лицо, озаренное в эту минуту сиянием счастья. Викторина походила на старинную икону, где живописец, не заботясь о подробностях, все волшебство спокойной, величавой кисти приберег для лика - желтоватого по тону, но в желтизне своей как будто отражающего золотистые оттенки неба. - Маменька, а ведь он выпил не больше двух стаканов, - сказала Викторина, проводя рукой по волосам Эжена. - Если бы он был кутила, дочка, он переносил бы вино так же легко, как и другие, - ответила г-жа Кутюр. - Его опьянение служит ему к чести. На улице раздался стук экипажа. - Маменька, это господин Вотрен. Поддержите господина Эжена. Мне не хочется, чтобы этот человек застал меня в таком виде: он употребляет выражения, которые грязнят душу, да и в его взгляде есть что-то тягостное для женщины, точно он раздевает ее глазами. - Нет, ты ошибаешься, - возразила г-жа Кутюр. - Господин Вотрен хороший человек, отчасти в том же духе, что и мой покойный муж: грубоватый, но добрый, благодушный медведь. В этот момент очень тихо вошел Вотрен и посмотрел на эту картину - на двух детей, точно ласкаемых светом лампы. - Вот такие сцены, - сказал он, скрестив руки на груди, - вдохновили бы милого Бернардена де Сен-Пьера, автора "Павла и Виргинии"[166], и он написал бы великолепные страницы. Как прекрасна юность, госпожа Кутюр! Спи, милый мальчик, - произнес он, глядя на Эжена, - хорошее приходит иногда во время сна. Сударыня, - обратился он к вдове, - в этом юноше меня влечет и трогает гармония между его душевной красотой и красотой его лица. Взгляните: да ведь это херувим, склонивший голову на плечо ангелу! Он достоин любви! Будь я женщина, я бы с наслаждением умер... (нет, я не так глуп!) жил бы для него. Любуясь ими, - шопотом продолжал он, наклонившись к уху вдовы, - я не могу отрешиться от мысли, что бог создал их друг для друга. У провидения свои тайные пути, оно испытует сердца и чресла, - сказал он уже громко. - Глядя на вас, детей, столь близких друг другу чистотой души и всеми человеческими чувствами, я говорю себе: для вас и в будущем разлука невозможна. Бог справедлив. Да-а! - обратился он к девушке. - Мне помнится, как-то я заметил у вас линии счастливой жизни. Мадмуазель Викторина, дайте-ка мне вашу руку. Я смыслю в хиромантии, мне приходилось гадать не один раз. Ну же, не бойтесь! О, что я вижу? Честное слово, вы очень скоро будете одной из самых богатых наследниц во всем Париже. Вы осчастливите своего милого превыше головы... Отец возвращает вас к себе. Вы выходите замуж за молодого человека, титулованного, красивого, который обожает вас. Тяжелые шаги кокетливой вдовы, спускавшейся по лестнице, прервали пророчества Вотрена. - А вот и маменька Вокке, прекррасна, как звеззда, и стянута в рюмочку. Мы чуточку себя не душим? - спросил он ее, пощупав планшетку корсета. - Под ложечкой-то,маменька, здорово перетянуто. Не дайбог, расплачемся, произойдет взрыв;конечно,я подберу осколки со всей заботливостью антиквара. - Вот он знает французский любезный разговор! - сказала вдова на ухо г-же Кутюр. - Прощайте, дети,- обратилсяВотрен к Викторине и Эжену. - Благословляю вас, - сказал он, возлагая руки на их головы. - Поверьте мне, мадмуазель, добрые пожелания честного человека что-нибудь да значат, они принесут счастье. Бог внемлет им. - Прощайте, милый друг, - сказала г-жа Воке своей жилице. - Не думаете ли вы, - прибавила она шопотом, - что у господина Вотрена серьезные намерения в отношении меня? - Гм! Гм! Когда обе женщины остались одни, Викторина, взглянув на свои руки, произнесла со вздохом: - Ах, маменька, если бы добрый господин Вотрен оказался прав! - Для этого нужно только одно - чтобы этот изверг, твой брат, свалился с лошади, - ответила старая дама. - О маменька! - Господи, может быть, и грех желать зла своим врагам, - сказала вдова. - Что делать, покаюсь в этом на духу! А я, по правде говоря, от чистого сердца снесу цветы на его могилу. Гадкая душа! У него нет мужества замолвить слово за свою мать, а ведь он присвоил ее наследство всякими каверзами в ущерб тебе. У моей кузины было хорошее состояние. На твое горе, никто даже не заикнулся о том, чтобы оговорить его в брачном контракте. - Если бы мое благополучие досталось мне ценою чьей-нибудь жизни, мне было бы тяжело им пользоваться, - сказала Викторина. - Раз для моего счастья необходимо, чтобы брат мой умер, я предпочту навсегда остаться здесь. - Боже мой! Ты сама видишь, этот милый господин Вотрен - человек религиозный, - отвечала г-жа Кутюр, - и мне было очень приятно убедиться, что он не безбожник, как другие, которые рассуждают о боге с меньшим уважением, чем о дьяволе. И вот господин Вотрен говорит: кто может знать, какими путями ведет нас провидение? С помощью Сильвии двум женщинам удалось перенести Эжена в его комнату и уложить на кровать; кухарка расстегнула на нем одежду, чтобы ему было удобнее. Перед уходом, когда г-жа Кутюр отвернулась, Викторина запечатлела на лбу Эжена поцелуй, вкусив всю сладость счастья в этом преступном лобзанье. Она окинула взглядом его комнату, можно сказать, объединила в одной мысли свои блаженные переживания за этот день, создала из них целую картину, долго ею любовалась и уснула в этот вечер, чувствуя себя самым счастливым существом во всем Париже. Вотрен устроил пирушку, чтобы подпоить Эжена и папашу Горио вином с примесью снотворного, но она принесла гибель самому Вотрену. Полупьяный Бьяншон забыл расспросить мадмуазель Мишоно про Обмани-смерть. Упомяни Бьяншон такое прозвище, оно, несомненно, заставило бы насторожиться Вотрена, или - назовем его настоящим именем - Жака Коллена, одну из каторжных знаменитостей. В довершение всего, когда мадмуазель Мишоно, надеясь на щедрость Коллена, подумывала, не выгоднее ли будет предупредить его, чтобы он скрылся ночью, в эту минуту Вотрен прозвал ее кладбищенской Венерой, и старая дева решила выдать его полиции. Она сейчас же вышла в сопровождении Пуаре и направилась в переулок Сент-Анн, к знаменитому начальнику сыскной полиции, воображая, что ей опять придется иметь дело просто с чиновником по имени Гондюро; начальник сыскной полиции принял ее очень любезно. В беседе с ним, оговорив все точно, мадмуазель Мишоно попросила дать ей обещанные капли, с помощью которых надо было проверить, есть ли следы клейма, или их нет. В то время как этот великий человек в маленьком переулке Сент-Анн искал пузырек в ящике письменного стола, мадмуазель Мишоно догадалась по выражению удовольствия на его лице, что захват Вотрена представлял собою нечто более важное,чем арест простого каторжника. Пошевелив мозгами, она стала подозревать, что полиция, на основе некоторых показаний каторжников-предателей, рассчитывала прибрать к рукам большие деньги. Когда она высказала начальнику свои предположения, он заулыбался и постарался успокоить старую деву. - Вы ошибаетесь, - ответил он. - Коллен самая опасная сорбонна, когда-либо существовавшая в воровском мире. Вот и все. Всем негодяям это хорошо известно: он их знамя, их опора - словом, их Бонапарт; он общий их любимец. Такой ловкач никогда не оставит нам своего чурбана на Гревской площади[169]. Мадмуазель Мишоно не поняла; тогда Гондюро объяснил ей два слова, взятых им из воровского языка. "Сорбонна" и "чурбан" - два сильных выражения блатногоязыка: воры первые почувствовали необходимость рассматривать человеческую голову с двух точек зрения. "Сорбонна" - голова живого человека, его советчик, его мысль. "Чурбан" - презрительное обозначение ничтожества, в какое превращается та же голова, когда ее отрубят. - Коллен разыгрывает нас, - продолжал он. - Сталкиваясь с человеком, твердым, как брус английской стали, мы имеем возможность убить его, если ему вздумается при аресте оказать малейшее сопротивление. Мы и рассчитываем на противодействие силой со стороны Коллена, чтобы завтра утром его убить. В таком случае нет ни процесса, ни расходов на содержание, на стражу, и общество избавлено от всех хлопот. Судебная процедура, вызов свидетелей, возмещение их расходов, казнь - то естьвсе необходимое, чтоб нам разделаться законным образом с любым из этих негодяев, обойдется куда дороже тысячи экю, которую вы получите от нас; не говоря уж об экономии во времени. Всадив штык в брюхо Обмани-смерть, мы предупредим сотню преступлений и убережем от соблазна полсотнинегодяев, которые будут держатьсебя благоразумно в соседстве с исправительной полицией. Вот это и называется "хорошоорганизованнаяполиция".Помнению подлинныхфилантропов, действовать таким образом, - значит предупреждать преступления. - И служить своей стране, - заметил Пуаре. - Сегодня вы говорите вполне здраво, - ответил начальник полиции. - Да, разумеется, мы служим своей стране. А люди весьма несправедливы к нам. Мы оказываем обществу большие, но скрытые услуги. Поэтому человеку мыслящему надлежит стать выше предрассудков, а христианину должно примириться с несчастными последствиями, возможнымиивблагомделе, когда оно осуществляется не общепринятым порядком. Поймите, Париж есть Париж! В этом - объяснение моей жизни. Завтра я со своими людьми буду наготове в Королевском саду. Имею честь кланяться, сударыня. Пошлите Кристофа на улицу Бюффона к господину Гондюро, в тот дом, где вы меня видели. Ваш покорный слуга, сударь. Если когда-нибудь вас обворуют, прибегните ко мне, и вам вернут украденное: я к вашим услугам. - И вот находятся болваны, которые выходят из себя от одного слова "полиция", - говорил Пуаре мадмуазель Мишоно. - Этот господин очень любезен, а то, чего он требует от вас, - проще простого. Следующему дню предстояло войти в список чрезвычайных дат истории "Дома Воке". До этого наиболее выдающимся происшествием в тихой жизни пансиона было появление мелькнувшей, как метеор, графини де л'Амбермениль. Но все должно было померкнуть перед событиями этого великого дня, к которому впоследствии сводились все разговоры г-жи Воке. Прежде всего Эжен и Горио проспали до одиннадцати часов. Сама вдова вернулась из театра Гетэ в полночь и пролежала в постели до половины одиннадцатого. Продолжительный сон Кристофа, который допил бутылку, полученную от Вотрена, повел к тому, что весь обычный распорядок дня в пансионе был нарушен. Пуаре и мадмуазель Мишоно не имели ничего против того, что завтрак задержался. Викторина и г-жа Кутюр спали до позднего утра. Вотрен ушел из дому раньше восьми часов и вернулся только к завтраку. Поэтому никто не возмущался, хотя было уже четверть двенадцатого, когда Сильвия с Кристофом отправились стучать во все двери, объявляя, что завтрак подан. В отсутствие слуги и Сильвии мадмуазель Мишоно сошла вниз первой и подлила снадобье в принадлежавший Вотрену серебряный стаканчик со сливками для его кофе, которые подогревались в горячей воде вместе сосливками для остальных жильцов. Старая дева рассчитывала на эту особенность в порядках пансиона, чтобы сделать свое дело. Семь пансионеров собрались не сразу. Когда Эжен,потягиваясь, спускался с лестницы последним, посыльный передал ему письмо от г-жи де Нусинген. Она ему писала: "По отношению к вам, дорогой друг, во мне нет ни ложного самолюбия, ни гнева. Я ждала вас до двух часов ночи. Ждать любимого человека! Кто изведал эту пытку, тот не подвергнет ей никого. Видно, что любите вы в первый раз. Что случилось? Я в тревоге. Если бы я не боялась выдать тайну своего сердца, я бы отправилась узнать, что приключилось с вами: хорошее или дурное? Но если бы я ушла или уехала из дому в такой час, разве я не погубила бы себя? Я почувствовала, какое несчастье быть женщиной. Успокойте меня, объясните, почему вы не пришли после того, что рассказал вам мой отец. Я посержусь, но прощу. Может быть, вы заболели? Зачем вы живете так далеко! Ради бога, одно только слово! До скорого свидания, не правда ли? Если вы заняты, мне довольно одного слова. Напишите: "еду" или "болен". Но если бы вам нездоровилось, мой отец пришел бы сказать мне. Что же случилось?.." - Да, что же случилось? - воскликнул Эжен и, комкая недочитанное письмо, кинулся в столовую. - Который час? - Половина двенадцатого, - ответил Вотрен, накладывая сахар себе в кофе. Беглый каторжник взглянул на Эжена холодным завораживающим взглядом: такой взгляд бывает только у людей исключительно магнетической силы и, как говорят, способен усмирять буйных в сумасшедшем доме. Эжен содрогнулся всем существом. С улицы послышался стук кареты, и в комнату стремительно вошел испуганный лакей, в котором г-жа Кутюр по ливрее сейчас же узнала лакея г-на Тайфера. - Мадмуазель! - воскликнул он. - Ваш батюшка просит вас к себе. У нас большое несчастье. Господин Фредерик дрался на дуэли; он получил удар шпагой в лоб, и врачи отчаялись его спасти; вы едва успеете проститься с ним, он уже без памяти. - Бедный молодой человек! - громко произнес Вотрен. - Как это можно заводить ссоры, имея тридцать тысяч годового дохода? Положительно, молодежь не умеет вести себя. - Милостивый государь! - окликнул его Эжен. - В чем дело, взрослый ребенок? Разве дуэли происходят в Париже не каждый день? - спросил Вотрен, невозмутимо допивая кофе, в то время как Мишоно, не отрывая глаз, глядела на него с таким вниманием, что ошеломившее всех событие прошло мимо нее. - Викторина, я поеду с вами, - сказала г-жа Кутюр. И обе они помчались в дом Тайфера, даже не надев шляп и шалей. Перед уходом Викторина со слезами на глазах посмотрела на Эжена таким взглядом, который словно говорил: "Не думала я, что за наше счастье я заплачу слезами!" - Уж не пророк ли вы, господин Вотрен? - спросила вдова Воке. - Я - кто угодно, - ответил Жак Коллен. - Как это странно! - продолжала г-жа Воке, нанизывая одну за другой ничего не значащие фразы по поводу этого события. - Смерть хватает нас не спрашивая. Часто молодежь умирает раньше стариков. Наше счастье, что мы, женщины, не деремся на дуэли; зато у нас есть свои недуги, от которых избавлены мужчины. Мы родим детей, и материнские муки бывают продолжительны! И повезло же Викторине! Отец вынужден будет ее признать. - Да-а! - произнес Вотрен, глядя на Эжена. - Вчера у ней не было ни гроша, а сегодня несколько миллионов. - Послушайте, господин Эжен, - воскликнула г-жа Воке, - а вы не прогадали! При этих словах папаша Горио взглянул на студента и увидал в его руке смятое письмо. - Вы не дочли его! Что это значит? Неужели вы такой же, как другие? - спросил он Растиньяка. - Госпожа Воке, я никогда не женюсь на мадмуазель Викторине, - сказал Эжен с чувством такой гадливости и ужаса, что привел всех в недоумение. Папаша Горио схватил руку студента и пожал ее. Ему хотелось ее поцеловать. - Ого! У итальянцев есть хорошее выражение: col tempo, - сказал Вотрен.*Со временем (итал.). - Я жду ответа, - напомнил посыльный от г-жи де Нусинген. - Скажите, что я буду. Посыльный ушел. Эженпришел в сильноевозбуждение и забыл об осторожности. - Как быть? - спрашивал он, громко разговаривая с самим собой. - Никаких доказательств! Вотрен усмехнулся. В этот момент питье, рассасываясь в желудке, стало действовать. Но каторжник оказался настолько крепок, что встал и, глядя на Растиньяка, глухим голосом проговорил: - Молодой человек, хорошее приходит, пока мы спим. И упал замертво. - Значит, есть суд божий! - воскликнул Эжен. - Что такое с нашим бедненьким господином Вотреном? - Удар! - воскликнула мадмуазель Мишоно. - Сильвия, милочка, сходи за врачом, - распорядилась вдова. - А вы, господин Растиньяк, бегите к Бьяншону: Сильвия может не застать нашего врача, господина Гренпреля. Растиньяк обрадовался предлогу уйти из этого ужасного вертепа и бросился бегом. - Эй, Кристоф, рысью к аптекарю, попроси чего-нибудь от удара. Кристоф вышел. - Папаша Горио, да помогите же нам перенести его к нему наверх. Вотрена подхватили, кое-как втащили по лестнице и положили на кровать. - Вам от меня толку никакого, я пойду повидать дочек, - сказал Горио. - Старый эгоист! - воскликнула г-жа Воке. - Ступай! Чтоб ты сдох, как собака! - Пойдите посмотрите, не найдется ли у вас эфира, - попросила г-жу Воке мадмуазель Мишоно, сняв с Вотрена верхнее платье при помощи Пуаре. Вдова Воке сошла к себе вниз, оставив Мишоно распоряжаться на поле битвы. - Ну, живо, снимайте с него рубашку и поверните его спиной! Будьте хоть чем-нибудь полезны: избавьте меня от удовольствия смотреть на его голое тело, - приказала она Пуаре. - Что вы стоите, как истукан? Как только Вотрена повернули, мадмуазель Мишоно с силой хлопнула больного по плечу, и две роковых белых буквы проступили на покрасневшем месте. - Ну, и легко же вы заработали три тысячи наградных! - воскликнул Пуаре, поддерживая Вотрена, пока мадмуазель Мишоно надевала на него рубашку. - Ух, однако и тяжел же он, - заметил Пуаре, снова укладывая Вотрена. - Тише! Не тут ли касса? - отрывисто сказала старая дева, с такой алчностью разглядывая каждую вещицу в комнате, точно хотела пронизать глазами стены. - Как бы открыть этот секретер под каким-нибудь предлогом! - продолжала она. - Пожалуй, это будет нехорошо, - отвечал Пуаре. - Нет! Деньги краденые, принадлежали всем, а теперь ничьи. Не успеть, - добавила она, - уже идет Воке. - Вот вам эфир, - сказала ей г-жа Воке. - Можно сказать, сегодня день происшествий. Господи! Не может того быть, что этот человек болен, он белехонек, как цыпленок. - Как цыпленок? - повторил Пуаре. - Сердце бьется ровно, - продолжала вдова, положив руку на грудь Вотрена. - Ровно? - удивился Пуаре. - Он совсем здоров. - Вы думаете? - спросил Пуаре. - Право, он точно спит. Сильвия пошла за врачом. Гляньте-ка, мадмуазель Мишоно, он вдыхает эфир. Так это у него просто обморок. Пульс хороший. Мужчина крепкий. Видите, какая шерсть у него на груди: такой человек проживет сто лет. А парик держится, несмотря ни на что. Да он у него приклеен. Волосы-то накладные, по случаю того, что сам он рыжий. Говорят, рыжие бывают или очень хорошие, или очень плохие люди. А он пожалуй что хороший. - Хорош, если повесить, - отозвался Пуаре. - На шею хорошенькой женщине, хотите вы сказать, - резко оборвала его мадмуазель Мишоно. - Уходите-ка отсюда. Это наше женское дело ухаживать за вами, мужчинами, когда вы больны. Лучше пойдите прогуляйтесь, на это вы годитесь, - добавила она. - А мы с госпожой Воке отлично выходим нашего дорогого господина Вотрена. Пуаре вышел тихо и послушно, как собака, получившая пинок от своего хозяина. Растиньяк ушел из дома, чтобы походить и подышать свежим воздухом, - он задыхался. Ведь накануне он хотел помешать этому убийству, а оно свершилось точно в назначенное время. Что же произошло? Как ему быть? Сознание, что он сообщник преступника, бросало его в дрожь. Хладнокровие Вотрена продолжало страшить его. - А если бы Вотрен умер, ничего не сказав? - спрашивал себя Растиньяк. Он бегал по аллеям Люксембургского сада, словно его гнала стая гончих и ему чудился их лай. - Ну, что, - крикнул ему Бьяншон, - читал "Кормчего"? "Кормчий" была радикальная газета под редакцией Тиссо; после выхода утренних газет она давала сводку всех новостей дня, приходившую в провинцию на сутки раньше остальных газет. - Там есть замечательное происшествие, - говорил практикант при больнице имени Кошена. - Сын Тайфера дрался на дуэли с графом Франкессини, офицером старой гвардии, и граф всадил ему шпагу на два дюйма в лоб. Теперь Викторина одна из самых богатых невест в Париже. Эх, кабы знать! Смерть - та же азартная игра! Правда, что Викторина поглядывала на тебя благосклонно? - молчи, Бьяншон, я не женюсь на ней никогда. Я люблю прелестную женщину, любим ею, я... - Ты все это говоришь так, точно изо всех сил стараешься не изменить ей. Покажи-ка мне такую женщину, ради которой стоило бы отказаться от состояния досточтимого Тайфера. - Неужели меня преследуют все демоны? - воскликнул Растиньяк. - Где ты их видишь? Что ты, с ума сошел? Дай руку, я пощупаю пульс, - сказал Бьяншон. - У тебя лихорадка. - Ступай к мамаше Воке, - ответил Растиньяк, - там этот разбойник Вотрен упал замертво. - А-а! Ты подтверждаешь мои подозрения; пойду проверю, - сказал Бьяншон, оставляя Растиньяка в одиночестве. Долгая прогулка студента-юриста носила торжественный характер. Можно сказать, что он обследовал свою совесть со всех сторон. Правда, он долго размышлял, взвешивал, колебался, но все же его честность вышла из этого жестокого и страшного испытания прочной, как железная балка, способная выдержать любую пробу. Он вспомнил вчерашние признания папаши Горио, вызвал в своей памяти квартиру на улице д'Артуа, подысканную для него Дельфиной, вынул ее письмо, перечел и поцеловал. "Такая любовь - мой якорь спасения, - подумал он. - Бедный старик много выстрадал душой. Он ничего не говорит о своих горестях, но кто не догадается о них! Хорошо, я буду заботиться о нем, как об отце, постараюсь доставить ему побольше радостей. Раз Дельфина меня любит, она будет часто приходить ко мне и проводить с ним день. А важная графиня де Ресто - дрянь, она способна сделать отца своим швейцаром. Милая Дельфина! Она гораздо лучше относится к старику и достойна любви. Сегодня вечером я буду, наконец, счастлив". Он вынул часы и залюбовался ими. "Все так удачно сложилось для меня! Когда полюбишь сильно, навсегда, то допустимо и помогать друг другу, следовательно я могу принять этот подарок. Кроме того, я добьюсь успеха и верну ей все сторицей. В нашей связи нет ничего преступного, ничего такого, от чего может насупиться даже самая строгая добродетель. Сколько порядочных людей заключает подобные союзы! Мы никого не обманываем, а унижает человека именно ложь. Лгать - значит отрекаться от себя! Она уже давно живет раздельно с мужем. Да я и сам потребую от эльзасца уступить мне эту женщину, раз он не может дать ей счастье". В душе Эжена шла долгая борьба. Победа осталась за лучшими влечениями юности, но все же, подстрекаемый непреодолимым любопытством, он в половине пятого, когда уже смеркалось, явился в "Дом Воке", дав, впрочем, себе клятву уехать оттуда навсегда. Эжен хотел узнать, умер Вотрен или жив. Бьяншону пришла в голову мысль дать Вотрену рвотного, после чего он велел отнести рвотные извержения к себе в больницу, чтобы сделать химический анализ. Подозрение его окрепло, когда он увидел, с какой настойчивостью мадмуазель Мишоно стремилась выбросить их в помойку. Ко всему прочему Вотрен оправился уж очень быстро, и Бьяншон заподозрил какой-то заговор против веселого затейщика их пансиона. К приходу Растиньяка Вотрен был уже в столовой и стоял у печки. Известие о дуэли сына Тайфера, желание узнать подробности этого события и его последствия для Викторины привлекли нахлебников раньше обычного времени: собрались все, кроме папаши Горио, и теперь обсуждали происшествие.Когда Эжен вошел,глаза его встретились совзглядом невозмутимого Вотрена, и этот взгляд проник Эжену в душу так глубоко, с такою силой рванул в ней струны низких чувств, что Растиньяк вздрогнул. - Итак, мой милый мальчик, - обратился к нему беглый каторжник, - Курносой еще долго не справиться со мной. Как уверяют наши дамы, я победоносно выдержал такой удар, который прикончил бы даже вола. - О! Вы можете вполне сказать - быка! - воскликнула вдова Воке. - Может быть, вас огорчает, что я остался жив? - сказал Вотрен на ухо Эжену, точно проникнув в его мысли. - Это было бы достойно чертовски сильного человека! - Ах, да, - вмешался Бьяншон, - третьего дня мадмуазель Мишоно говорила о некоем господине по прозвищу Обмани-смерть; такая кличка очень подошла бы к вам. Это сообщение подействовало на Вотрена, как удар молнии. Он побледнел и зашатался, его магнетический взгляд, подобно солнечному лучу упав на мадмуазель Мишоно, как бы потоком излученной воли сбил ее с ног. Старая дева рухнула на стул. Пуаре поторопился стать между нею и Вотреном, сообразив, что ей грозит опасность, - такой свирепостью дышало лицо каторжника, когда он сбросил маску добродушия, скрывавшую его подлинную сущность. Нахлебники остолбенели, еще не понимая, в чем заключалась драма. В это мгновение на улице послышались шаги нескольких человек и звякнули о мостовую ружья, опущенныесолдатами к ноге. Пока Коллен непроизвольно искал выхода, посматривая на окна и на стены, четыре человека появились в дверях гостиной. Первым стоял начальник сыскной полиции, за ним три полицейских. - Именем закона и короля... - произнес один из полицейских, но конец его речи был заглушен рокотом изумления. Потом настала тишина, и нахлебники расступились, давая дорогу: вошло трое полицейских; каждый из них, опустив руку в карман, держал в ней пистолет со взведенным курком. Два жандарма, войдя следом за представителями полиции, стали у порога, два других показались у двери со стороны лестницы. Шаги солдат и звяканье ружей послышались на мощеной дорожке, шедшей вдоль фасада. О бегстве не могло быть и речи, - и взоры всех невольно приковались к Обмани-смерть. Начальник полиции, подойдя к Вотрену, ударил его по голове так сильно, что парик слетел, и голова Коллена явилась во всем своем отталкивающем воде. Кирпично-красные коротко подстриженные волосы придавали его голове, его лицу, прекрасно сочетавшимся с его могучей грудью, жуткий характер какой-то коварной силы, выразительно освещая их как бы отсветом адского пламени. Все поняли Вотрена, его прошлое, настоящее и будущее, его жестокие воззрения, культ своего произвола, его господство над другими благодаря цинизму его мыслей и поступков, благодаря силеорганизма, приспособленного ко всему. Кровь бросилась в лицо Коллену, глаза его горели, как у дикой кошки. Он подпрыгнул на месте в таком свирепом и мощном порыве, так зарычал, что нахлебники вскрикнули от ужаса. При этом львином движении полицейские воспользовались переполохом и выхватили из карманов пистолеты. Заметив блеск взведенных курков, Коллен понял опасность и в один миг показал, как может быть огромна у человека сила воли.Страшноеи величественное зрелище! Лицо его отобразило поразительное явление, сравнимое только с тем, что происходит в паровом котле, когда сжатый пар, способный поднять горы, от одной капли холодной воды мгновенно оседает. Каплей холодной воды, охладившей ярость каторжника, послужила одна мысль, быстрая, как молния. Он усмехнулся и поглядел на свой парик. - Прошли те времена, когда ты бывал вежлив, - сказал он начальнику тайной полиции. И, кивком головы подозвав жандармов, вытянул вперед руки. - Милостивые государи, господа жандармы, наденьте мне наручники. Беру в свидетели присутствующих, что я не оказал сопротивления. Быстрота, с какой огонь и лава вырвались из этого человеческого вулкана и снова ушли внутрь, изумила всех, и шопот восхищения пронесся по столовой. - Карта бита,господин громила, - продолжал Коллен,глядя на знаменитого начальника сыскной полиции. - Ну, раздеться! - презрительно прикрикнул на него человек из переулка Сент-Анн. - Зачем? - возразил Коллен. - Здесь дамы. Я не запираюсь и сдаюсь. Он сделал паузу и оглядел собравшихся, как делают ораторы, намереваясь сообщить поразительные вещи. - Пишите, папаша Ляшапель, - обратился он к седому старичку, который пристроился на конце стола и вытащил из портфеля протокол ареста. - Признаю: я - Жак Коллен, по прозвищу Обмани-смерть, присужденный к двадцати годам заключения в оковах, и только что я доказал, что это прозвище ношу недаром. - Затем, обращаясь к нахлебникам, пояснил: - Пошевели я лишь пальцем, и вот эти три шпика выпустили бы из меня клюквенный сок на домушный проспект маменьки Воке. Чудаки! Туда же, берутся подстраивать ловушки! Услыхав такие страсти, г-жа Воке почувствовала себя дурно. - Господи! От этого можно заболеть! Я же с ним была вчера в театре Гетэ, - пожаловалась она Сильвии. - Немножко философии, мамаша, - продолжал Коллен. - Что за беда, если вчера в Гетэ вы были в моей ложе? - воскликнул он. - Разве вы лучше нас? То, что заклеймило нам плечо, не так позорно, как то, что заклеймило душу вам, дряблым членам пораженного гангреной общества; лучший из вас не устоял против меня. Коллен перевел глаза на Растиньяка, ласково улыбнувшись ему, что странно противоречило суровому выражению его лица. - Наш уговор, мой ангел, остается в силе, - разумеется, в случае согласия! Чьего? Понятно. - И он пропел: Мила моя Фаншета Сердечной простотой... - Не беспокойтесь, - продолжал он, - что мне причитается, я сумею получить. Меня слишком боятся и не обчистят! Каторга с ее нравами и языком, с ее резкими переходами от шутовского к ужасному, ее страшное величие, ее бесцеремонность, ее низость - все проявилось в этих словах и в этом человеке, представлявшем теперь собою уже не личность, а тип, образец выродившейся породы, некоего дикого и умного, хищного и ловкого племени. В одно мгновенье Коллен стал воплощением какой-то адской поэзии, где живописно выразились все человеческие чувства, кроме одного: раскаяния. Взор его был взором падшего ангела, неукротимого в своей борьбе. Растиньякопустилглаза, принимая его позорящую дружбу как искупление своих дурных помыслов. - Кто меня предал? - спросил Коллен, обводя присутствующих грозным взглядом, и, остановив его на мадмуазель Мишоно, сказал: - Это ты, старая вобла? Ты мне устроила искусственный удар, шпионка? Стоит мне сказать два слова, и через неделю тебе перепилят глотку. Прощаю тебе, я христианин. Да и не ты предала меня. Но кто?.. Эй! Эй! что вы шарите там наверху! - крикнул он, услыхав, что полицейские взламывают у него в комнате шкапы и забирают его вещи. - Птенчики вылетели из гнезда еще вчера. И ничего вам не узнать. Мои торговые книги здесь, - сказал он, хлопнув себя по лбу. - Теперь я знаю, кто меня предал. Не иначе как этот мерзавец Шелковинка. Верно, папаша взломщик? - спросил Коллен начальника полиции. - Все это уж очень совпадает с тем, что наши кредитки прятались там наверху. Теперь, голубчики шпики, там нет ничего. Что до Шелковинки, то приставьте к нему хоть всех жандармов для охраны, а не пройдет и двух недель, как его пришьют. Сколько вы дали Мишонетке? - спросил Коллен у полицейских. - Несколько тысяч? Я ст'ою больше. Эх ты, гнилая Нинон, Венера Кладбищенская, Помпадур в отрепьях[181]. Кабы ты меня предупредила, у тебя было бы шесть тысяч. А-а! Старая торговка человечьим мясом, ты этого не смекнула, а то сторговалась бы со мной. Я бы дал их, чтобы избежать путешествия, которое мне совсем некстати и причинит большой убыток, - говорил он, пока ему надевали наручники. - Теперь эти молодчики себя потешат и будут без конца таскать меня, чтобы измаять. Отправь они меня на каторгу сейчас же, я скоро бы вернулся к своим занятиям, несмотря на соглядатаев с Ювелирной набережной[181]. На каторге все вылезут из кожи вон, только б устроить побег своему генералу, своему милому Обмани-смерть! У кого из вас найдется, как у меня, больше десяти тысяч собратьев, готовых для вас на все? - спросил он гордо. - Тут есть кое-что хорошее, - добавил он, ударив себя в грудь, - я не предавал никого и никогда! Эй ты, вобла, - обратился он к старой деве, - посмотри на них. На меня они глядят со страхом, а при взгляде на тебя их всех тошнит от омерзения. Получай то, что заслужила. Он замолчал, посматривая на нахлебников. - Какой у вас дурацкий вид! Никогда не видели каторжника? Каторжник такой закалки, как Коллен, тот самый, что перед вами, - это человек, менее трусливый, чем остальные люди, он протестует против коренных нарушений общественного договора, о котором говорил Жан-Жак, а я горжусь честью быть его учеником. Я один против правительства совсеми его жандармами, бюджетами, судами и вожу их за нос. - Чорт побери! Он так и просится на картину, - заметил художник. - Ты, дядька его высочества палача, гофмейстер Вдовы (такое прозвище, овеянное поэзией ужаса, дали каторжники гильотине), - сказал Коллен, оборачиваясь к начальнику сыскной полиции, - будь добр, подтверди, если меня предал Шелковинка! Я не хочу, чтобы он расплачивался за другого, это было бы несправедливо. В это время полицейские, все перерыв у него в комнате и составив опись, вернулись и стали шопотом докладывать начальнику. Допрос закончился. - Господа, - обратился Коллен к нахлебникам, - сейчас меня уведут. Пока я жил здесь, вы были все со мной любезны, я сохраню признательность за это. Примите мой прощальный привет. Разрешите прислать вам из Прованса винных ягод[182]. Он сделал несколько шагов, но обернулся взглянуть на Растиньяка. - Прощай, Эжен, - сказал он нежным и грустным тоном, так поразительно непохожим на грубый тон его речей. - На случай, если тебе придется трудно, я оставляю тебе преданного друга. Несмотря на наручники, он все же встал в позицию, притопнул ногой, как учитель фехтования, и, крикнув: "Раз, два!", сделал выпад. - Попадешь в беду, обращайся туда. И он сам и деньги в полном твоем распоряжении. Этот необычайный человек вложил в последние слова столько шутовства, что смысл их был ясен только ему и Растиньяку. Когда жандармы, солдаты и полицейские вышли из дому, Сильвия, натирая уксусом виски своей хозяйке, взглянула на опешивших нахлебников. - Что там ни говори, - заметила она, - а человек он был хороший. Ее слова заставили очнуться всех присутствующих, завороженных наплывом разнообразных впечатлений от этого события; все поглядели друг на друга, и сразу все заметили сухую, тощую, закоченелую, как мумия, мадмуазель Мишоно: она прижалась к печке и стояла, потупив взор, словно боялась, что тень от козырька слишком прозрачна и не укроет выражения ее глаз. Эта личность,и раньше не возбуждавшая ничьейприязни,вдруг раскрылась.Раздался глухой ропот, дружно выразившийобщеечувство омерзения. Мадмуазель Мишоно все это слышала, но осталась в комнате. Бьяншон первый наклонился к своему соседу и вполголоса сказал: - Если эта тварь будет попрежнему обедать с нами, я перекочую в другое место. Тотчас же все, кроме Пуаре, присоединились к решению студента, и Бьяншон, опираясь на общее сочувствие, направился к старику-жильцу. - Вы особенно близки с мадмуазель Мишоно, - сказал он, - поговорите с ней и внушите, что она должна уйти сейчас же. - Сейчас же? - удивленно повторил Пуаре. Затем он подошел к старой деве и сказал ей несколько слов на ухо. - Но я заплатила вперед за месяц, я живу здесь за свои деньги, как и все, - ответила она, бросая на нахлебников гадючий взгляд. - Это ничего не значит. Мы сложимся и вернем вам деньги, - сказал Растиньяк. - Господин де Растиньяк, конечно, на стороне Коллена, - ответила она, испытующе и ядовито глядя на студента, - нетрудно догадаться почему. Эжен рванулся, как будто хотел броситься на старую деву и задушить ее. Он понял все коварство этого взгляда, осветившего ужасным светом его душу. - Не связывайтесь с ней! - крикнули нахлебники. Растиньяк скрестил руки на груди и затих. - Давайте покончим с мадмуазель Иудой, - обратился художник к вдове Воке. - Если вы не выгоните Мишоно, мы все уйдем из вашей лавочки и будем всюду говорить, что в ней живут лишь каторжники да шпионы. В случае же вашего согласия мы будем молчать об этом происшествии, ведь в конце концов оно возможно и в самом лучшем обществе, пока не будут ставить каторжникам клеймо на лбу, не запретят им принимать обличье парижских обывателей и морочить людей, как они это делают. Услыхав такое требование, г-жа Воке чудесным образом выздоровела: она выпрямилась, скрестила руки на груди, широко раскрыла свои стеклянные глаза, где не было ничего похожего на слезы. - Вы что же, дорогой мой, собираетесь разорить мой дом? Вот уж и господин Вотрен... Ах, господи! - прервала она себя. - Не могу удержаться, чтоб не называть его именем порядочного человека. Вот уже одна комната свободна, а вы хотите, чтобы у меня в доме сдавались еще две, да еще в такое время, когда все устроились. - Господа, берите шляпы, идемте обедать на площадь Сорбонны, к Фликото, - предложил Бьяншон. Вдова Воке сразу прикинула, что выгоднее, и подкатилась к мадмуазель Мишоно. - Послушайте, моя красотка, вы ж не дадите погибнуть моему заведению, не правда ли? Видите, к чему вынуждают меня эти господа... Уйдите к себе в комнату на этот вечер. - Вовсе не то, не то, закричала нахлебники, - мы хотим, чтобы она совсем уехала отсюда, и немедленно! - Но бедная мадмуазель еще не обедала, - жалобно взмолился Пуаре. - Пусть обедает, где хочет! - крикнули нахлебники. - За дверь сыщицу! - За дверь сыщиков! - Господа, - воскликнул Пуаре, вдруг возвышаясь до той храбрости, которую внушает любовь даже баранам, - имейте уважение к ее полу. - У сыщиков нет пола, - возразил художник. - Вот так полорама! - За дверераму! - Господа! Это непристойно. Если уж отказывать людям от дома, то надо это делать, соблюдая приличия. Мы заплатили деньги, мы остаемся, - заявил Пуаре, надевая фуражку и садясь на стул рядом с мадмуазель Мишоно, в то время как Воке все продолжала уговаривать ее. - Ах, шалун, - шутливо сказал ему художник, - ах, шалунишка! - Ладно, раз не уходите вы, тогда уходим мы, - заявил Бьяншон. И все нахлебники двинулись толпой к гостиной. - Мадмуазель, что вы делаете? - воскликнула Воке. - Я разорена. Вам нельзя оставаться: в конце концов они прибегнут к силе. Мадмуазель Мишоно встала со стула. - Уйдет! - Не уйдет! - Уйдет! - Не уйдет! Эти выкрики, следовавшие один за другим, и замечания враждебного характера вынудили мадмуазель Мишоно уехать после некоторых переговоров шопотом с хозяйкой. - Я переезжаю к госпоже Бюно, - угрожающе заявила она. - Переезжайте куда угодно, мадмуазель, - ответила вдова Воке, жестоко оскорбленная этим выбором, так как пансион Бюно соперничал с "Домом Воке", а следовательно, был ей ненавистен. - Переезжайте к Бюно, там вас будут поить таким вином, что все лицо сведет на сторону, да кормить всякой дрянью. Нахлебники в гробовом молчании выстроились двумя рядами. Пуаре так нежно взглянулнамадмуазель Мишоно,такпростодушнопроявил нерешительность, не зная, должен ли он следовать за ней или остаться, что нахлебники, обрадованные отъездом старой девы, начали переглядываться и смеяться. - Кис-кис-кис, Пуаре! - крикнул ему художник. - Ну, раз, два, три - гоп-ля, гоп! Чиновник из музея комически пропел начало известного романса: Как в Сирию собрался Красавец Дюнуа... - Ну же, ведь вам до смерти хочется, - trahit sua quemque voluptas, - сказал Бьяншон.*Каждого влечет его страсть (лат.). - Каждый бежит за своей подружкой - таков вольный перевод этих слов Вергилия, - добавил репетитор. Мадмуазель Мишоно посмотрела на Пуаре и показала жестом, будто берет кого-то под руку; Пуаре не устоял против этого призыва, подошел к ней и предложил ей руку. Раздался взрыв хохота и гром аплодисментов. - Браво, Пуаре! - Ай да старик Пуаре! - Аполлон Пуаре! - Марс Пуаре! - Молодчина Пуаре! В эту минуту вошел посыльный и передал г-же Воке письмо; прочтя его, она бессильно опустилась на стул. - Остается только сжечь мой дом, на него рушатся все громы небесные. В три часа умер сын Тайфера. Я наказана за то, что желала добра госпоже Кутюр и Викторине ценой несчастья бедного молодого человека. Теперь эти дамы просят отдать их вещи и остаются жить у Тайфера-отца. Он разрешил дочери поселить у себя вдову Кутюр в качестве компаньонки. Четыре помещения свободны, пяти жильцов как не бывало! Уж вот беда так беда! - чуть не плача, воскликнула г-жа Воке. Шум экипажа, послышавшийся на улице, вдруг смолк у дома. - Еще какая-нибудь напасть, - сказала Сильвия. Неожиданно появился Горио; его лицо светилось счастьем, стало цветущим, старик точно переродился. - Горио - в фиакре! - удивились нахлебники. - Да это светопреставление! Старик прямо направился в тот угол, где задумчиво стоял Эжен, взял его за руку и весело сказал: - Идемте. - Так вы не знаете, что здесь произошло? - ответил Растиньяк. - Вотрен оказался каторжником, его сейчас арестовали, а сын Тайфера умер. - А нам-то что до этого! - возразил папаша Горио. - Я с дочерью обедаю у вас, вы это понимаете? Она вас ждет, идемте! Он с такой силой тащил Эжена за руку, понуждая его итти, как будто похищал любовницу. - Давайте обедать! - крикнул художник. Все взяли стулья и уселись за стол. - Вот тебе раз, - сказала толстуха Сильвия, - сегодня одно горе, да и только, - вот и у меня баранина с репой подгорела. Ну, будете кушать горелое, ничего не сделаешь! Вдова Воке была не в силах выговорить ни слова, видя за столом вместо восемнадцати нахлебников лишь десять, но все старались ее утешить и развеселить. Сначала заговорили о Вотрене и событиях дня, но вскоре, следуя извилистому ходу беседы, перешли на вопросы о дуэлях, каторге, судах, о несовершенстве законов и о тюрьмах. В конце концов собеседники на тысячу лье отдалились от Жака Коллена, Викторины, ее брата, и, хотя их было только десять, они кричали громче двадцати: казалось, что собралось народу больше, чем обыкновенно; в этом и заключалась вся разница между нынешним обедом и вчерашним. У этого эгоистического люда, который завтра же найдет для себя новуюпоживу среди парижских каждодневных происшествий, егообычная беспечность взяла верх; даже сама г-жа Воке поддалась надежде, звучавшей в голосе толстухи Сильвии, и успокоилась. Весь этот день, с утра до вечера, представлялся Растиньяку какой-то фантасмагорией; несмотря на силу своего характера и крепкую голову, он, даже сидя в фиакре рядом с папашей Горио, все еще не был в состоянии привести в порядок свои мысли, и после стольких треволнений все рассуждения старика, проникнутые необычайной радостью, долетали до ушей Эжена как разговоры, которые слышишь сквозь сон. - Все закончено еще утром. Мы будем обедать втроем, вместе! Понимаете? Вот уже четыре года, как я не обедал с Дельфиной, с моей Фифиной. теперь она будет со мной весь вечер. Мы с самого утра у вас. Сняв сюртук, я работал, как поденщик. Я помогал носить мебель. О, вы не знаете, какой милой Фифина бывает за столом, как она будет внимательна ко мне: "Папа, покушайте вот этого, это вкусно!" А когда она такая - я не в силах есть. Да, давно мне не было с ней так хорошо, спокойно, как теперь! - Значит, сегодня весь мир перевернулся? - сказал ему Эжен. - Перевернулся? - удивился папаша Горио. - Да никогда не было так хорошо на свете! На улицах я вижу лишь радостные лица, только людей, которые жмут друг другу руки и целуются, таких счастливых, точно все они идут к своим дочкам лакомиться обедом, таким же вкусным, как и тот, что заказала при мне Фифина главному повару "Английского кафе". Да при ней и редька покажется слаще меда. - Я, кажется, прихожу в себя, - сказал Эжен. - Извозчик, ну же, двигайтесь! - крикнул папаша Горио, подняв переднее стекло. - Прибавьте ходу, я дам вам сто су на водку, если доставите меня через десять минут, куда вам сказано. Услыхав такое обещание, извозчик помчался во всю прыть. - Он же не двигается с места, - говорил папаша Горио. - А куда вы меня везете? - спросил Растиньяк. - К вам, - ответил папаша Горио. Карета остановилась на улице д'Артуа. Старик сошел первым и бросил кучеру десять франков с расточительностью какого-нибудь вдовца, которому в угаре наслажденья - все нипочем! - Ну, идемте, - сказал он Растиньяку и, обогнув через двор новый красивый дом, с заднего фасада привел Эжена к дверям квартиры на четвертом этаже. Папаше Горио не пришлось звонить. Горничная г-жи де Нусинген, Тереза, открыла дверь. Эжен очутился в прелестной квартирке, состоявшей из передней, маленькой гостиной, спальни и кабинета с видом на какой-то сад. Маленькая гостиная по своему уюту и по изяществу всей обстановки выдержала бы любое сравнение, и там при свете восковых свечей Эжен увидел Дельфину, сидевшую перед камином на козетке; она встала, положила ручной экран на доску камина и тоном глубокой нежности сказала Растиньяку: - Оказывается, за вами надо посылать, господин недогада! Тереза вышла. Студент обнял Дельфину, прижал к себе и от радости заплакал. После стольких тягостных волнений, за один день истомивших ум и сердце, резкий переход от зрелища в "Доме Воке" к этой картине вызвал у Растиньяка приступ нервической чувствительности. - Я отлично знал, что он тебя любит, - шопотом говорил дочери папаша Горио, пока Эжен, совершенно разбитый, лежа на козетке, был еще не в силах ни говорить, ни дать себе отчет, откуда появилось это волшебство. - Да идите же посмотрите, - сказала ему г-жа де Нусинген и, взяв его за руку, привела в комнату, которая мебелью, коврами и даже мелочами убранства напоминала комнату самой Дельфины, но была поменьше. - Недостают только кровати, - заметил Растиньяк. - Да, - ответила она ему, краснея и пожимая руку. Эжен взглянул на нее: он был еще юн и понял, сколько истинной стыдливости заключено в душе любящей женщины. - Вы принадлежите к женщинам, достойным поклонения, - сказал Эжен ей на ухо. - Мы так хорошо понимаем друг друга, что я решаюсь вам сказать: чем сильнее, чем искреннее любовь, тем больше необходимы ей таинственность и скрытность. Не выдадим нашей тайны никому. - Я-то не никто, - проворчал Папаша Горио. - Вы отлично знаете, что вы - это мы... - Вот чего мне и хотелось: ведь вы не станете обращать на меня внимания? Я буду уходить и приходить, как добрый дух, - его не видят, но знают, что он здесь. Видишь, Фифиночка, Нини, Диди! Разве не прав был я, когда говорил: "На улице д'Артуа сдается хорошенькая квартирка, давай ее обставим для него"? А ты все не хотела. Я твой родитель, я стал и устроителем твоего счастья! Отцы всегда должны дарить, чтобы наслаждаться отцовской радостью. Всегда дари! Вот твое дело, раз ты отец. - Как так? - сказал Эжен. - Да, да, она не хотела: боялась глупых сплетен, как будто мнение света стоит счастья! А все женщины мечтают о том, что сделала она... Папаша Горио говорил в одиночестве - г-жа де Нусинген увела Эжена в кабинет, где тотчас же раздался хотя и очень осторожный, но все же слышный поцелуй. И эта комната своим изяществом не уступала остальной квартире, где было все безукоризненно. - Удалось ли предугадать ваши желания? - спросила г-жа де Нусинген, возвращаясь в гостиную, чтобы сесть за стол обедать. - Чересчур хорошо, - ответил он. - Увы! все это совершенство роскоши, этот прекрасный сон, осуществленный наяву, всю эту поэзию молодой красивой жизни я чувствую так тонко, что был бы их достоин, но принять это от вас я не могу, а сам я пока слишком беден, чтобы... - Ах, так! Вы мне уже перечите? - сказала она с очаровательной гримаской, шутливо-властным тоном, как говорят женщины, когда хотят высмеять чью-нибудь щепетильность, чтобы ее успокоить. Но Растиньяк подверг себя в тот день слишком серьезному допросу, да и арест Вотрена, раскрыв перед ним бездну, куда он был готов скатиться, настолько укрепил в Эжене благородные чувства и нравственную щекотливость, что он не мог уступить Дельфине, ласково отвергавшей его возвышенные соображения. Им овладела глубокая печаль. - Как, неужели вы откажетесь? - спрашивала г-жа де Нусинген. - Вы сознаете смысл подобного отказа? Вы не верите в будущее, вы не решаетесь связать себя со мной. Значит, вы боитесь, что обманете мое чувство к вам? Если вы любите меня, если я... люблю вас, что запрещает вам принять такую пустячную услугу? Если бы вы знали, с каким удовольствием я устраивала все это хозяйство холостяка, вы бы не колебались и попросили у меня прощенья. У меня были ваши деньги, я их истратила на дело, вот и все. Вы воображаете, что вы великодушны, а вы мелочны. Вам хочется гораздо большего... Ах! - вздохнула она, уловив страстный взгляд Эжена, - ...вы церемонитесь из-за пустяков! Если вы не любите меня - о, тогда, конечно, откажитесь. Моя судьба зависит от одного вашего слова. Говорите!.. Ну же, папа, убедите его как-нибудь, - сказала она, обращаясь к своему отцу после минутного молчания. - Неужели он думает, что в вопросах чести я менее чутка, чем он? Папаша Горио с застывшей улыбкой наркомана смотрел на них, наблюдая эту милую размолвку. - Дитя, вы только вступаете в жизнь, - продолжала она, взяв за руку Эжена, - перед вами преграда, непреодолимая для многих, и вот рука женщины устраняет ее с вашего пути, а вы пятитесь назад! Но у вас все впереди, вы составите себе блестящее состояние, успех начертан на вашем красивом челе. Разве вы не сможете тогда вернуть мнето, что я сегодня даю вам заимообразно? Разве дамы в былые времена не дарили своим рыцарям мечи, кольчуги, доспехи, шлемы и коней, чтобы рыцари могли во имя своих дам сражаться на турнирах? Послушайте, Эжен, то, что я предлагаю вам, это и есть оружие нашей эпохи, необходимое каждому, кто хочет стать величиной. Хорош же тот чердак, где вы живете, если он похож на комнату отца! Значит, обедать мы не будем? Вы хотите огорчить меня? Отвечайте же! - воскликнула она, дергая его за руку. - Боже мой! Папа, уговори его, или я уйду и не увижусь с ним больше никогда. - Сейчас я вас уговорю, - сказал папаша Горио, выходя из своего восторженного состояния. - Дорогой мой господин Эжен, вы ведь занимаете деньги у евреев, так? - Приходится, - ответил Растиньяк. - Отлично, вот вы и попались, - продолжал старик, вынимая дрянной потрепанный кожаный бумажник. - Я сам сделался евреем: все счета оплатил я, - вот они. За все, что здесь находится, вы не должны ни одного сантима. Сумма небольшая - самое большее пять тысяч франков, и я даю их вам взаймы, а я не женщина, и от меня вы не откажетесь принять. На клочке бумаги вы мне напишете расписку, а деньги отдадите после. Эжен и Дельфина с удивлением взглянули друг на друга, и на глаза их навернулись слезы. Растиньяк горячо пожал руку старику. - Ну, что тут такого! Разве вы не мои дети? - сказал папаша Горио. - Милый папа, но как же вы это сделали? - спросила г-жа де де Нусинген. - А-а, в этом-то вся штука! Когда я уж убедил тебя поселить его поближе, я стал замечать, что ты покупаешь вещи точно для невесты, и сказал себе: "Так она запутается!" Ведь наш поверенный утверждает, что судебное дело против твоего мужа о возврате твоего состояния продлится больше полугода. Ладно! Я взял да продал мою бессрочную ренту в тысячу триста пятьдесят франков годового дохода: пятнадцать тысяч внес за пожизненный доход в тысячу двести франков, вполне обеспеченный недвижимостью, а из остальных денег заплатил, дети мои, вашим поставщикам. Здесь наверху я снял комнатку за сто пятьдесят франков в год; на сорок су в день я буду жить по-княжески, да еще кое-что будет оставаться. Платья мне почти не нужно, мне и старого не износить. Целых две недели я все посмеиваюсь втихомолку, говоря себе: "Уж и будут они счастливы!" Ну, а разве вы не счастливы? - О папа, папа! - воскликнула г-жа де Нусинген, прыгнув на колени к отцу. Дельфина осыпала его поцелуями, ласково прижималась белокурой головой к его щекам и орошала слезами старческое сияющее, ожившее лицо. - Милый папочка! Да, вы настоящий отец! Другого такого нет на свете. Эжен любил вас и раньше, как же он будет вас любить теперь! Папаша Горио уже десять лет не ощущал у своего сердца биенья сердца дочери. - Полно, дети мои, полно, Дельфина, - говорил он, - ты доведешь меня до того, что я умру от радости! Сердце мое готов разорваться. Слушайте, господин Эжен, мы с вами уже в расчете! И старик сжал дочь в своих объятиях так неистово, так резко, что она вскрикнула: - Ой, ты делаешь мне больно! - Я сделал тебе больно, - сказал он побледнев. Отец смотрел на нее с нечеловеческим страданием. Чтоб описать лицо этого Христа-отца, пришлось бы поискать сравнений среди образов, созданных великими мастерами кисти для изображенья муки, которую претерпел спаситель человечества за благо всего мира. Папаша Горио бережно поцеловал дочь в то место, где его пальцы нажали слишком сильно ее талию. - Нет, нет, я не сделал тебе больно, - говорил он с вопрошающей улыбкой, - а вот ты своим криком мне причинила боль. - Осторожно поцеловав дочь, он шепнул ей на ухо: - Все стоит дороже, но надо же отвести ему глаза, а то, чего доброго, он еще рассердится. Эжен был потрясен беззаветной самоотверженностью старика и взирал на него с наивным и откровенным восхищением, которое охватывает молодые души каким-то священным трепетом. - Я буду достоин всего этого! - воскликнул он. - Милый Эжен, как прекрасно то, что вы сейчас сказали! - и г-жа де Нусинген поцеловала его в лоб. - Ради тебя он отказался от мадмуазель Тайфер и ее миллионов, - добавил папаша Горио. - Да, девочка любила вас; брат ее умер, и теперь она богата, как Крез. - Зачем было говорить об этом? - упрекнул его Растиньяк. - Эжен, - шепнула ему на ухо Дельфина, - теперь весь вечер мне будет грустно. О, я буду вас любить всегда. - Вот мой лучший день со времени вашего замужества! - воскликнул Горио. - Пусть бог посылает мне любые страдания, лишь бы не страдания за вашу судьбу, а я все буду твердить себе: "В феврале этого года я на одну минуту был так счастлив, как другим людям не доводится за всю их жизнь". Взгляни на меня, Фифина! - обратился он к дочери. - Разве она не красавица? Скажите мне на милость, встречали вы когда-нибудь женщину с таким цветом лица и с такой ямочкой на подбородке? Нет? Правда, нет? Это я создал такую прелесть! теперь же благодаря вам она будет счастлива и станет в тысячу раз красивее. Если вам, дорогой сосед, нужно в раю мое место, уступаю его вам, а я могу пойти и в ад. Давайте есть, давайте есть, здесь все наше, - вдруг заявил он, уже не зная, что сказать. - Милый папа! Он встал, подошел к дочери, взял в руки ее голову и, целуя в пробор, сказал: - Дитя мое, если бы ты знала, сколько счастья ты можешь дать мне без труда! Я буду жить там наверху; что тебе стоит сделать каких-нибудь два шага и зайти ко мне? Ты обещаешь, да? - Да, милый папа. - Повтори. - Да, милый папа. - молчи, а то я дам себе волю и заставлю тебя повторить это сотню раз. Давайте обедать. Весь вечер прошел в ребячествах, причем папаша Горио дурачился не меньше, чем другие. Он ложился у ног дочери и целовал их, смотрел подолгу ей в глаза, терся головой об ее платье, - словом, творил такие безрассудства, на какие способен только любовник, самый нежный, самый юный. - Вы видите? - шепнула Дельфина Растиньяку. - Когда отец мой с нами, надо всецело принадлежать ему. А ведь это будет иногда очень стеснять. Эжен, в котором не один раз вспыхивала ревность, не мог осудить ее за эту мысль, содержавшую в себе зачатки черной неблагодарности. - А когда же квартира будет окончательно готова? - спросил Эжен, оглядывая комнату. - Значит, сегодня нам приходится расстаться! - Да, но завтра вы обедаете у меня, - ответила Дельфина с лукавым видом. - Завтра Итальянская опера. - Я пойду в партер, - заявил папаша Горио. Настала полночь. За Дельфиной приехала карета. Студент и папаша Горио направились в "Дом Воке" и, разговаривая о Дельфине, все больше и больше восхищались ею, что превратило их беседу в своеобразный словесный поединок между двумя всесильными страстями. Эжен не мог скрыть от себя, что отцовская любовь, чуждая всякого эгоистического интереса, затмевала его любовь своей неколебимостью и глубиной. Для отца кумир оставался неизменно чистым и прекрасным, и обожание укреплялось не только мыслями о будущем, но и всем прошлым. Придя домой, они застали вдову Воке сиротливо сидящей у печки лишь в обществе Сильвии и Кристофа. Старуха хозяйка напоминала М'ария среди развалин Карфагена. Она поджидала двух оставшихся у нее жильцов, изливая перед Сильвией свое горе. Как ни красноречивы жалобы на жизнь, которые лорд Байрон вложил в уста своего Тассо, но им далеко до жизненной правды, звучавшей в сетованиях вдовы Воке. - Сильвия, значит, завтра утром придется готовить только три чашки кофе. Каково! Дом опустел; прямо сердце разрывается на части. Что за жизнь без нахлебников? Ничто. Обезлюдел мой дом. В пустом доме нет жизни. Чем я грешна перед богом, что накликала на себя все эти беды? Запас-то фасоли и картофеля сделан на двадцать человек. У меня в доме - и вдруг полиция! Ведь нам придется есть одну картошку! Надо будет рассчитать Кристофа. Спавший Кристоф встрепенулся и спросил: - Что прикажете? - Бедный парень! Он вроде как сторожевой пес, - заметила Сильвия. - Время глухое, все пристроились. Откуда же возьмутся у меня жильцы? Я сойду с ума. А тут еще эта ведьма Мишоно уволокла от меня Пуаре. Чем она ему так угодила, чем так привязала его к себе, что он бегает за ней, точно собачонка? - Ну, еще бы! Эти старые девки знают, чем взять, - ответила Сильвия, неодобрительно покачивая головой. - Бедного господина Вотрена обратили в каторжника... А знаешь, Сильвия, вот что хочешь со мной делай, до сих пор не могу этому поверить. Такой весельчак, пил "глорию" на пятнадцать франков в месяц и за все платил наличными! - Человек тароватый! - добавил Кристоф. - Не иначе, как тут ошибка, - заключала Сильвия. - Да нет, он сам признался, - продолжала вдова Воке. - Скажите на милость, и все это случилось в моем доме, в квартале, где и коты-то не шныряют. Честное слово, я прямо как во сне. Видали мы с тобой и что приключилось с Людовиком Шестнадцатым, и как пал император, и как он вернулся, и как снова пал, - все это мыслимое дело. А ведь против семейных пансионов не пойдешь: без короля можно обойтись, а есть-то нужно постоянно; и если честная вдова, да еще из рода де Конфлан, кормит разнообразными хорошими обедами, так разве что настанет конец света... Да, так оно и есть, это конец света. - Подумать только, что всю эту кутерьму наделала мадмуазель Мишоно, и, говорят, получит за это ренту в тысячу экю! - воскликнула Сильвия. - Не говори мне про нее, это просто мерзавка! - сказала г-жа Воке. - А ко всему прочему, переезжает к Бюно. Да она на все способна, в свое время она наверняка проделывала ужасные вещи, и крала, и убивала. Вот бы кому итти на каторгу вместо того бедняги. В эту минуту позвонили Эжен и папаша Горио. - А! Это два моих верных, - со вздохом сказала г-жа Воке. Оба "верных", сохранившие лишь очень смутное воспоминание о бедствиях, постигших семейный пансион, заявили своей хозяйке, что переезжают жить на Шоссе д'Антен. - Сильвия, бит мой последний козырь! - воскликнула г-жа Воке. - Господа, вы нанесли мне смертельный удар! В самое нутро! Точно кол туда вогнали. Ну и денек! От него состаришься на десять лет. Честное слово, я сойду с ума. Как быть с фасолью? Хорошо же! Раз я остаюсь одна, ты, Кристоф, завтра же получишь расчет. Прощайте, господа, покойной ночи! - Что с ней такое? - спросил Эжен у Сильвии. - Ну как же! По случаю этих дел жильцы-то все разъехались. В голове у ней и помутилось. Слушайте, никак плачет. Всплакнет, ей и полегчает. Это впервой, как здесь служу, она слезу пускает. На следующее утро г-жа Воке, по ее выражению, обдумалась. Разумеется, как всякая хозяйка, потерявшая всех своих жильцов и пережившая целый переворот в жизни, она была огорчена, но сохранила здравый смысл и показала, какой бывает истинная скорбь, глубокая, вызванная нарушением материальных выгод и привычного уклада. Когда влюбленный покидает те места, где живет его возлюбленная, когда он смотрит на них в последний раз, взор его, несомненно, не так печален, как был печален взор вдовы Воке, когда она глядела на опустевший стол. Эжен стал утешать ее, говоря, что через несколько дней вместо него поселится Бьяншон, у которого кончается срок практики в больнице, да и чиновник из музея неоднократно выражал желание занять комнаты г-жи Кутюр, так что она быстро пополнит состав своих жильцов. - Дай-то бог, дорогой господин Эжен! Но здесь поселилось несчастье. Увидите, не пройдет и десяти дней, как смерть войдет сюда, - сказала Воке, окидывая столовую зловещим взглядом. - Кого-то унесет она? - Надо переезжать, - тихонько сказал Эжен папаше Горио. - Сударыня, уже три дня, как я не вижу Мистигри, - заявила, вбегая, испуганная Сильвия. - Ах, уж если кот мой умер, если уж он ушел от нас, то я... Бедная вдова, не кончив фразы, всплеснула руками и откинулась на спинку кресла, совершенно убитая этим ужасным предвещанием. Около полудня, когда почтальоны разносят письма в районе Пантеона, Эжен получил письмо в изящном конверте, запечатанном печатью с гербом де Босеанов. В конверте лежало приглашение на имя г-жи и г-на Нусинген на большой бал у виконтессы, о котором было известно всем еще за месяц. Приглашение сопровождалось запиской для самого Эжена: "Я подумала, что вы с удовольствием возьметесь быть выразителем моих чувств по отношению к г-же де Нусинген. Посылаю вам приглашение, о котором вы просили, и буду счастлива познакомиться с сестрой г-жи де Ресто. Итак, привозите ко мне вашу красавицу, но постарайтесь, чтобы она не завладела всей вашей приязнью, ибо значительную долю этого чувства вы должны уделить мне - в ответ на ту приязнь, какую я питаю к вам. Виконтесса де Босеан". "Да, но г-жа Босеан довольно ясно намекает, что присутствие барона Нусингена ей нежелательно", - подумал Эжен. Он сейчас же отправился к Дельфине, очень довольный тем, что может порадовать ее, и твердо надеясь получить за это достойную награду. Г-жа де Нусинген принималаванну.Эжен остался ждатьвбудуаре, терзаясь нетерпением, вполне естественным у пылкого молодого человека, уже два года мечтавшего о том, чтобы у него была возлюбленная. В жизни молодых людей эти переживания неповторимы. У первой женщины, которой увлекается мужчина, - женщины, действительно достойной любви, то есть такой, которую он видит всегда в блистательной оправе, предписанной парижским высшим обществом, - никогда не будет соперниц. Любовь в Париже совершенно не похожа на провинциальную любовь. Здесь ни мужчин, ни женщин не обманешь показной витриной, где каждый для приличия вывешивает стяг, расписанный пустыми фразами о мнимом бескорыстии своих любовных чувств. Здесь женщина должна не только отвечать всем требованиям нашей чувственной природы и нашей души, - она отлично сознает, что главная ее обязанность - соблюдать множество суетных мелочей, из которых и состоит жизнь. В парижской любви так много , . 1 , , , 2 , - , 3 . 4 - , , - 5 , . 6 - , , , 7 , - - . - . 8 . 9 - , . . 10 , : 11 , , - 12 , . 13 - , , - - . - 14 , , : , 15 , . 16 - 17 , . 18 - , - , , - 19 - , " " [ ] , 20 . , ! , 21 , - , , - 22 . , - , - 23 . : 24 , ! ! 25 , . . . ( , ! ) . 26 , - , , - 27 , . 28 , , - . - 29 , , 30 , : . 31 . - ! - . - , - 32 . , - . 33 , . , 34 ! , ? , 35 . 36 . . . . 37 , , , . 38 , , 39 . 40 - , , , . 41 ? - , . - 42 - , , . , , 43 ; , 44 . 45 - ! - 46 - . 47 - , , - . - 48 , - , . - , 49 , - , 50 . . 51 - , , - - . - 52 , - , - 53 ? 54 - ! ! 55 , , , 56 : 57 - , , ! 58 - - , , 59 , - . 60 - ! 61 - , , , - . 62 - , ! , , 63 . ! 64 , 65 . . , 66 , . 67 - - , 68 , - . - 69 , , . 70 - ! , - 71 , - - , - , 72 , , 73 , . : , 74 ? 75 76 ; , 77 . , - , 78 , 79 . , , 80 , 81 , , 82 . 83 , 84 , . 85 - . 86 , , , , 87 - - , 88 . , , 89 , , , 90 , , 91 . 92 - , 93 , , 94 ; . 95 , , 96 , , , 97 . - 98 , 99 , 100 , . , 101 , , 102 - , . 103 , 104 . 105 - , - . - , 106 - . . 107 : , - , ; 108 . 109 [ ] . 110 ; , 111 . " " " " - 112 : 113 . " " - 114 , , . " " - 115 , , . 116 - , - . - , 117 , , , 118 . 119 , . 120 , , , 121 . , , 122 , - , 123 , 124 , ; . 125 - , 126 , 127 . 128 " " . , 129 , - . 130 - , - . 131 - , - . - , 132 , . . 133 , . 134 , 135 , , 136 . , ! - 137 . 138 . , . 139 , , . , 140 . - , , 141 : . 142 - , 143 " " , - . - , 144 , , - . 145 " 146 " . 147 , , ' . 148 , 149 - . 150 . 151 . 152 , , , , 153 . 154 , . - 155 . 156 . , 157 , 158 , , . 159 160 , 161 . 162 , 163 . . , , 164 , - 165 . : 166 167 " , , , 168 . . ! 169 , . , . 170 ? . , 171 , : ? 172 , ? 173 , . , , 174 , . , 175 . , ? ! , 176 ! , ? , 177 . : " " " " . 178 , . ? . . " 179 180 - , ? - , 181 , . - ? 182 - , - , 183 . 184 : 185 , 186 , . 187 . , 188 , - - 189 . 190 - ! - . - . 191 . ; 192 , ; , 193 . 194 - ! - . - 195 , ? , 196 . 197 - ! - . 198 - , ? 199 ? - , , 200 , , , 201 . 202 - , , - - . 203 , . 204 205 , : " , 206 ! " 207 - , ? - . 208 - - , - . 209 - ! - - , 210 . - 211 . . , , 212 , ; , 213 . , ! 214 ! . 215 - - ! - , . - 216 , . 217 - , , - - , - 218 ! 219 220 . 221 - ! ? , ? - 222 . 223 - , , - 224 , . 225 . 226 . 227 - ! : , - 228 . * ( . ) . 229 - , - - . 230 - , . 231 . 232 . 233 - ? - , . - 234 ! 235 . , , 236 . , , 237 , : 238 - , , . 239 . 240 - , ! - . 241 - ? 242 - ! - . 243 - , , , - . - , 244 , : 245 , . 246 247 . 248 - , , , - . 249 . 250 - , . 251 , - . 252 - , , - . 253 - ! - - . - ! , 254 ! 255 - , , - - 256 , . 257 , 258 . 259 - , , ! 260 - : 261 , - . - , ? 262 , 263 , 264 . 265 - , ! - 266 , , . 267 - , , - , . 268 - ! ? - , 269 , 270 . - - ! - 271 . 272 - , , - . 273 - ! , , . , - 274 , - . 275 - , - - . - , 276 . ! , , 277 , . 278 - ? - . 279 - , - , 280 . 281 - ? - . 282 - . 283 - ? - . 284 - , . . - , 285 , . . . 286 . , : 287 . , . 288 . - , , . , 289 , . 290 . 291 - , , - . 292 - , , - 293 . - - . 294 , , . , 295 , - . - 296 . 297 , , 298 . 299 , , - 300 . , 301 . ? ? , 302 , . 303 . 304 - , ? - . 305 , 306 . 307 - , , - , - " " ? 308 " " ; 309 , 310 . 311 - , - 312 . - , 313 , . 314 . , ! - 315 ! , ? 316 - , , . 317 , , . . . 318 - , 319 . - , 320 . 321 - ? - . 322 - ? , ? , , - 323 . - . 324 - , - , - 325 . 326 - - ! ; , - 327 , . 328 - . 329 , . , 330 , , , 331 , , 332 . , 333 ' , , 334 , . 335 " - , - . - 336 . , 337 ! , , , 338 . , 339 . - , 340 . ! 341 . , , " . 342 . 343 " ! , , 344 , . 345 , . 346 , , 347 . ! 348 , . - 349 ! . 350 , 351 " . 352 . 353 , , , 354 , , " " , , , 355 . , . 356 , 357 , . 358 , , 359 . 360 , - 361 . 362 . , 363 364 : , , 365 . , 366 , , 367 , . 368 - , , - , - 369 . , 370 , . 371 - ! - ! - . 372 - , , ? - 373 , . - 374 ! 375 - , , - , - 376 - ; 377 . 378 , . 379 , , 380 , . 381 . , , 382 , - , 383 , . 384 , , . 385 , 386 . , 387 , . 388 , . 389 - . . . - , 390 . 391 , , : 392 ; , , 393 . , 394 , , . 395 , 396 . , - 397 - . , , 398 , , 399 . - 400 , , , 401 - , 402 . , , , 403 , , 404 , , 405 . , , 406 . , 407 , . 408 . 409 , 410 , . 411 ! , 412 , , , 413 , . 414 , , , , 415 . . 416 - , , - 417 . , , . - 418 , , . 419 , . 420 , 421 , , . 422 - , , - , 423 . 424 - , ! - 425 - . 426 - ? - . - . . 427 , , 428 . 429 - , , - , 430 . - : 431 - , - , 432 , , . 433 - , , : - , 434 435 . ! , ! 436 , - . 437 - ! ! 438 , - . 439 - , , - . - , 440 ? - . - ? , 441 , , , , 442 ; 443 . 444 , , 445 . 446 - , , , - , 447 ! ? . - : 448 449 450 . . . 451 - , - , - , 452 . ! 453 , 454 , , , - 455 , 456 , , , , 457 . - 458 , , 459 : . , 460 . , 461 . 462 - ? - , 463 , , , : - , 464 ? , ? 465 , . , . 466 . ? . . ! ! ! - 467 , , 468 . - . . 469 , - , . - , 470 . . , 471 ? - . - 472 , . , , 473 . , 474 , , . 475 ? - . - ? ' 476 . , , , [ ] . 477 , . - ! 478 , , . 479 , , 480 , - , . - 481 , . 482 , , 483 [ ] . 484 , , 485 - ! , , 486 , ? - . - - 487 , - , , - 488 ! , , - , - . 489 , 490 . , . 491 , . 492 - ! ? 493 , , , , - , 494 , , 495 , - , 496 . , 497 , . 498 - ! , - . 499 - , , ( , 500 , ) , - , 501 , - , , 502 ! , , 503 . 504 , , 505 . . 506 - , - , - . 507 , , . 508 . 509 [ ] . 510 , . 511 - , , - , 512 . - , , 513 . 514 , , , 515 , , : " , ! " , . 516 - , . 517 . 518 , 519 . , 520 , , , 521 . 522 - , - , - . 523 , 524 ; , 525 , , , , : 526 , , , 527 . 528 , , 529 . , 530 . 531 , . 532 : 533 - , 534 . 535 , , , 536 , , - . 537 - , - , - 538 , . 539 - ? - . 540 . 541 - , , 542 , - , . 543 - . , - 544 . 545 - , , , - , 546 , - . 547 , . 548 , . 549 - ! - . 550 . 551 - , - 552 . - , 553 , . 554 , 555 , 556 , 557 , . 558 , - : 559 , , , 560 . 561 - , , ? 562 . . . , ! - . - , 563 . 564 , , , 565 , . 566 - , , , , 567 - . 568 , , 569 . 570 - , , , 571 ? , . . . 572 . 573 - , , , - , 574 , ! 575 - , - . 576 - , ! - . 577 - ! 578 - ! 579 - , - , , 580 , - . 581 - , - . 582 - ! 583 - ! 584 - ! . , 585 , . , , - 586 , , 587 . 588 - , , - , - , ! 589 - , , , - . 590 . 591 - , ? - . - . 592 : . 593 . 594 - ! 595 - ! 596 - ! 597 - ! 598 , , 599 600 . 601 - , - . 602 - , , - , 603 , " " , 604 , . - , 605 , , . 606 . 607 , 608 , , , 609 , , 610 . 611 - - - , ! - . - , , , - 612 - , ! 613 : 614 615 616 . . . 617 - , , - , - 618 . * ( . ) . 619 - - 620 , - . 621 , 622 - ; , 623 . 624 . 625 - , ! 626 - ! 627 - ! 628 - ! 629 - ! 630 - ; , 631 . 632 - , . 633 . , 634 . 635 - . 636 . 637 , ! ! - , 638 - . 639 , , . 640 - - , - . 641 ; , , 642 . 643 - - ! - . - ! 644 , , 645 : 646 - . 647 - , ? - . - 648 , , . 649 - - ! - . - 650 , ? , ! 651 , , 652 . 653 - ! - . 654 . 655 - , - , - , 656 , - . , 657 , ! 658 , 659 , 660 . , , 661 , , , , 662 . 663 , , , , 664 , : , , 665 ; 666 . , 667 , 668 ; - , 669 , . 670 , , - 671 ; , , 672 , 673 , , 674 , , 675 . 676 - . , ! ? 677 , , . 678 . . , , 679 . . , , 680 , : " , 681 , ! " - . , 682 , , ! 683 - , ? - . 684 - ? - . - 685 ! , , 686 , , 687 , , , 688 " " . 689 . 690 - , , , - . 691 - , , ! - , 692 . - , , 693 , . 694 , . 695 - , - . 696 - ? - . 697 - , - . 698 ' . 699 - , 700 - ! 701 - , , - , 702 , 703 . . - , , 704 . , , 705 , - . 706 707 , , 708 ; , 709 : 710 - , , ! 711 . , 712 . , 713 , " " 714 . 715 - , , - 716 , , , , 717 , , . 718 - , - - , 719 , , , 720 , . 721 - , - . 722 - , - , . 723 : , 724 . 725 - , , - 726 . - , : 727 , , 728 . . 729 - - , - . 730 - , - . . . 731 - : 732 ? , , - , 733 , . , , , ! , 734 : " ' , 735 " ? . , 736 ! , 737 . ! , . 738 - ? - . 739 - , , : , 740 ! , . . . 741 - - 742 , , 743 . , 744 . 745 - ? - - , 746 , . 747 - , - . - ! , 748 , , 749 , , 750 , , . . . 751 - , ! ? - 752 , - , , 753 - , . 754 , 755 , , , 756 , 757 , 758 . . 759 - , ? - - . - 760 ? , 761 . , , ? 762 , . . . , 763 ? , 764 , . 765 , , . , 766 , . . . . ! - 767 , , - . . . - 768 ! - , , , . 769 . ! . . , , 770 - , - , . 771 - , , ? 772 , 773 . 774 - , , - , 775 , - , , 776 , ! , 777 , . 778 , 779 ? , 780 , , , 781 ? , , , , 782 , , . 783 , , ! , 784 ? ? ! - , 785 . - ! , , 786 . 787 - , - , 788 . - , 789 , ? 790 - , - . 791 - , , - , 792 . - : , 793 - . , , . 794 - , , 795 , . 796 , . 797 , 798 . . 799 - , ! ? - . 800 - , ? - - . 801 - - , - ! 802 , , , 803 : " ! " , 804 805 . ! 806 : 807 , , 808 , , . 809 ; 810 - , - . , 811 . , 812 : " ! " , ? 813 - , ! - - , 814 . 815 , 816 , . 817 - ! , ! . 818 , ! 819 820 . 821 - , , , , - , - 822 , ! . , 823 , ! 824 , , 825 : 826 - , ! 827 - , - . 828 . 829 - , , 830 , 831 . 832 , . 833 - , , , - 834 , - . - 835 , : - , , 836 , , . 837 838 , 839 - . 840 - ! - . 841 - , , ! - - 842 . 843 - , - 844 . - , ; , , 845 . 846 - ? - . 847 - , - , - 848 . , . 849 - ! - . 850 - , 851 , : " 852 , " . 853 , ! - . - ? 854 , - 855 ? ? , ? ! 856 . 857 , , , , 858 . , , , - , 859 , . 860 - ! 861 , , , , 862 : 863 - , , 864 ! ; - 865 ? , ? 866 - , . 867 - . 868 - , . 869 - , . 870 . 871 , 872 , . , 873 , , - , , 874 , , . 875 - ? - . - , 876 . . 877 , , 878 , . 879 - ? - , 880 . - , ! 881 - , , - 882 . - . 883 - , - . 884 . . 885 " " , , 886 , 887 . , 888 , , 889 . 890 , , 891 . 892 , 893 . ' 894 . , 895 . , 896 , , 897 . 898 - , , 899 . ! ; . 900 ? . . . 901 , ? - 902 . - ! 903 ! . 904 : 905 - ? 906 - ! , - . 907 - , . ? 908 . . 909 , , , 910 ? 911 - , ! , , - , 912 . 913 - . . . , , 914 , . 915 , " " 916 ! 917 - ! - . 918 - , , - . 919 - , , - . - 920 , , , - 921 . , . 922 , , 923 , , - . 924 : , - ; 925 , , 926 , . . . , , 927 . 928 - , , , 929 , ! - . 930 - , ! - - . - 931 , . , 932 , , . 933 . 934 . 935 - ! , - - . 936 " " , , 937 , , 938 ' . 939 - , ! - - . - 940 , ! ! 941 . ! . , 942 . ? ! , , , 943 . , , ! 944 - ? - . 945 - ! - . 946 . , . , . 947 , , . 948 - , , . , 949 , 950 , , , 951 , , 952 . , 953 , , , , 954 , , 955 . , , 956 , 957 , 958 - , . 959 - - , ! . 960 , , , - , 961 . - - ? 962 - , - . 963 - , , , - , , 964 . 965 - , , , . . . 966 , , 967 , . 968 969 , , 970 , 971 . - - 972 , . 973 : 974 975 " , 976 - . , 977 , - . , 978 , , 979 , 980 - , . 981 " . 982 983 " , - , 984 " , - . 985 , , 986 , . - 987 . , 988 , , 989 , . 990 . , , - 991 , , , 992 , , - 993 . 994 . , 995 , , 996 . 997 , - 998 , - 999 , . 1000