похоронное бдение вокруг шляпы покойного, чудесной серой шляпы, возвещавшей о наступлении весны и об упорном желании княгини вечно чтить память мужа. Поль был этим раздосадован, словно встречей с соперником; он не представлял себе, как трудно самой Колетте избавиться от закрепостившего ее траура. Взбешенный, он подумал: "Уж не заставит ли она меня завтракать с ним?..", но тут, принимая у него из рук шляпу и трость, лакей доложил, что ее сиятельство ожидает г-на Астье в маленькой гостиной. Войдя на застекленную террасу, уставленную редкимирастениями,он успокоился, заметив два прибора на маленьком столике, который накрывали под наблюдением самой княгини Розен. - Мне пришла эта фантазия при виде такого чудесного солнца... Мы будем здесь совсем как за городом... Всю ночь она ломала себе голову над тем, чтобы не завтракать с красивым молодым человеком перед пустым прибором "того". И, не зная, как отвести глаза слугам, она решила изменить своему обыкновению и неожиданно, словно повинуясь капризу, велела: - Накройте в оранжерее. В общем, деловой завтрак обещал быть приятным: в бассейне маленького грота, среди папоротников и трав, охлаждалось белое бургонское вино; солнечные блики играли на хрустале и блестящей зелени зубчатых листьев. Молодые люди сидели друг против друга, почти прикасаясь коленями, он - спокойный и сдержанный, с горевшими холодным блеском светлыми глазами, она - румяная и белокурая, стойкими, точно волнистый пух, отрастающими волосами, которые обрисовывали ее маленькую головку без намекана прическу. Они говорили о безразличных вещах, скрывая свои сокровенные мысли, а Поль Астье торжествовал: ему был виден там, в опустевшей столовой, двери в которую раскрывали сновавшие взад и вперед молчаливые слуги, прибор покойного, впервые обреченный на тоскливое одиночество. 3 "М-ль Жермен, де Фрейде. Кло-Жалланж, через Муссо (Луар-э-Шер). Вот, дорогая сестра, точное описание моего времяпрепровождения в Париже. Собираюсь писать тебе каждый вечер и отправлять письма два раза в неделю в течение всего моего пребывания в столице. Итак, приехал я сегодня утром, в понедельник. Остановился, как обычно, в тихой маленькой гостинице на улице Сервандони, куда со всего огромного Парижа ко мне доносится только колокольный звон из церкви св.Сульпиция да непрекращающийся стук в соседней кузнице; я люблю эти мерные удары молота по железу, напоминающие мне деревню. Тотчас побежал к издателю: - Когда выйдет? - Ваша книга? Да она вышла неделю тому назад. Вышла и уже исчезла в безднах этого страшного горнила Мавиве, которое всегда дымит и пыхтит, в муках рожая новую книгу. В этот понедельник как раз появился в свет большой роман Эрше "Лесная нимфа", вышедший тиражом в несколько десятков тысяч экземпляров, сложенных грудами, тюками во всю вышину книжной лавки. Представляешь себе недоуменные лица приказчиков и оторопелый вид добрейшего Маниве, который, казалось, спустился с луны, когда я заговорил о своем несчастном томике стихов и о моих шансах на получение премии Буассо? Захватив с собой несколько экземпляров своей книги, предназначенных для членов комиссии, я направился по улицам, настоящим улицам между стен из "Лесной нимфы", доходивших до самого потолка. В экипаже я рассмотрел, перелистал книгу, и она мне понравилась внушительностью названия: "Бог в природе". Пожалуй, жидковаты буквы заглавия, надо бы шрифт пожирнее, чтобы он бросался в глаза. Ну да это пустяки! Твое милое имя "Жермен" в посвящении принесет нам счастье. Два экземпляра завез на Бонскую к Астье, которые, как ты знаешь, лишились своей квартиры в доме министерства иностранных дел. Г-жа Астье, однако, сохранила свой приемный день. Заеду к ним в среду, чтобы узнать мнение мэтра о моей книге, а теперь спешу во дворец Мазарини, где работа идет полным ходом. В самом деле, кипучая деятельность Парижа просто изумительна, в особенности для тех, кто, подобно нам, живет круглый год в тиши, среди простора полей. Разыскал Пишераля - знаешь, того любезного господина из секретариата, который так удачно усадил тебя на заседании три года тому назад, когда мне была присуждена премия? Я застал Пишераля и его сотрудников среди шума и суеты: выкрикивались фамилии и адреса, всюду лежали пачки билетов, голубых, желтых, зеленых, - на трибуну, в галерею, в амфитеатр, вход с подъезда "А", с подъезда "Б". Рассылка приглашений на ежегодное торжественное заседание была в полном разгаре. На этот раз заседание должен почтить своим присутствием находящийся здесь проездом его высочество великий князь Леопольд. "Извините меня, господин виконт, - так меня постоянно величает Пишераль, должно быть, по традиции, сохранившейся со времен Шатобриана, - но придется подождать..." - "Не беспокойтесь, господин Пишераль". Презабавен этот Пишераль и очень обходителен, он мне напоминает Боникара во время наших уроков хорошего тона в крытой галерее у бабушки в Жалланже, и раздражителен он так же, когда ему противоречат, как наш старый учитель танцев. Жаль, что тебе не привелось слышать его разговор с герцогом де Бретиньи, бывшим министром, одним из вельмож Академии, приехавшим, пока я дожидался, за пожетонным вознаграждением. Нужно тебе сказать, что каждый жетон присутствующегоназаседанииакадемика приравнивается к шести франкам, то есть к старинному экю стоимостью в шесть ливров. Всех академиков сорок; ассигнованные на заседание двести сорок франков распределяются между присутствующими; стало быть, каждый получает тем больше, чем малочисленное собрание. Выплата производится помесячно шестифранковыми монетами, уложенными в мешочки из толстой бумаги, к которым приколот точный перечень заседаний, словно счет от прачки. Бретиньи был не согласен с расчетом, - по его словам, ему недодали двух жетонов. Трудно себе представить что-либо более забавное, чем этот богач из богачей, председатель невесть скольких правлений акционерных обществ, приехавший в своей карете требовать двенадцать франков. Получил он только шесть, которые Пишераль после бесконечных препирательств швырнул ему, как рассыльному, что, однако, не помешало Бессмертному сунуть их себе в карман с неописуемым удовольствием. Что может быть приятнее денег, добытых в поте лица своего! Не следует думать,чтовАкадемии бездельничают: завещания, пожертвования, количество которых увеличивается из года в год, просмотр бесконечного количества произведений, составление докладов... А словарь, а речи!.. "Доставьте им свою книгу, но сами их не тревожьте, - посоветовал мне Пишераль, узнав, что я собираюсь участвовать в соискании премии, - господа академики не любят кандидатов, которые обременяют их еще одной обязанностью". Действительно, я вспоминаю, как меня принимали Рипо-Бабен и Ланибуар, когда я добивался премии в прошлый раз. Совсем другое дело, когда является хорошенькая просительница. Ланибуар становится весьма игривым, Рипо-Бабен, все еще пылкий, несмотря на свои восемьдесят лет, потчует кандидатку пастилкой от кашля, шамкая: "Поднесите только к губкам... а я ее доем". Все эти сплетни я узнал в секретариате, где судачат о Бессмертных с милой непринужденностью. "Премия Буассо!.. Позвольте... Значит, вашу судьбу решают два "князя", три "книжных червя" и два "лицедея". Так в тесном кругу канцелярских служащих подразделяются члены Французской академии. "Князья" - это лица, принадлежащие к знати и к высшему духовенству, "книжные черви" - профессора и ученые, "лицедеи" - адвокаты, театральные деятели, журналисты и писатели. Получив адреса своих судей - "князей", "лицедеев" и "книжных червей", я преподнес надписанный мною экземпляр милейшему Пишералю, другой, как полагается, просил передать бедномуг-нуЛуазильону,непременному секретарю, который, как я слышал, сейчас при смерти, затем поспешил развезти остальные во все концы Парижа. Погода стоялапрекрасная. Булонский лес, который я проехал, возвращаясь от Рипо-Бабена - "Поднесите только к губкам", - благоухал боярышником и фиалками, и мне почудилось, что я дома в самые первые дни ранней весны, когда в воздухе еще свежо, а солнце уже сильно греет, и у меня явилось желание бросить все и вернуться в Жалланж, к тебе. Пообедал на бульваре в полном одиночестве, тоскуя; закончил вечер во Французской комедии, где давали "Последнего Фронтона" Деминьера. Деминьер - член жюри по присуждению премии Буассо, поэтому только тебе я признаюсь, как бездарны показались мне его стихи. От жары и газовых ламп кровь приливала у меня к голове. Актеры играли точно при дворе Людовика XIV, и в то время как они тянули александрийские стопы (*8), будто разматывали длинные пелены,окутывающиемумию,запах жалланжского терновника продолжал преследовать меня, и я твердил про себя чудесные стихи Дю Белле (*9), почти что нашего земляка: И крепких мраморов на кровле шифер скромный, И Тибра галльская Луара мне милей, И палатинских круч мой маленький Лирей, И влажности морской - анжуйский воздух томный. Все утро бегал по городу, останавливался у книжных магазинов, стараясь отыскать в витринах свою книгу. "Лесная нимфа"... "Лесная нимфа"... - только и видишь эту "нимфу", опоясанную бандеролью с надписью "Новинка", и лишь кое-где - мой томик "Бог в природе", жалкий, затерянный... Когда на меня не смотрели, я клал его сверху на груду книг, на самом виду, но никто не обращал на него внимания. Впрочем, нет, на Итальянском бульваре какой-то негр, весьма почтенный, с умной физиономией,минутпять перелистывал мою книжку, потом ушел, так и не купив ее. Мне хотелось подарить ему свои стихи. За завтраком в уголке английской таверны я пробежал газеты. Ни слова обо мне, ни единого объявления. До чего небрежен этот Маниве! Разослал ли хоть книги, как он мне клятвенно обещал? Столько появляется новинок! Париж просто наводнен ими. А все же грустно становится, когда вспомнишь, с каким восторгом, с каким лихорадочным трепетом писались эти стихи, как они жгли тебе пальцы, какими казались прекрасными, способными потрясти и озарить мир, - и вот они явились в этот мир и стали еще более неведомыми, чем в то время, когда только складывались в твоем мозгу; это напоминает те бальные туалеты, которые надеваются при восторженном одобрении всей семьи, в полной уверенности, что они все затмят, все превзойдут, а при ярком свете люстр теряются в нарядной толпе. Какой счастливец этот Эрше! Его читают, его понимают. Мне попадались навстречу женщины с только что вышедшим желтым томиком, спрятанным в складках накидки... Горе нам!.. Как мы ни стараемся поставить себя вне толпы, возвыситься над нею, все же пишем мы только для нее. Разлученный с людьми, оставаясь на своем острове, утратив надежду увидеть когда-либо парус на необозримом горизонте, стал бы Робинзон, - будь он даже гениальным поэтом, - писать стихи? Долго я об этом размышлял, шагая по Елисейским полям, затерянный так же, как и моя книга, в этом огромном, ко всему равнодушном людском потоке. Я возвращался к обеду в гостиницу в весьма мрачном настроении, о чем ты сама можешь догадаться, и вдруг на набережной Орсе у заросших зеленью развалин Счетной палаты (*10) столкнулся с рассеянным, загородившим мне дорогу верзилой. "Фрейде!" - "Ведрин!" Ты, наверное, помнишь моего приятеля, скульптора Ведрина, который в дни, когда он работал в Муссо, приезжал как-то к нам в Кло-Жалланж со своей молоденькой очаровательной женой. Он не изменился, только виски его слегка поседели. Ведрин держал за руку прелестного мальчугана с лихорадочно блестевшими глазами,так пленившего тебя, и шествовал медленно, выразительно жестикулируя, высоко подняв голову, словно он парил в недосягаемых высотах, совершая прогулку по Елисейским полям, а за ним, несколько поодаль, следовала г-жа Ведрин, толкая перед собою колясочку, в которой весело смеяласьдевчурка, родившаяся после их поездки в Турень. - Итого у нее трое на руках, включая меня, - сказал Ведрин, указывая на жену. И это была сущая правда. В ее взгляде, покоившемся на муже, сквозила тихая, нежная материнская любовь фламандской мадонны, охваченной восторгом перед своим сыном, своим божеством. Долго беседовали мы, прислонившись к парапету набережной. Мне стало легче на душе, когда я встретился с этими славными людьми. Вот кто равнодушен к успеху, к суждениям публики и академическим премиям! Ведрин в родстве с Луазильоном, с бароном Юшенаром, и стоило ему только захотеть, стоило разбавить водой свое слишком крепкое вино, и он получил бы заказы, премию, выдаваемую раз в два года, не сегодня-завтра был бы академиком. Но ничто не манит его, даже слава. - Славу, - сказал он мне, - я вкушал уже несколько раз и знаю ей цену... Скажи: случалось ли тебе, куря сигару, взять ее в рот не тем концом? Вот такова и слава. Сигара хороша, но во рту ее горящий кончик и пепел... - Однако, Ведрин, если ты работаешь не ради славы, не ради денег... - А!.. - Да, я знаю, с каким благородным пренебрежением тыкэтому относишься... Но для чего же в таком случае тратить столько сил? - Для самого себя, для собственного наслаждения, чтобы выразить свои мысли, из потребности творить. Не подлежит сомнению, что этот человек и на необитаемом острове продолжал бы свой труд. Это истинный художник, беспокойный, ищущий новые формы и во время передышки в работе стремящийся создать из других материалов, иными способами нечто могущее удовлетворить его влечение к неизведанному. Он занимался керамикой, эмалями, его чудесные мозаики . 1 2 - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - 3 . ' ( ) . . . - . . 4 . : " . . " . 5 . , " " , . 6 , 7 - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - 8 9 , " " 10 , 11 , 12 " " : 13 " , 14 " . 15 . . , , 16 17 , 18 , . 19 20 21 22 23 24 25 26 " " , 27 - , : 28 " , - ( - - ) , 29 , ( - - ) , 30 , 31 . , 32 , 33 , , 34 ( * ) . 35 . 36 " " ( ) . 37 - ( * ) , 38 , 39 : " " ( 40 ) , " " ( 41 ) " 42 " - , 43 . , 44 , 45 . 46 - , 47 , , 48 , , 49 , " " , 50 . 51 , , 52 - 53 , ( . ) 54 , 55 . 56 , . 57 58 " " 59 . - 60 - , " . 61 62 63 " " 64 , 65 . 66 , - , 67 , , , , 68 , 69 ( , . ) : " , , 70 . . . " 71 ! , 72 , , , 73 , , 74 - " " , ! 75 . , 76 , , 77 , , 78 . 79 - . 80 , - 81 , 82 - , 83 . , 84 , 85 , . 86 , , , 87 , , - , 88 , , " " , 89 , , 90 , , 91 , , , 92 , . 93 , , , 94 , 95 . 96 , , - 97 , , 98 , - ( * ) 99 . , - 100 , , , , 101 , . 102 - , ? - , . 103 - , . . 104 , . 105 - ? - , 106 . 107 . 108 , " , " , 109 , . 110 - , , - 111 , . 112 - , . . . 113 . 114 - , ! 115 - , , ! . . ! . . , . 116 . , 117 , , . 118 , , 119 : 120 . 121 - ? - , 122 , , , 123 , . 124 , , , 125 , 126 , . 127 , . . 128 , , . 129 - ? . . ! . . 130 , 131 , 132 , , 133 , , 134 . 135 - , , - ! . . - , 136 . - , , ! 137 . . 138 , . 139 , - 140 , , ; , , 141 . , 142 , , , 143 , . , 144 : 145 , , 146 - , 147 , , - 148 . , , , 149 . 150 - . . . - . 151 . 152 - ? 153 , , , 154 , . - 155 . 156 - , ? . . - , 157 . - . . . 158 : " , . . . " - 159 . , 160 , , , 161 , 162 , . 163 , - , 164 . , 165 , - - 166 , - , 167 , , 168 , 169 , 170 , , , 171 , 172 . 173 - ? - . 174 - , . . . ! . . . , 175 - . . . 176 : " , " . 177 : , 178 , , 179 . - : 180 ! . . , , 181 . . . ! ? . . " " , 182 " " - , , , . . . 183 , : 184 - . 185 - ! , . . . 186 . . . 187 : 188 , . 189 , , , 190 . , , 191 . 192 - ? 193 - ! ! . . 194 - ? 195 - . . . . 196 - ? . . . 197 - ! ; . . . 198 . 199 - , , ! . . . 200 , , . 201 , : 202 - ? 203 , 204 . 205 - ! . . ? . . 206 , , 207 , , : " , 208 , , , 209 , , 210 , , 211 . ? " 212 , 213 : 214 - , . ! . . 215 , , : 216 - , . . . , ? . . 217 ! 218 - , . . . 219 - , , . . . 220 , 221 , , , 222 , . 223 ? 224 - ? . . 225 , 226 - , , , 227 . , . 228 - ? , . . . 229 , . 230 , , . 231 - ? - . - , ? . . 232 - ? ! . . 233 , 234 , , 235 , 236 . ! , , 237 . 238 - , ? . . 239 - ? 240 - . . . . 241 - ! 242 , , 243 , , , 244 : 245 - . . . . . . 246 . 247 , , , 248 . 249 , , 250 , . 251 " " . 252 - ? 253 , . . . 254 - ' . 255 - ! . . ? 256 . 257 - . . . . . . . , 258 . . . , . . . 259 , . 260 - ? 261 - , , . 262 - , . . . , ! 263 , 264 . 265 - ! . . . 266 - ? 267 - . . . . . . 268 . . 269 - ? . . - . 270 . 271 - , . . . ? , , 272 , . . . , 273 . , 274 : , 275 , 276 . . . . 277 - ! ! 278 . - ! . . ! . . , 279 , 280 , , , 281 . . . - , . . . 282 , . 283 - , - , - , 284 . . . 285 - , , ! . . , , 286 , , 287 ? ? ! 288 . . . . 289 , , - . . . ( * ) 290 ! . . , 291 , . 292 , . . . ! 293 . . . 294 . . . , , - 295 , - , 296 . 297 . 298 , . - 299 , , . 300 - , - , - . . . . . . 301 - ? 302 - . . . . 303 , . 304 - . . . . . . . . . 305 , , : 306 - - . 307 308 309 , , - , 310 , 311 . 312 , 313 " " , . 314 , , - , 315 , 316 , , , 317 - ; , , 318 , , , , 319 , , , , 320 , 321 . , , 322 , , . 323 , , 324 , 325 , . , 326 , , " 327 " , , , , , , 328 , - . 329 . , 330 , , 331 , . 332 , 333 . - , 334 , 335 , , , 336 , 337 , 338 , , , , 339 . , , 340 , 341 , , 342 , . 343 , , 344 , , 345 - , . 346 , , 347 , , 348 , . 349 , , 350 , 351 . , 352 , , 353 " - " . , 354 , , - , 355 , . 356 - , - , 357 , 358 " " , - 359 . 360 - ! ! - - . 361 . 362 - 363 , 364 , 365 ( * ) . , , : 366 - , ! . . ? . . . 367 ! 368 . , 369 , - , , . 370 , , , 371 - , 372 . 373 . , 374 , , ! . . 375 - , 376 , , , 377 , 378 , , 379 , . - 380 , : " , ! . . " - 381 . , 382 " , , . 383 , 384 . , 385 , 386 . , , 387 , 388 , , 389 , 390 . 391 392 , , , 393 , 394 . 395 . , , 396 397 , , , , 398 , . 399 : , 400 , , 401 . 402 , , 403 - ( , 404 ) , , - 405 . , 406 , - 407 408 , , 409 . : , 410 , , 411 . , , 412 . , 413 , , , 414 , . 415 , , , 416 , ( 417 , ) , - 418 ; , , - 419 . 420 , , , 421 , , , 422 . 423 " , - " , - - , , 424 , , , 425 - , , - 426 . , 427 , , 428 . , , , 429 : , . 430 - , ! - 431 , , 432 , , 433 . , 434 : 435 - ! 436 , . 437 , , - : 438 " ! . . . . . . . . " - 439 , , 440 . , - , 441 , ; , 442 , , 443 , . , 444 , 445 , , 446 , 447 448 , , , 449 , . ! 450 . 451 - ! - - . - 452 . , 453 : " - - , - ! " - 454 , : - - 455 ? 456 - . 457 - , - , 458 . - - : " 459 " . - - . - 460 . . . . 461 , : 462 - ! . . ! . . 463 , . 464 465 , 466 . - - - 467 , , 468 . 469 , , 470 , : 471 , , 472 ! . . 473 474 , , , , 475 . 476 - , - , - ? . . ? . . 477 . . . 478 ! - 479 . , 480 . ! . . - , 481 , - 482 . . 483 , , . 484 . 485 , . 486 - , , 487 . 488 - , . 489 . , 490 . , , , 491 . . . , 492 - . . . - . . . 493 - , - . . . - 494 - , . 495 , , , 496 , . 497 , , 498 - , , 499 , . , , 500 . . . , , 501 , . 502 , 503 , , 504 . 505 - , ? . . , , 506 . . . , ? , ? 507 . 508 - . . . 509 , . . . 510 . . . . . . ! 511 - , , - , 512 , . - 513 , ! - ! 514 . , , 515 " " : , 516 , , ( * ) , , , 517 , , 518 . 519 - , , ! 520 , , , 521 . , - - - 522 , - 523 , . 524 - ! . . , ! 525 . , , 526 - . , 527 , , 528 , 529 , . . . 530 ! . . ? 531 , : 532 - ! . . ! . . 533 , , ? 534 , , , , 535 ; - - , 536 . , , 537 , . , 538 , , 539 , , 540 . 541 ! , , 542 . 543 , , 544 : 545 - , . 546 , , . 547 - . . . 548 " " , , 549 , , , 550 , , : 551 - , , , . . . 552 , . 553 , 554 . , , 555 , , , 556 557 , . 558 . 559 . , , 560 , , , 561 , . 562 - ! . . - , 563 . - , , . 564 - - . . . ! . . 565 , 566 , . - 567 : " " , . . . 568 , , : 569 - ? 570 - , - . 571 - , ! . . . . . 572 ? . . 573 , 574 , , , 575 , . . . " " , 576 . . . . 577 - , ? . . 578 ! 579 . , , , , , 580 , 581 . 582 - , , , 583 , , , 584 , . , . 585 ? ? - , , 586 , , , , 587 . 588 , , , 589 , , 590 , , , , 591 , , 592 , 593 . 594 595 596 597 598 599 600 601 - , ! . . 602 , , 603 , , 604 , , . 605 , 606 , : 607 , . ; 608 609 610 . 611 - , , . 612 - - , - , - . 613 . 614 ! . . , , 615 ! . . . . . 616 - ! . . ! . . 617 ; , 618 , , . 619 . 620 , , , , , 621 , , , 622 , . . . - ! 623 ! . . 624 - ! . . ! . . ! . . 625 ' . . . 626 , 627 , . , 628 . ? , , 629 . . . , 630 . . . 631 , , ! . . 632 . . . ' . 633 ! , , 634 , , - , . , 635 - , 636 : " " ! 637 , 638 " " , " - " . 639 ! 640 ! , 641 . . . 642 - ! . . ! . . , . 643 , . 644 , , 645 . 646 647 648 , 649 , , 650 . 651 , , 652 , , 653 , , , , , 654 , , 655 , . 656 , , 657 - " " . 658 , 659 , 660 - , 661 , . 662 663 - : , 664 , , 665 ; , 666 . , 667 , 668 , , 669 . , 670 , , 671 , - , , 672 , , - 673 - . 674 , 675 , . , 676 , , , 677 678 - , 679 , , , 680 . 681 , , 682 , , 683 , 684 , , 685 - - 686 . - , , 687 . , , 688 , - , , 689 , 690 , ; 691 , , . 692 , , 693 , . 694 , , 695 , 696 , . ! 697 , , 698 , - - 699 ; 700 - , 701 . - 702 - 703 , 704 . , ! 705 , , , 706 , , , 707 ? : " ! " ? 708 - " " - , 709 , , 710 . 711 - , 712 , ' 713 : 714 - , , ! . . , 715 ! . . 716 , , 717 , . 718 , 719 ( * ) , 720 , , 721 : " 722 . . . " - , 723 , , , 724 , , . 725 , , , . 726 - , , 727 ? , , 728 , . 729 , , 730 , , 731 - , - 732 , , 733 , , 734 , , , , ' , 735 . . 736 - . . . , ? . . 737 , ; - 738 . ? : 739 , , 740 , , 741 . , , , 742 . 743 " " , , 744 . ' . 745 , , 746 . ? 747 , ! 748 - , , - - , 749 ; , , 750 . - , , , 751 ! . . , 752 , , . . . 753 - , , ? . . 754 - , ! . . 755 , , , , 756 , , 757 . , - , 758 . 759 , , 760 , 761 , , 762 , 763 . , , 764 - , , . , , 765 - , 766 - . , , , 767 , ! - 768 , , , 769 . 770 . , - , , 771 , , 772 , , , 773 , , , 774 , , , , 775 , , 776 777 . 778 779 780 781 , . 782 - 783 . - 784 - , - . , 785 , , 786 , 787 . , 788 , 789 , , 790 , 791 . , 792 ; , 793 . , : " 794 ? . . " , , , 795 , - . 796 , , 797 , , 798 . 799 - . . . 800 . . . 801 , 802 " " . , , 803 , , 804 , : 805 - . 806 , : 807 , , ; 808 . 809 , , - 810 , , 811 - , , , 812 , 813 . , 814 , : , 815 , 816 , , . 817 818 819 820 821 822 823 824 " - , . 825 - , ( - - ) . 826 827 , , 828 . 829 . 830 , , . , , 831 , 832 . 833 ; 834 , . : 835 - ? 836 - ? . 837 , 838 , . 839 " " , 840 , , 841 . 842 , , , , 843 844 ? 845 , , , 846 " " , 847 . , , 848 : " " . , 849 , , . 850 ! " " . 851 , , , 852 . - , , 853 . , 854 , , 855 . 856 , , 857 , , , , 858 . - , 859 , 860 , ? 861 : , 862 , , , , - , , 863 , " " , " " . 864 . 865 866 . " , , - 867 , , , 868 , - . . . " - " , 869 " . 870 , 871 872 , , , 873 . , 874 , , , 875 , , . 876 , 877 , 878 . ; 879 ; , 880 , . 881 , 882 , , 883 . , - , 884 . - , 885 , 886 , . 887 , 888 , , , , 889 . , 890 ! , 891 : , , 892 , , 893 . . . , ! . . " , 894 , - , , 895 , - , 896 " . 897 , , - , 898 . , 899 . , - , 900 , , 901 , : " . . . " . 902 , 903 . " ! . . . . . , 904 " " , " " " " . 905 . 906 " " - , , 907 " " - , " " - , 908 , . 909 - " " , " " " " , 910 , , 911 , - , 912 , , , , 913 . . 914 , , - - " 915 " , - , , 916 , , 917 , 918 , . , ; 919 , " " 920 . - , 921 , . 922 . 923 , 924 ( * ) , , , 925 , 926 ( * ) , : 927 928 , 929 , 930 , 931 - . 932 933 , , 934 . " " . . . " " . . . - 935 " " , " " , 936 - - " " , , . . . 937 , , , 938 . , , 939 - , , , 940 , , . 941 . 942 . 943 , . ! 944 , ? ! 945 . , , 946 , , 947 , , 948 , - , 949 , ; 950 , , 951 , , , 952 . ! , 953 . 954 , . . . ! . . 955 , , 956 . , , 957 - , 958 , - , - ? 959 , , , 960 , , . 961 , 962 , 963 ( * ) , 964 . " ! " - " ! " , , 965 , , , , 966 - - 967 . , . 968 , 969 , , , 970 , , 971 , , , - , 972 , , 973 . 974 - , , - , 975 . 976 . , , 977 , , 978 , . , 979 . , 980 . , 981 ! , , 982 , 983 , , , , 984 - . , . 985 - , - , - 986 . . . : , , 987 ? . , 988 . . . 989 - , , , . . . 990 - ! . . 991 - , , 992 . . . ? 993 - , , 994 , . 995 , 996 . , , 997 998 , 999 . , , 1000