Его сейчас же подозвала к себе Дельфина, радуясь своему успеху и горя
желанием сложить к ногам Эжена дань поклонения, собранную ею в высшем свете,
где она теперь надеялась быть принятой.
- Как вы находите Нази? - спросила она.
- Она пустила в оборот все, даже смерть своего отца, - ответил
Растиньяк.
К четырем часам утра толпа в гостиных начала редеть. Вскоре умолкли
звуки музыки. В большой гостиной сидели только герцогиня де Ланже и
Растиньяк. Виконтесса, в надежде встретить Эжена одного, пришла туда,
простившись с виконтом де Босеаном, который, уходя спать, сказал ей еще раз:
- Напрасно, дорогая, вы в вашем возрасте хотите стать затворницей!
Оставайтесь с нами.
Увидев герцогиню, г-жа деБосеан невольнымвозгласомвыразила
удивление.
- Клара, я догадалась, - сказала герцогиня де Ланже. - Вы уезжаете и
больше не вернетесь. Но вы не уедете, пока не выслушаете меня и пока мы не
поймем друг друга.
Она взяла свою приятельницу под руку, увела в соседнюю гостиную и там,
со слезами на глазах, крепко обняв ее, поцеловала в обе щеки.
- С вами, дорогая, я не могу расстаться холодно, это было бы для меня
чересчур тяжким укором. Вы можете положиться на меня, как на самое себя.
Сегодня вечером вы показали ваше величие, я почувствовала, что вы мне близки
по душе, и мне хотелось бы вам это доказать. Я виновата перед вами, я не
всегда хорошо относилась к вам; простите мне, дорогая; я осуждаю в себе все,
что вам могло причинить боль, я бы хотела взять обратно все прежние свои
слова. Одинаковое горе породнило наши души, и я не знаю, кто из нас будет
несчастнее. Генерал де Монриво не приехал сюда вечером, - вы понимаете, что
это значит? Кто видел вас на этом бале, Клара, тот не забудет вас никогда. А
я? Я делаю последнюю попытку. Если меня постигнет неудача, уйду в монастырь!
Но куда вы едете?
- В Нормандию, в Курсель, любить, молиться до того дня, когда господь
возьмет меня из этого мира.
- Господин де Растиньяк, идите сюда, - сердечно сказала виконтесса,
вспомнив, что Эжен ждет.
Растиньяк стал на одно колено, взял руку виконтессы и поцеловал.
- Прощайте, Антуанетта, - сказала г-жа де Босеан, - будьте счастливы.
Что касается до вас, то вы счастливы и так, - обратилась она к студенту, -
вы молоды, вы еще можете во что-то верить. Как некоторые счастливцы в их
смертный час, я в час ухода своего от светской суеты нашла здесь около себя
святые, чистые волненья близких мне людей.
Растиньяк ушел около пяти часов утра, когда г-жа де Босеан уже села в
дорожную карету и простилась с ним в слезах, доказывавших, что и самые
высокопоставленные люди подчинены законам чувства и знают в жизни горе, хотя
есть личности, которые, чтобы угодить толпе, стараются доказать обратное. В
холодную, ненастную погоду Эжен пешкомвернулся в "ДомВоке". Его
образование завершалось.
- Нам не спасти беднягу Горио, - сказал Бьяншон, когда Эжен вошел к
своему соседу.
- Друг мой, слушай, - обратился к нему Эжен, взглянув на спавшего
старика, - иди к той скромной цели, которой ты ограничил свои желания. Я
попал в ад и в нем останусь. Всему плохому, что будут говорить тебе о высшем
свете, верь! Нет Ювенала, который был бы в силах изобразить всю его
мерзость, прикрытую золотом и драгоценными камнями.
На следующий день, часов около двух, Растиньяка разбудил Бьяншон: ему
было необходимо выйти из дому, и он просил Эжена побыть с папашей Горио, так
как состояние больного сильно ухудшилось за утро.
- Старичку осталось жить дня два, а может быть, только часов шесть, -
сказал медик, - и все-таки нельзя прекращать борьбу с болезнью. Надо будет
применять лечение, которое стоит недешево. Конечно, мы останемся сиделками
при старике, но у меня самого нет ни одного су. Я вывернул все его карманы,
перерыл все шкапы, а в итоге - ноль. Я спрашивал его, когда он был в
сознании, и получил ответ, что у него нет ни лиара. Сколько у тебя?
- У меня осталось двадцать франков, - ответил Растиньяк, - но я пойду
сыграю на них и выиграю.
- А если проиграешь?
- Потребую денег от его зятьев и дочерей.
- А если не дадут? - спросил Бьяншон. - Впрочем, сейчас самое нужное не
добывать деньги, а обложить ему ноги горячими горчичниками, от ступней до
половины ляжек. Если он начнет кричать, значит есть надежда. Как ставить
горчичники, ты знаешь. Да и Кристоф тебе поможет. А я пойду к аптекарю и
поручусь, что будет уплачено за все лекарства, которые нам придется
забирать. Жаль, что беднягу нельзя перенести в нашу больницу, там ему было
бы лучше. Ну, идем, я все объясню тебе на месте, а ты не отлучайся, пока я
не вернусь.
Молодые люди вошли в комнату, где лежал старик. Взглянув на его
искаженное болью, бледное, резко осунувшееся лицо, Растиньяк ужаснулся такой
перемене.
- Ну, как, папа? - спросил он, наклоняясь над постелью.
Горио поднял тусклые глаза и очень внимательно посмотрел на Эжена, но
не узнал его. Студент не выдержал, и слезы выступили на его глазах.
- Бьяншон, не надо ли завесить окна?
- Нет, внешняя среда на него уже не действует. Было бы очень хорошо,
если бы он чувствовал тепло и холод; но все равно придется топить печь,
чтобы приготовлять отвары, да и для других надобностей. Я пришлю тебе
несколько вязанок дров, будем их жечь, пока не раздобудем еще. Вчера и
сегодня ночью я сжег твои дрова и весь торф, какой нашел у этого бедняги.
Сырость была такая, что капало со стен. Насилу я просушил комнату. Кристоф
подмел ее, а то была настоящая конюшня. Я покурил можжевельником, уж
чересчур воняло.
- Боже мой! А его дочери?! - воскликнул Растиньяк.
- Слушай, если он попросит пить, дай ему вот этого, - сказал медик,
указывая на большой белый кувшин. - Если услышишь, что он жалуется на боль,
а живот будет твердый и горячий, тогда пускай Кристоф поможет поставить
ему... ты знаешь что. Если он ненароком придет в возбужденное состояние,
начнет много говорить, даже будет чуточку не в своем уме и понесет чушь, не
останавливай. Это неплохой признак. Но все-таки пошли Кристофа в больницу
Кошена. Наш врач, я сам или мой товарищ придем сделать ему прижигания.
Сегодня утром, пока ты спал, мы собрали большой консилиум с участием одного
ученика Галля, а также главного врача из нашей больницы и главного врача из
Отель-Дье. Им кажется, что они установили очень интересные симптомы, и мы
будем следить за развитием болезни для уяснения ряда вопросов, весьма важных
с научной стороны. Один из этих врачей уверяет, что если давление серозной
жидкости действует на один орган сильнее, чем на другой, то это может
вызвать совершенно особые явления. В случае, если он заговорит, прислушайся
внимательно, чтобы определить, в каком кругу понятий станут вращаться его
разговоры: чем они будут вызываться - воспоминанием, мыслями о будущем или
суждением о настоящем, занимают ли его вопросы чувства или материального
порядка, не делает ли он подсчетов, не возвращается ли к прошлому: короче
говоря, ты должен дать нам совершенно точный отчет. Возможно, что сразу
произошло кровоизлияние в мозг, тогда он умрет в состоянии того же
слабоумия, какое у него сейчас. В болезнях подобного рода все необычно.
Когда удар случается вот в этом месте, - сказал Бьяншон, указывая на затылок
больного, - то бывают примеры странных явлений: работа мозга частично
восстанавливается, и тогда смерть наступает позже. Кровоизлияние может и не
дойти до мозга, а избрать другие пути, но направление можно установить
только при вскрытии. В больнице для неизлечимых есть слабоумный старик, у
него кровоизлияние пошло вдоль позвоночника; страдает он ужасно, но живет.
- Хорошо они повеселились? - спросил папаша Горио, узнав Эжена.
- Он только и думает о дочерях, - сказал Бьяншон. - За эту ночь он
повторил раз сто: "Они танцуют! На ней новое платье!" Звал их по именам.
Чорт подери! Своими причитаниями он и меня заставил прослезиться: "Дельфина,
моя Дельфина! Нази!" Честное слово, было от чего расплакаться.
- Дельфина тут, правда? Я так и знал, - вымолвил старик.
И глаза его с какой-то неестественной живостью оглядывали дверь и
стены.
- Я сойду вниз и велю Сильвииприготовить горчичники,момент
благоприятный, - крикнул Бьяншон.
Растиньяк остался вдвоем со стариком и, сидя у него в ногах, уставился
глазами на старческую голову: ему и жутко и горько было на нее смотреть.
"Виконтесса де Босеан бежала, этот умирает, - подумал Растиньяк. - Люди
с тонкой душой не могут долго оставаться в этом мире. Да и как благородным,
большим чувствам ужиться с мелким, ограниченным, ничтожным обществом?"
Картины великосветского бала, где он был гостем, возникли в его памяти
разительным контрастом с этим смертным одром. Неожиданно вошел Бьяншон.
- Слушай, Эжен, я сейчас виделся с нашим главным врачом и во весь дух
понесся сюда. Если у больного появятся признаки рассудка, если он заговорит,
поставь ему продольный горчичник, так чтобы охватить спину от шеи до
крестца, и пошли за нами.
- Какой ты милый, Бьяншон, - сказал Эжен.
- О, тут дело касается науки! -ответил медик со всем пылом
новообращенного.
- Значит, только я ухаживаю за бедным стариком из любви? - спросил
Растиньяк.
- Ты бы этого не говорил, если бы видел меня сегодня утром, - возразил
Бьяншон, не обижаясь на это замечание. - Врачи уже привычные видят только
болезнь, а я, братец мой, пока еще вижу и больного.
Он оставил со стариком Эжена и ушел, предчувствуя близкий кризис,
действительно не замедливший наступить.
- А-а! Это вы дитя мое! - сказал папаша Горио, узнав Эжена.
- Вам лучше? - спросил студент, беря его руку.
- Да, мне сдавило голову, точно тисками, но теперь стало отпускать.
Видели вы моих дочек? Скоро они придут сюда, прибегут сейчас же, как только
узнают, что я болен. Как они ухаживали за мной на улице Жюсьен! Боже мой!
Мне бы хотелось, чтобы к их приходу в комнате было чисто. Тут ходит один
молодой человек, он сжег у меня весь торф.
- Я слышу, Кристоф тащит сюда по лестнице дрова, их вам прислал этот
молодой человек.
- Это хорошо! Только чем заплатить за дрова? У меня, сынок, ни одного
су. Я все отдал, все. Я нищий. Платье-то с блестками, по крайности, было ли
красиво? (Ах, как болит!) Спасибо, Кристоф, бог вам воздаст, а у меня нет
ничего.
- Я заплачу за все и тебе и Сильвии, - шепнул Эжен на ухо Кристофу.
- Кристоф, дочки говорили, что сейчас приедут, - ведь правда? Сходи к
ним еще раз, я дам тебе сто су. Скажи, что я чувствую себя плохо, хочу перед
смертью обнять их и повидать еще разок. Скажи им это, только не очень их
пугай.
Растиньяк сделал знак Кристофу, и тот вышел.
- Они приедут, - снова заговорил старик. - Я-то их знаю. Добрая моя
Фифина, какое горе я причиню ей, ежели умру! Нази тоже. Я не хочу смерти,
чтобы они не стали плакать. Милый мой Эжен, умереть - ведь это больше не
видеть их. Там, куда уходят все, я буду тосковать. Разлука с детьми - вот ад
для отца, и я уже приучался к нему с той поры, как они вышли замуж. Улица
Жюсьен - вот был рай! Скажите, а если я попаду в рай, смогу ли я, как дух,
вернуться на землю и быть с ними? Я слышал разговоры о таких вещах. Правда
ли это? Вот сейчас я будто наяву их вижу, какими они были на улице Жюсьен.
По утрам дочки сходили вниз. "Доброе утро, папа", - говорили они. Я сажал их
к себе на колени, всячески их подзадоривал, шутил. Они были так ласковы со
мной. Всякий день мы завтракали вместе, вместе обедали, - словом, я был
отцом, я наслаждался близостью ко мне детей. Когда мы жили на улице Жюсьен,
они не умничали, ничего не понимали в жизни и очень меня любили. Боже мой!
Зачем не остались они маленькими? (О, какая боль! Вся голова трещит!) Ай,
ай, простите меня, детки, мне ужасно больно; значит, это уж по-настоящему
мучительно, а то ведь выучили меня терпеть боль. Боже мой! Только бы держать
в своих руках их руки, и я бы не чувствовал никакой боли. Как вы думаете,
они придут? Кристоф такой дурак! Следовало бы пойти мне самому. Вот он
увидит их. Да-а! Вчера вы были на балу. Расскажите же мне про них, как и
что? Они, конечно, ничего не знали о моей болезни? Бедные девочки не стали
бы, пожалуй, танцовать! Я не хочу больше болеть. Я им еще очень нужен. Их
состояние под угрозой. Каким мужьям они достались! Вылечите меня! Вылечите!
(Ох, как больно! Ай, ай, ай!) Вы сами видите, нельзя меня не вылечить: им
нужны деньги, а я знаю, куда поехать, где их заработать. Я поеду в Одессу
делать чистый крахмал. Я дока, я наживу миллионы. (Ох, уж очень больно!)
С минуту Горио молчал, видимо изо всех сил стараясь преодолеть боль.
- Будь они здесь, я бы не жаловался, - сказал он. - С чего бы я стал
жаловаться?
Он стал дремать и почти уснул. Кристоф вернулся. Растиньяк думал, что
Горио спит, и не остановил Кристофа, начавшего громко рассказывать о том,
как выполнил он поручение.
- Сударь, сперва пошел я к графине, только поговорить с ней нельзя было
никак: у нее нынче большие нелады с мужем. Я все настаивал, тогда вышел сам
граф и сказал мне этак: "Господин Горио умирает, ну так что же! И хорошо
делает. Мне нужно закончить с графиней важные дела, она поедет, как все
кончится". Видать, что он был в сердцах. Я было собрался домой, а тут
графиня выходит в переднюю, - а из какой двери, я и не приметил, - и
говорит: "Кристоф, скажи отцу, что у меня с мужем спор, я не могу
отлучиться: дело идет о жизни или смерти моих детей. Как все закончится, я
приеду". А что до баронессы, тут история другая! Ее я вовсе не видал, так
что и говорить с ней не пришлось, а горничная мне сказала: "Ах, баронесса
вернулась с бала в четверть шестого и сейчас спит; коли разбужу ее раньше
двенадцати, она забранит. Вот позвонит мне, тогда я ей и передам, что отцу
хуже. Плохую-то весть сказать всегда успеешь". Как я ни бился, все зря.
Просил поговорить с бароном, а его не оказалось дома.
- Так не приедет ни одна из дочерей? - воскликнул Растиньяк. - Сейчас
напишу обеим.
- Ни одна! - отозвался старик, приподнимаясь на постели. - У них дела,
они спят, они не приедут. Я так и знал. Только умирая, узнаешь, что такое
дети. Ах, друг мой, не женитесь, не заводите детей! Вы им дарите жизнь, они
вам - смерть. Вы их производите на свет, они вас сживают со свету! Не
придут! Мне это известно уже десять лет. Я это говорил себе не один раз, но
не смел этому верить.
На воспаленные края его век скатились две слезы и так застыли.
- Ах, кабы я был богат, кабы не отдал им свое богатство, а сохранил у
себя, они были бы здесь, у меня бы щеки лоснились от их поцелуев. Я бы жил в
особняке, в прекрасных комнатах, была бы у меня прислуга, было бы мне тепло;
дочери пришли бы все в слезах, с мужьями и детьми. Так бы оно и было! А
теперь ничего. За деньги купишь все, даже дочерей. О, мои деньги, где они?!
Если бы я оставлял в наследство сокровища, дочери ходили бы за мной, лечили
меня; я бы и слышал и видел их. Ах, мой сынок, единственное мое дитя, я
предпочитаю быть бесприютным, нищим. По крайности, когда любят бедняка, он
может быть уверен, что любим сам по себе. Нет, я хотел бы быть богатым,
тогда бы я их видел... Хотя, правда, как знать? У них обеих сердца каменные.
Я чересчур любил их, чтобы они меня любили. Отец непременно должен быть
богат, он должен держать детей на поводу, как норовистых лошадей. А я стоял
перед ними на коленях. Негодницы! Они достойно завершают свое отношение ко
мне за все эти десять лет. Если бы вы знали, до чего они были внимательны ко
мне в первые годы замужества! (Ох, как болит, какая мука!) Я дал за каждой
восемьсот тысяч франков; тогда еще им самим, да и мужьям их было неловко
обращаться со мною бесцеремонно. Меня принимали: "Милый папа, садитесь вот
сюда. Дорогой папа, садитесь лучше там". Для меня всегда стоял на столе
прибор. Мужья относились ко мне почтительно, и я обедал с ними. Им казалось,
что у меня есть еще кое-что. Откуда они это взяли? Я никогда не говорил им
про свои дела. Но когда человек дает в приданое восемьсот тысяч, за ним
ст'оит поухаживать. И за мной всячески ухаживали, - конечно, ради моих
денег. Люди очень неприглядны. Я-то на них насмотрелся! Меня возили в карете
по театрам, я и на вечерах сидел у них сколько угодно. Словом, они называли
себя моими дочерьми, признавали меня своим отцом. Я еще не потерял
сметливости, и от меня нескроешь ничего. Все доходило до меня и пронзало
сердце. Я хорошо видел, что это все одно притворство, а помочь горю было
нечем. У них я чувствовал себя не так свободно, как за столом здесь, внизу.
Я не знал, что и как сказать. Бывало, кто-нибудь из великосветских гостей
спросит на ухо моих зятьев:
- Это кто такой?
- Это отец - золотой мешок, богач.
- Ах! Чорт возьми! - слышалось в ответ, и на меня смотрели с
уважением... к моим деньгам. Конечно, иной раз я бывал им немножко в
тягость, но ведь я искупал свои недостатки. А кто без недостатков? (Голова
моя - сплошная рана!) Сейчас я мучаюсь так, что можно умереть от одной этой
муки, и вот, дорогой мой Эжен, она - ничто в сравнении с той болью, какую
причинила мне Анастази одним своим взглядом, когда она впервые дала понять
мне, что я сказал глупость и осрамил ее. От ее взгляда у меня вся кровь
отхлынула от сердца. Мне захотелось узнать, в чем дело, но я узнал только
одно, что на земле я лишний. Для утешения я на другой день пошел к Дельфине,
но там тоже сделал промах и прогневил дочку. От этого я стал как не в своем
уме. Целую неделю я не знал, как мне быть; пойти к ним не решался, боясь
упреков, и вышло, что двери их домов закрылись для меня! Господи боже мой!
Ты же знаешь, сколько я вытерпел страданий, горя; ты вел счет тяжким моим
ранам за все то время, которое меня так изменило, состарило, покрыло
сединой, совсем убило; почему же ты заставляешь меня мучиться теперь? Я
вполне искупил свой грех - свою чрезмерную любовь. Они жестоко отплатили мне
за мое чувство, - как палачи, они клещами рвали мое тело. Что делать! Отцы
такие дураки! Я так любил дочерей, что меня всегда тянуло к ним, как игрока
в игорный дом. Дочери были моим пороком, моей любовной страстью, всем! Обеим
чего-нибудь хотелось, каких-нибудь там драгоценных безделушек; горничные
говорили мне об этом, и я дарил, чтобы они получше приняли меня. Все-таки
дочери дали мне несколько уроков, как держаться в светском обществе. Но не
стали ждать результатов, а только краснели за меня. Да, да, вот и давай
хорошее воспитание своим детям! Не мог же я в моем возрасте поступить в
школу. (Боже, какая ужасная боль! Врачей! Врачей! Если мне вскроют голову,
мне станет легче!) Дочки, дочки Анастази, Дельфина! Я хочу их видеть!
Пошлите за ними жандармов, приведите силой! За меня правосудие, за меня все
- и природа и кодекс законов. Я протестую. Если отцов будут топтать ногами,
отечество погибнет. Это ясно. Общество, весь мир держится отцовством, все
рухнет, если дети перестанут любить своих отцов. О, только бы их видеть,
слышать; все равно, что они будут говорить, только бы я слышал их голоса,
особенно Дельфины, это облегчило бы мне боль. Но когда они будут здесь,
попросите их не смотреть на меня так холодно, как они привыкли. Ах, добрый
друг мой, господин Эжен, вы не знаете, каково это видеть, когда золото,
блестевшее во взгляде, вдруг превращается в серый свинец. С того дня, как их
глаза перестали греть меня своими лучами, здесь для меня всегда была зима,
мне ничего не оставалось, как глотать горечь обиды. И я глотал! Я жил, чтоб
подвергаться лишь унижениям и оскорблениям. Я так любил обеих, что терпел
все поношения, ценой которых я покупал постыдную маленькую радость. Отец
украдкой видит дочерей! Я отдал им всю свою жизнь, - они сегодня не хотят
отдать мне даже час! Томит жажда, голод, внутри жжет, а они не придут
облегчить мою агонию, - я ведь умираю, я это чувствую. Видно, они не
понимают, что такое попирать ногами труп своего отца! Есть бог на небе, и он
мстит за нас, отцов, хотим мы этого или не хотим. Нет, они придут! Придите,
мои миленькие, придите еще раз поцеловать меня, дайте вместо предсмертного
причастия последнее лобзанье вашему отцу, он будет молить бога за вас,
скажет ему, что вы были хорошими дочерьми, будет вашим заступником перед
ним! В конце концов вина не ваша. Друг мой, они не виноваты. Скажите это
всем, всему свету, чтоб не осуждали их из-за меня. Мой грех! Я сам их
приучил топтать меня ногами. Мне это нравилось. Но до этого нет дела никому,
ни человеческому, ни божьему правосудию. Бог будет несправедлив, если
накажет их за меня. Я не умел себя поставить, я сделал такую глупость, что
отказался от своих прав. Ради них я принижал самого себя! Чего же вы хотите!
Самая лучшая натура, лучшая душа не устояла бы и соблазнилась бы из-за такой
отцовской слабости. Я жалкий человек и наказан поделом. Один я был причиной
распущенности дочерей, я их избаловал. Теперь они требуют наслаждений, как
раньше требовали конфет. Я потакал всем их девичьим прихотям. В пятнадцать
лет у них был собственный выезд! Ни в чем не было им отказа. Виноват один я,
но вся вина в моей любви. Их голоса хватали меня за сердце. Я слышу их, они
идут. О да, они придут. Закон повелевает посетить умирающего отца, закон за
меня. Да это и не требует расходов, кроме проезда на извозчике. Я оплачу
его. Напишите им, что я оставлю в наследство миллионы! Честное слово! Я
поеду в Одессу делать вермишель. Я знаю способ. С моим проектом можно нажить
миллионы. Об этом еще никто не думал. При перевозке вермишель не портится,
как зерно или мука. Да! Да! А крахмал?! В нем миллионы! Вы не солжете, так и
говорите: миллионы. Если даже они придут из жадности, - пусть я обманусь, о
их увижу. Я требую дочерей! Я создал их! Они мои! - сказал он, поднимаясь на
постели и поворачивая к Эжену голову с седыми всклокоченными волосами и с
грозным выражением в каждой черте лица, способной выразить угрозу.
- Ну же, лягте, милый папа Горио, сейчас я напишу им, - уговаривал его
Эжен. - Как только вернется Бьяншон, я сам пойду к ним, если они не приедут.
- Если не приедут? - повторил старик рыдая. - Но я умру, умру в
припадке бешенства, да, бешенства! Я уже в бешенстве. Сейчас я вижу всю свою
жизнь. Я обманут! Они меня не любят и не любили никогда! Это ясно. Раз уж
они не пришли, то и не придут. Чем больше они будут мешкать, тем труднее
будет им решиться порадовать меня. Я это знаю. Они никогда не чувствовали ни
моих горестей, ни моих мук, ни моих нужд, - не почувствуют и того, что я
умираю; им непонятна даже тайна моей нежности. Да, я это вижу, они привыкли
потрошить меня, и потому все, что я делал для них, теряло цену. Пожелай они
выколоть мне глаза, я бы ответил им: "Нате, колите!" Я слишком глуп. Они
воображают, что у всех отцы такие же, как их отец. Надо всегда держать себя
в цене. Их дети отплатят им за меня. Ради самих себя они должны прийти.
Предупредите их, что они готовят себе такой же смертный час. В одном этом
преступленье они совершают все мыслимые преступления. Идите же, скажите им,
что их отказ прийти - отцеубийство! За ними и так довольно злодеяний.
Крикните им, вот так: "Эй, Нази! Эй, Дельфина! Придите к вашему отцу, - он
был так добр к вам, а теперь мучится". Ничего и никого. Неужели я подохну,
как собака? Заброшен - вот моя награда. Преступницы, негодяйки! Они противны
мне, я проклинаю их, я буду по ночам вставать из гроба и повторять свои
проклятья, а разве я в конце концов не прав, друзья мои? Ведь они плохо
поступают, а? Что это я говорю? Вы же сказали, что Дельфина здесь! Она
лучше. Да, да, Эжен, вы мой сын! Любите ее, будьте ей отцом. Другая очень
несчастна. А их состояния! Боже мой! Пришел конец, уж очень больно! Отрежьте
мне голову, оставьте только сердце.
- Кристоф, сходите за Бьяншоном и приведите мне извозчика, - крикнул
Эжен, испуганный криками и жалобами старика. - Милый папа Горио, я сейчас
еду за вашими дочерьми и привезу их.
- Насильно, насильно! Требуйте гвардию, армию, все, все! - крикнул
старик, бросив на Эжена последний взгляд, где еще светился здравый ум. -
Скажите правительству, прокурору, чтобы их привели ко мне, я требую этого!
- Вы же их прокляли?
- Кто вам сказал? - спросил старик в недоумении. - Вы-то прекрасно
знаете, что я люблю их, обожаю! Я выздоровлю, если их увижу. Ступайте, милый
сосед, дорогое дитя мое, ступайте, вы хороший. Хотелось бы мне вас
отблагодарить, да нечего мне дать, кроме благословения умирающего. Ах, хотя
бы повидать Дельфину, попросить ее, чтобы она вознаградила вас. Если старшей
нельзя, то привезите мне Дельфину. Скажите ей, что если она откажется
приехать, то вы разлюбите ее. Она так любит вас, что приедет. Пить! Все
нутро горит! Положите мне что-нибудь на голову, - руку бы дочери, - я
чувствую, это бы спасло меня. Боже мой! Если меня не будет, кто же вернет им
состояние? Хочу ехать в Одессу ради них... в Одессу, делать вермишель...
- Пейте, - сказал Эжен, левой рукой приподнимая умирающего, а в правой
держа чашку с отваром.
- Вот вы, наверно, любите вашего отца и вашу мать! - говорил старик,
слабыми руками сжимая Эжену руку. - Вы понимаете, что я умру, не повидав
своих дочерей! Вечно жаждать и никогда не пить - так жил я десять лет. Зятья
убили моих дочерей. Да, после их замужества у меня не стало больше дочерей.
Отцы, требуйте от палат, чтобы издан был закон о браке! Не выдавайте замуж
дочерей, если их любите. Зять - это негодяй, который развращает всю душу
дочери, оскверняет все. Не надо браков! Брак отнимает наших дочерей, и,
когда мы умираем, их нет при нас. Оградите права умирающих отцов. То, что
происходит, - ужас! Мщения! Это мои зятья не позволяют им притти. Убейте их!
Смерть этому Ресто, смерть эльзасцу, они мои убийцы. Смерть вам - иль
отпустите дочерей! Конец! Я умираю, не повидав их! Их! Придите же, Нази,
Фифина! Ваш папа уходит...
- Милый папа Горио, успокойтесь, лежите тихо, не волнуйтесь, не
думайте.
- Не видеть их - вот агония!
- Вы скоро их увидите.
- Правда? - воскликнул старик в забытьи. - О, видеть их! Я их увижу,
услышу их голоса. Я умру счастливым. Да я и не хочу жить дольше, я жизнью уж
не дорожил, мои мученья все умножались. Но видеть их, притронуться к их
платью, только к платью, ведь это же такая малость; почувствовать их в
чем-нибудь! Дайте мне в руки их волосы... воло...
Он упал головой на подушку, точно его ударили дубиной. Руки его
задвигались по одеялу, как будто он искал волосы своих дочерей.
- Я их благословляю, благословляю, - с усилием выговорил он и сразу
потерял сознание.
В эту минуту вошел Бьяншон.
- Я встретился с Кристофом, сейчас он приведет тебе карету, - сказал
Бьяншон.
Затем он осмотрел больного, поднял ему веко, и оба студента увидели
тусклый, лишенный жизни глаз.
- Мне думается, он больше не придет в себя, - заметил студент-медик.
Бьяншон пощупал пульс у старика, затем положил руку ему на сердце.
- Машина работает, но в его состоянии - это несчастье. Лучше бы он
умер!
- Да, правда, - ответил Растиньяк.
- Что с тобой? Ты бледен как смерть.
- Сейчас я слышал такие стоны, такие вопли души. Но есть же бог! О да,
бог есть и сделает мир наш лучше, или же наша земля - нелепость. Если бы все
это было не так трагично, я бы залился слезами, но ужас сковал мне грудь и
сердце.
- Слушай, понадобится всего еще немало, откуда нам взять денег?
Растиньяк вынул свои часы.
- Возьми и заложи их поскорее. Я не хочу задерживаться по дороге, чтобы
не терять ни одной минуты, жду только Кристофа. У меня нет ни лиара,
извозчику придется заплатить по возвращении.
Растиньяк сбежал вниз по лестнице и поехал на Гельдерскую улицу, к
графине де Ресто. Дорогой, под действием воображения, пораженного ужасным
зрелищем, свидетелем которого он был, в нем разгорелось негодующее чувство.
Войдя в переднюю, Эжен спросил графиню де Ресто, но услыхал в ответ, что она
не принимает.
- Я приехал по поручению ее отца, он при смерти, - заявил Эжен лакею.
- Сударь, граф отдал нам строжайшее приказание...
- Если граф де Ресто дома, передайте ему, в каком состоянии находится
его тесть, и скажите, что мне необходимо переговорить с ним немедленно.
Эжену пришлось ждать долго. "Может быть, в эту минуту старик уж
умирает", - подумал он.
Наконец лакей проводил его в первую гостиную, где граф де Ресто, стоя у
нетопленного камина, ждал Эжена, но не предложил ему сесть.
- Граф, - обратился к нему Растиньяк, - ваш тесть умирает в мерзкой
дыре, и у него нет ни лиара, чтобы купить дров; он в самом деле при смерти и
просит повидаться с дочерью...
- Господин де Растиньяк, как вы могли заметить, я не питаю особой
нежности к господину Горио, - холодно ответил граф де Ресто. - Он
злоупотребил положением отца графини де Ресто, он стал несчастьем моей
жизни, я смотрю на него, как на нарушителя моего покоя. Умрет ли он,
останется ли жив - мне все равно. Вот лично мои чувства по отношению к нему.
Пусть порицают меня люди, я пренебрегаю их мнением. Сейчас я должен
закончить очень важные дела, а не заниматься тем, как будут думать обо мне
глупцы или безразличные мне люди. Что до графини Ресто, она не в состоянии
поехать. Кроме того, мне нежелательно, чтобы она отлучалась из дому.
Передайте ее отцу, что как только она выполнит свои обязательства в
отношении меня и моего ребенка, она поедет навестить его. Если она любит
своего отца, то может быть свободна через несколько секунд.
- Граф, не мне судить о вашем поведении, вы - глава вашей семьи, но я
могу рассчитывать на ваше слово? В таком случае обещайте мне только сказать
графине, что ее отец не проживет дня и уже проклял ее за то, что ее нет у
его постели.
- Скажите ей это сами, - ответил де Ресто, затронутый чувством
возмущения, звучавшим в голосе Эжена.
В сопровождении графа Растиньяк вошел в гостиную, где графиня обычно
проводила время; она сидела, запрокинув голову на спинку кресла, вся в
слезах, как приговоренная к смерти. Эжену стало ее жаль. Прежде чем
посмотреть на Растиньяка, она бросила на мужа робкий взгляд, говоривший о
полном упадке ее сил, сломленных физической и моральной тиранией. Граф
кивнул головой, и она поняла, что это было разрешенье говорить.
- Сударь, я слышала все. Скажите папе, что он меня простил бы, если бы
знал, в каком я положении. Я не могла себе представить этой пытки, она выше
моих сил, но я буду сопротивляться до конца, - сказала она мужу. - Я мать!..
Передайте папе, что перед ним я, право, не виновата, хотя со стороны это
покажется не так! - с отчаяньем крикнула она Эжену.
Растиньяк, догадываясь, какой ужасный перелом происходил в ее душе,
откланялся супругам и удалился потрясенный. Тон графа де Ресто ясно говорил
о бесполезности его попытки, и он понял, что Анастази утратила свободу.
Он бросился к г-же Нусинген и застал ее в постели.
- Я, милый друг, больна, - сказала она. - Я простудилась, возвращаясь с
бала, боюсь воспаления легких и жду врача...
- Даже если бы вы были на краю могилы и едва волочили ноги, вы должны
явиться к отцу, - прервал ее Эжен. - Он вас зовет! Если бы вы слышали хоть
самый слабый его крик, у вас прошла бы вся болезнь.
- Эжен, быть может, отец не так уж болен, как вы говорите, однако я
была бы в отчаянии, если бы хоть немного потеряла в вашем мнении, и поступлю
так, как вы желаете. Но знаю, он умрет от горя, если моя болезнь станет
смертельной после выезда. Хорошо! Я поеду, как только придет врач... О-о!
Почему на вас нет часов? - спросила она, заметив отсутствие цепочки.
Растиньяк покраснел.
- Эжен! Эжен, если вы их потеряли, продали... о, как это было бы
нехорошо!
Эжен наклонился над постелью и сказал на ухо Дельфине:
- Вам угодно знать? Хорошо! Знайте! Вашему отцу даже не на что купить
себе саван, в который завернут его сегодня вечером. Часы в закладе, у меня
не оставалось больше ничего.
Дельфина одним движеньем выпрыгнула из постели, подбежала к секретеру,
достала кошелек и протянула Растиньяку. Затем позвонила и крикнула:
- Эжен, я еду, еду! Дайте мне время одеться. Да, я была бы чудовищем!
идите, я приеду раньше вас! Тереза, - позвала она горничную, - попросите
господина де Нусингена подняться ко мне сию минуту, мне надо с ним
поговорить.
Эжен был счастлив объявить умирающему о скором приезде одной из дочерей
и вернулся на улицу Нев-Сент-Женевьев почти веселым. Он начал рыться в
кошельке, чтобы сейчас же заплатить извозчику: в кошельке у молодой женщины,
такой богатой, такой изящной, оказалось только семьдесят франков. Поднявшись
наверх, Эжен увидел, что Бьяншон поддерживает папашу Горио, а больничный
фельдшер что-то делает над стариком под наблюдением врача. Старику прижигали
спину раскаленным железом - последнее средство медицинской науки, средство
бесполезное.
- Что-нибудь чувствуете? - допытывался врач у Горио.
Но вместо ответа папаша Горио, завидев Эжена, спросил:
- Они едут, это правда?
- Он может выкрутиться, раз он в состоянии говорить, - заметил
фельдшер.
- Да, за мной едет Дельфина, - ответил старику Эжен.
- Слушай! Он все время говорил о дочерях, требовал их к себе и кричал
так, как, по рассказам, кричат посаженные на кол, требуя воды.
- Довольно, - сказал врач фельдшеру, - тут ничего больше не поделаешь,
спасти его нельзя.
Бьяншон с фельдшером вновь положили умирающего на зловонную постель.
- Все-таки следовало бы переменить белье, - заметил врач. - Правда,
надежды нет, но человеческое достоинство надо уважать. Я еще зайду, Бьяншон,
- сказал он студенту. - Если большой станет опять жаловаться, приложите к
диафрагме опий.
Фельдшер и врач ушли.
- Слушай, Эжен, не падай, дружище, духом! - сказал Бьяншон Растиньяку,
оставшись с ним вдвоем. - Сейчас надо только надеть ему чистую рубашку и
сменить постельное белье. Пойди скажи Сильвии, чтобы она принесла простыни и
помогла нам.
Эжен спустился в столовую, где г-жа Воке и Сильвия накрывали на стол.
Едва он обратился к Сильвии, сейчас же подошла к нему вдова с кисло-сладким
видом осмотрительной торговки, которой не хочется ни потерпеть убытка, ни
раздосадовать покупателя.
- Дорогой мой господин Эжен, - начала она, - вы-то не хуже меня знаете,
что у папаши Горио нет больше ни одного су. Когда человек того и гляди
закатит глаза, давать ему простыни - значит загубить их, а и без того
придется пожертвовать одну на саван. Вы мне и так должны сто сорок четыре
франка, прикиньте сорок за простыни да еще немного за разные другие мелочи,
за то, что Сильвия даст вам еще свечку, - все вместе составит не меньше
двухсот франков, а такой бедной вдове, как я, терять их не годится. Будьте
справедливы, господин Эжен, довольно я потерпела убытку за эти пять дней,
как посыпались на меня все несчастья. Я бы сама дала десять экю, только бы
наш старичок уехал в тот срок, как вы мне обещали. А такая неприятность бьет
по моим жильцам. Коль это даром, так лучше я отправлю его в больницу.
Станьте на мое место. Мне мое заведение важнее всего, я им живу.
Растиньяк быстро поднялся к Горио.
- Бьяншон, где деньги за часы?
- Там, на столе; осталось триста шестьдесят с чем-то. Я расплатился
начисто за все, что брал сам. Квитанция ссудной кассы под деньгами.
- Теперь, госпожа Воке, давайте рассчитаемся, - сказал Растиньяк с
чувством омерзения, сбежав с лестницы. - Господин Горио останется у вас
недолго, и я...
- Да, беднягу вынесут ногамивперед, - полугрустно-полурадостно
говорила она, пересчитывая двести франков.
- Бросим этот разговор, - сказал Растиньяк.
- Сильвия, дайте простыни и ступайте наверх помочь. Не забудьте
отблагодарить Сильвию, - шепнула Эжену на ухо вдова Воке, - она не спит уже
две ночи.
Как только Растиньяк отошел, старуха подбежала к кухарке.
- Возьми чиненные простыни, номер семь. Ей-богу, для мертвеца сойдут и
эти, - шепнула она ей на ухо.
Эжен успел подняться на несколько ступенек и не слыхал распоряжения
хозяйки.
- Слушай, - сказал ему Бьяншон, - давай сменим ему рубашку. Приподними
его.
Эжен стал у изголовья, поддерживая умирающего, а Бьяншон снял с него
рубашку; старик хватался за грудь, точно стараясь что-то удержать на ней, и
застонал, жалобно, тягуче, как стонут животные от сильной боли.
- Да! Да! - вспомнил Бьяншон. - Он требует цепочку из волос и медальон,
которые мы сняли, когда делали прижигания. Бедняга! Надо их ему надеть. Они
там, на камине.
Эжен взял с камина цепочку, сплетенную из пепельных волос, - наверно из
волос г-жи Горио. На одной стороне медальона он прочел: Анастази, на другой
- Дельфина. Эмблема его сердца, всегда покоившаяся на его сердце. Внутри
лежали локоны, судя по тонине волос, срезанные в самом раннем детстве у
обеих дочерей. Как только медальон коснулся его груди, старик ответил
протяжным вздохом, выражавшим удовлетворение, жуткое для тех, кто при этом
был. Во вздохе умирающего слышался последний отзвук его нежности, казалось
уходившей куда-то внутрь, в неведомый нам центр - источник и прибежище
человеческих привязанностей. Болезненная радостьмелькнуланалице,
сведенном судорогой. Оба студента были потрясены этой ужасной вспышкой
большого чувства, пережившего мысль, и не сдержались: их теплые слезы упали
на умирающего старика, ответившего громким криком радости.
- Нази! Фифина! - произнес он.
- В нем еще теплится жизнь, - сказал Бьяншон.
- А на что ему она? - заметила Сильвия.
- Чтобы страдать, - ответил Растиньяк.
Подав знак товарищу, чтобы тот ему помогал, Бьяншон стал на колени и
подсунул руки под ноги старика, а в это время Растиньяк, став на колени по
другуюсторону кровати, подсунулруки под спинубольного. Сильвия
дожидалась, когда его поднимут, и стояла наготове, чтобы сдернуть простыни и
вместо них постелить другие. Горио, вероятно обманутый слезами молодых
людей, из последних сил протянул руки и, нащупав с той и с другой стороны
кровати головы студентов, порывисто ухватился за их волосы; чуть слышно
донеслось: "Ах, ангелы мои!" Душа его пролепетала два эти слова и с ними
отлетела.
- Бедняжка ты мой, - сказала Сильвия, умиленная его возгласом, где
прозвучало самое высокое из чувств, зажженное в последний раз этим ужасным,
совершенно неумышленным обманом.
Последний вздох старика был, несомненно, вздохом радости: в нем
выразилась вся жизнь Горио-отца - он снова обманулся.
Горио благоговейно уложили на койке. С этой минуты на его лице
болезненно запечатлелась борьба между жизнью и смертью, происходившая в
механизме, где мозг уже утратил сознательные восприятия, от которых у
человеческого существа зависят чувства радости и скорби. Полное разрушение
являлось вопросом только времени.
- В таком состоянии он пробудет еще несколько часов, - сказал Бьяншон,
- и смерть наступит незаметно, - он даже не захрипит. Мозг, вероятно,
поражен весь целиком.
В эту минуту на лестнице послышались шаги запыхавшейся молодой женщины.
- Она приехала слишком поздно, - сказал Растиньяк.
Оказалось, что это не Дельфина, а ее горничная, Тереза.
- Господин Эжен, - сообщила она, - между баронессой и бароном вышла
ужасная ссора из-за денег, которые просила бедняжка баронесса для своего
отца. Она упала в обморок, вызвали врача, пришлось пустить ей кровь; а потом
она все кричала: "Папа умирает, хочу проститься с папой". Прямо душу
раздирала своим криком.
- Довольно, Тереза! Приходить ей уже не имеет смысла, господин Горио
без сознания.
- Бедный наш господин Горио, неужто ему так плохо? - промолвила Тереза.
- Я вам больше не нужна, так пойду готовить обед, уж половина пятого, -
заявила Сильвия и чуть не столкнулась на верхней площадке лестницы с
графиней де Ресто.
Появление графини де Ресто было внушительным и жутким. Она взглянула на
ложе смерти, слабо освещенное единственной свечой, и залилась слезами,
увидав лицо своего отца, похожее теперь на маску, где еще мерцали последние
проблески жизни. Бьяншон из скромности ушел.
- Мне слишком поздно удалось вырваться, - сказала графиня Растиньяку.
Эжен грустно кивнул головой. Графиня де Ресто взяла руку отца и
поцеловала.
- Папа, простите меня! Вы говорили, что голос мой вызвал бы вас из
могилы: так вернитесь хотьна мгновенье к жизни, благословите вашу
раскаявшуюся дочь. Услышьте меня. Какой ужас! Кроме вас одного, мне не от
кого ждать благословенья здесь, на земле! Все ненавидят меня, один вы
любите. Меня возненавидят даже мои дети. Возьмите меня к себе, я буду вас
любить, заботиться о вас. Он уже не слышит, я схожу с ума.
Упав к его ногам, она с безумным выражением лица смотрела на эти
бренные останки.
- Все беды обрушились на меня, - говорила она, обращаясь к Растиньяку.
- Граф де Трай уехал, оставив после себя огромные долги; я узнала, что он
мне изменял. Муж не простит мне никогда, а мое состояние я отдала ему в
полное распоряжение. Погибли все мои мечты! Увы! Ради кого я изменила
единственному сердцу, - она указала на отца, - которое молилось на меня! Его
я не признала, оттолкнула, причинила ему тысячи страданий, - я низкая
женщина!
- Он все знал, - ответил Растиньяк.
Вдруг папаша Горио раскрыл глаза, но то была лишь судорога век. Графиня
рванулась к отцу, и этот порыв напрасной надежды был так же страшен, как и
взор умирающего старика.
- Он, может быть, меня услышит! - воскликнула графиня. - Нет, -
ответила она сама себе, садясь подле кровати.
Графиня де Ресто выразила желание побыть около отца; тогда Эжен
спустился вниз, чтобы чего-нибудь поесть. Нахлебники были уже в сборе.
- Как видно, у нас там наверху готовится маленькая смерторама? -
спросил художник.
- Шарль, мне кажется, вам следовало бы избрать для ваших шуток предмет
менее печальный, - ответил Растиньяк.
- Оказывается, нам здесь нельзя и посмеяться? Что тут такого, раз
Бьяншон говорит, что старикан без сознания? - возразил художник.
- Значит, он и умрет таким же, каким был в жизни, - вмешался чиновник
из музея.
- Папа умер! - закричала графиня.
Услышав этот страшный вопль, Растиньяк, Сильвия, Бьяншон бросились
наверх и нашли графиню уже без чувств. Они привели ее в сознание и отнесли в
ждавший у ворот фиакр. Эжен поручил ее заботам Терезы, приказав отвезти к
г-же де Нусинген.
- Умер, - объявил Бьяншон, сойдя вниз.
- Ну, господа, за стол, а то остынет суп, - пригласила г-жа Воке.
Оба студента сели рядом.
- Что теперь нужно делать? - спросил Эжен Бьяншона.
- Я закрыл ему глаза и уложил, как полагается. Когда врач из мэрии, по
нашему заявлению, установит смерть, старика зашьют в саван и похоронят. А
что же, по-твоему, с ним делать?
- Больше уж он не будет нюхать хлеб - вот так, - сказал один нахлебник,
подражая гримасе старика.
- Чорт возьми, господа, бросьте, наконец, папашу Горио и перестаньте
нас им пичкать, - заявил репетитор. - Целый час преподносят его под всякими
соусами. Одним из преимуществ славного города Парижа является возможность в
нем родиться, жить и умереть так, что никто не обратит на вас внимания.
Будем пользоваться удобствами цивилизации. Сегодня в Париже шестьдесят
смертей, не собираетесь ли вы хныкать по поводу парижских гекатомб? Папаша
Горио протянул ноги, тем лучше для него! Если он вам так дорог, ступайте и
сидите около него, а нам предоставьте есть спокойно.
- О, конечно, для него лучше, что он помер! - сказала вдова. - Видать,
у бедняги было в жизни много неприятностей!
То было единственной надгробной речью человеку, в котором для Эжена
воплощалось само отцовство. Пятнадцать нахлебников принялись болтать так же,
как обычно. Пока Бьяншон и Растиньяк сидели за столом, звяканье ножей и
вилок, взрывы хохота среди шумной болтовни, выражение прожорливости и
равнодушия на лицах, их бесчувственность - все это вместе наполнило обоих
леденящим чувством омерзения. Два друга вышли из дому, чтобы позвать к
усопшему священника для ночного бдения и чтения молитв. Отдавая последний
долг умершему, им приходилось соразмерять свои расходы с той ничтожной
суммой денег, какой они располагали. Около девяти часов вечера тело уложили
на сколоченные доски, между двумя свечами, все в той же жалкой комнате, и
возле покойника сел священник. Прежде чем лечь спать, Растиньяк, спросив
священника о стоимости похорон и заупокойной службы, написал барону де
Нусингену и графу де Ресто записки с просьбой прислать своих доверенных,
чтоб оплатить расходы на погребение. Отправив к ним Кристофа, он лег в
постель, изнемогая от усталости, и заснул.
На следующее утро Растиньяку и Бьяншону пришлось самим заявить в мэрию
о смерти Горио, и около двенадцати часов дня смерть была официально
установлена. Два часа спустя Растиньяку пришлось самому расплатиться со
священником, так как никто не явился от зятьев и ни один из них не прислал
денег. Сильвия потребовала десять франков за то, чтобы приготовить тело к
погребению и зашить в саван. Эжен с Бьяншоном подсчитали, что у них едва
хватит денег на расходы, если родственники покойника не захотят принять
участие ни в чем. Студент-медик решил сам уложить тело в гроб для бедняков,
доставленный из Кошеновской больницы, где он купил его со скидкой.
- Сыграй-ка штуку с этими прохвостами, - сказал он Растиньяку. - Купи
лет на пять землю на Пер-Лашез, закажи в церкви службу и в похоронной
конторе - похороны по третьему разряду. Если зятья и дочери откажутся
возместить расходы, вели высечь на могильном камне: "Здесь покоится господин
Горио, отец графини де Ресто и баронессы де Нусинген, погребенный на
средства двух студентов".
Эжен последовал советам своего друга лишь после того, как безуспешно
побывал у супругов де Нусинген и у супругов де Ресто, - дальше порога его не
пустили. И так и здесь швейцары получили строгие распоряжения.
- Господа не принимают никого, - говорили они, - их батюшка скончался,
и они в большом горе.
Эжен слишком хорошо знал парижский свет, чтобы настаивать. Особенно
сжалось его сердце, когда он убедился, что ему нельзя пройти к Дельфине; и у
швейцара, в его каморке, он написал ей:
"Продайте что-нибудь из ваших драгоценностей, чтобы достойно проводить
вашего отца к месту его последнего упокоения!"
Он запечатал записку и попросил швейцара отдать ее Терезе для передачи
баронессе, но швейцар передал записку самому барону, а барон бросил ее в
камин. Выполнив все, что мог, Эжен около трех часов вернулся в пансион и
невольно прослезился, увидев у калитки гроб, кое-как обитый черной материей
и стоявший на двух стульях среди безлюдной улицы. В медном посеребренном
тазу со святой водой мокло жалкое кропило, но к нему еще никто не
прикасался. Даже калитку не затянули трауром. То была смерть нищего: смерть
без торжественности, без родных, без провожатых, без друзей. Бьяншон,
занятый в больнице, написал Растиньяку записку, где сообщал, на каких
условиях он сговорился с причтом. Студент-медик извещал, что обедня им будет
не по средствам, - придется ограничиться вечерней, как более дешевой
службой, и что он послал Кристофа с запиской в похоронную контору.
Заканчивая чтение бьяншоновских каракуль, Эжен увидел в руках вдовы Воке
медальон с золотым ободком, где лежали волосы обеих дочерей.
- Как вы смели это взять? - спросил он.
- Вот тебе раз! Неужто зарывать в могилу вместе с ним? Ведь это золото!
- возразила Сильвия.
- Ну, и что же! - ответил Растиньяк с негодованием. - Пусть он возьмет
с собой единственную памятку о дочерях.
Когда приехали траурные дроги, Эжен велел внести гроб опять наверх,
отбил крышку и благоговейно положил старику на грудь это вещественное
отображенье тех времен, когда Дельфина и Анастази были юны, чисты, непорочны
и "не умничали", как жаловался их отец во время агонии.
Лишь Растиньяк, Кристоф да двое факельщиков сопровождали дроги, которые
свезли несчастного отца в церковь Сент-Этьен-дю-Мон, неподалеку от улицы
Нев-Сент-Женевьев. По прибытии тело выставили в темном низеньком приделе, но
Растиньяк напрасно искал по церкви дочерей папаши Горио или их мужей. При
гробе остались только он да Кристоф, считавший своей обязанностью отдать
последний долг человеку, благодаря которому нередко получал большие чаевые.
Дожидаясь двух священников, мальчика-певчего и причетника, Растиньяк, не в
силах произнести ни слова, молча пожал Кристофу руку.
- Да, господин Эжен, - сказал Кристоф, - он был хороший, честный
человек, ни с кем не ссорился, никому не был помехой, никого не обижал.
Явились два священника, мальчик-певчий, причетник - и сделали все, что
можно было сделать за семьдесят франков в такие времена, когда церковь не
так богата, чтобы молиться даром. Клир пропел один псалом, Libera и De
profundis. Вся служба продолжалась минут двадцать. Была только одна траурная
карета для священника и певчего, но они согласились взять с собой Эжена и
Кристофа.
- Провожатых нет, - сказал священник, - можно ехать побыстрее, чтобы не
задержаться, а то уж половина шестого.
Но в ту минуту, когда гроб ставили на дроги, подъехали две кареты с
гербами, однако пустые, - карета графа де Ресто и карета барона де
Нусингена, - и следовали за процессией до кладбища Пер-Лашез. В шесть часов
тело папаши Горио опустили в свежую могилу; вокруг стояли выездные лакеи
обеих дочерей, но и они ушли вместе с причтом сейчас же после короткой
литии, пропетой старику за скудные студенческие деньги.
Два могильщика, бросив несколько лопат земли, чтобы прикрыть гроб,
остановились; один из них, обратясь к Эжену, попросил на водку. Эжен порылся
у себя в кармане, но, не найдя в нем ничего, был вынужден занять франк у
Кристофа. Этот сам по себе ничтожный случай подействовал на Растиньяка: им
овладела смертельная тоска. День угасал, сырые сумерки раздражали нервы.
Эжен заглянул в могилу и в ней похоронил свою последнюю юношескую слезу,
исторгнутую святыми волнениями чистого сердца, - одну из тех, что, пав на
землю, с нее восходят к небесам. Он скрестил руки на груди и стал смотреть
на облака. Кристоф поглядел на него и отправился домой.
Оставшись в одиночестве, студент прошел несколько шагов к высокой части
кладбища, откуда увидел Париж, извилисто раскинутый вдоль Сены и кое-где уже
светившийся огнями. Глаза его впились в пространство между Вандомскою
колонной и куполом на Доме инвалидов - туда, где жил парижский высший свет,
предмет его стремлений. Эжен окинул этот гудевший улей алчным взглядом, как
будто предвкушая его мед, и высокомерно произнес:
- А теперь - кто победит: я или ты!
И, бросив обществу свой вызов, он, для начала, отправился обедать к
Дельфине Нусинген.
Саше, сентябрь 1834 г.
ГОБСЕК
Барону Баршу де Пеноэн
Из всех бывших питомцев Вандомского коллежа, кажется, одни лишь мы с
тобой избрали литературное поприще, - недаром же мы увлекались философией в
том возрасте, когда намполагалось увлекаться толькостраницами De
viris[254]. Мы встретились с тобою вновь, когда я писал эту повесть, а ты
трудился над прекрасными своими сочинениями о немецкой философии. Итак, мы
оба не изменили своему призванию. Надеюсь, тебе столь же приятно будет
увидеть здесь свое имя, как мне приятно поставить его.
Твой старый школьный товарищ
де Бальзак.
Как-то раз зимою 1829--1830 года в салоне виконтессы де Гранлье до часу
ночи засиделись два гостя, не принадлежавшие к ее родне. Один из них,
красивый молодой человек, услышав бой каминных часов, поспешил откланяться.
Когда во дворе застучали колеса его экипажа, виконтесса, видя, что остались
только ее брат да друг семьи, заканчивавшие партию в пикет, подошла к
дочери; девушка стояла у камина и как будто внимательно разглядывала
сквозной узор на экране, но несомненно прислушивалась к шуму отъезжавшего
кабриолета, что подтвердило опасения матери.
- Камилла, если ты и дальше будешь держать себя с графом де Ресто так
же, как нынче вечером, мне придется отказать ему от дома. Послушайся меня
детка, если веришь нежной моей любви к тебе, позволь мне руководить тобою в
жизни. В семнадцать лет девушка не может судить ни о прошлом, ни о будущем,
ни о некоторых требованиях общества. Яукажу тебе только наодно
обстоятельство:у господина де Ресто есть мать,женщина, способная
проглотить миллионное состояние, особа низкого происхождения - в девичестве
ее фамилия была Горио, и в молодости она вызвала много толков о себе. Она
очень дурно относилась к своему отцу и, право, не заслуживает такого
хорошего сына, как господин де Ресто. Молодой граф ее обожает и поддерживает
с сыновней преданностью, достойной всяческих похвал. А как он заботится о
своей сестре, о брате! Словом, поведение его просто превосходно, но, -
добавила виконтесса с лукавым видом, - пока жива его мать, ни в одном
порядочном семействе родители не отважатся доверить этому милому юноше
будущность и приданое своей дочери.
- Я уловил несколько слов из вашего разговора с мадмуазель де Гранлье,
и мне очень хочется вмешаться в него, - воскликнул вышеупомянутый друг
семьи. - Я выиграл, граф, - сказал он, обращаясь к партнеру. - Оставляю вас
и спешу на помощь вашей племяннице.
- Вот уж поистине слух настоящего стряпчего! - воскликнула виконтесса.
- Дорогой Дервиль, как вы могли расслышать, что я говорила Камилле? Я
шепталась с нею совсем тихонько.
- Я все понял по вашим глазам, - ответил Дервиль, усаживаясь у камина в
глубокое кресло.
Дядя Камиллы сел рядом с племянницей, а г-жа де Гранлье устроилась в
низеньком покойном кресле между дочерью и Дервилем.
- Пора мне, виконтесса, рассказать вам одну историю, которая заставит
вас изменить ваш взгляд на положение в свете графа Эрнеста де Ресто.
- Историю?! - воскликнула Камилла. - Скорей рассказывайте, господин
Дервиль!
Стряпчий бросил на г-жу де Гранлье взгляд, по которому она поняла, что
рассказ этот будет для нее интересен. Виконтесса де Гранлье по богатству и
знатности рода была одной из самых влиятельных дам в Сен-Жерменском
предместье, и,конечно, может показатьсяудивительным, что какой-то
парижский стряпчий решался говорить с нею так непринужденно и держать себя в
ее салоне запросто, но объяснить это очень легко. Г-жа де Гранлье,
возвратившись во Францию вместе с королевской семьей, поселилась в Париже и
вначале жила только на вспомоществование, назначенное ей Людовиком XVIII из
сумм цивильного листа[256], - положение для нее невыносимое. Стряпчий
Дервиль случайно обнаружил формальные неправильности, допущенные в свое
время Республикой при продаже особняка Гранлье, и заявил, что этот дом
подлежит возвращению виконтессе. По ее поручению он повел процесс в суде и
выиграл его. Осмелев от этого успеха, он затеял кляузную тяжбу с убежищем
для престарелых и добился возвращения ей лесных угодий в Лиснэ. Затем он
утвердил ее в правах собственности на несколько акций Орлеанского канала и
довольнобольшиедома,которыеимператор пожертвовалобщественным
учреждениям. Состояние г-жи де Гранлье, восстановленное благодаря ловкости
молодого поверенного, стало давать ей около шестидесяти тысяч франков
годового дохода, а тут подоспел закон о возмещении убытков эмигрантам, и она
получила огромные деньги. Этот стряпчий, человек высокой честности, знающий,
скромный и с хорошими манерами, стал другом семейства Гранлье. Своим
поведением в отношении г-жи де Гранлье он достиг почета и клиентуры в лучших
домах Сен-Жерменского предместья, но не воспользовался их благоволением, как
это сделал бы какой-нибудьчестолюбец. Он даже отклонил предложения
виконтессы, уговаривавшей его продать свою контору и перейти в судебное
ведомство, где он мог бы при ее покровительстве чрезвычайно быстро сделать
карьеру. За исключением дома г-жи де Гранлье, где он иногда проводил вечера,
он бывал в свете лишь для поддержания связей. Он почитал себя счастливым,
что, ревностно защищая интересы г-жи де Гранлье, показал и свое дарование,
иначе его конторе грозила бы опасность захиреть,- в нем не было
пронырливости истого стряпчего. С тех пор как граф Эрнест де Ресто появился
в доме виконтессы, Дервиль, угадав симпатию Камиллы к этому юноше, стал
завсегдатаем салона г-жи де Гранлье, словно щеголь с Шоссе д'Антен, только
чтополучившийдоступв аристократическоеобщество Сен-Жерменского
предместья. За несколько дней до описываемого вечера он встретил на балу
мадмуазель де Гранлье и сказал ей, указывая глазами на графа:
- Жаль, что у этого юноши нет двух-трех миллионов! Правда?
- Почему "жаль"? Я не считаю это несчастьем, - ответила она. - Господин
де Ресто человек очень одаренный, образованный, на хорошем счету у министра,
к которому он прикомандирован. Я нисколько не сомневаюсь, что из него выйдет
выдающийся деятель. А когда "этот юноша" окажется у власти, богатство само
придет к нему в руки.
- Да, но вот если б он уже сейчас был богат!
- Если б он был богат... - краснея, повторила Камилла, - что ж, все
танцующие здесь девицы оспаривали бы его друг у друга, - добавила она,
указывая на участниц кадрили.
- И тогда, - заметил стряпчий, - мадмуазель де Гранлье не была бы
единственным магнитом, притягивающим его взоры. Вы, кажется, покраснели, -
почему бы это? Вы к нему неравнодушны? Ну, скажите...
Камилла вспорхнула с кресла.
"Она влюблена в него", - подумал Дервиль.
С этого дня Камилла выказывала стряпчему особое внимание, поняв, что
Дервиль одобряет ее склонность к Эрнесту де Ресто. А до тех пор, хотя ей и
было известно, что ее семья многим обязана Дервилю, она питала к нему больше
уважения, чем дружеской приязни, и в обращении ее с ним сквозило больше
любезности, чем теплоты. В ее манерах и в тоне голоса было что-то,
указывавшее на расстояние, установленное между ними светским этикетом.
Признательность - это долг, который дети не очень охотно принимают по
наследству от родителей.
Дервиль помолчал, собираясь с мыслями, а затем начал так:
- Сегодняшний вечер напомнил мне об одной романтической истории,
единственной в моей жизни... Ну вот, вы уж и смеетесь, вам забавно слышать,
что у стряпчего могут быть какие-то романы. Но ведь и мне было когда-то
двадцать пять лет, а в эти молодые годы я уже насмотрелся на многие
удивительные дела. Мне придется сначала рассказать вам об одном действующем
лице моей повести, которого вы, конечно, не могли знать, - речь идет о
некоем ростовщике. Не знаю, можете ли вы представить себе с моих слов лицо
этого человека, которое я, с дозволения Академии, готов назвать лунным
ликом, ибо его желтоватая бледность напоминала цвет серебра, с которого
слезла позолота. Волосы у моего ростовщика были совершенно прямые, всегда
аккуратно причесанные и с сильной проседью - пепельно-серые. Черты лица,
неподвижные, бесстрастные, как у Талейрана, казались отлитыми из бронзы.
Глаза, маленькие и желтые, словно у хорька, и почти без ресниц, не выносили
яркого света, поэтому он защищал их большим козырьком потрепанного картуза.
Острый кончик длинного носа, изрытый рябинами, походил на буравчик, а губы
были тонкие, как у алхимиков и древних стариков на картинах Рембрандта и
Метсу. Говорил этот человек тихо, мягко, никогда не горячился. Возраст его
был загадкой: я никогда не мог понять, состарился ли он до времени, или же
хорошо сохранился и останется моложавым на веки вечные. Все в его комнате
было потерто и опрятно, начиная от зеленого сукна на письменном столе до
коврика перед кроватью, - совсем как в холодной обители одинокой старой
девы, которая весь день наводит чистоту и натирает мебель воском. Зимою в
камине у него чуть тлели головни, прикрытые горкой золы, никогда не
разгораясь пламенем. От первой минуты пробуждения и до вечерних приступов
кашля все его действия были размеренны, как движения маятника. Это был
какой-то человек-автомат, которого заводили ежедневно. Если тронуть ползущую
по бумаге мокрицу, она мгновенно остановится и замрет; так же вот и этот
человек во время разговора вдруг умолкал, выжидая, пока не стихнет шум
проезжающего под окнами экипажа, так как не желал напрягать голос. По
примеру Фонтенеля, он берег жизненную энергию[258], подавляя в себе все
человеческие чувства. И жизнь его протекала так же бесшумно, как сыплется
струйкой песок в старинных песочных часах. Иногда его жертвы возмущались,
поднимали неистовый крик, потом вдруг наступала мертвая тишина, как в кухне,
когда зарежут в ней утку. К вечеру человек-вексель становился обыкновенным
человеком, а слиток металла в его груди - человеческим сердцем. Если он
бывал доволен истекшим днем, то потирал себе руки, а из глубоких морщин,
бороздивших его лицо, как будто поднимался дымок веселости, - вправо,
невозможно изобразитьиными словами его немую усмешку, игру лицевых
мускулов, выражавшую, вероятно, те же ощущения, что и беззвучный смех
Кожаного Чулка[259]. Всегда, даже в минуты самой большой радости, говорил он
односложно и сохранял сдержанность. Вот какого соседа послал мне случай,
когда я жил на улице де-Грэ, будучи в те времена всего лишь младшим писцом в
конторе стряпчего и студентом-правоведом последнего курса. В этом мрачном
сыром доме нет двора, все окна выходят на улицу, а расположение комнат
напоминает устройство монашеских келий: все они одинаковой величины, в
каждой единственная ее дверь выходит в длинный полутемный коридор с
маленькими оконцами. Да это здание и в самом деле когда-то было монастырской
гостиницей. В таком угрюмом обиталище сразу угасала бойкая игривость
какого-нибудь светского повесы, еще раньше чем он входил к моему соседу; дом
и его жилец были подстать друг другу - совсем как скала и прилепившаяся к
ней устрица. Единственным человеком, с которым старик, как говорится,
поддерживал отношения, был я. Он заглядывал ко мне попросить огонька, взять
книгу или газету для прочтения, разрешал мне по вечерам заходить в его
келью, и мы иной раз беседовали, если он бывал к этому расположен. Такие
знаки доверия были плодом четырехлетнего соседства и моего примерного
поведения, которое по причине безденежья во многом походило на образ жизни
этого старика. Были ли у него родные, друзья? Беден он был или богат? Никто
не мог бы ответить на эти вопросы. Я никогда не видел у него денег в руках.
Состояние его, если оно у него было, вероятно хранилось в подвалах банка. Он
сам взыскивал по векселям и бегал для этого по всему Парижу на тонких,
сухопарых, как у оленя, ногах. Кстати сказать, однажды он пострадал за свою
чрезмерную осторожность. Случайно у него было при себе золото, и вдруг
двойной наполеондор каким-то образом выпал у него из жилетного кармана.
Жилец, который спускался вслед за стариком по лестнице, поднял монету и
протянул ему.
- Это не моя! - воскликнул он, замахав рукой. - Золото! У меня? Да
разве я стал бы так жить, будь я богат!
По утрам он сам себе варил кофе на железной печурке, стоявшей в
закопченномуглу камина; обед ему приносилииз ресторации. Старуха
привратница в установленный час приходила прибирать его комнату. А фамилия у
него по воле случая, который Стерн назвал бы предопределением, была весьма
странная - Гобсек. Позднее, когда он поручил мне вести его дела, я узнал,
что ко времени моего с ним знакомства ему уже было почти семьдесят шесть
лет. Он родился в 1740 году, в предместье Антверпена; мать у него была
еврейка, отец - голландец, полное его имя было Жан-Эстер ван Гобсек. Вы,
конечно, помните, как занимало весь Париж убийство женщины, прозванной
Прекрасная Голландка. Как-то в разговоре с моим бывшим соседом я случайно
упомянул об этом происшествии, и он сказал, не проявив при этом ни малейшего
интереса или хотя бы удивления:*Живоглот.
- Это моя внучатая племянница.
Только эти слова и вызвала у него смерть его единственной наследницы,
внучки его сестры. На судебном разбирательстве я узнал, что Прекрасную
Голландку звали Сарра ван Гобсек. Когда я попросил его объяснить то
удивительное обстоятельство, что внучка его сестры носила его фамилию, он
ответил улыбаясь:
- В нашем роду женщины никогда не выходили замуж.
Этот странный человек ниразу не пожелал увидеть ни одной из
представительниц четырех женских поколений, составлявших его родню. Он
ненавидел своих наследников и даже мысли не допускал, что кто-либо завладеет
его состоянием хотя бы после его смерти. Мать пристроила его юнгой на
корабль, и в десятилетнем возрасте он отплыл в голландские владения
Ост-Индии, где и скитался двадцать лет. Морщины его желтоватого лба хранили
тайну страшных испытаний, внезапных ужасных событий, неожиданных удач,
романтических превратностей, безмерных радостей, голодных дней, попранной
любви, богатства, разорения и вновь нажитогобогатства,смертельных
опасностей, когда жизнь, висевшую на волоске, спасали мгновенные и, быть
может, жестокие действия, оправданные необходимостью. Он знал господина де
Лалли, адмирала Симеза, господина де Кергаруэта и д'Эстена, байи де Сюфрена,
господина де Портандюэра, лорда Корнуэлса, лорда Хастингса, отца Типпо-Саиба
и самого Типпо-Саиба[261]. С ним вел дела тот савояр, что служил в Дели
радже Махаджи-Синдиаху и был пособником могущества династии Махараттов. были
у него какие-то связи и с Виктором Юзом и другими знаменитыми корсарами, так
как он долго жил наострове Сен-Тома. Он все перепробовал,чтобы
разбогатеть, даже пытался разыскать пресловутый клад - золото, зарытое
племенем дикарей где-то в окрестностях Буэнос-Айреса. Он имел отношение ко
всем перипетиям войны за независимость Соединенных Штатов. Но об индии или
об Америке он говорил только со мною, и то очень редко, и всякий раз после
этого как будто раскаивался в своей "болтливости". Если человечность,
общение меж людьми считать своего рода религией, то Гобсека можно было
назвать атеистом. Хотя я поставил себе целью изучить его, должен, к стыду
своему, признаться, что до последней минуты его душа оставалась для меня
,
1
,
,
2
.
3
-
?
-
.
4
-
,
,
-
5
.
6
.
7
.
8
.
,
,
,
9
,
,
,
:
10
-
,
,
!
11
.
12
,
-
13
.
14
-
,
,
-
.
-
15
.
,
16
.
17
,
,
18
,
,
.
19
-
,
,
,
20
.
,
.
21
,
,
22
,
.
,
23
;
,
;
,
24
,
25
.
,
,
26
.
,
-
,
27
?
,
,
.
28
?
.
,
!
29
?
30
-
,
,
,
,
31
.
32
-
,
,
-
,
33
,
.
34
,
.
35
-
,
,
-
-
,
-
.
36
,
,
-
,
-
37
,
-
.
38
,
39
,
.
40
,
-
41
,
,
42
,
43
,
,
,
.
44
,
"
"
.
45
.
46
-
,
-
,
47
.
48
-
,
,
-
,
49
,
-
,
.
50
.
,
51
,
!
,
52
,
.
53
,
,
:
54
,
,
55
.
56
-
,
,
,
-
57
,
-
-
.
58
,
.
,
59
,
.
,
60
,
-
.
,
61
,
,
.
?
62
-
,
-
,
-
63
.
64
-
?
65
-
.
66
-
?
-
.
-
,
67
,
,
68
.
,
.
69
,
.
.
70
,
,
71
.
,
,
72
.
,
,
,
,
73
.
74
,
.
75
,
,
,
76
.
77
-
,
,
?
-
,
.
78
,
79
.
,
.
80
-
,
?
81
-
,
.
,
82
;
,
83
,
.
84
,
,
.
85
,
.
86
,
.
.
87
,
.
,
88
.
89
-
!
?
!
-
.
90
-
,
,
,
-
,
91
.
-
,
,
92
,
93
.
.
.
.
,
94
,
,
95
.
.
-
96
.
,
.
97
,
,
98
,
99
-
.
,
,
100
,
101
.
,
102
,
,
103
.
,
,
104
,
,
105
:
-
,
106
,
107
,
,
:
108
,
.
,
109
,
110
,
.
.
111
,
-
,
112
,
-
:
113
,
.
114
,
,
115
.
,
116
;
,
.
117
-
?
-
,
.
118
-
,
-
.
-
119
:
"
!
!
"
.
120
!
:
"
,
121
!
!
"
,
.
122
-
,
?
,
-
.
123
-
124
.
125
-
,
126
,
-
.
127
,
,
128
:
.
129
"
,
,
-
.
-
130
.
,
131
,
,
?
"
132
,
,
133
.
.
134
-
,
,
135
.
,
,
136
,
137
,
.
138
-
,
,
-
.
139
-
,
!
-
140
.
141
-
,
?
-
142
.
143
-
,
,
-
144
,
.
-
145
,
,
,
.
146
,
,
147
.
148
-
-
!
!
-
,
.
149
-
?
-
,
.
150
-
,
,
,
.
151
?
,
,
152
,
.
!
!
153
,
.
154
,
.
155
-
,
,
156
.
157
-
!
?
,
,
158
.
,
.
.
-
,
,
159
?
(
,
!
)
,
,
,
160
.
161
-
,
-
.
162
-
,
,
,
-
?
163
,
.
,
,
164
.
,
165
.
166
,
.
167
-
,
-
.
-
-
.
168
,
,
!
.
,
169
.
,
-
170
.
,
,
.
-
171
,
,
.
172
-
!
,
,
,
,
173
?
.
174
?
,
.
175
.
"
,
"
,
-
.
176
,
,
.
177
.
,
,
-
,
178
,
.
,
179
,
.
!
180
?
(
,
!
!
)
,
181
,
,
,
;
,
-
182
,
.
!
183
,
.
,
184
?
!
.
185
.
-
!
.
,
186
?
,
,
?
187
,
,
!
.
.
188
.
!
!
!
189
(
,
!
,
,
!
)
,
:
190
,
,
,
.
191
.
,
.
(
,
!
)
192
,
.
193
-
,
,
-
.
-
194
?
195
.
.
,
196
,
,
,
197
.
198
-
,
,
199
:
.
,
200
:
"
,
!
201
.
,
,
202
"
.
,
.
,
203
,
-
,
,
-
204
:
"
,
,
,
205
:
.
,
206
"
.
,
!
,
207
,
:
"
,
208
;
209
,
.
,
,
210
.
-
"
.
,
.
211
,
.
212
-
?
-
.
-
213
.
214
-
!
-
,
.
-
,
215
,
.
.
,
,
216
.
,
,
,
!
,
217
-
.
,
!
218
!
.
,
219
.
220
.
221
-
,
,
,
222
,
,
.
223
,
,
,
;
224
,
.
!
225
.
,
.
,
,
?
!
226
,
,
227
;
.
,
,
,
228
,
.
,
,
229
,
.
,
,
230
.
.
.
,
,
?
.
231
,
.
232
,
,
.
233
.
!
234
.
,
235
!
(
,
,
!
)
236
;
,
237
.
:
"
,
238
.
,
"
.
239
.
,
.
,
240
-
.
?
241
.
,
242
'
.
,
-
,
243
.
.
-
!
244
,
.
,
245
,
.
246
,
.
247
.
,
,
248
.
,
,
.
249
,
.
,
-
250
:
251
-
?
252
-
-
,
.
253
-
!
!
-
,
254
.
.
.
.
,
255
,
.
?
(
256
-
!
)
,
257
,
,
,
-
,
258
,
259
,
.
260
.
,
,
261
,
.
,
262
.
263
.
,
;
,
264
,
,
!
!
265
,
,
;
266
,
,
,
267
,
;
?
268
-
.
269
,
-
,
.
!
270
!
,
,
271
.
,
,
!
272
-
,
-
;
273
,
,
.
-
274
,
.
275
,
.
,
,
276
!
277
.
(
,
!
!
!
,
278
!
)
,
,
!
!
279
,
!
,
280
-
.
.
,
281
.
.
,
,
282
,
.
,
,
283
;
,
,
,
284
,
.
,
285
,
.
,
286
,
,
,
,
,
287
,
.
,
288
,
,
289
,
.
!
,
290
.
,
291
,
.
292
!
,
-
293
!
,
,
,
294
,
-
,
.
,
295
,
!
,
296
,
,
.
,
!
,
297
,
,
298
,
,
299
,
,
300
!
.
,
.
301
,
,
-
.
!
302
.
.
,
303
,
.
,
304
.
,
,
305
.
!
!
306
,
-
307
.
.
308
,
.
,
309
.
.
310
!
.
,
311
.
.
,
312
.
,
.
,
313
.
,
.
314
.
,
!
!
315
.
.
316
.
.
,
317
.
!
!
?
!
!
,
318
:
.
,
-
,
319
.
!
!
!
-
,
320
321
,
.
322
-
,
,
,
,
-
323
.
-
,
,
.
324
-
?
-
.
-
,
325
,
,
!
.
326
.
!
!
.
327
,
.
,
328
.
.
329
,
,
,
-
,
330
;
.
,
,
331
,
,
,
.
332
,
:
"
,
!
"
.
333
,
,
.
334
.
.
.
335
,
.
336
.
,
,
337
-
!
.
338
,
:
"
,
!
,
!
,
-
339
,
"
.
.
,
340
?
-
.
,
!
341
,
,
342
,
,
?
343
,
?
?
,
!
344
.
,
,
,
!
,
.
345
.
!
!
,
!
346
,
.
347
-
,
,
-
348
,
.
-
,
349
.
350
-
,
!
,
,
,
!
-
351
,
,
.
-
352
,
,
,
!
353
-
?
354
-
?
-
.
-
-
355
,
,
!
,
.
,
356
,
,
,
.
357
,
,
.
,
358
,
,
.
359
,
.
,
360
,
.
,
.
!
361
!
-
,
-
,
-
362
,
.
!
,
363
?
.
.
.
,
.
.
.
364
-
,
-
,
,
365
.
366
-
,
,
!
-
,
367
.
-
,
,
368
!
-
.
369
.
,
.
370
,
,
!
371
,
.
-
,
372
,
.
!
,
,
373
,
.
.
,
374
,
-
!
!
.
!
375
,
,
.
-
376
!
!
,
!
!
,
,
377
!
.
.
.
378
-
,
,
,
,
379
.
380
-
-
!
381
-
.
382
-
?
-
.
-
,
!
,
383
.
.
,
384
,
.
,
385
,
,
;
386
-
!
.
.
.
.
.
.
387
,
.
388
,
.
389
-
,
,
-
390
.
391
.
392
-
,
,
-
393
.
394
,
,
395
,
.
396
-
,
,
-
-
.
397
,
.
398
-
,
-
.
399
!
400
-
,
,
-
.
401
-
?
.
402
-
,
.
!
,
403
,
-
.
404
,
,
405
.
406
-
,
,
?
407
.
408
-
.
,
409
,
.
,
410
.
411
,
412
.
,
,
413
,
,
.
414
,
,
,
415
.
416
-
,
,
-
.
417
-
,
.
.
.
418
-
,
,
419
,
,
.
420
.
"
,
421
"
,
-
.
422
,
,
423
,
,
.
424
-
,
-
,
-
425
,
,
;
426
.
.
.
427
-
,
,
428
,
-
.
-
429
,
430
,
,
.
,
431
-
.
.
432
,
.
433
,
,
434
.
,
435
.
,
,
.
436
,
437
,
.
438
,
.
439
-
,
,
-
,
440
?
441
,
,
442
.
443
-
,
-
,
444
,
.
445
,
446
;
,
,
447
,
.
.
448
,
,
449
,
.
450
,
,
.
451
-
,
.
,
,
452
,
.
,
453
,
,
-
.
-
!
.
.
454
,
,
,
,
455
!
-
.
456
,
,
,
457
.
458
,
,
.
459
-
.
460
-
,
,
,
-
.
-
,
461
,
.
.
.
462
-
,
463
,
-
.
-
!
464
,
.
465
-
,
,
,
,
466
,
,
467
,
.
,
,
468
.
!
,
.
.
.
-
!
469
?
-
,
.
470
.
471
-
!
,
,
.
.
.
,
472
!
473
:
474
-
?
!
!
475
,
.
,
476
.
477
,
,
478
.
:
479
-
,
,
!
.
,
!
480
,
!
,
-
,
-
481
,
482
.
483
484
-
-
.
485
,
:
,
486
,
,
.
487
,
,
,
488
-
.
489
-
,
490
.
491
-
-
?
-
.
492
,
,
:
493
-
,
?
494
-
,
,
-
495
.
496
-
,
,
-
.
497
-
!
,
498
,
,
,
,
.
499
-
,
-
,
-
,
500
.
501
.
502
-
-
,
-
.
-
,
503
,
.
,
,
504
-
.
-
,
505
.
506
.
507
-
,
,
,
,
!
-
,
508
.
-
509
.
,
510
.
511
,
-
.
512
,
-
513
,
,
514
.
515
-
,
-
,
-
-
,
516
.
517
,
-
,
518
.
519
,
,
520
,
,
-
521
,
,
,
.
522
,
,
,
523
.
,
524
,
.
525
.
,
.
526
.
,
.
527
.
528
-
,
?
529
-
,
;
-
.
530
,
.
.
531
-
,
,
,
-
532
,
.
-
533
,
.
.
.
534
-
,
,
-
-
535
,
.
536
-
,
-
.
537
-
,
.
538
,
-
,
-
539
.
540
,
.
541
-
,
.
-
,
542
,
-
.
543
544
.
545
-
,
-
,
-
.
546
.
547
,
,
548
;
,
-
,
549
,
,
,
.
550
-
!
!
-
.
-
,
551
,
.
!
.
552
,
.
553
,
,
-
554
-
.
:
,
555
-
.
,
.
556
,
,
557
.
,
558
,
,
,
559
.
,
560
-
,
-
561
.
,
562
.
563
,
,
:
564
,
.
565
-
!
!
-
.
566
-
,
-
.
567
-
?
-
.
568
-
,
-
.
569
,
,
570
,
,
571
,
.
572
,
,
,
573
.
,
574
,
,
575
,
;
576
:
"
,
!
"
577
.
578
-
,
-
,
,
579
,
,
580
.
581
,
,
:
582
-
-
.
583
.
584
,
585
,
,
586
.
587
.
588
-
,
-
,
589
-
,
-
.
,
,
590
.
591
.
592
-
,
-
.
593
,
,
,
.
594
-
,
-
,
-
595
-
,
596
.
,
,
;
597
:
"
,
"
.
598
.
599
-
,
!
,
600
.
601
-
,
?
-
.
602
-
,
,
,
-
603
604
.
605
.
606
,
,
,
607
,
,
608
.
.
609
-
,
-
.
610
.
611
.
612
-
,
!
,
613
:
,
614
.
.
!
,
615
,
!
,
616
.
.
,
617
,
.
,
.
618
,
619
.
620
-
,
-
,
.
621
-
,
;
,
622
.
,
623
.
!
!
624
,
-
,
-
!
625
,
,
,
-
626
!
627
-
,
-
.
628
,
.
629
,
,
630
.
631
-
,
,
!
-
.
-
,
-
632
,
.
633
;
634
,
-
.
.
635
-
,
?
-
636
.
637
-
,
,
638
,
-
.
639
-
,
?
,
640
,
?
-
.
641
-
,
,
,
-
642
.
643
-
!
-
.
644
,
,
,
645
.
646
.
,
647
-
.
648
-
,
-
,
.
649
-
,
,
,
,
-
-
.
650
.
651
-
?
-
.
652
-
,
.
,
653
,
,
.
654
,
-
,
?
655
-
-
,
-
,
656
.
657
-
,
,
,
,
658
,
-
.
-
659
.
660
,
,
.
661
.
662
,
?
663
,
!
,
664
,
.
665
-
,
,
,
!
-
.
-
,
666
!
667
,
668
.
,
669
.
,
670
,
,
671
,
-
672
.
,
673
.
674
,
675
,
.
676
,
,
,
677
.
,
,
678
,
679
,
680
.
,
681
,
,
.
682
683
,
684
.
685
,
686
.
,
687
.
,
688
,
689
.
-
,
690
,
.
691
-
-
,
-
.
-
692
-
,
693
-
.
694
,
:
"
695
,
,
696
"
.
697
,
698
,
-
699
.
.
700
-
,
-
,
-
,
701
.
702
,
.
703
,
,
;
704
,
,
:
705
706
"
-
,
707
!
"
708
709
710
,
,
711
.
,
,
712
,
,
-
713
.
714
,
715
.
.
:
716
,
,
,
.
,
717
,
,
,
718
.
-
,
719
,
-
,
720
,
.
721
,
722
,
.
723
-
?
-
.
724
-
!
?
!
725
-
.
726
-
,
!
-
.
-
727
.
728
,
,
729
730
,
,
,
731
"
"
,
.
732
,
,
733
-
-
-
,
734
-
-
.
,
735
.
736
,
737
,
.
738
,
-
,
,
739
,
.
740
-
,
,
-
,
-
,
741
,
,
,
.
742
,
-
,
-
,
743
,
744
,
.
,
745
.
.
746
,
747
.
748
-
,
-
,
-
,
749
,
.
750
,
,
751
,
,
-
752
,
-
-
.
753
;
754
,
755
,
.
756
,
,
,
757
;
,
,
.
758
,
,
,
759
.
:
760
.
,
.
761
,
762
,
-
,
,
763
,
.
764
.
.
765
,
766
,
,
-
767
.
768
-
,
,
769
.
,
770
,
:
771
-
-
:
!
772
,
,
,
,
773
.
774
775
,
.
776
777
778
779
780
,
,
781
,
-
782
,
783
[
]
.
,
,
784
.
,
785
.
,
786
,
.
787
788
789
.
790
791
-
-
-
792
,
.
,
793
,
,
.
794
,
,
,
795
,
,
796
;
797
,
798
,
.
799
-
,
800
,
,
.
801
,
,
802
.
,
,
803
.
804
:
,
,
805
,
-
806
,
.
807
,
,
808
,
.
809
,
.
810
,
!
,
,
,
-
811
,
-
,
812
813
.
814
-
,
815
,
-
816
.
-
,
,
-
,
.
-
817
.
818
-
!
-
.
819
-
,
,
?
820
.
821
-
,
-
,
822
.
823
,
-
824
.
825
-
,
,
,
826
.
827
-
?
!
-
.
-
,
828
!
829
-
,
,
830
.
831
-
832
,
,
,
,
-
833
834
,
.
-
,
835
,
836
,
837
[
]
,
-
.
838
,
839
,
,
840
.
841
.
,
842
.
843
844
,
845
.
-
,
846
,
847
,
,
848
.
,
,
,
849
,
.
850
-
851
-
,
,
852
-
.
853
,
854
,
855
.
-
,
,
856
.
,
857
,
-
,
,
858
,
-
859
.
860
,
,
,
861
-
,
'
,
862
-
863
.
864
,
:
865
-
,
-
!
?
866
-
"
"
?
,
-
.
-
867
,
,
,
868
.
,
869
.
"
"
,
870
.
871
-
,
!
872
-
.
.
.
-
,
,
-
,
873
,
-
,
874
.
875
-
,
-
,
-
876
,
.
,
,
,
-
877
?
?
,
.
.
.
878
.
879
"
"
,
-
.
880
,
,
881
.
,
882
,
,
883
,
,
884
,
.
-
,
885
,
.
886
-
,
887
.
888
,
,
:
889
-
,
890
.
.
.
,
,
,
891
-
.
-
892
,
893
.
894
,
,
,
,
-
895
.
,
896
,
,
,
897
,
,
898
.
,
899
-
-
.
,
900
,
,
,
.
901
,
,
,
,
902
,
.
903
,
,
,
904
,
905
.
,
,
.
906
:
,
,
907
.
908
,
909
,
-
910
,
.
911
,
,
912
.
913
,
.
914
-
-
,
.
915
,
;
916
,
,
917
,
.
918
,
[
]
,
919
.
,
920
.
,
921
,
,
,
922
.
-
923
,
-
.
924
,
,
,
925
,
,
-
,
926
,
927
,
,
,
,
928
[
]
.
,
,
929
.
,
930
-
,
931
-
.
932
,
,
933
:
,
934
935
.
-
936
.
937
-
,
;
938
-
939
.
,
,
,
940
,
.
,
941
,
942
,
,
.
943
944
,
945
.
,
?
?
946
.
.
947
,
,
.
948
,
949
,
,
.
,
950
.
,
951
-
.
952
,
,
953
.
954
-
!
-
,
.
-
!
?
955
,
!
956
,
957
;
.
958
.
959
,
,
960
-
.
,
,
,
961
962
.
,
;
963
,
-
,
-
.
,
964
,
,
,
965
.
-
966
,
,
967
:
*
.
968
-
.
969
,
970
.
,
971
.
972
,
,
973
:
974
-
.
975
976
,
.
977
,
-
978
.
979
,
980
-
,
.
981
,
,
,
982
,
,
,
983
,
,
,
984
,
,
,
,
985
,
,
.
986
,
,
'
,
,
987
,
,
,
-
988
-
[
]
.
,
989
-
.
990
-
,
991
-
.
,
992
,
-
,
993
-
-
.
994
.
995
,
,
996
"
"
.
,
997
,
998
.
,
,
999
,
,
1000